Кристина Зайцева
Собственность мажора

Глава 1

– Ты что-нибудь решила насчет завтра?

Смахнув со стола свою лекционную тетрадь, отправляю ее в сумку и запихиваю в карман толстовки телефон.

– Алена, ау! – пихает меня в бок подруга Анька. – Я с кем разговариваю? Со стеной?

– Не решила, – отвечаю, ожидая, пока прозвенит звонок.

Ненавижу пятые пары.

За окном темень, хотя еще и шести вечера нет, а в лекционной аудитории такой холод, что я не стала снимать пуховик. Сегодня аномально холодный день, хотя начиналось все довольно безобидно, поэтому я даже перчатки с собой не захватила.

– Ой, да ладно тебе, – закатывает подруга свои красивые зеленые глаза. – Суббота же. Что ты дома делать будешь? Гарри Поттера смотреть?

Неплохая идея. Что еще нужно в выходной?

– Конечно, – киваю ей. – Лучше тащится на другой конец города, чтобы полночи играть в “правда” или “действие” в компании всяких придурков из футбольной команды.

– Они не все придурки… – тихо говорит она.

Вздыхаю, глядя на нее.

Хмуря свои рыжие брови, смотрит в окно.

Она уже целый год влюблена в Кирилла Дубцова – спортсмена, краснодипломника и сыночка нашего местного мэра. Именно в его доме в субботу планируется грандиозное пати для нашего физматовского потока. Разумеется грандиозное, потому что других Дубцов не устраивает. А еще у него есть девушка, вся такая розово-пушистая Марина, само очарование, а Анька…

Ну она рыжая. Очень рыжая. Но если это не всем парням нравится, то Дубцов точно не из их числа. Однажды я видела, как он на нее смотрел. Как голодный волчара, правда она мне не поверила. У нее поразительно низкая самооценка когда дело касается парней.

– Ладно, – вздыхаю, вставая, как только звенит долгожданный звонок. – Схожу я с тобой.

– Честно? – хлопает она глазами, подскакивая.

– Нет, шутка, – опять вздыхаю я, натягивая на голову шапку.

Я не хочу идти. Мне нечего надеть, и на таких сборищах со мной, как правило, ничего особенного не происходит. Со мной никогда не знакомятся парни. Я не знаю, почему так происходит. Может потому что у меня на лице написано, что я примерная девочка? Что меня не получится уложить в постель раньше, чем я пойму, что мы влюблены друг в друга по уши? Кому нужны такие заморочки?

Анька догоняет меня на выходе, где я вливаюсь в толпу сокурсников, выходя из аудитории, и дергает за рукав так, что возмущенно кричу:

– Эй!

– Глянь, кого принесло, – кивает она на коридор.

Меня всю, от макушки до пяток, встряхивает, когда вижу застывшую прямо посреди коридора фигуру.

Засунув руки в карманы короткого пуховика и слегка расставив ноги, мой сводный брат Никита Барков смотрит прямо на меня со скучающей миной на своем красивом лице.

Я всегда хотела братика или сестричку, но никогда не думала, что моя мечта примет такое кошмарное воплощение. Его совершенно не смущает то, что он мешает всем этим людям, и им приходится его обходить, и уж конечно его не смущает то, что все проходящие мимо девушки жрут его глазами. Включая меня. Дура.

– До завтра, – шепчу, целуя подругу в щеку.

– Ален… – обнимает меня ответ. – Хочешь, я с тобой поеду?

– Я сама, – мотаю головой. – Эльфам привет…

Анька хмурится, глядя то на меня, то мне за спину. Кивнув, натягивает на голову шапку и уходит, махнув мне рукой. Ее дед профессор. Они с ним живут в студенческом городке, она здесь родилась, так что домой ходит пешком.

– Чего тебе? – спрашиваю, подойдя к Баркову.

Упрямо смотрю в голубые насмешливые глаза, сжимая кулак в кармане до скрипа.

Общаться с ним, это как есть колючую проволоку. Он на один год старше, а ощущение, будто на десять. И он невзлюбил меня с первой встречи, а я…

При воспоминании о том дне всегда сжимает горло.

А я влюбилась с первого взгляда. Да так, что до сих пор не разлюблю, хотя уже полгода прошло. Не знаю, как это задушить. Не выходит! И он об этом знает.

– Какого ты так смотришь на меня? – угрожающе понижает он голос.

Сжав челюсти, цедит:

– В потолок, мать твою, смотри, Алена.

Щеки заливает краска. Сглотнув, смотрю в пол.

– Чего тебе? – повторяю зло.

– Мать просила тебя забрать. Город стоит.

Забрать меня? В нашей с мамой семье я взрослый, а она ребёнок. Очень странно, что она его попросила.

Они с отцом Никиты поженились полгода назад. Он бизнесмен. Очень известный в городе. Она была секретаршей в его приемной. Она беременна. Рожать через три месяца.

– Я сама…

– Не тарахти, – перебивает Барков, срывая с моего плеча сумку. – Там минус тридцать пять.

Развернувшись, уверенно идет к лестнице, зажав в кулаке ручки моей сумки.

***

Пушистые снежинки тают на моих пылающих щеках. Когда он рядом, я всегда такая. Блеющая, тормозящая, заикающаяся.

Его это дико бесит.

Смотрю ему в спину, отмечая, как потрясно сидят на нем эти джинсы. На нем все потрясно сидит. Он высоченный, и у него на животе эти проклятые кубики.

В парковой аллее Универа горят фонарики. Холодно так, что в носу стынет воздух. Снег скрипит под подошвами моих зимних кроссовок. Я знаю, что одеваюсь ужасно. Не привлекательно. Но я настоящая шпала. Я выше всех девушек потока, и одного роста со многими низкорослыми парнями. Но не выше Баркова. Он меня на голову выше. И шире во всех местах.

Каблуки носить совершенно не умею. И макияж тоже. Переживу. Закончу институт и уеду куда подальше.

БМВ Баркова припаркована у шлагбаума. Каким бы придурком он не был, но никогда не лихачит и не творит всякой жести на парковках. Машина стоит ровно, как под линейку.

А ещё у него есть мотоцикл.

Разблокировав двери, открывает для меня пассажирскую и ждет, с каменным лицом глядя в пространство. Выдернув у него сумку, забираюсь в машину и вижу на панели малиновые кожаные перчатки.

С силой закусываю губу, потому что знаю, чьи они.

Его телки Леры. Она звезда Универа. Разумеется, кто же ещё. Не с замухрышками же ему встречаться. Ламинированные волосы и надутые губы. Все по феншую. Надеюсь, когда он ее целует, эти ее губы застревают у него в зубах.

Сглотнув противный ком в горле, отворачиваюсь к окну.

Усевшись на водительское место, заводит машину. Со свистом вдыхаю. Он рядом. Мне этого достаточно, чтобы начать хотеть его трогать. Или смотреть на него. Именно поэтому я стараюсь встречаться с ним не чаще раза в неделю. В их доме это не проблема. То есть в нашем.

Слушая старую новогоднюю песню, наблюдаю за проносящейся за окном картинкой.

Обычно я добираюсь до дома на трамвае, а дальше пешком. Игорь Николаевич, отец Никиты, предлагал мне водителя, но я отказалась. Какой еще водитель?! Зачем он мне?

Вообще-то странно, что они прислали за мной Баркова, а не того же водителя.

Скосив глаза, смотрю на его лицо. Оно все такое же каменное. Когда я поблизости, он вечно будто кирпичей обожрался.

Всегда рычит, орет и злится.

– В окно смотри, – рявкает зло.

Резко повернув голову, сжимаю кулаки.

Если бы не этот чертов мороз, я бы даже близко не села в его машину.

Магазины, тротуары, мужик с елкой…

– Останови… – прошу, вывернув шею.

Не реагирует, продолжая движение.

– Останови! – выкрикиваю, развернувшись.

– На фига? – рычит он.

– Там… котёнок…

Смотрит на меня с выражением полного неверия на лице.

– Что там?

– Котенок! – хватаю его за куртку на плече. – Останови машину!

– Где?! Посреди проспекта? Угомонись!

Бросаюсь к двери и отстегиваю ремень, как только машина тормозит, встав в пробку.

– Алена, твою мать!

Выскочив, несусь назад, огибая тыкающиеся в пробке машины и получая в ответ злые сигналы. Впившись глазами в рыхлый снег, пытаюсь разглядеть крошечный черный комочек, и молюсь, чтобы его не раздавили…

Глава 2

– Как ты сюда попал, дуралей? – бормочу, расстегивая куртку и засовывая за пазуху дрожащее тельце.

Бедненький…

– Ты больная?! – орет Барков, развернув меня за локти так, что я чуть не упала.

Опомнившись, смотрю по сторонам, а потом испуганно смотрю на Никиту.

– Его чуть не раздавили, Ник…

Хочет сказать какое-то дерьмо, но потом сжимает челюсти до пляшущих желваков и на секунду прикрывает глаза.

– Валите отсюда, деграданты! – летит в нас вместе с воем клаксона.

– Варежку закрой! – орет Барков, резко повернув голову.

– Понаделают дебилов!

Сдавив рукой мои плечи, прижимает их к себе и тащит к машине, лавируя в этой пробке.

Все мое внимание сконцентрировано на дрожащей у меня под курткой крохе, поэтому я даже не замечаю, как оказываемся у нашей БМВ. Она мигает аварийкой, и нас стопроцентно все ненавидят.

– Ему, наверное, к ветеринару надо, – хватаю с сидения свою сумку, вместо того, чтобы его занять.

– Сядь в машину, – надавливает на мою голову Никита, заставляя сесть.

Сбрасываю его руку, но он преградил мне дорогу, зажав у двери. Смотрю на него снизу вверх, говоря:

– Едь. Я сама доберусь, мне надо в ветклинику.

– Сядь в машину, – опять кладет ладонь на мою шапку.

Сам он без неё, и у него уши красные.

– Отстань, Барков! – пихаю его в грудь. – Я дальше сама!

Протяжный гул клаксона заставляет его обернуться. Вновь посмотрев на меня, требует:

– Алена, сядь, блин, в машину!

– Но…

– Да чтоб тебя!

Скрутив, бесцеремонно толкает в салон, и захлопывает дверь с такой силой, что мне хочется прикрыть уши.

– Мяв…

Мелкие коготки впиваются в мою толстовку так, что приходится отдирать от неё Черныша, и я боюсь, как бы он не вырвал клок ткани.

– Какой худой, – тараторю, как только Никита оказывается в машине. – Все косточки наружу… А глаза какие испуганные…

Барков вдыхает так, будто всосал в себя весь кислород в салоне.

– Бедненький…

– Мяв-мяв…

Мы трогаемся, и я лепечу:

– Думаешь, он блохастый?

– Прям всю голову сломал, – тормозит у тротуара так, что меня бросает вперёд.

– Я тебя не заставляю нас везти, – взвиваюсь я. – Можешь высадить нас на остановке!

– Чтобы ВЫ там от дубака скопытились? – делает тонкий голос, копируя меня. – И мне отец башку оторвал?

– А она у тебя есть? – цежу я. – Не замечала.

– Наверное потому что в твою мозги забыли положить, – цедит он в ответ.

Пихаю котёнка назад за пазуху, пыхтя от злости.

Сделав ещё пару вдохов, сквозь зубы спрашивает:

– Ехать куда?

– Откуда я знаю? Я что, Яндекс Карта?

– Алена, у тебя тридцать секунд.

Сжав зубы, достаю из кармана телефон и загружаю приложение.

– Горького 71… Это где памятник…

– Разберусь.

***

– Обезвоживание и недовес… – жалостливо поглаживает котёнка парень-ветеринар, удерживая Черныша на большом металлическом столе.

– Это опасно? – также жалостливо хнычу я.

– При правильном уходе – нет, – щупает крохотные косточки. – Где вы его взяли?

Кошусь влево, глядя на Никиту, который сидит на диване в приемной, заняв его полностью. Хмуро тычет большими пальцами по дисплею, уперев локти в колени. Наверное, пишет своей губастой Лере, а мы с Чернышом тратим драгоценный вечер его пятницы.

– На дороге… – отвечаю я, как есть.

– Сейчас кровь возьмём на анализ. На всякий случай.

– Это больно? – смотрю в круглые желтые глаза Черныша.

– Неприятно…

– Капец…

Зло смотрю на Баркова, который с видом очумевшего болвана качает головой, продолжая строчить в телефоне.

Бесчувственное бревно.

С замиранием сердца наблюдаю, как на маленькой мохнатой лапке машинкой сбривают шерсть.

В стол рядом с моей ладонью упирается кулак Никиты, а сам он становится за моей спиной.

– Мяв.

– Потерпи… – шепчу. – Так надо.

Тихое дыхание надо мной трансформируется в смешок.

Повернув голову, сверкаю глазами. Игнорируя, Барков кивает на стол, мол «смотри».

Вокруг многострадальной лапки затягивают крошечный жгут и, вгоняют в неё иголку.

– Осторожнее… – прижимаю к груди руки.

Черныш издает очередной скулящий «Мяв», глазами прося у меня помощи, пока трубка катетера наполняется его кошачьей кровью.

– Вот и все… – объявляет ветеринар, освобождая моего кота. – Посидите минут десять.

Проверяю намотанную на его конечность «повязку» из пластыря и прижимаю к себе.

Подняв глаза на Никиту, буркаю:

– Что?

– Ничего, –  проводит рукой по своим светлым волосам и идёт к дивану.

Сажусь рядом, устроив Черныша на коленях. Улыбаюсь, когда начинает мять их и топтаться, с любопытство глядя на колени Баркова.

– Скоро поедим, – чешу за маленьким ухом. – Молочка…

– Молочка не надо… – летит из открытых дверей лаборатории. – Воды, и корм сейчас подберем.

Вцепившись когтями в джинсы Никиты, забирается на его бедро. Протянув руку, он чешет длинными пальцами черную макушку.

Маленькое помещение приемной заполняете довольное кошачье мурчание.

Кусаю губу и улыбаюсь, посмотрев на Никиту.

Ловит мой взгляд, продолжая баловать котёнка. Мое дыхание останавливается. Он так близко, что у меня опять начинается. Ступор и все прочее. Глаза сами падают на его губы. Полные и застывшие в полуулыбке, а его глаза вдруг падают на мои губы.

Все краски стекают с лица, и сердце замирает.

Резко выпрямившись, Барков вдруг становится самим собой. Отдирает от своей штанины Черныша, и вручает мне, вставая.

– На улице жду, – бросает, прежде чем хлопнуть дверью.

Поджав подрагивающую губу, смотрю на котёнка.

– Ну и проваливай. Больно нужен.

***

Окна дома подозрительно не горят. На первом – только в коридоре, а на втором вообще все черное. Обычно у Барковых на электричестве не экономят. У них вообще ни на чем не экономят, и я не думаю, что сыну известного бизнесмена когда-нибудь приходилось выбирать между новыми ботинками и поездкой в летний лагерь, скорее уж между БМВ и Мерседесом на день рождения, но и это вряд ли. Своему сыну Игорь Николаевич не отказывает ни в чем. Вообще-то, они больше похожи на друзей, чем на отца и сына. Никита родился, когда его отцу было восемнадцать. Они с его матерью давным-давно в разводе, ну а на меня ему в основном плевать. Кажется, он иногда забывает, что я вообще существую.

– Где все?.. – спрашиваю грубо, не глядя на него.

Черныш притих на моей груди. Он вообще крайне молчаливый.

– Днюха у Бродсмана, – бросает Барков в ответ.

Странно, что он вообще мне ответил. Видимо влюбленных в себя дур он за людей не считает.

Мама мне ничего не говорила о своих планах. Удивительно, что она успела попросить его за мной приехать. Такое внимание к деталям не ее конек, в основном она думает, что все всегда происходит само собой. Обычно за себя я все продумываю сама. За себя и за нее. Иногда мне кажется, что это ей девятнадцать, а не наоборот. Просто она такая… легкая, воздушная и не от мира сего. Я очень ее люблю. Такой, какая она есть, но иногда не до конца понимаю, как мы выжили с таким отношением мамы к жизни. Видимо, ее тактика работает. Все в нашей жизни и правда происходит как-то само собой.

Машина заезжает на парковку сбоку, и я с насмешкой бросаю:

– А тебя что, не пустили в приличное общество?

Бродсман – его крестный отец и он депутат и меценат. Когда я попала в семью Барковых, была шокирована размахом их семейных связей. Вообще-то мой сводный брат в это общество прекрасно вписывается. И он умеет быть очень даже располагающим, когда ему это надо.

Двуликий козел.

Только мне одной достаются тумаки и всякие насмешки. Всегда.

От обиды хочется швырнуть ему в лицо Черныша, чтобы тот расцарапал его как следует.

– Выходи, – бросает этот грубиян, откинув голову на спинку кресла и барабаня пальцами по рулю.

Схватив с коврика пакет с вещичками своего кота, выпрыгиваю из машины и хлопаю дверью. Машина тут же сдает назад и, сверкая фарами, скрывается в воротах.

Смотрю ей вслед, поджав губы.

Он часто в доме не ночует. У него своя квартира в центре города. Он вообще живет так, как ему захочется. Сам решает что ему есть, что носить, во сколько и когда приходить.

Я уже давно не мечтаю о нем по ночам. Чаще я представляю, как не повезло его «девушке», но она кажется до безумия счастлива быть с ним. Смотрит на него, как на Бога! Ловит каждое его слово и с каждым словом соглашается. Какой-то чертов гипноз.

Смотрю на пустой трехэтажный дом, который выглядит пугающе пустым, но гирлянды на окнах делают его не таким уж мрачным.

Это рука моей матери.

Когда мы сюда въехали, здесь о гирляндах вообще не слышали. Как и о том, что в мире существуют еще какие-то цвета, кроме белого, серого и коричневого.

В большой гостиной мигает огнями новогодняя елка. Сбросив кроссовки, вешаю в шкаф куртку и надеваю домашние тапки, позволяя Чернышу карабкаться по своему плечу вверх.

– Надеюсь, ты умный, – бормочу, поднимаясь на второй этаж и включая свет везде, где только могу.

Глава 3

– Что делаете? – спрашиваю в трубку, глядя на свое отражение в трамвайном окне.

За ним кружатся толстые снежинки и снуют прохожие, нагруженные пакетами. Через неделю Новый год, а потом у меня начнётся сессия. Так что, можно сказать, это самая лучшая неделя в году.

– Ужинаем, – отвечает в трубку мама.

Сегодня весь день она какая-то странная. Смотрит то в пространство, то в одну точку. Для нее это обычное состояние, но в этот раз что-то во всем этом не то.

Все эти полгода она была такой счастливой. Светилась будто изнутри. Совершенно очевидно, что она влюблена в своего нового мужа по уши, а по нему сложно что-то утверждать. Как и его дурацкий сын, Игорь Николаевич не разбрасывается улыбками и шутками. Просто не представляю, что могло свести их вместе. Хотя, тут долго думать не надо. Причина находится в ее животе.

Это девочка.

Меня мама родила в девятнадцать, они с Барковым-старшим ровесники, но моя родительница выглядит лет на десять моложе, а он… ну, порода у них отличная, чтоб ее.

– Только не корми его сметаной, – инструктирую маму, трогая длинную металлическую сережку в своем ухе. – А то у него животик заболит.

– Он же кот, – вздыхает она.

– То есть, сметаной ты его уже покормила? – улыбаюсь я.

– Не хочет он твой корм, правда, малыш?

– Привыкнет… мама, мне Анька по второй линии звонит…

– Кладу трубку, – отзывается она. – Хорошо вам потусить.

– Так уже никто не говорит, – просвещаю ее.

– Целую…

– И я тебя.

– Ну где ты?  – стучит зубами подруга. – Я уже нос отморозила!

Держась за поручень, пробираюсь к выходу.

– Обернись, – выбегаю из трамвая и засовываю телефон в карман норкового полушубка, который мама подарила мне на Новый год.

Иметь отчима бизнесмена очень даже удобно.

– Ого… – изумляюсь, рассматривая подругу.

Не удивительно, что она замерзла.

Замшевые ботфорты на шпильке, короткая рыжая дубленка и вихор рыжих завитушек на голове.

– Что? – смущается она, переступая с ноги на ногу.

– Ты постриглась! – констатирую, рассматривая ее изменившееся лицо.

С этой прической оно приобрело форму сердечка на палочке. Волосы стали короче на полметра, и сейчас выглядят взрывом на макаронной фабрике.

– Плохо, да? – кусает она подкрашенные губы.

Закатываю глаза.

– Только не додумайся спросить такое у Дубцова, – беру я ее под руку.

– Ты смеёшься… – с тоской мямлит она, переставляя ноги на шпильках. – Он что, меня заметит?

Он уже заметил.

Но разве ей объяснишь, что это скорее всего плохо, чем хорошо? Я за нее боюсь. Она слишком ранимая для таких, как Дубцов, и мне все это не нравится.

Если он ее обидит, я… Я что-нибудь придумаю. Такое, что он меня на всю жизнь запомнит.

– Тебе юбки нужно носить всегда, – бормочет подруга, пока семеним вниз по улице, ориентируясь на план, который Дубцов разослал всем приглашенным в свой дом.

Мы на такое сборище попали впервые. Впервые сынок мэра устраивает тусовку не для избранных, а для всех подряд.

– Не шути так, – отвечаю я.

– Нет, ну правда… Барков язык проглотит, – зло рыкает она.

– Ань… – говорю с нажимом.

Барков – это запретная тема у нас с ней.

Только с ним я такая дурная. Это как слабое место.

– Извини…

Мои ноги настолько худые и без каких-либо плавных линий, что юбки – это просто временная необходимость. Все равно больше ничего подходящего у меня нет. Мини-юбка в красно-черную клетку, плотные колготки и высокие здоровые «военные» ботинки на толстой подошве – вот мой сегодняшний лук.

Дом Дубцова пропустить сложно.

Такое количество машин вдоль бордюра лучше любой сигнальной ракеты.

– Я не знала, что это его дом, – говорит подруга, когда останавливаемся у высокого железного забора.

– Я тоже…

Хотя часто проезжаю мимо. Огромный особняк, но из трамвая видна только крыша, поэтому присвистываю, когда охранник открывает нам калитку.

За зарешеченными окнами виден размах мероприятия. Там снуют тени и грохочет музыка.

Топчемся в дверях, не зная куда деть вещи.

Дубцов возникает из ниоткуда.

Голубоглазый жилистый брюнет, одетый в джинсы и дурковатый свитер с оленями, что судя по всему является проявлением его остроумия. На этой подошве я с ним почти одного роста, но я ему явно по барабану.

– Вечер добрый, дамы, – обращается он к нам, но в упор смотрит на Аньку.

Я никогда так не смотрю на людей. Для этого, видимо, нужно родиться в семье мэра. Анькины щеки становятся маковыми, но вместо того, чтобы смотреть в пол, она смотрит в его глаза и молчит, как заколдованная, а он возвышается над ней, как чёрная тень.

Кошмар…

Все еще хуже, чем я думала.

– Кхе-Кхе… – пытаюсь прервать эти гляделки, расстегивая свою шубу и доставая из-под нее волосы.

На лице Дубцова появляется жестковатое выражение, от которого мне становится не по себе.

– Кажется, у тебя волосы были длиннее, – кивает он на Аньку.

Ее бледная рука взмывает вверх, хватаясь за одну из своих кудряшек.

– Я… – прячет она глаза. – Постриглась.

Хмурюсь, глядя то на одного, то на другого.

Засунув руки в карманы джинсов, Дубцов безапелляционно заявляет:

– Больше так не делай.

Моя челюсть падает вниз. Что за?..

Кем он себя возомнил?

В панике смотрю на подругу.

Ее рот открывается, а потом закрывается.

Судя по всему, этот придурок остался удовлетворен ответом, потому что, сопроводив шевеления Аникиных губ взглядом, спокойно объявляет:

– Гардероб там, закуски и напитки там, танцпол за лестницей, развлечения вон там, санузлы здесь и наверху. Хорошего вечера.

С этим он уходит, оставив нас спокойно приходить в себя.

– И после этого он не придурок? – смотрю вслед нашей университетской знаменитости, которая оказала честь ВУЗу, изъявив желание учиться именно в нем.

Его выбор очень просто объясним, далеко ходить не надо. У него и декана нашего факультета одна и та же фамилия, и не потому, что она очень распространённая, а потому что наш декан – это его мать.

В ответ на свой вопрос я получаю тишину, поэтому смотрю на подругу.

Она хмурит лоб, поднимая на меня расширенные глаза.

– А-а-а-нь… – тяну я. – Обещай мне…

– Что? – лепечет она.

– Если он сегодня предложит тебя подвезти, ты с ним не поедешь.

– С чего бы ему предлагать?

Смотрю на неё, хмуря собственные брови.

Он не для неё! Вернее, она не для него!

– Просто обещай.

– Я… – затравленно ищет она глазами фигуру Дубцова.

– Обещай, – настаиваю, повернув ее к себе за плечи, но она выглядит как безмозглый мотылек, собирающийся сигануть прямо в костер.

– Я не знаю, – говорит упрямо, поджимая губы.

– Парней что ли мало? Что на Дубцове свет клином сошёлся?

Она упрямо отводит глаза. Когда она так делает, это значит все уже решено.

– Угу, ты же себе нашла, – говорит тихо и мрачно. – Мало их что ли, вон, бери любого.

Я слишком долго мечтала о Баркове.

Пока он не отбил у меня эту охоту напрочь.

Замолкаю на полуслове, когда мои глаза спотыкаются о и стриженный светло-русый затылок и знакомую спину, одетую в белую футболку.

Ник стоит между широкой лестницей на второй этаж и каким-то игровым автоматом в компании нескольких человек, и вдруг поворачивает голову, будто его внутренний радар резко уловил что-то интересное, а потом он оглядывается через плечо.

Бегает глазами по людям вокруг меня и, будто наконец-то, находит то, что искал…

От этой мысли мое сердце ухает вниз.

Это совершенная чушь, но он совершенно точно больше ничего не ищет. Его взгляд падает на мои ботинки, пробирается вверх по ногам и мини-юбке, заглядывает в мое лицо…

Я не видела его со вчерашнего вечера, когда он привёз нас с Чернышом домой, и ещё я знаю, от этого мое сердце весь сегодняшний день ведёт себя странно, что мама не просила его за мной приезжать.

Он сам приехал. Приехал за мной…

В его супер-модной стрижке легкий бардак, и это сумасшедше ему идет.

Почему я не могу просто выбросить его из головы? Почему все еще замечаю, как ему идет все и всегда?

На его локте вдруг появляется миниатюрная миловидная брюнетка с пухлыми губами и в коротком обтягивающем платье. Обхватив ладонями его бицепс, целует плечо через футболку и прижимается к нему лбом.

Быстро отвожу глаза, бросаясь к гардеробу.

Обещаю себе, что за весь этот вечер не вспомню вспомню о Баркове-младшем.

С Лерой они встречаются два года. Стали встречаться на после первого курса, но за это время он успел потоптаться в универе, как петух в курятнике.  А потом встретил свою единственную и неповторимую. По крайней мере никто не слышал о том, чтобы он ей изменял.

Я тогда даже не знала о его существовании.

Я не завидую. Встречаться с ним я бы не стала и под дулом пистолета!

Я видела ее фотографии двухлетней давности. Она прошла серьезный апгрейд. Не говоря о губах, сменила цвет волос и серьезно укоротила гардероб. Еще похудела…

А вот Ник не особо изменился, только волосы стали чуть-чуть длиннее и мышечной массы прибавилось.

Наверное, они поженятся.

Такие отношения обычно заканчиваются свадьбами, нет?

Войдя в гардероб, пытаюсь развеять тоску в душе.

– Помочь?

Подпирая дверной косяк плечом, на нас с Анькой смотрит двухметровый качок со стрижкой «единичка» и в футболке «Манчестер Юнайтед».

– Ты что, карманник? – бросаю хрипло, поглощенная своими душевными терзаниями.

– А ты «сестра» Баркова? – спрашивает он в ответ.

Удивленно поднимаю на него глаза.

– Я – это я, – сообщаю ему, избавляясь от своей шубы.

Оттолкнувшись от стены, подходит ко мне, и мне приходится поднять глаза, настолько он высокий. В моей жизни такое случается не часто, поэтому решаю присмотреться к нему получше.

Яркие карие глаза, густые темные брови, полные губы и короткий ежик темных волос на голове. Немного грубый фейс, но высокие скулы все компенсируют. Далеко не каждый может позволить себе постричься под «нолик», но ему и это пошло бы.

Первый раз его вижу, иначе запомнила бы.

– Ну ты и амбал, – бормочу удивленно, окинув взглядом широкие плечи.

До этого дня я чувствовала себя хрупкой только рядом с одним парнем…

«Отвали, Барков», – посылаю ему телепатический сигнал. – «Занимайся своей Лерой».

За моей спиной хихикает Анька. По лицу парня стелется ленивая лыба, пока его глаза пристально изучают мое лицо.

Я не умею флиртовать. В очередной раз в этом убеждаюсь.

– Я футболист, – склоняет набок голову. – Перспективный. Почти заезда. Играю за Универ.

За Универ? Он имеет в виду наш?

– О-о-о… – тяну я. – Твоя обязанность всех соперников затоптать что ли? Тебя случайно не Халк зовут?

– Я… я… пойду в уборную… – будто давясь воздухом, хрюкает подруга.

Не удостоив ее взглядом, перспективный футболист забирает у меня полушубок и вешает на свободную вешалку со словами:

– Почти. Я Артем. Амплуа – защитник, так что иногда топчу.

– Ну, – складываю на груди руки. – Я бы с тобой ночью на районе не испугалась ничего.

– Зачем ночью? – замерев с моей шубой и вешалкой в руках, смотрит на меня. – Давай сейчас.

– В… смысле? – спрашиваю осторожно, мгновенно теряя уверенность в себе.

Он что, меня приглашает на свидание?

Я была только на одном свидании в своей жизни, и тот парень не знал, как от меня избавиться, потому что, кажется, я уболтала его до нервного срыва… просто я не знаю, о чем говорить на свиданиях. Логика подсказывает, что лучше всего быть самой собой, но в моем случает это оказалось не так, и теперь у меня психологическая травма, которая никак не заживает и портит мне жизнь.

– Давай прогуляемся, – говорит спокойно Артем, глядя мне в глаза.

– Э-э-э… прогуляемся?

– Да, – кивает он. – Типа ножками.

Убираю за уши волосы, натягивая на ладони рукава водолазки.

Честно говоря этот футболист… ну, очевидно он не преувеличивает свою звездность. Я не вижу дешевых понтов. Вообще никаких понтов. Я – это я. Я не из тех, с кем встречаются «перспективные футболисты».

– Я не люблю футбол… – сообщаю тихо.

Что я несу?!

– Ладно, – ухмыляется он. – Переживу. Так что?

– Я… с подругой… – говорю неуверенно. – Не могу ее бросить.

– Я возьму друга, – разбивает он мой аргумент. – Пойдем вчетвером.

– Там минус двадцать пять…

– Я на машине. В кафешку сядем.

Подойдя, разворачивает мой полушубок и предлагает просунуть руки в рукава.

Такая настойчивость немного сбивает с толку. Он решит, что я легкодоступная? Побежала по первому зову? Но если быть самой собой, я не вижу в этом ничего ужасного. Возможно я должна дать ему свой номер и сказать – можешь позвонить мне на следующей неделе, а потом не взять трубку и перезвонить еще через пару дней, сказав что была очень занята?

Вместо этого я разворачиваюсь и позволяю надеть на себя шубу. Молча сняв с вешалки громадную куртку с капюшоном, вешает ее на плечо, говоря:

– Подожди меня у входной двери.

***

– Меня этот Арсений немного пугает… – подставляет Анька руки под дозатор, из которого на них проливается пенное жидкое мыло.

– Почему? – делаю тоже самое, рассматривая свое лицо в зеркале над умывальником.

У меня немного горят щеки. Это от того, что пять минут назад я узнала о том, что у меня очень красивые глаза.

Улыбаюсь, кусая губу.

Разумеется это чушь. Они у меня обычные, но слушать такие глупости оказывается очень приятно. Очень приятно, когда внимание парня всецело сконцентрировано на тебе одной.

– Он все время придвигается ко мне, – поясняет подруга. – И задел своей рукой мою руку.

– Просто ты ему понравилась, – констатирую я очевидное.

С этой прической она и правда выглядит дерзкой и очень стильной, даже не смотря на простое короткое черное платье. Даже наоборот. Оно только усиливает эффект. И Дубцов со своими недовольными минами может катиться под гору. Анька и длина ее волос – не его царского ума дело.

– Просто он хочет пригласить меня к себе в общагу, – моет она руки, подставив их под струю воды. – Понятное дело зачем. И я не хочу, чтобы он меня трогал, – отрезает она.

– Тогда вылей ему на голову морс, – советую я.

Мотивы Арсения и правда очевидны, но Анька… она с парнем ни разу в жизни не целовалась. Не знаю как такое возможно в девятнадцать лет, ведь даже у меня есть кое-какой опыт.

Просто ее воспитывал дед.

Очень интересный, содержательный и консервативный человек. Профессор философии, в прошлом заведующий кафедры, а сейчас он для этого староват. Так он сам говорит, самокритика – его любимый конек.

Аня сирота, родители погибли, когда ей было девять. И в отношении парней она очень пугливая, именно поэтому я убеждена, что Дубцов – это не то, что ей нужно, ведь без сомнений сейчас она сравнивает немного недалекого Арсения именно с ним. Хотя как она может сравнивать, если с Дубцовым общалась ровно пять секунд неделю назад? Каким-то невероятным образом мы с ней залетели в команду нашего факультета по местным «Умникам и умницам». Толку от нас команде не было никакого, но команду соперников представлял сынок мэра и декана – Кирилл Дубцов. Родословная у него что надо, многие не отказались бы, чтобы их с ним перепутали в роддоме, но этого не случилось.

На том мероприятии Анька и увидела его впервые. И он ее тоже. Просто бред какой-то. Они уставились друг на друга, как два глухонемых.

– Можно я поеду домой? – вздыхает подруга.

Чувствую себя виноватой. Ведь это был ее вечер. Она накрасилась и напялила платье, обрезала волосы. И все это известно для кого…

– Хочешь, вернемся к Дубцову? – спрашиваю ее виновато.

– Нет, – мотает она рыжей головой. – Ты сдурела!

Улыбаюсь, снова краснея.

– Он классный, – улыбается в ответ Анька.

– Садись, пять, – смеюсь я.

Она уже целый час терпит компанию Арсения в кафе, поэтому вздохнув, говорю:

– И можешь ехать домой.

– Ура! – закатывает она глаза.

Прощаясь с ней у гардероба, встречаем пару знакомых лиц, и ещё парочку вижу за столиками своей любимой кафешки, где мы с Анькой стабильно наедаемся от пуза два раза в неделю и запиваем все это двумя стаканами кофе. Я ем много, но наесть приличные формы так и не смогла. Это у нас с мамой семейное. И рост тоже. Достался от деда, он у нас инструктор по плаванию, а в прошлом победитель всяких разных чемпионатов страны, но ни я, ни она к спорту не имеем тяги, как и к спортсменам. По крайней мере так было вчера, а сегодня… сама не знаю…

Пробираясь к своему столику, натыкаюсь на внимательный взгляд капитана университетской команды Артема Колесова по кличке Трактор. Его карие глаза изучают меня не стесняясь. В основном ноги и лицо, а я взволнованно пытаюсь определить, хочу ли продолжить это «свидание», или нет.

Кажется, я хочу…

– Твоя подруга сбежала? – спрашивает он, когда останавливаюсь рядом. – Ты тоже собираешься?

– Я не собирался ее есть, – усмехается развалившийся на своем стуле Арсений. – Че она у вас такая пуганая?

– Нормальная, – отвечаю немного грубо, посмотрев на него.

– А по-моему ее вчера из монастыря выпустили.

– А тебя из леса? – завожусь я.

– Не, я из городских джунглей, – хмылится он.

– Арс, – раздаётся над столом пропитанный холодком голос Артема. – Ты ей не понравился, смирись.

– Я умею разговаривать с неандерталами, – говорю ему резко.

Я не просила помощи.

Но теперь я, по крайней мере, понимаю, почему он стал капитаном команды. Потому что имеет целый набор всевозможных лидерских качеств. Он уравновешенный, умный, красивый. Это нужно лидерам? На него пялятся все девушки вокруг. Во-первых, с его габаритами затеряться в толпе невозможно, а во-вторых, читайте выше.

Поднявшись со стула, Артём нависает надо мной.

Упрямо смотрю в его глаза, задрав подбородок.

Я не люблю, когда парни строят из себя покровителей. Я понимаю, что так им легче самоутверждаться и чувствовать себя мужиками, но это не моя тема. Я прекрасно могу постоять за себя сама.

– Ты феминистка? – спрашивает спокойно.

– Стремлюсь к этому, – отвечаю, хотя не думаю, что я феминистка.

Я люблю брить ноги. И люблю, когда мне говорят, что у меня красивые глаза. Я полгода сохну по одному белобрысому болвану, который даже не в курсе, что я ушла с этой черновой вечеринки. Когда вышла из гардероба его уже нигде не было.

Почему он так смотрел на меня сегодня? Будто из всей толпы вычленил именно то, что искал. И он притащился за мной вчера, отодвинув другие планы. Зачем он это сделал? Что б тебя, Барков!

– Хочешь сбежать? – повторяет Артем свой вопрос, глядя на меня сверху вниз.

Этот вопрос возвращает меня на землю. Этот человек явно любит все раскладывать по полочкам.

– Нет… – отвечаю, отводя глаза.

– Тогда остаемся? – допытывается он.

– Ты мог бы… подкинуть меня до дома… – пожимаю я плечом.

– Если хочешь остаться вдвоем, домой ехать не обязательно, Арс уже уходит.

– Ну да. Арс может идти на фиг, – ворчит его полузащитник, вставая из-за стола.

– Нет… в смысле… мне уже пора… – смотрю я на него. – У меня там кот…

На самом деле я боюсь, что Артем сделает что-нибудь не то. Например, решит меня поцеловать. Или возьмет за руку. Я не знаю, хочу ли этого. Мы час назад познакомились! Но он и в жизни настоящий трактор.

– А-а-а, кот… – глубокомысленно тянет Артем.

– Да, кот, – твердо смотрю в его глаза, пытаясь не вспоминать подробности того, как у меня появился кот.

На самом деле, «не вспоминать» сегодня проще пареной репы.

Артём молчит, очевидно пытаясь вычитать на моем лице ответы на все свои вопросы. Но у меня в голове такой бардак, что вряд ли у него получится.

– Тогда поехали, – наконец-то произносит он.

Глава 4

– Откуда ты знаешь Баркова? – наконец-то решаюсь задать вопрос, который висел на языке весь этот вечер.

Возможно, меня выдало то, что я слишком пыталась заставить его звучать непринужденно, и в ответ на это Артём оторвался от дороги и посмотрел прямо мне в лицо. Сощурив глаза так, что мне захотелось провалиться сквозь землю.

– В одной школе учились, – отвернувшись к лобовому стеклу, бросает он.

Смотрю на его грубоватый профиль, пытаясь понять, что это значит? Звучит так, будто за этим кроется что-то большее.

– Откуда ты знаешь, что я его «сестра»?

– Я много чего знаю, – выкручивает он руль и сворачивает на светофоре.

Фыркаю, глядя в окно его старенького, но громадного «Форда».

Просто не представляю сколько эта машина жрет бензина. С другой стороны, вряд ли он смог бы влезть в какой-нибудь Фиат. Колёса у его машины новенькие и какого-то нереального радиуса. Очевидно, он над ней повозился, потому что в дополнение к этим «мелочам» на капоте красуется большая волчья морда.

Он старше на два года, но я о нем раньше ничего не слышала. Я бы и о Баркове узнала как утка на третьи сутки, если бы не наше «родство».

Где-то за поворотом взрывают салют. Разноцветные искры сверкают над крышей пятиэтажки, напротив которой маячит указатель с названием «моей» улицы.

– Здесь поверни, – велю я, указывая пальцем на поворот. – Прямо и до конца. Красный забор…

Подъехав к воротам отца и сына Барковых, Артём глушит мотор и мы погружаемся в тишину.

На этой улице все дома элитные, и жильцы тоже. Полгода назад я даже не знала о существовании этой улицы и в эту часть города никогда не забредала. У нас с мамой своя квартира, но мне даже в голову не приходило оставить ее на новом месте одну. А когда родится наша кроха, я понадоблюсь ей тем более.

Искрящиеся снежинки начинают медленно приземляться на лобовое стекло.

Дернув ручник, Артём набрасывает на голову капюшон и выходит из машины. Надев шапку и варежки, слежу за тем, как он обходит капот и открывает для меня дверь, протянув руку.

Морозный воздух забирается под мою юбку, но по каким-то причинам я не спешу сорваться с места и умчатся в дом. Вместо этого держу свою руку в его и наблюдаю за тем, как вокруг его капюшона клубится снег.

Сделав глубокий вдох, он смотрит в мое лицо исподлобья.

Передергиваю плечами, посмотрев на небо.

Оно черное, как бесконечная пропасть.

Я не сопротивляюсь, когда вокруг моей талии завязывается петля из стальной руки. И когда меня прижимают к большому теплому телу. И даже когда за моей спиной смыкаются полы огромного черного пуховика. И когда щеку обдает теплым дыханием, в котором улавливаю привкус кофе. Просто закрываю глаза и позволяю мягким, очень осторожным губам коснуться моей кожи. Сначала на скуле, потом на щеке.

– Я тебя сейчас поцелую, – хрипловато говорит Артем. – Если не остановишь.

– Ты всех девушек на первом свидании целуешь? – шепчу, чувствуя его губы в миллиметре от своих.

– Только тех, кого завтра поведу в кино.

Смеюсь, открыв глаза.

– Ты наглый, – замечаю, глядя в его улыбающиеся глаза.

В остальном он спокоен и собран.

– Просто сильно хочу тебя поцеловать.

Мои щеки загораются от удовольствия. Я тоже хочу, чтобы он меня поцеловал.

– Поцелуи полезны для здоровья, – пожимаю я плечом.

– Угу. Жизнь продлевают, – кивает Артём, внимательно наблюдая за моим лицом. – Так что, целуемся?

Обведя кончиком языка свои губы, киваю.

Выпустив изо рта клубок пара вместе с дыханием, Артём склоняет голову и прижимается своими губами к моим. Стайки мурашек бегут по моей спине, когда он начинает прихватывать мои губы своими. Пробуем друг друга целую вечность, пока его грубоватая ладонь не ложится на мою щеку, заставляя склонить набок голову, и мы начинаем целоваться по-настоящему.

Черт…

Он целуется… умело. Так, будто сдавал экзамены. Забирая весь мой воздух до головокружения и крепче сжимая мою талию.

– Полегче, Трактор… – шепчу, разорвав поцелуй.

Издав тихий смешок, запрокидывает голову и вдыхает, спрашивая:

– Пойдёшь со мной в кино?

– Мы будем целоваться? – кусаю я губу.

– Будем, – говорит убежденно, размыкая руки и выпуская меня из своей куртки.

Пятясь к двери, беспечно бросаю:

– Я подумаю.

Развернувшись, вставляю ключ в замок и закрываю за собой калитку, бросив взгляд на застывшую посреди улицы фигуру.

Прижавшись лбом к холодному металлу, улыбаюсь и закрываю глаза. Губы горят, и щеки тоже.

И мне почти плевать на то, что стоянка у дома пуста. И на то, что свет горит только на первом этаже. Но меня расстраивает то, что в доме я застаю только свою маму в компании черныша. Расстраивает, потому что она выглядит очень печальной. Закутавшись в толстый вязаный свитер, она смотрит какой-то фильм в гостиной под мигающие огни новогодней елки. Полулежа на диване и придерживая одной рукой свой большой живот, рядом с которым храпит свернутый в калачик Черныш.

– Ты рано… – приподнимает мама голову, на которой красуется высокий конский хвостик.

Я думала в беременность женщины набирают вес, но у неё все как-то наоборот. Будто растет только живот, а сама она на его фоне становится все тоньше и тоньше, хотя на этой неделе ее щеки начали округляться.

Усевшись на пол рядом с ней, заглядываю в чёрную сонную мордашку своего кота. Еле поднимая веки, он пытается тряхнуть головой, но вместо этого снова ее роняет.

– Вкусно пахнет, – улыбаюсь я.

– Я готовила ужин, – прикрывает мама глаза. – Игорь задерживается. А ты голодная?

Задерживается?

Уже почти одиннадцать вечера.

Он «задерживается» частенько. Их совместная жизнь мало похожа на супружество в моем понимании. Кажется, мама думает также. Это очень меня расстраивает, и я не знаю чем ей помочь.

Не могу же я указывать Баркову-старшему во сколько ему приходить домой?

– Я не ем после шести, – говорю маме, проваливаясь в сообщение на своём телефоне.

– Ну и зря, – вздыхает она, снова укладывая голову на диванную подушку. – Ходишь полуголодная…

«Подумала? 16.00, 17.00, 18.00… выбирай время», – читаю я на дисплее.

«Мы расстались десять минут назад», – быстро печатаю я  в ответ.

«Окей, сам выберу», – тут же прилетает мне сообщение.

Боже.

Как меня угораздило вляпаться в Артема Трактора Колесова?

***

«Карина, которая живет в одной комнате с двоюродной сестрой Барковской Леры, спросила у меня в чате, встречаешься ли ты с Колесовым», – читаю сообщение от Аньки, пытаясь вникнуть в суть написанного.

В девять утра воскресенья сделать это не просто, особенно мне. Чтобы начать соображать более менее ясно, мне нужно дождаться минимум одиннадцати утра.

«И что ты ответила?», – печатаю, морщась от запаха жареного бекона, который наполнил просторную кухню дома Барковых.

Я говорю «Барковых», потому что ни я, ни мама не чувствуем себя здесь… как дома в полном смысле слова. Она точно не чувствует себя здесь «хозяйкой», я слишком хорошо ее знаю, чтобы этого не понять.

Подняв глаза, смотрю на нее, снующую между плитой и бесконечным разделочным островом. Она погружена в себя, но с ней такое часто бывает. Полгода назад мне показалось, что ее подменили, такая она была счастливая и живая. А сейчас… даже не знаю.

На ней очень милый лиловый вязаный костюм, состоящий из пушистого свитера и юбки, а поверх них фартук в цветочек. Ей и ее животу очень идет, как и собранные в аккуратный пучок на макушке волосы. У неё такая тонкая шея, как у какого-нибудь эльфа. У меня в принципе такая же, но мне ведь не тридцать восемь.

Кажется, моя мама задалась целью стать идеальной хозяйкой, потому что до переезда сюда мы завтраками не заморачивались. Мой аппетит не просыпается раньше моей головы. Чего не скажешь о Баркове-старшем, который не страдает ни одним, ни другим, ведь именно для него она готовит этот кошмарный английский завтрак. Его ужасный сын питается также. То есть, как отпахавший двойную смену бурлак, правда я не так часто видела, чтобы Никита просыпался к завтраку.

«Я ответила, что не знаю. А что ещё я могла ответить? Но ты просто представь…», – снова три восклицательных знака. – «Уже все знают. Так вы встречаетесь?»

«Ань, ты сегодня из люльки вывалилась?», – раздосадованно пишу я. – «Мы только вчера поз…»

Пальцы замирают над клавиатурой, когда на кухню, вслед за Игорем Николаевичем Барковым, заходит его высочество наследный принц.

На нем спортивные штаны и толстовка с капюшоном, который наброшен на голову. В руке спортивная сумка гигантского, просто гигантского размера, на ногах кроссовки. Он играет в хоккей. Они оба играют. За команду каких-то местных шишек в крутом городском благотворительном чемпионате, на финал которого билеты продаются за деньги, а не за аплодисменты.

– Доброе утро, – улыбается мама, приветствуя обоих, но ее глаза приклеиваются к гладковыбритому лицу Баркова-старшего, который в принципе является очень сильно возмужавшей копией своего отпрыска.

Мне хочется застонать и накрыть руками голову, потому что мама смотрит на своего супруга абсолютно также, как я смотрела на его сына. Эта чертовщина что, заразная? Это какое-то наше семейное проклятье?! Разница лишь в том, что она может себе позволить так на него смотреть, а я на его сына – нет.

– Давай я… – подходит она к мужу, убирая в сторону его руку, которой он пытается завязать свой галстук, пока вторая его рука прижимает к уху телефон.

Рядом с ним мама выглядит очень хрупкой, даже несмотря на беременность. Мне этот человек кажется очень энергичным, и вообще он очень привлекательный мужчина, но сейчас мне хочется запустить в него телефоном, потому что он совершенно никак не реагирует на сервированный к завтраку стол. Да и на сам завтрак тоже. Он просто скользит по нему беглым взглядом и будто тут же о нем забывает.

Убрав от уха свой проклятый гаджет, сверху вниз смотрит на склоненную голову мамы.

Прикусив губу и опустив глаза, она накручивает на его шее какие-то неведомые мне петли и говорит так тихо, что я еле расслышала:

– Я думала… ты сегодня не работаешь…

– Сегодня завтракаю с Бродсманом в ресторане, потом нужно заехать в офис, потом тренировка, – отвечает он, наблюдая за ней в непонятной задумчивости, будто забыл, что она живет в его доме уже целых чертовых полгода!

Я понятия не имею, что вообще между ними было. Иногда мне кажется, что они как две параллельных вселенных. Но ведь его никогда не бывает дома! Он вечно в командировках, в ресторанах, на тренировках и ещё черт знает где.

Ее живот маячит между ними, как барьер и, кажется, этот мужчина понятия не имеет, что должен с ним делать. Например… положить на него руку. В его исполнении я такого ни разу не видела. Я просто нутром чувствую, что именно этого она бы и хотела.

От его черствости этим утром в моей душе вскипает адский, заправленный чертями бульон.

Подпрыгиваю на стуле, когда на стол рядом со мной приземляются ключи от машины, телефон, а потом о него грохает запотевшая бутылке минеральной воды из холодильника.

Вскинув глаза, враждебно смотрю на этого неандертальца в капюшоне. На фирменном Барковском лице серьёзная мина. Я видела старые фотографии. У них у всех эти подбородки, крупноватые носы и голубые глаза. У него, его отца, его деда и даже у прадеда. Поразительно живучие гены! И с мозгами, судя по всему, у них у всех туго!

Протянув руку, Ник берет приготовленную для его бесчувственной-скотины-отца тарелку с завтраком и двигает к себе, после чего начинает молча и сосредоточенно жевать.

Со злостью впечатываю телефон в деревянную поверхность стола и, перегнувшись через него, вырываю тарелку у Баркова из-под носа, рявкнув:

– Это мое!

Светлые брови иронично ползут вверх.

Выхватив из держателя в центре стола вилку, начинаю запихивать в себя ненавистный бекон, запивая его своим остывшим кофе. Утираю скатившуюся по подбородку каплю, глядя в удивленные глаза напротив.

Пусть они не думают, что Ольга Морозова старалась для них!

Если бы мама знала, что ее «пасынок» явится к завтраку, приготовила бы что-то и для него тоже… он завтракал с нами от силы раз пять. На кой черт явился сегодня?

Откинувшись на стуле, Никита забрасывает за голову руки и вытягивает под столом свои длинные ноги. Они задевают мои, в то время как Барков с интересом наблюдая за тем, как я давлюсь тостами и омлетом. Продолжая все также иронично гнуть свои брови и кривить губы, будто в курсе, как тяжело мне дается этот спектакль.

Откуда он может это знать? Он же ни о ком, кроме себя любимого, не думает, и уж конечно ему плевать на то, что я ем на завтрак, обед и ужин.

Кажется, им обоим плевать на нас!

– Никита, хочешь чего-нибудь? – слышу удивленный мамин голос.

Она явно не ожидала, что я стану претендовать на эту треклятую тарелку.

– Я могу приготовить… – добавляет поспешно.

– Спасибо большое, – будто бы искренне говорит он, неожиданно морщась и просовывая руку в кингурячий карман своей толстовки. – Обойдусь.

С этим он встает и, к моему шоку, достает из кармана Черныша.

Удивленно расширяю глаза.

Он такой крошечный, что в этом кармане их поместилось бы трое.

– Мяв… – еле слышно.

Роняю вилку, подставляя ладони, в которые Барков буквально стряхивает моего кота со своей ладони, ровно поясняя:

– Он сидел под котлом в подвале и орал, как резаный.

– Я… – быстро пережевываю и глотаю омлет, изумленно глядя на Черныша в своих ладонях.

Я оставила его в комнате на втором! И закрыла дверь. Как он мог попасть в подвал?! Дом старый, может… может он пролез в какую-нибудь щель? Я же закрыла дверь?!

Я должна это сказать. Родить и выдавить. Должна.

Жую губу, зло глядя в лицо нашего «спасителя».

– Тужься, Оленёнок, – советует он, с интересом наблюдая за внутренней борьбой, которую я даже не пытаюсь на своем лице маскировать.

Как он меня назвал?!

– Спасибо, – выдавливаю с подозрением, прижимая к груди тепленький комочек.

Не удостоив меня ответом, Барков наклоняется и подхватывает с пола хоккейную сумку, на ходу говоря отцу:

– Я в машине.

Смотрю ему вслед, чувствуя, что меня просто разрывает.

Невозможный.

Бесячий.

Самоуверенный.

Придурок.

Глава 5

– Такие ноги иметь противозаконно, – прислонившись плечом к перегородке моей примерочной, проговаривает Анька.

– В смысле, ими только детей пугать? – уточняю я, рассматривая свои бесконечные конечности.

– Не прикидывайся дурочкой, – закатывает она глаза.

Кусая губу, смотрю на себя в большое зеркало.

Да, я лукавлю. Кажется, выглядит отлично. Серое платье-свитер до середины бедра, черный капрон, черные вязаные чулки чуть выше колена и мои любимые военные ботинки. Сюда очень подошел набор цепей с разными кулонами, который предложил продавец-консультант и моя новая бордовая помада.

У меня свидание с самым настойчивым типом в радиусе пятидесяти километров.

«Подъеду через пятнадцать минут», – читаю на дисплее своего телефона и засовываю его назад в карман шубы.

Самого настойчивого и самого пунктуального.

– Это твой цвет, – говорю подруге, ловя ее отражение в зеркале за своей спиной.

Короткое бархатное изумрудное платье с кружевом барбарисового цвета по подолу и высокой дизайнерской горловиной.

– Просто отпад, – добавляю, рассматривая ее миниатюрную, идеально правильную фигуру.

Ноги с округлым лодыжками, узкие плечи, тонкую талию и прочие прелести, вроде смурных зелёных глаз и надутых губ.

– Новая коллекция, – сообщает она, вертя в руках болтающийся на рукаве своего платья ценник.

– Да, у меня тоже, – вздыхаю я, заталкивая в пакет свои джинсы и свитер.

Но, как я уже говорила, быть «падчерицей» известного в городе бизнесмена очень удобно. В частности, количество моих карманных денег в какой-то момент резко увеличилось с практически нуля до четырехзначных сумм раз в месяц. Разумеется, это рука моей матери, и я предполагаю, что она не сильно меня балует. Думаю, что ей на карман достается гораздо больше, а то что она отполовинивает мне – так, мелочь, которую некуда пристроить.

Хотя бы в этом ее мужа нельзя упрекнуть. Когда дело касается мамы, он, черт его побери, не жадный! Но деньги счастья не приносят, теперь я это совершенно точно знаю.

– Бери, – говорю Анютке. – Я заплачу за своё и твоё.

Согнувшись пополам, трясу волосами и собираю их в высокий хвост на макушке.

– Ну нет, – трясёт она рыжей головой. – Это как? Я так не могу…

– Обыкновенно. Карточкой.

– Неудобно… – топчется она на месте.

– Это деньги Баркова, не мои, – просвещаю я. – А он у нас меценат.

Мы с ней хихикаем, но она все равно упорствует:

– Зачем оно мне. Куда его носить?

– Сводим мою маму в ресторан, – вдруг вспоминаю я пришедшую мне в голову идею. – Завтра вечером.

– О-о-о, – воодушевляется подруга. – В тот морской? Новый?

– Да, – киваю я. – И деда твоего возьмём. Он ей понравится.

Анькино лицо расплывается в широкой улыбке.

– Я… я ему тогда сейчас позвоню… – скрывается она в соседней примерочной. – Ему же костюм нужно выбрать. Ну типа подходящий…

Улыбаюсь, набрасывая на плечи шубу.

Да уж. Анькин дед прям «денди». Щуплый, но очень бодрый дедуля в круглых очках и этих его костюмах, которым лет больше, чем нам с ней вместе взятым. Он профессор математики, и на его лекции до сих пор выстраиваются очереди.

Маме он понравится. Ей нравятся умные люди, а Максим Борисович о-о-очень умный и очень интересный человек.

То что нужно, чтобы развеяться.

Когда я уходила, она опять сидела на этом чертовом диване рядом с этой чертовой елкой и читала книгу… одна. Вернее, в компании Черныша и нашей Морковки. Той, что у неё в животе. Сомнений нет, у моей будущей сестры ноги будут ещё длиннее, чем у меня. Даже страшновато, но если помножить гены ее отца и матери, других вариантов быть не может…

«Я на стоянке. Второй выход», – сообщает мой телефон.

Смотрю на себя в зеркало, вполуха слушая тарахтение подруги за тонкой перегородкой. У меня немного горят щеки, и глаза тоже странно блестящие.

Застегнув короткую шубу на все крючки, перебрасываю через плечо сумку и прошу Аньку, заглядывая в ее примерочную:

– Возьмёшь себе? Я завтра заберу.

Протягиваю ей пакет со своими вещами.

– Угу… – натягивает она на себя черные лосины и белый свитер толстой вязки.

Расплачиваюсь на кассе и мы прощаемся, поцеловав друг друга в щеки.

Пробираюсь через толпы снующего по торговому центру народа, повсюду встречая знакомые лица.

На втором выходе красуется огромная елка, украшенная зелеными и красными бантиками и триллионом фонариков, а за стеклянной вертушкой двери настоящая метель.

– Б-р-р-р… – поднимаю воротник, оказываясь на улице, где ледяной ветер спирает дыхание и застывает в носу.

– Привет, длинноногая, – слышу за спиной, прежде чем меня сграбастывают в охапку медвежьи руки.

– А-й-й… – смеюсь, когда меня волокут в сторону парковки, заставляя двигать ногами, которые практически болтаются в воздухе.

– Не передумала? – спрашивает Артем, обдавая мою щеку теплым дыханием.

– Нет, – пытаюсь повернуть голову, чтобы увидеть его лицо, но он позволяет это сделать, только когда оказываемся у его Форда, который уже успел покрыться тонким слоем снега.

Развернув меня к себе, упирается руками в машину вокруг моей головы и смотрит сверху вниз, слегка улыбаясь. На нем черная шапка и все тот же пуховик. Лицо гладко выбрито, и, несмотря на первые признаки сумерек, я отчетливо вижу его яркие карие глаза.

– Помада? – усмехается он. – Это ты зря.

– Попридержи коней, – советую, толкая его в грудь.

В самом деле, если дать ему палец, он оттяпает руку по самый локоть.

– Так что, – вздыхает, подхватывая одетыми в перчатку пальцами кончик моего хвоста. – Не передумала?

Он предложил пойти в кино, я согласилась, но обозначила, что мы пойдем в старый городской кинотеатр, который находится далековато от центра. Но мне там очень нравится. Там рядом сквер и сохранилось много исторических зданий вокруг. В общем, там очень атмосферно. Мы с Анькой бываем там пару раз в месяц, все таки путь не близкий.

– Нет, – повторяю я. – Там маленький уютный зал. И попкорн вкусный.

– Ты оригиналка… – с тоской смотрит на светящееся здание торгового центра он.

Снова смеюсь его актерским способностям, а Артем открывает мне дверь, объявляя:

– Тогда погнали.

Забираюсь на пассажирское сидение и целых сорок минут наслаждаюсь поездкой.

Он умеет смешить. Умеет быть обаятельным. И дерзким. Но все же чувствует – если на мое колено вдруг приземлится его наглая лапа, он останется без нее.

– Никогда тут не был, – открывая мне дверь, осматривается по сторонам.

Сквер волшебно подсвечен. Старая советская конструкция кинотеатра тоже.

Внутри семейная пара с малышом лет пяти, двое подростков и парочка хихикающих девочек, которые хихикают и шепчутся глядя на Артема.

– Вау… – хмыкает он, подходя к кассам. – Надо было заранее приехать, очереди такие. Че не предупредила?

– Тебе еще кто-то нужен? – выгибаю я брови.

– Весь восьмой ряд, – объявляет он кассиру в ответ на мой вопрос, после пристального изучения карты мест.

– Эй… – дергаю его за рукав, и понизив голос бормочу. – Ты чего? Зачем…

– Зачем? – наигранно изумляется он.

Восьмой ряд – последний. Чем занимаются на последних рядах кинотеатров знает даже младенец на клеточном уровне, тем не менее, я не готова к… приставаниям. И помимо прочего, это откровенное мажорство, потому что вряд ли тут найдутся еще желающие приземлиться на восьмой ряд, при наличии остальных семи свободными.

Очевидно, мое лицо теряет налет безмятежности, потому что карие глаза вдруг становятся цепкими и внимательными. Смотрят в мои, пока их хозяин теряет налет веселости.

– Хочешь другой ряд? – спрашивает он спокойно, становясь немного сдержанным.

Это очень похоже на такую особую манипуляцию. Первым моим желанием было воскликнуть “нет, что ты, продолжай делать то, что тебе хочется, зачем спорить по поводу такой мелочи”, но вместо этого я беру на раздумья паузу в тридцать секунд, после которой подхожу к карте мест и начинаю изучать ее так, будто вижу впервые.

Я представляла себе этот поход в кино немного иначе.

Не как обжимания на последнем ряду, а именно это и предполагалось им, исходя из имеющихся вводных. Я не хочу вдруг оказаться у него на коленях, и не хочу чтобы его руки вдруг оказались у меня под свитером. Это не то, чего я хочу. Не то, чего я хотела.

– С пятого самый лучший обзор, – говорю хрипловато, не глядя на него. – А третий для тех, у кого не очень со зрением.

– У меня все окей, – коротко отзывается Артем.

– И у меня.

– Два центральных, пятый ряд, – сдержанно говорит он кассиру, и я понимаю, что этот вечер потерял свое очарование.

Молча занимаем свои места, и он протягивает мне ведро с попкорном, которое я принимаю так же молча.

Свет гаснет, и на экране вспыхивает картинка.

Зал на девяносто пять процентов пуст. Засовываю в рот горсть попкорна, чтобы как-то задавить неприятный ком в горле, когда на пол под экраном ложится полоска желтого света.

Ненавижу когда опаздывают. В этом кинотеатре особенно. Но чертов попкорн застревает у меня в горле, когда вспышка взрыва на экране освещает прибывшего.

Мое сердце делает сверхзвуковой рывок.

Немного повернув голову, смотрю на Артема. Откинув голову на спинку кресла, он смотрит на экран, и явно нему курсе, кого вдруг принесло.

Снова смотрю на проход, по которому, не трудясь пригибаться, движется Никита Барков собственной персоной. Одетый во все те же спортивные штаны, которые я видела утром. В капюшон толстовки и короткий пуховик. Ничего особенного, но это он и все тут. Это его гибкая высокая фигура, и я видела его лицо.

Что он здесь делает?!

Один.

У него подмышкой попкорн. И он садится на второй ряд.

Что за странный выбор? Почему второй? Здесь на  второй садятся только дурачки, потому что оттуда косой угол. Поэтому он и пустой…

Моей руки вдруг касается грубоватая большая ладонь. Пальцы мягко раздвигают мои и сцепляют наши руки в замок, а потом кладут их на крупное мужское бедро. Я не сопротивляюсь, не мигая смотря на экран. Не сопротивляюсь, потому что моя рука сейчас существует отдельно от моего разума.

Я уже две недели планировала этот кинопросмотр. Мы планировали с Аней. Но сейчас я не могу сконцентрироваться на экране. Мои глаза то и дело скатываются вниз к центральному месту второго ряда. Барком сидит, ничем себя не выдавая. Ничем не выделяясь. Из-за спинки сиденья торчит только капюшон.

Большой палец Артема медленно гладит мой. Это щекотно и приятно. И я наконец-то решаюсь повернуть к нему голову. Он поворачивает свою ко мне, и вид у него мрачный. Отвернувшись к экрану, пытаюсь расслабиться и получать удовольствие, но теперь это сделать вдвойне сложнее.

Я думаю о том, что будет, когда зажжется свет.

Когда он зажигается, я пытаюсь оттянуть момент вставания до последнего. Долго копошусь с попкорном, долго роюсь в карманах, хотя Артем уже стоит надо мной, но не торопит.

– Только этого придурка тут не хватало, – вдруг говорит он, и это звучит немного ожесточенно.

Без подсказок смотрю на третий ряд, с которого поднимается высокая широкоплечая фигура в синем капюшоне. Глядя перед собой, медленно бредет по ряду, и я с облегчением встаю.

Не знаю какого черта, но я не хочу, чтобы он видел меня. Нас. Что за дурь?

Начинаем выбираться, и я торможу нас, как могу. Артем берет меня за руку, когда выходим из ряда, и в этот момент за нашими спинами раздается звонкий женский голос:

– Молодой человек, вы шапку забыли!

Голова Баркова делает резкий поворот, и его глаза мгновенно спотыкаются о меня, потому что я маячу на ступеньках, как поднятый флаг.

Светлые брови еле заметно ползут вверх. Он совершенно точно не ожидал такой встречи. Взгляд цепляется за наши сплетенные с Артемом руки и делает быстрый прыжок к моему лицу, а потом к лицу Артема. Между его глаз появляется морщина, и они снова возвращаются ко мне, застывшей в каком-то дурацком оцепенении. Стекают вниз по моим ногам, одетым в черные вязаные гольфы, и потом плывут обратно.

– Я сейчас… – буркает Артем, выпуская мою руку и возвращаясь к нашим местам, чтобы забрать свою шапку.

Проводив его глазами, Барков отворачивается и широким шагом скрывается в двери.

С моих плеч будто скатывается гора.

Делаю выдох, понимая, что все эти тридцать секунд не дышала.

– Пошли? – хрипловатый голос за моей спиной.

Выйдя на улицу, поднимаю воротник шубы, осматривая пустую парковку, и мое сердце опять бесится, потому что рядом с апгрейденным громадным Фордом зажигает фары черный БМВ.

Машина не трогается с места, чем неимоверно меня нервирует. Тихое, но агрессивное рычание мотора тоже.

– Пошли, – говорит Артём, снова беря меня за руку и подводя к своему гиганту.

Исподлобья кошусь на БМВ, пытаясь разглядеть водителя, но у Баркова все окна затонированы ровно настолько, чтобы были соблюдены все требования ГОСТов, но при этом разглядеть внутри нельзя было бы ничего! С учетом того, что он никогда не лихачит, все это какие-то нестыкующиеся друг с другом пазлы. В нем таких нестыковок вагон и маленькая тележка. Один только случай двухдневной давности чего стоит. Он приехал за мной в пятницу, потому что кроме него больше никто не подумал о том, что я могу застрять где-нибудь в городе в минус тридцать, так как в тот день даже такси вызвать было невозможно. Половина маршруток не завелась с утра, а трамваи были переполнены. Все это я увидела, пока мы пробирались по городу к дому, и пока не вышла из здания универа, даже не догадывалась о том, что творится за окном. Наверное, как и моя мама.

Но Никита Барков знал что там творилось…

Какого черта он не уезжает?

Артём помогает забраться в машину и захлопывает дверь, трусцой обегая капот.

Прячу подбородок в воротник шубы, глядя перед собой.

– А вы не лучшие друзья, да? – спрашивает он, усевшись на водительское место. – У вас в семье здороваться не модно?

Я бы не хотела обсуждать «семейные» дела с посторонними. Все-таки, Барков-старший почти публичная личность, и его дела должны иметь какую-то частную неприкосновенность. Это все отговорки, на самом деле я просто не хочу поливать его сына грязью перед кем-то, кроме Аньки. Вот с ней я никогда не скуплюсь.

Внутренним зрением чувствую присутствие рядом БМВ.

За это время можно было прогреться два раза и спокойно отчалить. Но машина все еще здесь. И у Форда, в отличии от неё, передние стёкла не тонированные.

Барков, чтоб тебя… проваливай!

– Мы уже здоровались сегодня, – вру я.

На самом деле мы никогда не здороваемся.

Наше знакомство выглядело так, будто я до него парней не видела. Но я и правда втрескалась в него тогда. С первого взгляда, как полная дура.

Просто он был другой.

Блондин. Необычный и красивый. Значительно выше и значительно тяжелее меня, что случается в моей жизни не так часто. Видимо, мажорство меняет в людях какой-то ген и они становятся вот такими – глубоко уверенными в себе болванами с модными стрижками и усмешками в глазах.

Когда мы встретились в первый раз, он так на меня посмотрел… С удивлением и заминкой. Он на меня пялился! Но потом понял, что я просто лужей растеклась, и в туже секунду обрубил мне все крылья, явив свое истинное хамское лицо!

И этот придурок не знаком с таким словом, как «привет». Если услышу от него такое, получу культурный шок.

– Давай я, – тихо говорит Артём, забирая себе мои руки, которые я по инерции грела дыханием.

Он обнимает их своими тёплыми ладонями и подносит к губам. Сосредоточенно дует и поднимает на меня спокойный глаза.

– Что-то у нас не так пошло, да? – спрашивает он.

– Угу…

Смотрим на наши руки, и я не знаю что сказать. Мои мысли пляшут, как пьяные.

– Давай ещё раз попробуем? – подняв пальцем мой подбородок, предлагает Артем.

Глубоко вдохнув, смотрю на парня.

Он ждёт, и в его глазах нет даже намека на веселье.

Просто мне нужно выкинуть из головы черный БМВ, вот и все. И его водителя тоже. Навсегда. Перешагнуть и топать дальше. Если он думал, что я стану за ним бегать, как собачонка, то это не так! Я не буду бегать, Барков. Можешь быть спокоен.

– Просто… давай не будем сильно спешить? – прошу я тихо.

– А мы разве спешили?

Ну вот.

– Артём Тракторович, – строго говорю я. – Мы только вчера познакомились.

Его губы разъезжаются в улыбке. Щёлкнув меня пальцем по носу, говорит:

– Да? А мне показалось, будто мы всю жизнь знакомы.

Улыбаюсь, качая головой. На душе становится легче. Пристегнув ремень откидываюсь в кресле. Мотор Форда начинает тарахтеть, и машина плавно сдает назад. Выруливаем на дорогу, и так же плавно пускаемся в обратный путь.

Запрещаю себе смотреть в зеркало. Вместо этого тихо спрашиваю:

– Почему он придурок?

– Кто?

– Барков, – поясняю, глядя в окно.

Артём издаёт смешок и удивленно бросает:

– А ты что, не согласна?

Я очень даже согласна. Но я не могу просто принять его мнение, как факт. Мне бы хотелось понять, на чем оно основано. Ладно. Мне просто, черт возьми, нужно знать, почему придурком его считаю не только я!

– Может быть… – пожимаю плечом.

Чувствую на своем лице пристальный взгляд, но упрямо смотрю перед собой.

– Ну я не знаю, – говорит Артём спокойно. – Наверное, таким родился.

– Каким?

– Хочешь о Баркове поболтать? – спрашивает раздраженно.

– Не кричи… – говорю мрачно.

– Даже не начинал, – резко даёт он по тормозам.

До следующего светофора едем в полной тишине. И до того, который за ним, тоже. Я уже решаю, что тема закрыта, но тут вдруг слышу:

– Он в школе был «троллем».

– В смысле? – смотрю на парня удивленно.

Барков? Троллем?!

Смотрю в боковое зеркало, но за нами нет никаких черных БМВ.

– Они переехали откуда-то. Пришёл к нам классе в пятом. Зализанный, как придурок. И такой дотошный, просто жесть. Руку всегда тянул, на любой, блин, вопрос. Просто адский ботан, – хохотнув, продолжает он. – Прямо настоящая девка. И он класса до восьмого ходил с таким дебильным «дипломатом». Ну знаешь, такой квадратный с замками-крокодилами…

– Знаю, – почему-то хрипит мой голос.

– У его бати тогда денег не было ему даже на портфель нормальный. Они в общаге вроде жили вдвоём.

– И что? – вдруг злюсь я. – Поэтому он придурок?

Меня вдруг неимоверно злит такое высокомерное и поверхностное мышление в отношении кого бы то ни было!

– Нет, не все, – сделав голос ледяным, Колесов намекает на то, что ему не нравится такие наезды в его адрес.

Поджав губы, смотрю на снежинки, которые засыпают лобовое стекло, но дворники безжалостно их разгоняют.

– Он был недотрогой. Ни с кем из пацанов не общался. Такой странный фрик.

– А с ним хотели общаться? – буркаю я, прекрасно представляя, какими жестокими бывают дети.

– В основном его все стебали, – рассуждает Артём. – Но правда, не стебануть его – это надо было быть совсем ленивым. Он пару лет проходил в одном и том же свитере и галстуке. Галстуке, – качает он головой, будто погрузился в воспоминания.

Мне становится дико неприятно от всей этой истории. Лучше бы я не спрашивала. Лучше бы я не спрашивала, теперь придурком мне кажется не Барков, а Артём Трактор Колесов.

– Учился на одни пятерки. Ни одной, блин, четверки! Ни одной. Учителя его просто боготворили.

– Он закончил школу с золотой медалью, – вдруг говорю я.

– Ну да, папаша подсуетились, – усмехается он.

– Это официальная версия? – грубо спрашиваю, посмотрев на него.

Сжимаю зубы, не понимая, почему все это так меня бесит?

– Это факт, – бросает он.

Это фигня собачья! Его медаль в рамке висит в кабинете его отца. С проплаченными достижениями так не поступают!

– И что дальше? – спрашиваю я.

– Дальше он начал драться, – жестко говорит Колесов. – Бросался на всех, как псих, пока отца в школу не вызвали. Че-то он там ему вправил, но до девятого класса сынок его все равно был, как отшипенец. С ним водиться было позорно.

– А после девятого? – опять хрипит мой голос.

– После девятого его батя начал что-то там зарабатывать, и его перевели в гимназию первую, но там тоже был какой-то скандал, – снова усмехается Артем.– Даже не знаю, где он в итоге доучился. И, судя по тому, что его выперли из универской команды программистов, нифига не поменялось. Как был он придурошным ботаном, так и остался.

Выперли из универской команды?

Картинки за окном сменяют одна другую, и под гробовую тишину салона это выглядит странно.

Вижу «родной» указатель на улицу с домом Барковых и заранее отстегиваю ремень. Как только машина тормозит у ворот, тянусь к ручке и, обернувшись, спрашиваю:

– Он тебе тоже дал в нос?

– Нет. Он до меня бы не допрыгнул.

– Сейчас допрыгнет.

– Так ты тоже из этих? – с иронией бросает он, глядя на меня, как на жалкую дуру.

– Из каких?

– Из тех, кто по нему сохнет.

Мои щеки обдает жаром. Лицо Колесова становится презрительным. И в этот момент я немного его боюсь.

– Я – это я, – говорю, отвернувшись. – И со вчерашнего дня ничего не изменилось.

Выпрыгнув из машины, громко хлопаю дверью. Скрипя снегом, прохожу в калитку, злясь от того, что парковочное место младшего Баркова пустое, и от того, что мне есть до этого дело.

Глава 6

– Бронировали? – интересуется девушка-администратор, перехватив меня между гардеробом и стойкой.

– Да, – расстегиваю я крючки на своем полушубке. – На Морозову.

– Одну минутку…

Осматриваю набитый людьми зал нового морского ресторана, но здесь просто море лиц, и я даже не знаю, на ком сконцентрироваться.

Окна от пола до потолка, резные деревянные столы, узорчатые подушки на стульях, в общем такой себе уютный «прованс».

Вчера было открытие, поэтому сегодня на места особый спрос, даже не знаю, как умудрилась втиснуться. Стол освободился за минуту до моего звонка, иначе нам бы пришлось ждать следующей недели.

Ну что ж. Я везучая.

Обернувшись через плечо, смотрю на свою пеструю компанию, улыбаясь и маша маме рукой. Она расстегивает свою забавную рыжую шубу, изучая потолок, пол, стены, в общем, все что видит. На ней черное трикотажное платье, которое подчёркивает тот факт, что через три месяца она станет мамой. И выглядит это очень мило, по-моему.

Мои глаза сами собой расширяются, когда цепляются за приближающуюся парочку отдыхающих, вернее – уходящих.

Это Кирилл Дубцов в компании декана нашего факультета. То есть своей матери – очень ухоженной и аристократичного вида женщине, рядом с которой женщина вроде моей мамы выглядела бы слегка бездомным котёнком. На ней костюм, состоящий из юбки и пиджака, на груди блестит камнями какая-то брошь, тёмные короткие волосы аккуратно зачесаны назад.

Она значительно старше моей мамы. И я с ней никогда не общалась. От нее веет такой властностью, что посещает желание опустить глаза, но прежде чем успеваю это сделать, мои глаза встречаются с глазами ее сына.

Взгляд нашего местного принца впивается в мое лицо, а потом начинает быстро шарить вокруг. Шарить до тех пор, пока не находит то, что искал. Аньку.

Держась за локоть своего деда, она слушает их с мамой разговор, но, кажется, отделяется от своего тела, когда рядом с ними вырастает семейный подряд Дубцовых.

Наш декан беседует с Максимом Борисовичем, полностью игнорируя женщин, и все это время взгляд подруги мечется между полом и глазами Кирилла.

Он смотрит на неё через плечо своей матери, положа в карманы руки и слегка расставив ноги.

Началось…

Они как два чертовых магнита. Из этого ничего хорошего не выйдет…

– Все хорошо, – слышу голос администратора. – Пожалуйста, раздевайтесь в гардеробе, и я провожу вас за столик…

– Спасибо… – бормочу я.

Оказавшись рядом с мамой, тихо говорю:

– Добрый вечер.

Цепкие голубые глаза заглядывают в мое лицо, и от этого взгляда хочется спрятаться.

– Добрый, – прохладно улыбается Ирина Дубцова. – Что ж, хорошего вечера, – снова обращается она к Анькиному деду.

– Благодарю, – отзывается он, промокая лоб белым квадратиком носового платка.

Я не уверена, жива ли моя подруга.

Выглядит она так, будто у неё перегорела пара микросхем. Но я очень хорошо ее понимаю. Я понимаю, что в компании нашего декана можно выдержать не так много времени, иначе есть угроза схлопотать заниженную самооценку.

Скосив глаза, подруга смотрит на гардероб, у которого Дубцов помогает своей матери надеть черное классическое пальто…

– Нас накормят? – отвлекает меня мама, чем разряжает обстановку.

– Да… – выдыхаю я. – Раздеваемся.

Спустя пять минут мы усаживаемся за овальный деревянный стол, выкрашенный в белый цвет. И впервые за этот день я не думаю ни о чем.

Наконец-то.

Глядя в меню со всякими морскими гадами, я не думаю ни о чем!

Ни о перспективном футболисте, который смотрел на меня, как на букашку.

Ни о пятиклашке-Баркове, который два года ходил в одном и том же свитере, ни о нем же, ввязывающимся в драки, потому что его троллят, ни о Баркове-студенте, которого… выперли из университетской команды программистов, несмотря на связи его отца и корону на его голове. И тем более я не хочу думать о Баркове, который на досуге в одиночестве посещает киносеансы в старомодных кинотеатрах, где до него я не встречала ни одного знакомого лица.

Он ходит туда, чтобы побыть одному…

Я не видела его со вчерашнего вечера.

– Ну, девицы? – весело восклицает Максим Борисович, указывая рукой на меню. – Кто мне это переведет?

– Ты чего, дедуль? – отстраненно бормочет Анька. – Читать разучился?

– Анюта, – цокает мама. – Я тоже немного торможу. Так сейчас говорят?

– Мам, не прикидывайся старой, – пеняю я, пряча улыбку. – Сейчас говорят «туплю».

– В мое время это называлось «сужать горизонты», – просвещает наш кавалер.

– А в мое – быть «заторможенным», – присоединяется к нему мама, и мы с Анькой начинаем театрально закатывать глаза.

– А как в твое время называли занудство? – хихикает подруга, снова становясь самой собой.

Все же, соприкосновение с Дубцовым накладывает сильные отпечатки на ее психику. У неё сужаются горизонты и она становится заторможенной…

Теряю эту мысль, когда вслед за администратором в зал ресторана заходит… Игорь Николаевич Барков.

В компании очень гламурной женщины, с виду его ровесницы. В дорогущем дизайнерском платье, с дизайнерскими браслетами на запястьях и в сапогах на десятисантиметровых шпильках…

На нем костюм и галстук. Я не видела его сегодня, потому что он уехал очень рано.

Выдвинув для неё стул, ждёт, пока женщина усядется.

На его губах играет легкая улыбка, как и на губах его спутницы. Она расслабленная и какая-то томная. Она – не его родственница, это просто очевидно!

Боже…

Мое сердце останавливается, а потом делает полный оборот вокруг своей оси, а когда в панике смотрю на маму, оно холодеет, как и все мое нутро.

– Мам, – бормочу взволнованно, наблюдая за тем, как расширяются ее голубые глаза.

За нашим столом наступает гробовая тишина, а ещё через мгновение или целую вечность глаза моей любимой мамы увлажняются, и губы начинают подрагивать.

– Мамочка… – зову я в отчаянии, потому что она продолжает смотреть.

Упрямо. Не моргая. Смотреть на то, как ее муж смеётся, прекрасно проводя чертов воскресный вечер в компании какой-то расфуфыренной бабы, в то время как мама проводит вечера за книгой или за вечным ожиданием, когда он, наконец-то, вернётся домой!

А когда по ее побледневшей щеке скатывается слеза, я вскакиваю, с громким скрипом проехавшись стулом по полу.

Улыбка на мужественном лице бизнесмена Баркова немного блекнет, когда он видит меня, и в следующую секунд его глаза, метнувшись в сторону, падают на маму.

Вся его проклятая веселость вмиг улетучивается! Взгляд становится напряженным и пристальным. Впивается в неё, будто клещами!

– Извините, – хрипло произносит мама, медленно поднимаясь из-за стола, а потом так же медленно она уходит, опустив лицо и прикрывая рукой свой живот.

Мгновение смотрю ей вслед, испытывая болезненное давление в груди и, опомнившись, бросаюсь за ней. Замерев на выходе, вижу ее у гардероба, и лезу в сумку, ища свой собственный номерок.

– Оля…

Вздрагиваю, отскакивая в сторону, будто ужаленная.

Игнорируя меня, Игорь Барков широким шагом оказывается рядом с мамой.

Хватая свою шубу из рук гардеробщика, она одевается, продолжая прятать лицо в волосах, а ее руки слегка подрагивают.

– Давай, помогу… – мрачно говорит этот невообразимый козел, пытаясь придержать для неё шубу, но когда она вскидывает голову, мое сердце падает в пятки.

Потому что ее лицо залито слезами!

– Мое пальто, быстро, – велит Барков, пихая свой номерок пареньку, и его голос хрипит, а руки ложатся на ее плечи.

И в этот момент с ней что-то происходит.

И это пугает меня, потому что я никогда в жизни ее такой не видела!

Пихнув его в грудь так, что этот стотонный кретин пошатнулся, она выкрикивает:

– Нне тррогай меня!

– Оля, тихо… – поднимает он руки, «сдаваясь». – Успокойся…

– Нне тррогай меня! – снова кричит она, повторяя свои действия.

Пихает его в грудь со всей дури, и смотрит в его лицо с остервенелой злостью.

– Ббольше никогда мменя нне трогай!

Мое сердце так колотится, что на лбу проступает пот.

Ей нельзя так волноваться! Нельзя!

– Я не трогаю… давай выйдем и поговорим…

– Ппошел тты!

– Успокойся…

– Ппошел ты!

– Ладно, как скажешь… – делает он шаг назад, но это выглядит так, будто он дал ей один квадратный метр личного пространства.

Ее это тоже не устраивает, поэтому, толкнув его с дороги, она распахивает дверь и вылетает в снежный холодный вечер, на ходу запахивая шубу.

Смотрю на дверь потрясенная и, опомнившись, бросаюсь к гардеробу.

Быстро просунув руки в рукава пальто, Барков срывается с места и выскакивает за дверь. Подлетев к стойке, вручаю свой номерок и вырываю свою шубу из рук бедного парня.

На ходу одеваясь, вылетаю на улицу, получая ледяной удар по своим горящим щекам.

От волнения и злости потряхивает, особенно когда вижу, как в пяти шагах от двери этот громила пытается удержать маму на месте, сдавив ручищами ее плечи.

И даже отсюда мне ясно, что лучше ему отпустить ее к чертям собачьим!

Она выворачивается и кричит:

– Отпусти!

– Это моя старая знакомая…

– Да плевать мне! Уббери сввои лапы!

– Поехали домой.

– Пошёл ты! Каттись куда хочешь!

Это так громко и дико, что у меня приоткрывается рот. На них оборачиваются прохожие, я бы тоже обернулась!

– Оля…

– Не говори со мной!

Сорвавшись с места, шагаю на Баркова-старшего и впиваюсь пальцами в его рукав.

– Отпустите… – требую, пытаясь сбросить с маминого плеча его руку.

Он вцепился в ее шубу, как питбуль!

И даже в четыре руки справиться с ним мы бы не смогли, если бы до него наконец-то не дошло, как все это выглядит.

Сжав зубы и окинув горящими глазами стоянку у ресторана, он хрипло говорит:

– Подгоню машину…

В ответ мама вырывает из его ладони своё запястье и, развернувшись, уходит по улице. Растрепанная, заплаканная и… беременная его ребенком.

Если бы могла, я бы двинула ему в челюсть.

– Мы сами доберемся, – говорю ему сипло. – Отдыхайте, Игорь Николаевич.

Медленно переведя на меня глаза, он смотрит так, будто только что заметил мое присутствие. Я не удивлюсь, если он даже имени моего не помнит! Теперь уже я не удивлюсь ничему.

Развернувшись, бегу за мамой и беру ее руку в свою, как только догоняю. Ее рука ледяная. Мама смотрит перед собой и по ее щекам текут слёзы.

Я не хочу, чтобы она плакала. Тем более из-за мужика, который… ее недостоин!

– Вызови нам такси, ссолнышко… – пытается она дышать, но то и дело захлебывается.

– Мамочка, дыши… – тонко прошу я. – Куда… куда поедем?

– К… – выдавливает она. – К… к Ббарковым. Ссобберем ввещи… и… кота…

О… мамочки…

– Ладно я… сейчас… – лезу в карман, но все же выпаливаю. – Мам, ты уверена?

В таком состоянии, как у неё, можно наделать всяких опрометчивых поступков…

– Да! – отрезает, и я не припомню столько злости и решимости в ее голосе, пожалуй, никогда.

Что он с ней сделал?!

Запрокинув лицо и закрыв глаза, она позволяет снежинка оседать на свои мокрые щёки. Роюсь в телефоне, пытаясь решить, куда вызвать такси.

Усадив ее на скамейку троллейбусной остановки за углом, тычу по кнопкам.

Тихие всхлипы на заднем сидении такси просто разрывают мне сердце!

Город такой красивый и нарядный. Через неделю Новый год, который мы, как и всю жизнь до этого, встретим втроем. Теперь втроем.

Я, мама и дед.

Когда такси высаживает нас у знакомого зеленого забора я вижу, что ворота открыты настежь, а во дворе стоит чёрный джип хозяина.

Сам он расхаживает перед лестницей на второй этаж, глядя на нас исподлобья с мрачным, просто мрачнейшим напряжением!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.