Юми Мацутои
Большая волна в Канагаве. Битва самурайских кланов

© Перевод с японского

© ООО «Издательство Родина», 2022

* * *

Редакторский проект Олега Селина

Предисловие

(от редакции)

В конце XVI – начале XVII века в Японии шли жестокие междоусобные войны. В итоге, князь Токугава Иэясу (послуживший прообразом Князя в данной книге) сумел победить своих соперников и создал великую империю, в которой его потомки правили более двухсот пятидесяти лет.

В своей борьбе с непокорными провинциальными князьями он опирался на самураев, сословие воинов, похожее на рыцарское сословие в Европе. У самураев был свой кодекс чести (кодекс Бусидо, от другого названия самураев – буси), основанный на учении буддийской секты Дзэн. Помимо понятий о воинском долге, личной чести, самопожертвовании, благородстве поступков, кодекс Бусидо предписывал самураям особое отношение к жизни и смерти в духе заветов Будды. Кроме того, в правилах Бусидо говорилось о любовной этике самурая, его взаимоотношениях с возлюбленной или женой.

Надо заметить, что благодаря этим правилам поведение самураев во многом превосходило даже лучшие образцы «рыцарского поведения», известные нам по Европе. В данной книге один из главных героев (Такэно, чьим прообразом являлся Такуана, великий фехтовальщик из окружения князя Иэясу) как раз служит примером типичного самурая, преданного своему князю и свято соблюдающему кодекс Бусидо, в том числе в отношениях со своей возлюбленной, а потом женой (Йокой).

В заключение следует упомянуть о средневековой японской литературе. Она отличилась глубокой лиричностью, более всего присущей поэзии. Короткие стихотворения, характерные для нее, полны проникновенных описаний тончайших человеческих чувств и трогательных картин природы. Кстати, любовные ухаживания в Японии начинались с того, что молодой человек отправлял стихи своей любимой девушке, а она ему отвечала тоже стихами. По этим стихотворным посланиям молодые люди составляли мнение о внутреннем мире друг друга.

Таким образом, поэзия занимала огромное место в жизни японцев, что также нашло отражение в данной книге. Ее герои часто используют стихи (преимущественно, японского поэта Мацуо Басе, жившего, правда, несколько позже описываемой эпохи) в своей речи и своих посланиях – и это не прихоть автора, так было на самом деле в средневековой Японии.

Вершина горы

Море и суша перемешались в заливе Дракона. Морская вода заполняла большие и малые пространства между скалами и каменистыми отмелями; где-то бурлила, где-то закручивалась водоворотами и разлеталась брызгами, где-то стояла почти неподвижная. Разным был цвет и моря: от белесого с серым оттенком в водоворотах между камнями до фиолетового с синими полосами – на выходе из залива в Океан.

Не менее хаотичным и беспорядочным был вид того, что можно было назвать сушей: из моря вздымались изломанные куски скальной породы; некоторые из них были громадными по высоте и ширине, другие так малы, что из воды торчали лишь острые верхушки камней.

Тут водилось много рыбы и моллюсков, но ловля их была опасным занятием не только из-за особенностей залива Дракона, но и оттого, что Океан слишком часто и страшно напоминал о себе.

Рыбацкая деревня, приткнувшаяся на крошечном клочке берега под покосившейся горой, много раз уничтожалась яростью Океана, но каждый раз отстраивалась заново, и отсюда уходили в море лодки. А на берегу оставались женщины, дети и старики, которые за своими повседневными занятиями и будничными разговорами скрывали привычный страх ожидания.

* * *

В это утро старик Сэн повел Такэно на самую вершину горы, что удивило и рассмешило мальчика – ведь взрослые никогда не ходили туда, взбираться на гору было детским развлечением. Такэно решил про себя, что старик чудит, и в деревне опять будут смеяться над Сэном; но, с другой стороны, мальчик не понимал, почему люди, повзрослев, перестают подниматься на вершину и лишают себя такого удовольствия.

Идти в гору со стариком было весело: Такэно легко прыгал по камням, далеко обгоняя Сэна, потом возвращался к нему, подсказывал, где лучше пройти, и снова убегал вперед. Единственное, что вызывало его досаду, медлительность подъема: Такэно успел бы три раза подняться на гору и спуститься с нее за то время, что они шли со стариком.

Достигнув вершины, Сэн уселся на землю, скрестил ноги и обратил лицо к солнцу, взошедшему над горизонтом. Старик молчал, и мальчику стало скучно. От нечего делать он начал собирать мелкие камешки и кидать их в чахлый куст, чудом выросший на крутом склоне горы.

– Разве это куст не кажется тебе прекрасным? – раздался голос старика.

Такэно живо обернулся к нему.

– Прекрасным? Да что вы, дедушка Сэн! – и спохватившись, что ответил поспешно и невежливо, тут же прибавил:

– Простите, я не понял вашего вопроса, уважаемый дедушка Сэн.

– Если ты не понял его, то я не смогу объяснить тебе. Мои слова дойдут до твоих ушей, но не до твоего сердца. Слышать, понимать, осознавать, предчувствовать – вот четыре ступени познания, из которых ты прошел только две, но даже на второй пока стоишь непрочно.

Деревня у моря

Мальчик снисходительно выслушал эту заумную тираду.

Сэн почмокал губами, вытер слезящиеся от яркого света глаза и сказал:

– Впрочем, многие из взрослых жителей нашей деревни тоже стоят лишь на второй ступени познания, и стоят непрочно… Почему, как ты думаешь, эту бухту назвали заливом Дракона?

– Потому что отсюда, сверху, скалы и камни залива похожи на чешуйчатый гребень спины огромного дракона, – торопливо произнес Такэно заученную фразу.

Сэн саркастически закашлялся.

– Да, да, эти слова повторяют все у нас! Едва ребенок начнет говорить, как он уже твердит о спине огромного дракона, на которую похож этот залив. Запомни, Такэно, затверженные истины подобны крепким глухим стенам: они защищают от опасностей внешнего мира, но они же не дают нам выйти в этот мир.

– Через стену можно перелезть, уважаемый дедушка Сэн, или сделать в ней ворота, – возразил Такэно.

Старик засмеялся.

– Отчего же ты не перелез через стену, Такэно? Ты бы увидел тогда, что сравнивать скалы и камни залива с гребнем спины дракона, значит, принижать их. Каждый из этих камней неповторим и прекрасен, каждый из них имеет свою душу. Можно всю жизнь смотреть на один единственный камень, изо дня в день, – и если через пятьдесят лет ты поймешь хотя бы тысячную часть того, что составляет его душу, считай, что ты не напрасно жил на свете.

Мальчик согласно кивал, краем глаза наблюдая за рыбацкими лодками, распустившими паруса на большой воде Океана.

Сэн проследил направление взгляда Такэно и тоже посмотрел на паруса.

– Сегодня рыба лучше ловится в Океане, – пробормотал старик. – Лодки вышли из бухты.

– Течение переменилось, – пояснил мальчик и вновь спохватился, что нарушил правила вежливости, ибо подобное высказывание предполагало неосведомленность собеседника и возвеличивание собственного ума. Даже среди равных это было неучтиво, а уж тем более не допускалось в разговоре со старшими.

Но старику понравилась дерзость мальчишки. Сэн хихикнул и дернул Такэно за полу длинной полотняной куртки.

– Тебе не терпится высказать свои мысли, мальчик? Тебе трудно придется с людьми. Гармонию нашего маленького мирка легко разрушить всего одним неосторожным словом. Однако рано или поздно тебе придется сделать выбор: либо подчиниться этому мирку и соблюдать все его законы, либо восстать против него… Ты испугался, Такэно? Для того чтобы перелезть через стену нужна, оказывается, храбрость, а?

– Да, уважаемый дедушка Сэн, – низко поклонился мальчик старику, подумав, что в деревне, видимо, не зря относятся к Сэну с подозрением.

– Течение переменилось, – повторил старик, и лицо его стало очень серьезным. – А мне всю ночь не спалось, и сейчас мучает беспокойство. Ты не замечаешь ничего необычного, Такэно?

Мальчик внимательно оглядел залив, берег, прислушался к шуму прибоя, подставил щеку ветру и, в заключение, взглянул на небо.

– Нет, дедушка Сэн.

– День сегодня ясный и тихий, ветер совсем легкий, безобидный, на горизонте не видно ни облачка; нигде нет никаких тревожных признаков. Так ты сказал бы, мальчик, если бы не побоялся в третий раз за утро нарушить приличия в беседе, – сказал Сэн. – Ты прав, наши зрение, осязание и слух не дают сегодня повода для тревоги. Однако есть еще внутреннее чувство, а оно острее, чем внешние ощущения. Я говорил об этом нашим рыбакам, когда они на рассвете готовились выйти в море, но надо мною лишь посмеялись. Невзирая на уважение к моим сединам, надо мной часто смеются.

Мальчик смутился и потупился. Старик издал короткий невеселый смешок.

– Знаешь, что мне ответили рыбаки? «Уважаемый Сэн, мы благодарны вам за предупреждение», – и продолжали собирать свои снасти. А когда я уходил, я слышал, как один из рыбаков процедил: «Просветленный Сэн». Тут все они захохотали: да, на Будду я не похож.

– Извините, дедушка Сэн, но что вы чувствуете, чего надо опасаться? – почтительно спросил одолеваемый любопытством мальчик.

– Если бы я действительно был просветленным, я бы ответил тебе, чего надо опасаться. Но в том-то и беда, что я ощущаю опасность, но не знаю, откуда она грозит. Может быть, это просто стариковская мнительность. Может быть… Но рыба ушла с мелководья на глубину, и крабы исчезли неизвестно куда; я не видел, чтобы рыбаки вытаскивали крабов сегодня.

– Что же нам делать, дедушка Сэн?

– Ждать. Когда мы ничего не можем сделать, нам остается только ждать. Садись рядом со мной, мальчик. Лучшие достоинства мужчины – это терпение и спокойствие.

* * *

Сидеть на твердой каменистой земле было очень неудобно; к тому же, солнце жгло немилосердно, а тень от широкой соломенной шляпы закрывала только плечи, но не спину и грудь. Куртка Такэно накалилась, и он чувствовал себя так, будто на живот и поясницу ему положили горячие камни.

Во рту пересохло, страшно хотелось пить, но Такэно не догадался взять с собой воду, когда пошел на гору. У Сэна тоже не было воды, однако его, казалось, нисколько не беспокоила жажда, так же как зной: старик неподвижно сидел на солнцепеке и даже не отмахивался от назойливых мух, непонятно откуда взявшихся на горной вершине.

Такэно уже раза три порывался спросить, не пора ли спуститься вниз, но каждый раз подавлял в себе этот порыв, потому что твердо решил дождаться, пока старик сам предложит вернуться в деревню.

День по-прежнему был тих и ясен; ветер – и тот перестал дуть, хотя его дуновение было бы очень кстати в такую жару. Мальчик подумал, что рыбаки были правы, не прислушавшись к предупреждению Сэна: на море был полный штиль, и рыбацкие лодки застыли на неподвижной глади Океана.

Такэно громко вздохнул, пытаясь обратить на себя внимание старика и вызвать его на разговор. Однако Сэн слегка поднял вверх ладонь правой руки, то ли предостерегая мальчика от ненужной болтовни, то ли призывая Такэно подождать еще немного.

Мальчик с тоской подумал о том, как весело начинался сегодняшний день и как уныло продолжился. Снова вздохнув, он пригнулся вперед, уперся руками в колени скрещенных ног, и вскоре задремал…

Его разбудил сильный порыв ветра, едва не сорвавший шляпу с головы Такэно. Мальчик схватился за нее, и напуганный внезапным пробуждением, быстро огляделся: день был все так же ясен, но спокойствие, разлитое прежде в природе, исчезло. За первым порывом ветра налетел второй, потом третий, один сильнее другого; затем ветер подул с нарастающей силой, пока не достиг такой мощи, что Такэно, в страхе, как бы ни улететь с горы, упал навзничь на землю, подсунув шляпу под грудь, а руками уцепившись за камни.

– Дедушка Сэн! Дедушка Сэн! Что это? – в ужасе закричал он.

Старик, тоже распластавшийся на земле, обернулся к нему и тонким старческим голосом прокричал в ответ:

– Держись и смотри!..

Прошло немного времени, и ветер поутих. Такэно поднялся на колени и взглянул на Океан. Былое затишье сменилось бурей: высокие волны вздымались, сталкивались между собой и рассыпались. Лодки рыбаков снесло из открытого моря к входу в бухту; все они спустили паруса и шли под веслами, отчаянно стремясь уйти от урагана.

Вдруг странный шум раздался возле Такэно. Мальчик открыл рот от удивления: чахлый куст на склоне горы сам собой вылезал из земли, разбрасывая камни корнями; ветви и листья куста дрожали мелкой дрожью.

– Дедушка… – хотел сказать Такэно, но тут и гора задрожала, а после плавно качнулась из стороны в сторону.

Мальчик опрокинулся на спину.

– Землетрясение! Землетрясение, дедушка Сэн! – отчаянно завопил он.

– Не бойся, это не здесь, далеко, – сказал старик. – Сюда доходят только его волны. Волны, вызывающие страх… Вот что я чувствовал, вот отчего был испуг на земле и на море.

– А гора не упадет? – перебил его Такэно, совершенно забыв о приличиях и сдержанности.

– Эта гора стоит от начала времен. Она пережила много потрясений, и не разрушилась, – проговорил Сэн со снисходительной улыбкой. – Но если ей все-таки суждено упасть, то, конечно, не тогда, когда на нее взошли старик и мальчик. Не для того простояла она бесчисленное множество лет, чтобы дождаться именно этого момента… Не бойся, говорю тебе; не бойся и смотри на море.

Рыбаки продолжали грести к берегу. «Разве не лучше им было бы остаться в Океане и там переждать волнение? В заливе Дракона и в хорошую-то погоду плавать опасно», – хотел спросить Такэно, но постеснялся.

– Нет, – покачал головой Сэн, будто прочитав его мысли, – это не шторм. Гляди!

Большая Волна появилась в Океане. Она была такой громадной, что вся толща воды от самого дна поднялась наверх, обнажив морские глубины. Стремительно неслась она к берегу и слышен был уже ее нарастающий рев, в котором потонул многоголосый крик рыбаков, а вместе с ним крики жителей деревни.

Сердце Такэно перестало биться, он не мог шевелиться, не мог говорить. Он чувствовал, что еще миг, и он умрет.

Старик крепко обнял его.

– Смотри, смотри, – шептал он.

Большая Волна настигла рыбаков, когда они вошли в залив. Рыбацкие лодки провалились в гигантскую впадину перед Волной; одну из них разбило о камни, и Такэно видел, как в воду посыпались человеческие тела. В следующее мгновение вся мощь Большой Волны обрушилась на накренившиеся лодки, и их не стало видно.

Большая волна

Мальчик стиснул руку Сэна, отвернулся и всхлипнул.

– Смотри! – сказал Сэн, дернув его за куртку, и в голосе старика послышалось непонятное торжество.

Такэно поспешно вытер глаза и взглянул на бухту. Большая Волна затопила все скалы залива Дракона, даже самые высокие; она была грозной и могучей, она угрожала берегу, она несла неминуемую смерть – нельзя было и подумать о том, чтобы противостоять Волне. Но вопреки всему, одна рыбацкая лодка поднялась на ее гребень – одна-единственная, последняя лодка! Рыбаки на ней дружно налегали на весла и лодка неслась по Волне, осыпаемая водной пылью. Сила гребцов была ничто по сравнению с силой Большой Волны, но они преодолели ее!

Такэно закричал от восторга.

– А, ты понял! – воскликнул Сэн.

Большая Волна ударила в берег. Гора дрогнула; чахлый куст на ее склоне вновь поднялся из земли и тут же опустился, половина его корней висела в воздухе, но куст удержался.

– Деревня! Что с деревней? – испуганно спросил Такэно.

Старик не услышал его вопроса.

– Упорство, умение не сдаваться и добиваться своего – как это просто, – бормотал он. – Как просто, и как сложно… Люди, которые преодолевают Большую Волну, страх, который становится восторгом – высшее наслаждение!.. Человек, преодолевший страх смерти, подобен бессмертным богам. Такие моменты, большая редкость, а после них опять наступает пора страха, страха всех перед всем…

Два сторожа в осеннем саду

Дворец князя стоял на озере, на острове недалеко от берега. Фундамент дворца был выложен из гранитных глыб, на нем лежал прочный настил из массивных тесаных бревен, края которого выступали над краями гранитных глыб ровно настолько, чтобы полуденная тень скрывала фундамент – таким образом, дворец будто висел в воздухе над синей гладью озера.

Впечатление невесомости дворца подчеркивалось большим количеством свободного пространства: и первый, и второй этаж были окружены колоннами, образующими узкие открытые галереи. Третий этаж стоял на усеченном конусе крыши второго этажа и сам заканчивался вогнутой конусной крышей из черепицы.

Стены дворца не были покрашены и сохраняли теплый цвет дерева, а все колонны и перила были золочеными; сияние позолоты отражалось в воде и усиливало ощущение воздушности всего строения.

Озеро, на котором стоял дворец, было глубоким, но небольшим; его берега были обрывистыми, из белого камня, между слоями которого пробивался красный и зеленый мох. На камнях росли низкие сосны с толстыми кривыми стволами и необыкновенно густыми кронами, а дальше стояла зеленая плотная стена лиственного леса, усилиями людей превращенного в парк.

Все дорожки парка были кривыми и извилистыми; на их поворотах были посажены причудливо подстриженные кусты высотою не более локтя, а за ними находились посыпанные крупным серым песком площадки, на которых в беспорядке были разбросаны большие и малые валуны. Парковые скамейки и декоративные мостики над крохотными прудами тоже имели неровные, не законченные формы: их линии изгибались и обрывались подобно линиям дорожек.

Дух Дзэн не переносит завершенности, он присутствует лишь там, где есть место воображению и незримому движению Дао – великому потоку бытия.

* * *

Садовниками и сторожами в парке работали два старика: один из них был одиноким, второй воспитывал мальчика и девочку, а жили старики в маленьком домике в гуще сада. Денег за работу они не получали, довольствуясь провизией и старыми вещами, которые им изредка привозили.

Вечерами, уложив детей спать, старики усаживались на веранде своего домика и неспешно пили чай: эта традиция нарушалась ими только в холодные зимние дни. Чаепитие проходило обстоятельно, с соблюдением всех необходимых правил. Прежде всего, следовало отвлечься от суетных мыслей и сосредоточить внимание исключительно на чайной церемонии. Старик Сэн и старик Сотоба знали, как этого добиться. Вначале Сотоба доставал старинный свиток, покрытый иероглифами: там были записаны стихотворения, позволяющие достичь нужного состояния души. Любимым стихом Сотобы и Сэна был следующий:

Два сторожа в осеннем саду
Любуются яркой листвой
И ведут тихую беседу.
Лица их спокойны и радостны,
В волосах же у них седина.

Сотоба вслух читал это стихотворение, медленно, по одной строке, чтобы живее представить и сильнее почувствовать то, о чем здесь говорилось. По окончании чтения старики долго смотрели на закат; на этом духовная подготовка к чаепитию заканчивалась и начиналось заваривание чая. Оно требовало высочайшего мастерства; бывало, что люди всю жизнь учились заваривать чай, но так и не могли достичь совершенства в этом сложнейшем деле. Само собой разумеется, что весь процесс заваривания проходил у стариков размеренно, с соблюдением необходимого ритуала. При этом, вода и огонь, – необходимые элементы приготовления чая, – заслуживали пристального внимания и созерцались с глубокой сосредоточенностью.

Посуда для чая была самой простой работы, лишенная каких либо украшений, ибо она не должна была отвлекать от того, для чего была предназначена. Чашки для готового напитка были маленькими, потому что только в малых количествах проявляется вкус: большое подавляет сущность, а малое – выявляет ее, говорилось в свитке Сотобы.

Выпив по две чашки чая в полном молчании, Сэн и Сотоба решили, что теперь можно заводить разговор.

– Идет зима, – задумчиво произнес Сотоба, отрешенно глядя на темные небеса.

– Еще не скоро, – меланхолически возразил Сэн.

– Я уже чувствую ее дыхание по утрам.

– По утрам чувствуется холодное дыхание зимы, – согласился Сэн.

– Все больше листьев опадает в парке. А сегодня почернели кончики лепестков у белых хризантем, – сказал Сотоба, и его глаза увлажнились.

– Сколько трогательного в увядании, – вздохнул Сэн.

– Увядание прекрасно, как прекрасна затаенная печаль.

В разговоре наступила пауза.

– Золотая и багряная листва, отраженная в синеве озера – что может быть красивее? – нарушил молчание Сэн.

– И за это тоже мы любим осень, – сказал Сотоба и прочитал на память:

Осень. Свежесть прозрачного воздуха,
Пустота оголенных равнин
И пронзительный крик журавлей…

Монотонный стук дождя
Сменится зыбкой тишиной,
И застылая земля покроется мягким снегом.

– Так, так, – кивнул Сэн и прибавил: – «Но останется замерзающий чахлый тростник на морском берегу»… Разрушение и одиночество скроет время. Все станет невидимым в бесконечной дали пустоты.

– Да, это так, – сказал Сотоба.

Наступила долгая пауза.

– Когда мы молоды, множество нитей привязывают нас к жизни, – сказал Сэн. – Потом они рвутся одна за другой, пока не порвется последняя.

– У меня как раз осталась последняя, – отрешенно проговорил Сотоба.

– Страх перед смертью?

– Страх перед смертью? Но я давно понял, что смерть не хуже жизни.

– Это так, – согласился Сэн.

– Страха у меня нет. Моя последняя нить – мой сад, – сказал Сотоба.

В разговоре наступила пауза.

– А у меня есть страх – страх за детей, которых я должен вырастить, – сказал Сэн.

– У каждого своя судьба.

– Я не рассказал вам, уважаемый Сотоба, как попали ко мне Такэно и Йока? – спросил Сэн, которому очень хотелось рассказать об этом.

– Я с удовольствием выслушаю вас, уважаемый Сэн, – поклонился ему Сотоба.

– Благодарю вас, уважаемый Сотоба, – ответил ему поклоном Сэн.

– Итак, в то время я жил в небольшой рыбацкой деревне на берегу Океана. Долго мне пришлось бы говорить о том, как я попал туда…

– Прошу вас не смущаться и поведать об этом. Время, потраченное на рассказ о судьбе человека, не пропадает даром.

– Вы великодушны, уважаемый Сотоба. С вашего милостивого позволения, я продолжаю… Как я попал в эту деревушку? Меня принес в нее поток жизни. С юношеских лет я мечтал стать поэтом, подобным Кокамонъину-но Бэтто или Инбумонъину-но Тайфу. Мои родители были в ужасе от этого. Они боялись, что я повредился умом, ибо целыми днями напролет я твердил стихи этих величайших поэтов или пытался сочинять собственные. Мой отец, придворный каллиграф господина Осикоти, хотел, чтобы я также занялся каллиграфией, дающей большие доходы и солидное положение в обществе. Но обыденное существование служащего внушало мне такое неодолимое отвращение, что, в конце концов, не в силах переубедить отца, я ушел из дома. Вместе с монахами-скитальцами я обошел почти всю страну, бывал в священных храмах, видел дивные красоты природы. Я видел две великие реки, впадающие в озеро, а на нем – лодки под парусом, плывущие к берегу, и гусиные стаи, опустившиеся на песчаную отмель. Я видел заходящее солнце, осеннюю луну, снег на горных вершинах; слышал, как звонит колокол в храме, и бушует буря в горах.

Мост в парке

– Десять пейзажей озера в разные времена года: весенний расцвет, облака над двойной вершиной горы, цветы над водой, рыбы в воде, ивы над волнами, соловьи на ветках ив, вечерний свет над горной вершиной, луна на озерной глади, осенняя луна в трех протоках, снег на обвалившемся мосту, – произнес Сотоба, глядя куда-то вдаль.

– Вы тоже бывали в тех местах?

– Я помню все, как сейчас.

Наступила пауза.

– Видел я и чудесный остров в море над лазурными волнами. Он далеко отстоит от суши, но воздух там настолько прозрачный, что с берега моря прекрасно видны неприступные скалы этого острова и расселины в них, – сказал Сэн. – Многого я насмотрелся и многому научился. Но жизнь скитальца полна таких лишений, что я не смог долго выдержать. Придя в большой город, я вынужден был сделать то, чего мне меньше всего хотелось – поступить на службу. Правда, моя работа не была обременительной: два дня я работал, два – отдыхал, и в дни отдыха наслаждался поэзией и одиночеством. «Отшельник и в городе найдет уединение», – отмечено великим Канцзюем.

На городской окраине я построил себе хижину из хвороста и соломы; моим единственным гостем был местный староста, удивительный человек. Его мысли были прочно привязаны к земному – дровам, сену, еде, одежде и, главное, деньгам, – а душа парила высоко. Он любил слушать, как я читал ему стихи; он в них ничего не понимал, но слушал меня с большим вниманием и необыкновенной почтительностью.

– Вы прочтете мне свои стихотворения? – спросил Сотоба.

– Они слишком несовершенны для того, чтобы я осмелился предложить их вашему вниманию, – ответил Сэн и виновато развел руками.

– Восемь лет я провел в большом городе, – продолжал он, – и эти годы я бы не назвал несчастливыми. Но всему приходит конец; в городе случился большой пожар, и моя хижина сгорела в числе сотен прочих домов. Мне трудно передать вам, какой это был удар для меня; построить ее заново у меня уже не было сил. Я вновь отправился странствовать, и с отчаяния не стал писать свое имя на шляпе, как это принято у скитальцев. «Если я умру в дороге, то пусть я умру в безызвестности», – сказал я себе…

Что еще мне поведать вам о своей жизни? Ночлег в поле под рваным одеялом, утренние холода и постоянный голод скоро состарили меня. «Утренний холод. Сушеная рыбешка – вот и весь мой завтрак», – какие прекрасные стихи!

В разговоре наступила пауза.

– Одиночество стало моей привычкой, но все же, но все же… «Когда я смотрю на луну или утренний снег, сердце сжимается от безмерной тоски по собеседнику. Я пью вино и завожу разговор сам с собой», – печально улыбнулся Сэн.

– «Старость уже на пороге. Чувствую, она будет похожа на этот холодный мелкий дождь», – в тон ему проговорил Сотоба.

– «Жизнь в преклонном возрасте доставляет радость только тому, кто избавился от заботы, забыл о различиях между старостью и юностью, и обрел в душе безмятежный покой», – продолжил Сэн. – Однако когда позади шесть десятков лет, тело дряхлеет. Старику не выжить под открытым небом, он нуждается в пристанище. Вот я и прекратил свои скитания, поселившись в рыбацкой деревушке. Ее жители приняли меня, а я помогал им чем мог. Но я оставался чужим для них; единственно, к кому я привязался по-настоящему, и кто ответил мне такой же привязанностью, был мальчик-сирота Такэно. Я обучил его грамоте, я старался передать ему многое из того, что знал сам… Затем в деревню пришла беда – Большая Волна.

– Большая Волна? – Сотоба поднял брови и покачал головой.

– Большая Волна, – повторил Сэн. – Погибли почти все рыбаки, находившиеся в море, погибли и почти все жители деревни, которых настигла Волна на берегу. Мы с Такэно спаслись на горе, куда привели меня мои старческие предчувствия. Спустившись вниз, мы нашли среди тел погибших людей едва живую девочку – это была Йока. Позже выяснилось, что она лишилась родителей: ее отец утонул в море, а мать погибла под обломками своего дома. Оставшиеся в живых рыбаки покинули это проклятое место, и деревня перестала существовать.

Я, Такэно и Йока – три никому не нужных человека – пошли куда глаза глядят, пока не пришли к вам, уважаемый Сотоба. Вы оказались так добры, что дали нам кров и взяли меня к себе в помощники. Ваше сердце не ожесточило время, уважаемый Сотоба, ваше сердце полно человеколюбия.

– Сострадания, уважаемый Сэн. Человеколюбие – удел глупцов или просветленных, – мягко возразил Сотоба.

Наступила пауза.

– Ночь становится холодной. Надо раздуть огонь в жаровне, – сказал Сотоба и прочитал:

Осень пришла! —
Шепчет холодный ветер
У окна спальни.

На черной ветке
Ворон расположился.
Осенний вечер.

– Какие трогательные стихи, если бы мне был дан такой талант… – печально произнес Сэн. – Прошу вас, прочтите еще раз, уважаемый Сотоба. Как это хорошо…

Цветенье сливы в лесной глуши

Кедровый лес поднимался по склону горы там, где заканчивался княжеский парк: каменная высокая стена с воротами из красного дерева отделяла парк от кедровника. Ворота были необыкновенно красивыми: они состояли из трех проемов, разделенных колоннами с металлическими накладками внизу. Сверху на колоннах лежала коричневая лаковая крыша, расписанная затейливым узором, а по ее нижнему краю была пущена серебряная окантовка.

Перед воротами и в парке дорога была вымощена булыжником, из него же были сложены стены по ее обеим сторонам, предохраняющие дорогу от оползней. В парке на этих стенах находились широкие земляные террасы, на которых росли вишневые и сливовые деревья. Весной, когда вишни и сливы сплошь покрывались цветами, это была самая прекрасная часть княжеского поместья.

Князь всегда приезжал сюда в эту пору, но теперь неотложные дела задержали его в городе. Кроме садовников и стражников, только Такэно и Йока видели цветенье вишни и сливы этой весной, но оно не вызывало у них такого восхищения, как у Сэна и Сотобы, ведь в юности весь мир кажется цветущим, а черные пятна на древе жизни – простым недоразумением.

* * *

Такэно всегда знал, что он связан с Йокой на всю жизнь: это было так же понятно, как то, что у него не будет другой головы или другого тела. Йока была неотъемлемой частью его существования с той поры, когда старик Сэн увел их из опустошенной рыбацкой деревни. Горе девочки, потерявшей в один миг родителей, потрясло Такэно: уж он-то хорошо знал, что такое остаться круглым сиротой! Жалость и нежность заполнили его душу, чтобы навсегда остаться в ней, а девочка, почувствовав это, ответила Такэно горячей привязанностью.

Со временем Такэно и Йока сблизились еще больше; им было хорошо и легко вместе, они поверяли друг другу тайны, которые не открывали даже старику Сэну. Но пришло время, когда перестав быть детьми, они испытали новое, неведомое им дотоле чувство. Прежние детские отношения ушли в прошлое, на смену им пришли другие – волнующие и отчасти пугающие. Легкость общения пропала, потому что вести себя по-детски было уже нельзя, а вести себя по-иному Такэно и Йока не решались, охваченные той робостью, которая свойственна всем, кого впервые посетила любовь.

Долго так продолжаться не могло, эта неопределенность должна была окончиться. Поскольку любовь Такэно и Йоки была сильна, то достаточно было самых простых, самых незначительных слов, чтобы она восторжествовала; так, созревший плод падает на землю от малейшего дуновения ветра. Настал момент объяснения, и оно состоялось.

Поводом к нему послужило умение стрелять из лука, приобретенное Такэно. В первую очередь, Такэно захотел похвастаться перед Йокой: он решил позвать ее в лес, где обычно упражнялся в стрельбе.

Йока, управившись с домашними делами, уже успела переодеться и сидела за вышиванием на скамейке перед домом.

Юная девушка

– Йока, не хочешь ли ты погулять в кедровнике? – спросил Такэно, преодолевая непонятное смущение, которое он часто испытывал теперь в общении с ней.

– Может быть, – ответила Йока, мельком взглянув на Такэно и тут же опустив голову.

Такой неясный ответ мог быть только отказом. Если бы на месте Йоки был кто-нибудь другой, Такэно должен был бы сказать: «Хорошо, возможно в другой раз» – и закончить на этом разговор. Но в данном случае правила приличия не действовали, ведь и Йока нарушила их: она явно выказала невежливость, поставив Такэно в неловкое положение своим двусмысленным ответом.

Такэно удивился: как это она не побоялась обидеть его? Но затем он понял, что отказ Йоки был свидетельством близости между ними, так как только в отношении очень близкого человека девушка могла позволить себе такую вольность. Сознавать это было приятно; мало того, Такэно вдруг почувствовал себя необыкновенно счастливым.

Он искоса взглянул на Йоку: она была очень мила в своем наряде, состоящем из длинного голубого халата, перепоясанного широким красным поясом с узором из золотых цветов, и синей накидки, расписанной белоснежными облаками. Густые черные волосы Йоки были собраны в пучок и заколоты двумя деревянными спицами; на лице не было ни пудры, ни румян, ни белил, но прекрасное юное лицо девушки и не нуждалось в них.

Такэно замялся, не зная как выразить охватившее его чувство, но быстро нашелся и вновь предложил:

– Не хочешь ли ты прогуляться в кедровнике?

Его настойчивость могла означать одно из двух: либо стремление поставить Йоку на место, то есть наказать ее, либо это было проявлением любви, имеющей право не считаться с некоторыми условностями.

Голос юноши был ласковым и нежным, тем не менее, Йока испуганно посмотрела на Такэно, боясь ошибиться. Ее сердце пронзила радость, потому что в глазах Такэно она прочла ответ на свой вопрос: это было объяснением в любви.

– Хорошо, – проговорила она, потупившись.

Преграды были пройдены; забыв о сдержанности, Такэно воскликнул: «Йока!», и взял ее за руку. Он часто брал Йоку за руку и раньше, но тогда прикосновение ничего не значило, потому что они с Йокой были просто мальчиком и девочкой, которых связывала большая дружба. Ныне же прикосновение приобрело огромную важность – оно объединило двух влюбленных.

Йока затрепетала, однако, быстро оглянувшись, убрала свою руку, ведь выставлять сокровенное напоказ не только неприлично по отношению к другим людям, но кощунственно и дерзко по отношению к великим богам, которые посвящают двоих в тайну любви не для того, чтобы они поведали об этом всему свету. Йока с укором и с сожалением глянула на Такэно; он немедленно наклонил голову, признавая свою вину. На глазах Йоки появились слезы: благородство любящего мужчины всегда трогает женщину до глубины души.

Для того чтобы заполнить возникшую паузу Такэно сказал первое, что пришло ему в голову:

– А знаешь, мы получили точные известия о том, что князь совсем не приедет к нам в этом году.

– Он еще ни разу не приезжал с тех пор, как мы здесь живем. Говорят, у него большая свита, – поддержала разговор Йока.

– Да, так говорят, – кивнул Такэно и, не сдержавшись, предложил вновь: – Ну, пойдем в кедровник? Я покажу тебе, как умею стрелять из лука.

– Ты хочешь избрать путь воина? – спросила Йока, переменившись в лице. – Но воины часто погибают.

– Наши отцы не были воинами, но погибли. И матери наши умерли: мою забрала болезнь, а твою – Большая Волна; никто из наших родителей не был воином, но все они ушли из жизни в молодом возрасте, – вздохнул Такэно. – Небо определяет, кому жить, а кому умереть, и оно не разбирает, кто чем занимается.

– Да, – согласилась Йока и загрустила.

– Пойдем же в кедровник, я покажу тебе, как стреляю, – весело повторил Такэно, мысленно ругая себя за то, что вспомнил умерших родителей и совсем расстроил Йоку.

* * *

Пока Такэно и Йока шли по лесу, они болтали ни о чем, само общение доставляло им счастье.

– Я прочитала хорошую сказку, смешную и добрую, – улыбаясь, проговорила Йока. – Сказку об угольщике и прекрасной женщине.

– Об угольщике и прекрасной женщине? Никогда не слышал такую.

– Хочешь, я расскажу тебе?

– Очень хочу! – так горячо воскликнул Такэно, что Йока рассмеялась, застенчиво прикрыв лицо рукавом халата. – Какой ты забавный, Такэно!.. Слушай же сказку. В стародавние времена далеко в горах жил в страшной нищете угольщик. Его хижина была построена из веток и глины, а крышу заменяла гнилая солома. Он был настолько бедным, что у него даже не было миски для еды, да и еды часто не было. Он подолгу голодал, а когда ему удавалось продать немного угля, то денег еле-еле хватало на сушеную рыбу и сухари.

Одеждой угольщику служила рваная мешковина, которую он оборачивал вокруг бедер, а вместо шляпы он привязывал к голове банановый лист. Сандалий у него тоже не было, их заменяли куски древесной коры и мох, скрученные жгутами из тонких лиан.

Из-за своей тяжелой работы он редко мылся, поэтому лицо его было покрыто многолетними слоями копоти, а волосы свалялись, как войлок.

Жизнь угольщика была унылой и безрадостной; мало встречаясь с людьми, он почти разучился говорить, а читать и писать никогда не умел.

Но вот однажды, когда наступила весна, в хижину угольщика пришла прекрасная, молодая, богато одетая женщина.

– Кто ты? – спросил угольщик, решив, что это видение.

– Я дочь знатного господина, – отвечала прекраснейшая госпожа.

Услышав это, угольщик пал ниц перед ней и лишился дара речи.

– Встаньте, прошу вас, – сказала прекрасная женщина. – Это я должна пасть перед вами ниц и целовать ваши руки, потому что я пришла к вам с нижайшей просьбой. Возьмите меня в жены, я очень хочу выйти за вас замуж.

Услышав таковые ее слова, угольщик подумал, что госпожа издевается над ним, и стал умолять ее не причинять ему вреда. Но прекрасная женщина была настойчива – вновь и вновь просила она, чтобы угольщик взял ее замуж.

– Моя госпожа, посмотрите, как я живу, – возражал он ей. – Стены моего жилища рассыпаются, и дождь капает сквозь крышу.

– Это ничего. Я хочу выйти за вас замуж, – говорила она.

– У меня нет миски для еды, и еды часто не бывает, – продолжал он сопротивляться.

– Это ничего. Я хочу выйти за вас замуж, – настаивала она.

– Поглядите на мою одежду. Рваная мешковина обернута вокруг моих бедер, банановый лист одеваю я на голову вместо шляпы, и сандалий у меня тоже нет: я ношу куски коры и мох, скрученные жгутами из лианы.

– Это ничего. Я хочу выйти за вас замуж.

– Посмотрите на мое лицо, – на нем многолетняя копоть. Мои волосы свалялись, как войлок. Я не мылся долгие годы.

– Это ничего. Я очень хочу выйти за вас замуж.

Видя, что ему не удается ее отговорить, и не смея больше с ней спорить, угольщик, наконец, согласился жениться на прекрасной госпоже, и они сыграли свадьбу.

На следующий день женщина дала угольщику золотую монету, чтобы он купил еды. Угольщик удивился, потому что никогда раньше не видел золота.

– Что это? Разве на это можно что-нибудь купить? – спросил он.

– На это можно купить самой лучшей еды, и еще останется на посуду, на новую одежду и на ремонт твоей хижины. Это – золото; оно стоит так дорого, что за него охотно дадут все, что ни попросишь, – объяснила прекрасная женщина.

– Вот чудеса! – угольщик почесал голову. – А ведь в лесу, – там, где у меня печь для обжига угля, – этого золота хоть завались. Я сложил большую кучу из его кусков: думал, перетащу эти куски к своей хижине и укреплю ими стены.

Прекрасная женщина не смела не верить словам мужа, но и поверить не могла; лишь когда он показал ей эту огромную кучу золотых слитков, госпожа поняла, что угольщик, сам того не зная, был богаче всех богачей страны…

Хорошая сказка, правда?

– Женская сказка! – воскликнул Такэно. – Теперь я понимаю, почему дедушка Сэн не рассказывал мне ее в детстве, а он мне рассказывал много сказок. Прекрасная женщина ведет себя как мужчина: показывает твердость, настойчивость, да еще учит угольщика жизни. Может ли женщина так себя вести?

– Да, да, – кивнула Йока, а потом тихо прибавила. – Но если женщина любит?

Такэно весело рассмеялся:

– Любовь не может служить оправданием для нарушения обязанностей.

– Дедушка Сэн говорит твоими устами, – неопределенно произнесла Йока.

– Дедушка Сэн? – Такэно призадумался. – Нет, он бы так не сказал. Я испытываю к нему глубокое уважение, почитаю его возраст и мудрость; ничем и никогда я не смогу отплатить ему за все добро, которое от него видел, но дедушка Сэн порой произносит наставления, которые мне трудно принять. Он говорил как-то, что не все обязанности выполнимы. Но как же тогда быть с кодексом чести воина? – спросил я. Он священен и должен соблюдаться неотступно. Дедушка Сэн ответил, что есть обязанности высшие и низшие. Высшие – вечны, а низшие – временны; высшие – священны, а низшие – не имеют святости. Я не понял его.

Цветенье сливы

– Дедушка Сэн очень добрый и очень несчастный. Его любовь взлетела так высоко, что не сумела вернуться на землю, – вздохнула Йока.

– Зато мы… Зато наша… – Такэно и запнулся.

Йока сказала, будто не слыша его:

– Есть много волшебных историй про любовь. Если ты не устал слушать…

– Нет, нет, расскажи мне!

– Это история о лесорубе и певчей камышовке… Однажды молодой лесоруб шел по сливовой роще и вдруг обнаружил большой дом, которого раньше здесь не было.

– Кто бы мог построить тут дом, и как можно успеть построить его за такое короткое время: только два дня назад я проходил по этим местам, и никакого дома в помине не было, – подумал лесоруб.

От сильного любопытства он решил войти и посмотреть, кто там живет. Каково же было его удивление, когда в доме его встретила красивая молодая женщина!

– Кто вы, госпожа? – спросил лесоруб. – Простите мне мою дерзость, но я только два дня назад проходил по этим местам, и никакого дома тут в помине не было. Как вы смогли так быстро построить такой большой дом? Наверное, много рабочих трудились над его постройкой, но где же следы строительства? Неужели рабочие сумели не только построить большой дом в два дня, но и навести порядок здесь?

– Мне сейчас надо уйти, – сказала красивая молодая женщина, не отвечая на вопросы лесоруба. – Не присмотрите ли вы за моим домом, пока меня не будет?

– А куда вам надо уйти? – продолжать выспрашивать любопытный лесоруб, но женщина снова не ответила на его вопрос, сказав только: – Вы можете ходить по всему дому, но ни в коем случае не заглядывайте в комнату, на дверях которой нарисованы птицы.

С этими словами женщина ушла, а лесоруба все больше разбирало любопытство. Он прошелся по дому и осмотрел комнаты. Все они были превосходно обставлены и украшены картинами. Наконец, он дошел до последней комнаты, на дверях которой были нарисованы птицы. Долго он стоял в нерешительности перед этими дверями, а любопытство его все росло и росло, пока не стало таким большим, что лесоруб не смог стерпеть.

Он вошел в комнату и увидел в ней три маленьких птичьих яйца, лежащих в крохотном гнездышке. Лесоруб поднял их, но они выскользнули из его пальцев, упали на пол и разбились.

Тут откуда не возьмись явилась молодая красавица.

– Ты не послушал меня, – сказала она, горько плача, и на глазах изумленного лесоруба превратилась в певчую камышовку.

Птица забила крыльями и закричала:

– Горе мне! Я потеряла моих деточек!

После этого дом внезапно исчез, а лесоруб оказался один в сливовой роще…

– Почему же она не отомстила лесорубу за смерть своих детей? – спросил Такэно.

– Как ты не понимаешь, женщине стыдно проявлять свои чувства перед мужчиной, – пояснила Йока.

– Печальная сказка.

– Трогательная. Трогательная и красивая, – вздохнула Йока.

– Вот ты говоришь, что женщине стыдно проявлять свои чувства перед мужчиной. Но ведь прекрасная женщина, которая вышла замуж за угольщика, не побоялась стыда? – заметил Такэно.

– Той было к чему стремиться, а этой уже нечего было терять, – возразила Йока.

– Может быть, – пробурчал Такэно. – Но мы уже пришли.

* * *

В кедровнике у Такэно было заветное местечко: поляна посреди глухого леса, на которой не было никакой растительности, кроме мха, устилавшего землю. Таканэ чувствовал, как тут сходились могучие таинственные потоки, исходящие от деревьев, травы, земли и неба. Он был уверен, что именно здесь собираются по ночам духи, божества и иные неизвестные людям существа высшего порядка.

Ночью Такэно ни за что не пошел бы сюда, – сама мысль об этом была святотатством, – но в дневное время он проводил на поляне долгие часы, упражняясь с луком, с деревянным мечом, а также вступая в рукопашный бой с воображаемым противником.

Устав от упражнений, Такэно ложился на мягкий мох, закидывал руки за голову и смотрел на верхушки кедров, на облака, плывущие по небу, на солнечные лучи, пронизывающие хвою. Его тело становилось невесомым; ему казалось, что еще немного, и оно заскользит по воздуху. Так велика была таинственная сила этой поляны, что подобный полет представлялся вполне возможным.

Такэно слышал, что знаменитые воины могли в бою летать, нападая на своих врагов, как сокол нападает на свою добычу. Вот откуда пошло выражение: «лететь в бой» или «полететь на битву». Когда-нибудь и он, Такэно, тоже сможет научиться летать по воздуху в битве.

Такэно осторожно пытался выяснить у старика Сэна, как можно человеку научиться летать. «С помощью мысли», – пробормотал старик, а потом замолчал и более не сказал ни слова, хотя Такэно еще долго сидел в ожидании возле него…

Сейчас на этой поляне Такэно увлеченно показывал Йоке, как он стреляет из лука. Она одобрительно кивала головой и улыбалась.

– При первой возможности я вступлю в княжеский отряд. Князь часто ведет войны с другими князьями, ему нужны люди для сражений. Он возьмет меня, когда увидит, как я стреляю, – с уверенностью сказал Такэно.

– Но, Такэно, ты еще не все умеешь, что должен уметь настоящий воин.

– Ничего. Я быстро научусь военному делу. Мой дух созрел для этого, – гордо произнес Такэно.

– Ты, конечно, станешь великим воином, – согласилась Йока, но голос ее был грустен.

Такэно сел на землю возле нее и взглянул в глаза Йоки.

– Воины подолгу не возвращаются домой, а иногда они не возвращаются совсем, – сказала Йока то, что уже говорила раньше, и на глазах ее появились слезы.

Такэно, не в силах сдержаться, обнял Йоку. Он принялся целовать ее лицо и гладить ее волосы, а волосы пахли сливой.

Помни, дружище,
Прячется в лесной глуши
Сливовый цветок, —

проговорил Такэно про себя, но Йока услышала его и прошептала в ответ:

Если голову
Склоню на его руки
Весенней ночью,
То подушка такая
Тотчас погубит меня.

– Боги покарают нас, – прибавила она с легким вздохом. – Мы еще не женаты.

– Боги будут свидетелями нашей любви, они покровительствуют нам, – Такэно поднялся и торжественно, как в храме, сказал: – На их священной поляне я, Такэно, беру в жены тебя, Йока. Я люблю тебя и клянусь любить до конца дней своих!

– И я люблю тебя, ты теперь муж мой, – горячо ответила Йока. – Нет меня без тебя, и где бы ты ни был, моя душа всегда будет с тобой.

…Так свершился брак Такэно и Йоки, на лесной поляне, в кедровом лесу, в нарушение всех правил и обычаев.

Полоса леса на склоне горы

С двух сторон Радужную долину омывали две быстрые реки. В самой долине раскинулся город, княжеская столица, а замок князя находился вниз по течению, за перешейком, где в последний раз расходились реки перед тем, как окончательно сойтись в кипящем потоке в узкой котловине между гор.

Из города к замку вела дорога, вымощенная тесаным камнем, таким гладким, что она сияла на солнце. Замок был хорошо укреплен, но в городе никаких укреплений не было, не считая въездной башни со стенами от берега до берега. Бурные реки сами по себе являлись препятствием для врагов, кроме того, в случае опасности жители могли укрыться в замке.

В столице было шесть улиц: две продольные по речным берегам и четыре поперечные. На первых двух улицах жили знатные и богатые люди, на остальных четырех – народ попроще. Дома знатных людей имели террасы, выходящие к реке, и обширные сады с хозяйственными постройками. На поперечных улицах стояли сплошные ряды маленьких домишек, на задних дворах которых прятались крохотные погребки и сарайчики.

Эпизод в городе

* * *

Обоз, следовавший во дворец князя, с трудом пробирался по одной из двух продольных улиц города. В этот утренний час множество народа уже сновало здесь: приходящие слуги торопились в дома своих хозяев, разносчики сгибались под тяжестью корзин, набитых снедью, и кувшинов с чистой родниковой водой, угольщики катили тележки со своим нехитрым товаром.

На перекрестке продольной и поперечной улиц образовался затор: угольная тележка внезапно потеряла колесо и упала набок. Уголь рассыпался по дороге, прохожие старались его обойти; княжеский обоз вынужден был остановиться.

Такэно, раскрыв рот, смотрел на это столпотворение: никогда раньше он не видел столько людей.

– Уважаемый дедушка Сотоба, неужели в городе всегда такая сутолока? – спросил он старика, ехавшего вместе с ним на головной телеге обоза.

– Э-э-э, Такэно, разве это сутолока? Вот увидишь, что будет твориться через час на торговых улицах, когда откроются все лавки и мастерские – такие будут толкотня и шум! Тут, в городе, столько жителей, что муравьям, право слово, просторнее в их муравейнике, чем здешним людям, – отвечал Сотоба, с неодобрением глядя на уличную суету.

Такэно хотел спросить, какой же прок людям жить хуже, чем муравьям, но Сотоба продолжил разговор совсем о другом.

– Послушай, Такэно, ты хочешь стать воином, и я постараюсь представить тебя князю. Это не просто, – кто ты, и кто князь, – но я надеюсь, что в память о моих былых заслугах и из уважения к моим годам князь согласится принять тебя. Однако, оказавшись во дворце, ты должен неукоснительно соблюдать правила поведения, о которых я толковал тебе дома. Уважаемый Сэн разрешал тебе некоторые вольности и не обуздывал твою юношескую горячность, как следовало бы. В результате ты уже совершил один поспешный поступок, к тому же, нарушающий все правила приличия – ты женился на Йоке без согласия старших, женился, невзирая на свой и ее слишком юный возраст.

– Но я, но мы… – хотел возразить Такэно и осекся.

– Вот видишь, ты даже способен перебить старика, – сказал Сотоба.

– Простите меня, – склонил голову Такэно.

– Я-то прощу: с тех пор, как Сэн пришел ко мне и привел тебя и Йоку, вы для меня все равно что семья, а в семье прощается многое. Однако князь – иное дело. Он нам господин; он – милостив, но и суров, а потому не склонен прощать провинности. Для того чтобы не оступиться в самом начале пути, каждое мгновение помни о том, Такэно, что князь выше тебя во всех отношениях: по положению, опыту, знаниям, мудрости, – по многому, многому, многому другому.

Ты вырос в деревенской общине, и вы, конечно, почитали своего старосту и подчинялись ему, а как же иначе, ведь он потому и стал у вас старостой, что вы его уважали и готовы были ему подчиниться. Ваш долг был слушаться и почитать его, а староста выполнял свой долг перед вами – разумно и бережно управлять вашей жизнью.

Но сколько людей жило у вас в деревне? Наверняка меньше, чем ягод на молодой вишне, только начавшей давать урожай. А теперь представь себе, какое количество деревьев растет в княжеском саду, и за всеми нужен присмотр, все они нуждаются в уходе, дабы не болеть, не сохнуть, но каждый год цвести и приносить плоды.

Как тяжелы обязанности садовника! И если его деревья еще вздумают расти, где и как им захочется, то садовник может не справиться. Сад погибнет, садовник потеряет свое лицо. Смерть страшна, а жизнь человека, потерявшего лицо, невыносима. Неизвестно, кому хуже: тому, кто мертв, или тому, кто живет невыносимой жизнью.

Потому, снова говорю я тебе – должно всем исполнять свой долг! Наш князь правит нами достойно и умело: он защищает нас, следит за порядком, входит в рассуждение спорных вопросов, заботится об общем хозяйстве, – великие боги, какое множество дел у князя! От своих великих трудов он поседел раньше срока, он изранен в боях, но не теряет мужества.

Помимо прочего, не забывай, Такэно, что князь втрое старше тебя; по жизненному опыту ты перед ним младенец, а он в отношении тебя – глубокий старик. К старикам же надо относиться почтительно не только из уважения к их заслугам, но и преклоняясь перед мудростью старцев. Старики бывают странными, но не бывает глупых стариков, ибо устами их говорит не ум, но время, а время выше ума, также как вечность выше времени… Однако ты зеваешь, Такэно? Тебе скучно?

– О, нет, уважаемый дедушка Сотоба, – поспешно подавил зевок Такэно. – Просто я не выспался.

– Хорошо, Такэно, я не буду утомлять тебя скучными словами, раз ты и сам все знаешь… Княжеский дворец уже виден.

* * *

Во дворце к князю можно было попасть длинным или коротким путем. Длинный путь вел через кружную анфиладу комнат, одна красивее другой, проходил через три великолепных внутренних дворика и заканчивался в зале для приемов, который по своей отделке считался непревзойденным во всей стране. Длинным путем к князю водили послов, которых надо было поразить величием дворца правителя; так было принято повсюду, и князь признавал это разумным. Но неразумным было вести по длинному пути своих людей, и уж совсем глупо было вести по этому пути гонцов со срочными вестями, поэтому существовал короткий путь через помещения для слуг, хотя и неприглядный, но заканчивающийся в личных комнатах князя.

Длинный путь во дворце называли «красивым», короткий – «быстрым». Такэно и Сотобу привели к князю по «быстрому пути».

– Следуй моему примеру, – шепнул Сотоба у дверей в княжеские покои.

Двери раздвинулись. Сотоба сделал два шага вперед и пал ниц.

– Мир вам, мой господин, – произнес он.

Такэно в точности повторил это.

– А, Сотоба! – услышал он низкий мужской голос. – Ты привел мне своего юнца? Мне доложили о нем. Ну-ка, посмотрим на него! Подойдете ближе.

Сотоба подполз к невысокому помосту, на котором сидел князь, несколько раз поклонился в землю, а потом сел, скрестив ноги и наклонив вперед голову. Такэно повторил это, не смея поднять глаза на князя.

– Да он совсем молодой! – раздалось восклицание. – Сколько ему лет?

– Скоро исполнится семнадцать, мой господин, – ответил Сотоба.

– Ха-ха-ха! Нет, я ошибся, он уже стар для того чтобы поступить на воинскую службу, – послышался хохот князя. – Мой отец впервые взял меня в поход, когда мне едва минуло двенадцать, а в семнадцать лет я одержал мою первую победу над врагом. А ты в каком возрасте взял в руки меч, Сотоба?

– В двадцать лет, мой господин.

– Как поздно ты начал служить, Сотоба! Но это не помешало тебе стать отличным воином; я помню, каким ты был бойцом, никто не мог одолеть тебя. О, я помню, как однажды ты сразил трех человек, сражавшихся с тобою!

У Сотобы покатились слезы по щекам.

– Мой господин не забыл этот бой? – сказал он, поспешно вытерев их рукой.

– Помню, говорю тебе, помню… Ну, а теперь я хочу потолковать с твоим молодым человеком.

Сердце Такэно бешено застучало. Он весь сжался, приготовившись отвечать на вопросы князя.

– Кто твой отец? – спросил князь резко и громко.

Такэно вздрогнул, но постарался не выдать волнения.

– Он был рыбаком… мой господин, – сказал Такэно.

– Он умер? – продолжал вопрошать князь в том же тоне.

– Да, мой господин.

– Давно?

– Да, мой господин.

– А твоя мать?

– Она тоже умерла, мой господин.

– Давно?

– Да, мой господин.

– А ты? Кто тебя воспитывал?

– Дедушка Сэн, мой господин.

– Кто он?

– Я не знаю. Он пришел в нашу деревню издалека, – сказал Такэно.

Князь издал короткий смешок.

– Что было потом? – спросил он.

– Наша деревня погибла.

– Ее разорили?

– Нет, мой господин. Ее уничтожила Большая Волна.

– Большая Волна? А, припоминаю, тогда погибло несколько деревень на побережье. Что сталось с тобой после?

– Дедушка Сэн привел меня к уважаемому Сотобе, мой господин. Меня и Йоку.

– Йока? Кто это?

– Девочка из нашей деревни. Ее родителей убила Большая Волна.

– Я и не знал, что в моем поместье проживает столько новых людей.

– Простите меня, мой господин, – виновато произнес Сотоба. – Я пожалел этих несчастных. Но позвольте почтительно доложить, мне все равно нужны были помощники.

– Ничего, Сотоба. Ты не обязан докладывать мне о каждом человеке, который работает в моем хозяйстве.

– Йока вышла за меня замуж, мой господин, – осмелился сказать Такэно.

– Ты женат? В твои-то лета? Впрочем, когда мне сосватали мою будущую жену, ей было тринадцать, а мне четырнадцать лет. Династические интересы… Женитьба делает из юноши мужчину, но отнимает у него молодость. Уж не от жены ли ты бежишь, не потому ли хочешь поступить на военную службу?

– Нет, мой господин.

– А почему?

– Я чувствую в себе дух воина, мой господин.

Грозный правитель

Князь сухо рассмеялся.

– Разве тебе известно, что это такое – дух воина? Ты чересчур самоуверен, юноша.

– Позвольте почтительно доложить, – вмешался Сотоба. – Этот молодой человек хорошо стреляет из лука; кроме того, я учил его сражаться на мечах.

– Если бы великим богам было угодно передать этому юнцу хоть часть твоих талантов, из него получился бы лучший воин в моем войске, – заметил князь. – Хорошо, я возьму его на службу. По своей незнатности он не может стать самураем, но пусть будет солдатом. Бывали случаи, когда и простой солдат становился самураем… Как тебя зовут, юноша?

– Такэно, мой господин.

– Подними голову, Такэно, я хочу взглянуть на твое лицо.

Такэно повиновался. По правде сказать, ему и самому хотелось посмотреть на князя.

Оказалось, тот не был таким уж грозным на вид, как можно было себе представить по резкости его тона. Чем-то князь даже напоминал дедушку Сэна, только властность ощущалась во всем его облике; ну, и конечно, тело было крепче, а одежда – богаче.

Одно мгновение они смотрели друг на друга, и в глазах князя промелькнуло удовлетворение.

– Служи, – проговорил князь. – Я буду лично следить за твоими успехами.

– Пусть служит, – повторил он, обращаясь к Сотобе, и махнул рукой, чтобы они удалились.

– Спасибо, мой господин, – в один голос сказали Сотоба и Такэно, низко склонившись.

Потом, продолжая кланяться, они отползли к двери, встали, еще раз низко поклонились и вышли.

– А наш повелитель совсем не страшный! – радостно воскликнул Такэно.

– А ты думал, он похож на чудище? – улыбнулся Сотоба. – За угрожающей внешностью часто таится слабость, за безобидной – сила. Свирепый тигр с виду похож на большую ласковую кошку.

– Но почему князь так резко разговаривал со мною?

– Тон повелителя должен быть резким, дабы подданные не забывали разницу между собой и своим господином; к тому же резкий тон сам по себе отбивает стремление к неповиновению. Запомни это, Такэно. Если когда-нибудь будешь командовать людьми, командуй резко. Резко, но не грубо, ибо резкость и грубость – разные вещи. Грубость подавляет человека и мешает выполнению приказа, резкость помогает выполнить приказ.

– Хорошо, уважаемый дедушка Сотоба, я запомню, – кивнул Такэно, в своих мыслях уже представляя себя командиром…

* * *

Каждое утро Богиня Солнца поднималась в небо над священным дубом. Он рос на плоской вершине холма, а под холмом был пруд с чистой водой. Духи воды на рассвете выходили к духам дерева; невысоко над землей, там, где мощный ствол дуба раздваивался, они тихо кружились, оставляя в воздухе туманный след.

В пруду водилась рыба, но никто не смел заниматься здесь рыбной ловлей, потому что пруд также был священным. Вокруг него был натянут канат, сплетенный из рисовой соломы и украшенный белыми бумажными флажками; такой же канат был натянут и вокруг дуба.

В нескольких шагах от священного дерева, на краю холма, стояла деревянная беседка, лишенная каких-либо украшений. Вправо от нее между кустами бересклета шла тропинка на другую сторону вершины: там был небольшой бревенчатый дом со сторожевой вышкой.

Внизу холм и пруд опоясывал высокий частокол с воротами; заросшая травой дорога выходила из них и вилась по лугам косогорья, скрываясь в дальнем лесу.

В доме на холме находилась княжеская школа по подготовке воинов. Она была лучшей в своем роде, и Такэно крупно повезло, что он попал именно сюда. День начинался с ритуальных обрядов у алтаря, устроенного возле священного дуба. Их проводил начальник школы со своим помощником: он дважды хлопал в ладоши для того чтобы привлечь внимание божественных духов, а уж после начинал читать сутры, вращая деревянные валики, на которых были начертаны святые письмена, и позванивая в колокол, отпугивающий демонов. Помощник тем временем насыпал в чашку перемешанный с лепестками цветов сладкий рис для жертвоприношения.

Совершив все необходимое и убедившись, что божественные духи настроились на благосклонность и дружелюбие, начальник вел своих подопечных в беседку: в ней обычно проходили занятия по совершенствованию разума и приобретению понятий о кодексе поведения воина. Над входом в беседку висели широкие бумажные ленты с подходящими надписями: «Наша честь – в преданности повелителю», «Наша жизнь – обязанности и служение», «Кто достойно живет – легко умирает», «Воинский дух сильнее смерти», «Славная смерть – уважение потомков».

Боевое обучение проходило на лугу, за частоколом. К удивлению Такэно, уверенного в том, что он неплохо сражается на мечах, у него оказались удачливые соперники. Такэно сердился и пытался превзойти их, но ничего не получалось. В конце концов, после очередного проигранного поединка Такэно подозвал к себе начальник школы.

– Ты терпишь поражение за поражением, – сказал он. – До сих пор я не вмешивался, не помогал тебе. Если у человека что-то не получается, нельзя сразу помогать ему. То, что дается легко, легко и забывается; но то, что дается с трудом, не забывается никогда. Быстрый успех хуже неудачи: он ослабляет человека, а неудача только укрепляет силу.

– Да, господин, – отвечал Такэно, думая, что он уже слышал подобное от Сотобы.

– Но теперь пришла пора вмешаться, чтобы ты не потерял веру в свои способности. Я наблюдал за тобой и хочу сказать, что я обучал многих молодых людей, но ты лучше всех владеешь мечом. Кто был твоим наставником?

– Его имя Сотоба, господин.

– Сотоба? О, это был великий мастер! Давно я не слышал о нем; говорили, что после того как Сотоба оставил службу, он передал свое имение родственникам и отправился скитаться… Значит, Сотоба еще жив. Чем он сейчас занимается?

– Он садовник, мой господин.

– Хороший конец жизни для того, кого смерть обошла в битвах… Из лука тоже он учил тебя стрелять?

– Да, господин. Но я и сам подолгу тренировался.

– Это видно. В стрельбе из лука никто не может тебя превзойти, а на мечах ты проигрываешь. Знаешь, почему?

– Нет, господин.

– В стрельбе из лука твой глаз и твоя рука подчиняются твоему духу. Но когда ты сражаешься мечом, ты лишь повторяешь то, чему тебя учил Сотоба. К сожалению, ты не воспринял от него нечто большего, чем мастерство. Ты применяешь приемы большего мастера, но ты не ощущаешь сущности поединка. Ты подобен музыканту, освоившему технику игры, но не имеющему слуха. Ты понимаешь меня?

– Да, господин… Нет, господин, простите. Что такое – «сущность поединка»?

– Погляди на дальнюю гору, на синий лес, в котором скрывается дорога. Я прочту тебе стихи:

Леса полоса
На склоне горы, словно
Пояс для меча.

Не отрывая глаз, смотри на эту гору, на этот лес, и повторяй про себя эти стихи. Может быть, тогда ты почувствуешь то, о чем я тебе говорю.

– О да, я чувствую! – воскликнул Такэно. – Воинская стойкость подобна горе, она тверда и несокрушима, а лес – пояс для меча – препятствие, предостережение тем, кто попытается одолеть гору.

Начальник школы коротко рассмеялся, и Такэно вновь показалось, что начальник очень похож на Сотобу.

– Как ты торопишься, юноша, – сказал начальник. – Бывают, правда, мгновенные озарения, но с тобой этого не произошло. Твои слова передают лишь поверхностное впечатление, доступное всем. А ты должен проникнуть вглубь явления, разве не этому мы вас здесь учим? Истина не познается через зрение, не познается через разум, ее можно только ощутить. Твоя мысль должна стремиться от одного предмета к другому, как поток воды, повторяя малейшие изгибы пути. Но если поток остановится у какого-нибудь одного предмета, – у большой скалы, например, – то поток перестанет быть потоком, и вода его не дойдет до множества иных предметов. Тогда скала покажется центром мироздания, хотя она всего лишь одна из скал на пути потока.

Ощутив движение потока, достигнув нужного состояния духа, ты и в бою будешь вести себя в соответствии с общим ходом сражения, не останавливаясь на частностях. Ныне же, когда ты выходишь на поединок, тебя больше занимают частности: меч твоего противника не дает тебе покоя. Когда противник пытается ударить тебя, твои глаза все время следят за движением его меча, и ты пытаешься следовать за этими движениями. В результате твоя мысль и твое внимание сосредотачиваются только на одном предмете: на мече. Ты перестаешь владеть собою и неизбежно терпишь поражение. Меч твоего противника стал для тебя центром мироздания – самым главным, что есть в мире.

Отойди от этого ложного впечатления. Для начала научись смотреть на поединок как бы со стороны. Ты сразу заметишь, что любое движение твоего противника тебе на пользу. В неподвижности больше устойчивости, чем в движении; стоит твоему противнику сделать малейшее движение, как его устойчивость уменьшается, он становится уязвимым. Нанеси свой удар, но не забывай, что ты и сам становишься уязвимым в этот момент. Поединок всегда выигрывает тот, кто сохранил устойчивость, и душевную, и телесную.

– Простите, мой господин, но что я должен почувствовать, как мне узнать, что я овладел главным? – спросил Такэно.

– Ты почувствуешь нечто, невыразимое словами; слова – это оковы для чувств… До конца дня, я освобождаю тебя от занятий. Сядь на траву, смотри на дальнюю гору и повторяй стихи, которые я тебе прочел.

Воин с мечом

* * *

Вечером начальнику доложили, что при отходе ко сну в школе не досчитались одного человека – Такэно.

– Посмотрите на лужайке, за воротами, – сказал начальник.

– Да, он сидит там и смотрит на гору, – сообщили ему через некоторое время.

– Не тревожьте его, пусть сидит, – сказал начальник.

Утром Такэно не пришел на занятия.

– Он все еще сидит на лужайке, – доложили начальнику.

– Не тревожьте его, пусть сидит, – сказал начальник.

Вечером Такэно опять не явился в школу.

– Он сидит на лужайке? – спросил начальник.

– Он сидит на лужайке. Ему отнесли еду, но он не притронулся к ней.

– О, из этого парня выйдет толк! – сказал начальник. – Не тревожьте его, пусть сидит столько, сколько ему понадобиться… Помяните мои слова: через год именно ему князь вручит меч как лучшему воину, подготовленному нами.

– Но у нас есть юноши знатного рода, господин, – осмелились возразить начальнику.

– Что из того? Одним знатность достается по праву рождения, другие добывают ее себе. И если меня не обманывают мои предчувствия, Такэно будет славным самураем и знатным господином.

Восход луны для двоих

В княжеском поместье время шло не по календарю, придуманному людьми, а своим истинным ходом. В городе наступления весны, лета, осени и зимы ждали по календарным срокам и удивлялись, если зима опережала, а весна отставала от них. Здесь, в поместье, изменения в природе связывались лишь с определенными явлениями окружающего мира, в каждом из которых виделась настоящая власть времени. Если наступали ранние холода, то это вовсе не означало, что они опередили календарь, просто ход времени ускорился в этом году.

Никакое событие в мире не случается внезапно, всегда есть признаки перемен, как едва уловимые, так и вполне осязаемые. Осязаемые признаки доступны всем, кто умеет видеть и имеет жизненный опыт. Так, ни один настоящий моряк не пропустит приближение бури и не сможет не заметить изменение морского течения. Но для того чтобы ощутить едва уловимые перемены, нужна тонкая душевная оболочка. Такая оболочка есть у маленьких детей: у них она еще не огрубела от постоянного трения с внешними впечатлениями, «не превратилась в твердую мозоль», как говорил старик Сэн. Такая оболочка есть и у стариков, у которых твердость ее ослабла за долгие годы жизни.

Приготовившись к ранней зиме, Сотоба и Сэн спасли сад, ведь растения не могут так спешно, как человек, приспособиться к быстрым переменам. Поздняя весна тоже не стала для Сотобы и Сэна неожиданностью; более того, они находили в ней не меньшее очарование, чем в столь любимой ими осени. Остатки снега в тени деревьев и тонкая листва на кустах жимолости; утренний иней на камнях и первые цветы золотисто-желтой примулы; замерзшие капли воды на прошлогодней траве и молодые нежные стебельки на темно-зеленом полотне мха – все радовало стариков своей обычностью и необыкновенностью. Они удивлялись только одному: почему так мало людей живет этими радостями?..

* * *

Йока помогала старикам во всех их работах, готовила еду, стирала и убиралась в доме, и повседневные заботы утешали ее в разлуке с Такэно.

Женщина не может заставить мужчину быть с ней, если не хочет, чтобы он перестал быть мужчиной. Женщина должна уметь ждать, ей всегда приходится ждать мужчину – когда он далеко, и когда он рядом. Йока хорошо понимала это, но томилась ожиданием; она сильно любила своего мужа.

Каждое письмо от него было праздником, оно читалось и перечитывалось по многу раз: сначала в одиночестве, про себя, затем перед стариками. Но не все можно было прочитать им: в письмах допускались такие страстные выражения любви, о которых нельзя было говорить вслух.

Последнее письмо Такэно было написано именно в подобных выражениях. Оно начиналось со стихов:

Верь в лучшие дни!
Деревце сливы верит:
Скоро оно зацветет.

Прочитав их, Йока расплакалась: Такэно недаром напоминал о деревце сливы – ее, Йоку, он называл «сливовым цветочком», когда был с ней.

Иока поцеловала письмо и продолжала читать: «Я по-прежнему нахожусь в школе по обучению воинов. Не буду рассказывать о своих успехах, но господин начальник мною доволен. Обучение идет к концу, летом нам предстоят выпускные испытания. Надеюсь не опозориться на них, не подвести моих учителей и уважаемого дедушку Сотобу, моего первого наставника в военном деле.

Днем я очень занят, а вечером перед сном часто вспоминаю тебя и сильно скучаю, моя Йока, моя дорогая жена.

На поле среди
Опавшей листвы бамбук
Пробивается.
Так и я переполнен
Тайной любовью к тебе.

Среди моих товарищей никто не женат, им трудно понять меня, поэтому я никогда не рассказываал им о тебе. Но тем сильнее я люблю тебя: моя любовь невысказанная, ты владеешь моими мыслями.

Ночами я вижу тебя во сне, всегда на нашей поляне в кедровом лесу, ты стоишь там и ждешь меня. Я подхожу к тебе и обнимаю…»

Йока смущенно улыбнулась.

«…Запах твоих волос заставляет меня плакать. Я, как ребенок, прячу голову у тебя на груди, тепло твоего тела охватывает меня, и я засыпаю. Мне снится, что я сплю и вижу тебя во сне. Когда я просыпаюсь утром, моя подушка вся мокрая от слез».

Йока и сама расплакалась, с трудом она прочла последние строки:

Моя любовь была,
Как утренняя луна,
Но мы расстались.
Теперь я все сильнее
Ненавижу свет зари.

Я вернусь к тебе. Твой Такэно».

* * *

Такэно приехал в конце лета, в жаркую душную пору. Сэн и Сотоба, которые копались в саду, распрямились и, слеповато щурясь, старались рассмотреть всадника, ехавшего по дороге от ворот. Он остановил лошадь, спрыгнул на землю и подбежал к старикам – тогда они узнали Такэно.

Он сильно изменился за год. Лицо его осунулось, черты загрубели, тело стало крепким и жилистым; детскость, которая проглядывала во всем облике Такэно год назад, исчезла. Одет он был, как воин, и за поясом его были два меча, длинный и короткий.

Старики от растерянности застыли на месте, не зная, как встретить его – поклониться ли ему первыми или ждать, чтобы он поклонился? Такэно пал перед ними на колени:

– Дедушка Сэн! Дедушка Сотоба! – воскликнул он, и старики увидели, как задрожали его плечи.

– Такэно… – хотел склониться в приветственном поклоне Сэн, но вдруг всхлипнул, простер руки вперед и смог только вымолвить:

– Ты приехал…

Такэно принялся целовать ладони старика:

– Дедушка Сэн, мой дедушка Сэн!

– Они грязные, Такэно, – слабо сопротивлялся Сэн, а Сотоба похлопывал Такэно по плечу и говорил:

– Воин, воин! Ты стал настоящим воином, Такэно!

Когда все они немного успокоились, старики повели Такэно в дом. Им не терпелось расспросить его об учебе, о выпускных испытаниях, о том, как князь отнесся к Такэно, но вначале следовало принять его должным образом: сотворить благодарственную молитву перед богами, приготовить гостю ванну для омовения, дать ему отдохнуть, а уж после, за столом, можно было расспрашивать.

Соблюдая обычай, Такэно и сам ни о чем не спрашивал Сэна и Сотобу, но взгляд его скользил по саду, а когда они подошли к дому, сердце Такэно тревожно забилось: где же Йока, почему ее не видно? Вот и веранда – где же Йока?..

Широкие двери разъехались в стороны, и она появилась на пороге. Ее поза была смиренной: спина полусогнута, голова наклонена, руки сложены на животе, но взгляд, мимолетный взгляд, который бросила она на мужа, был таким счастливым, что Такэно рассмеялся. Смущенно оглянулся он на стариков, но они будто не заметили подобной несдержанности.

Далее все проходило по обычаю. Йока, потупившись, сказала Такэно: «Здравствуйте, господин», – и более не говорила ему ничего во весь вечер. Такэно ответил Йоке: «Здравствуй, здравствуй», – и после обращался к ней только тогда, когда требовалось что-нибудь подать.

За столом Такэно рассказывал старикам о своем обучении в школе воинов:

– Я постиг многое. Но пусть за меня поведает об этом сам князь. Он присутствовал на выпускных испытаниях, и я получил от него в подарок меч со следующими напутственными словами: «Такэно, ты пока оправдываешь мои надежды: среди молодых воинов, окончивших школу, нет равных тебе по владению мечом и стрельбе из лука. Посмотрим, как ты покажешь себя в бою; если и там ты не ударишь лицом в грязь, я посвящу тебя в самураи. Служи, я не оставлю тебя без внимания. Пока же можешь съездить навестить своих стариков и свою жену. Скоро ты мне понадобишься, я тебя вызову».

Встреча

– Какая честь! Какая высокая честь! Князь обращался с тобой, как с одним из его приближенных, – покачал головой Сотоба. – Иные служат ему всю жизнь, но не удостаиваются такого обращения, а тебя он наградил еще до того, как ты начал служить. Твой священный долг теперь – доказать, что князь не ошибся в тебе. Преданность повелителю, обязанности перед ним, повиновении ему во всем отныне должны составлять смысл твоей жизни.

– Да, – кивнул Такэно. – Я это твердо усвоил, воспринял сердцем.

– Тебе нужно быть таким как все, но при этом выделяясь из всех, – вставил свое слово Сэн. – Это трудно, особенно вначале. Когда ты был мальчиком, ты говорил, что через любую стену можно перелезть. Смелее, Такэно.

– Смелости ему не занимать, уважаемый Сэн. Иначе он не был бы первым среди воинов, закончивших школу, – сказал Сотоба. – Но иногда смелость оборачивается бедой. Тебя учили этому, Такэно?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.