Андрей Халиас
Путь

Пролог

Путь был долгим. Каждый следующий шаг давался сложнее, чем предыдущий. От напряжения ноги начинали неметь, дышать становилось тяжелее, а от жары по лицу струился пот. Соленые ручейки стекали по лбу, просачивались сквозь ресницы и попадали в глаза, вызывая жжение. Стоило попытаться вытереть лицо, мокрыми от пота руками, как становилось еще хуже – жечь начинало сильнее. Замкнутый круг.

На самой же вершине холма не было ничего, ради чего весь этот путь стоило бы проходить. Все тот же вид на бескрайние просторы – как и обычно. Все те же стены священных храмов – как и всегда. Монахи, паломники, просители, посетители… Зачем на холм забираться? На этот вопрос у меня не было ответа. Но и выбора я не видел – чтобы найти ответ, нужно было подняться на самый верх.

Это был сотый храм на холме, а может и тысячный. Не было даже мысли их считать. Ясно было одно – храмов позади было неисчислимое множество, и впереди будет еще немало. Потому что поиск мой был далеко не завершен – я даже в полной мере и не осознавал, что искал на самом деле. Поэтому и вопрос “Зачем?” был в какой-то степени лукавством, ведь я не знал, на какой именно вопрос ищу ответ.

Оставалось одно – шаг за шагом идти вперед, не видя альтернативы. Разыскивать ответы. А потом, зная ответы, пытаться задать правильные вопросы.

Наконец я добрался до вершины холма. Я чувствовал напряжение и усталость в мышцах после долгого подъема, а еще я чувствовал полную безмятежность. Я чувствовал себя младенцем, который только что появился из утробы матери – все сознание было заполнено лишенной рутины жизни радостью бытия.

Никогда не понимал, почему люди старались навсегда избавиться от этого дара – принимать жизнь по-детски непосредственно и с наслаждением. Каждую секунду жизни наслаждаться самим процессом существования и радоваться всему, что есть вокруг тебя, – зачем от этого избавляться? В моем мире это была наивысшая ценность, и сколько я себя помнил, всегда учился возвращать это состояние, пытался продержаться в нем как можно дольше. Было сложно, но с каждым разом становилось все проще.

Это состояние ни с чем не спутать. Ни с чем не спутать тот момент, когда из самой глубины сознания начинает просыпаться, выбираться наружу, поедая суету и рутину, детская безмятежность, это блаженное неведение, и ты отрешаешься от всего материального, погружаешься в теплую ванну спокойствия, и забываешься…

Но проходят недели, иногда месяцы, и ты все равно возвращаешься в мир иллюзий, условностей и вещей. Зачем? Пожалуй, этот вопрос был самым сложным, и от ответа на него зависели ответы на все остальные вопросы.

Прошло несколько часов. Солнце начинало садиться за горизонт. Жара постепенно спадала. Пот на лице уже давно высох, оставив после себя небольшой налет соленой усталости. Я провел несколько часов, гуляя по небольшому дворику храма и любуясь видами с холма, но теперь пришло время возвращаться обратно в город. Я начал спускаться вниз.

Все мои мысли в этот момент были заняты лишь одним – едой. Целый день ходьбы вызвал нешуточный голод, который стал проявляться вовсю с уходом жары.

По дороге к храму я заприметил несколько кафешек с уличной едой, и сейчас, как на крыльях, чуть ли не вприпрыжку, я мчался к ним, чтобы наконец-то утолить голод и насладиться вкусной пищей.

Шаг за шагом я спускался вниз. Идти было легко. Спускаться с холма всегда легче и приятнее, чем карабкаться вверх. Не только потому, что это легче физически и занимает меньше времени, но и из-за природных видов, которые тебе открываются внизу, на земле. Карабкаясь вверх, ты видишь перед глазами лишь ступени, одни и те же, сотни и тысячи. Идешь вниз – и перед тобой открываются прекрасные бескрайние просторы, которые тянутся до самого горизонта. Не важно, сколько раз ты видел подобные пейзажи, любить их и наслаждаться ими – это то, что дано тебе от природы.

Половина пути уже была пройдена, как вдруг передо мной возникла фигура человека, облаченного в оранжевое одеяние. Это был монах. Он стоял рядом с беседкой, предназначенной для отдыха путников, которые устали от подъема на холм.

Монах смотрел на меня. Я хотел обойти его и продолжить свой путь за едой, но у него были другие планы. Он помахал мне рукой и указал на беседку, приглашая присоединиться.

На самом деле, я был не против. Еда подождет. Всегда интересно поговорить с человеком, которому есть, что тебе сказать. Особенно, если это монах. Я всегда чувствовал некое родство с монахами, ведь их поиск напоминал мне мой собственный.

Я прошел за монахом в беседку и сел напротив него. Мы начали разговор. Говорили об обыденных вещах, о том, что всегда обсуждают два человека, которые только что познакомились. Но цель у нашего разговора была другая.

Монах спросил меня, зачем я посещал храм. У меня не было точного ответа. Я искал ответы на вопросы, которые сам еще не знал. Монах с пониманием отнесся к моим словам: его путь во многом был схож.

Он спросил меня:

– Ты веришь в жизнь после смерти?

– Мне хотелось бы верить. Нет никаких доказательств, что она есть, и нет никаких доказательств, что ее нет. Наука не может объяснить подобных вещей и не сможет еще очень долго. Возможно, даже никогда. Поэтому верить или не верить – это равнозначные понятия. Просто выбираешь то, что тебе больше нравится. А мне нравится верить в то, что после смерти жизнь есть.

Мы продолжили разговор. Монах рассказал о том, что раньше был военным. Я подумал о том, что ему даже возможно приходилось убивать. Но не стал об этом спрашивать. Он рассказал о своей семье, о детях, которых оставил, о жене. Хотелось его осудить за то, что оставил своих близких, ушел от них, но я не стал – разве я чем-нибудь от него отличался?

Монах рассказал мне о своих путешествиях, а я ему – о своих. Он рассказал, как ездил по стране из храма в храм, как просил милостыню у людей, чтобы продолжать путешествовать, а люди ему помогали. Люди всегда помогают монахам. Помогаешь монаху – значит ты хороший человек, а к хорошим людям в жизни приходит лишь хорошее.

Внезапно монах прервал разговор. Он смотрел в сторону лестницы, ведущей на вершину холма. Я повернул голову и увидел молодую пару – парня и девушку. Они смотрели на монаха и было видно, что им от него было что-то нужно. Между ними последовал недолгий разговор на местном языке, который я не понимал. После этого молодые люди поблагодарили монаха и ушли.

– Чего они хотели? – Спросил я.

– Монашеского благословения, – Ответил монах. – Не люблю я этого.

– Не любишь помогать людям? – Усмехнулся я.

– Да, – С полной серьезностью ответил мой собеседник.

Я засмеялся.

– Ты же монах, разве ты не должен помогать людям?

– Должен. Я и помог.

– А сам ты просишь помощи у людей? Тебе же нужны деньги на жизнь, на путешествия. Ты спишь в храмах, которые существуют на пожертвования людей, ешь еду за деньги, заработанные людьми.

– Да, это правда. Добрые люди помогают другим, потому что они добрые. Я тоже помогаю людям, я тоже добрый. Но делать этого не люблю.

Я задумался. Возможно, монах не был так уж неправ. Он не любил помогать другим, но в этом не было несправедливости, ведь и люди помогали ему не просто так. Они ожидали за это награды – помощи от судьбы, удачи в жизни за свои благие поступки. Но если ты помогаешь другому и ожидаешь за это награды – это не помощь, это оказание услуги. Как и человек, который помогает тебе и требует за это награды, не добропорядочный и благочестивый, он просто оказывает тебе услугу за плату. Это бизнес, а не благотворительность.

Ты помогаешь другому, и никто тебе за это ничего не должен. Помогают тебе – никому не должен ты. Нет никакой зависимости.

Люди привыкли видеть некую связь во взаимопомощи, и это всегда подразумевается – я тебе помог, и ты мне за это теперь должен. Но разве это правильно?

Если принять тот факт, что никакой связи здесь нет, то все становится на свои места. Ты помогаешь человеку в нужде, и это не создает никаких последствий. Он тебе ничего не должен. А если ты просишь ответную услугу или хотя бы благодарность за свой поступок, значит, ты этот поступок совершил из корысти, а не из благочестия.

Ты помог человеку, а он плюнул тебе в лицо, значит, ты зря ему помог? Конечно, нет. Ты помог потому, что ты добрый человек, а он плюнул в тебя потому, что он – злой. Если бы ты не помог, это бы говорило плохо о тебе. А если ты обиделся за то, что твой поступок не оценили, то это говорит плохо… тоже о тебе. Ты оказывал услугу, за которую теперь требуешь платы, а не помогал, и расстраиваешься потому, что за свой поступок не получил достойного вознаграждения.

Если уж оказываешь услугу – называй за нее цену наперед. Чтобы твой клиент знал, сколько он тебе должен за твой поступок. Если не назвал цену загодя, а после оказания услуги начал требовать вознаграждения, которое тебе отказываются платить, – это ты обманул человека, а не он тебя. Вести бизнес нужно по правилам бизнеса, а творить добро – по правилам добра. Добро не требует платы и даже благодарности. И если ты ничего не получил – ну и ладно. Ты же не ради награды совершаешь добрые поступки.

Проявление доброты – это не экономическое явление, работающее по правилам рынка. Здесь нет и не должно быть экономических связей. Пока не разорвешь эту связь, не сможешь в полной мере быть свободным в проявлении своего внутреннего добра.

Тебе никто ничего не должен за твои благие поступки, ты их совершаешь не из корысти. Как и помощь от других людей не делает тебя должником. Если благодаришь в ответ – делаешь это не из долга, а просто потому, что благодарен. И если от тебя требуют ответной услуги за свою помощь, особенно, если не сообщили о ней заранее, значит, тебя используют. А если ты делаешь со своей стороны то же самое – значит под предлогом добродетели сам используешь других людей.

Мы продолжили разговор. В этот раз я решил узнать о вере самого монаха:

– Во что ты веришь?

– Я верю в переселение душ, в вечный круговорот жизни. Но жизнь – это страдание, а я не хочу страдать. Поэтому круг нужно разорвать. Для этого я пытаюсь достичь Просветления.

– И добрые поступки тебе помогают в этом? Хоть тебе даже не нравится помогать другим.

– Да. Я знаю, мне предстоит долгий путь.

Внезапно в мою голову пришла одна мысль, и я решил узнать мнение монаха о ней. Я начал издалека:

– Скажи, а убивать – это хороший поступок?

Монах засмеялся:

– Конечно, нет. Если ты убьешь живое существо, то в ответ то же самое произойдет и с тобой. В следующих жизнях все плохое, что ты совершил, произойдет и с тобой, и только после этого твоя душа очистится.

– Если я убью собаку – это добрый поступок или злой?

– Конечно, злой.

– А кем быть лучше, собакой или человеком?

– Конечно, человеком. Только человек может достичь Просветления. Собака – не может.

– Получается, собакой рождается душа, которая совершала в прошлом злые поступки? А человеком – та, которая совершала меньше злых и больше добрых? Ведь путь собаки до Просветления дольше, чем у человека, и собаке нужно будет как минимум умереть и переродиться, чтобы получить шанс стать человеком, а значит и достичь Просветления. Человек же может стать Просветленным при своей текущей жизни.

– Правильно.

– Значит, если я убью собаку, я дам ей шанс переродиться на более высоком уровне? Ведь из-за страданий при смерти ее душа очистится. По большому счету, если я убью собаку, я окажу ей две услуги, – очищу ее душу и сэкономлю ей время. Пока она собака – ее жизнь все равно напрасна, за эту свою жизнь она ничего не достигнет и не поймет. А так я ей дам шанс переродиться человеком и достичь Просветления.

Монах снова засмеялся:

– В следующей жизни, когда ты сам станешь собакой, то же самое произойдет и с тобой. Ты убил живое существо, а значит рано или поздно, кто-то убьет и тебя.

– Услуга за услугу, не правда ли? Я совершил добрый поступок, помог собаке, и теперь кто-то за это поможет и мне. Я помог одной душе, другая душа поможет мне. Все в выигрыше.

– Я понимаю, о чем ты говоришь. Пусть так и будет.

Начинало смеркаться, а мы все продолжали разговор. Голод исчез, и все вокруг как будто перестало существовать, во Вселенной оставались лишь мы с монахом и наш разговор.

– Послушай, – Продолжил я, – ты говоришь о том, что человек – это высшее существо, ведь только человек может достичь Просветления, а остальные существа этого сделать не могут. Я правильно понимаю?

– Да, так и есть.

– Хорошо. Значит, наш мир становится все лучше и лучше.

– Я бы так не сказал. Миром правят несправедливость и жадность. Люди ведут войны, убивают других людей, уничтожают природу. Разве это хорошо?

– Я говорю о динамике, она положительная. Раньше мир был хуже, сейчас – лучше. Стало больше людей, но меньше насилия. Больше добра.

– Я так не думаю, мне кажется, войн сейчас больше, чем было раньше. По телевизору только об этом и говорят – вокруг одни войны да насилие.

– Разве это важно, что говорят по телевизору? Телевидение и интернет просто показывают людям то, что их больше всего волнует, а это как раз и есть войны и насилие. Поэтому и кажется, что нас окружает лишь зло, хотя на самом деле это лишь видимость. По репортажам СМИ не получится оценить уровень зла в мире. А если еще учесть, что людей сейчас становится все больше, а войн и насилия, как мне кажется, больше не становится, значит, меньше людей сталкивается со злом. Сто лет назад на Земле было два миллиарда человек, а сейчас уже восемь. А войн сейчас уж точно меньше, чем было раньше.

– Возможно.

– Хорошо, посмотрим на это под другим углом. Ты говоришь, что человек – это высшее существо. Значит, родиться человеком может лишь очень чистая душа, за которой нет большого зла. И если сто лет назад на земле было два миллиарда человек, а сейчас – восемь, значит, за сто лет на земле стало на шесть миллиардов благочестивых душ больше? Мир действительно становится лучше.

Монах засмеялся:

– Мне бы хотелось в это верить.

Мы молчали. Было очевидно, что наш разговор подошел к логическому концу. Вернулось чувство голода, и мир вокруг, который исчез в этой гуще размышления, вдруг появился опять. Появились лавочки, на которых мы с монахом сидели друг напротив друга, вновь возникли деревья и трава вокруг, откуда-то из-под земли опять вырос холм, на середине которого мы вели беседу.

– Ладно, пора продолжать наш путь, каждому свой, – Сказал монах. – Прощай.

– Прощай, – Ответил я.

И мы побрели в разные стороны, каждый своей дорогой, монах – наверх, в храм, а я вниз, – за едой.

Я шел и думал о разговоре с монахом, о мыслях, которые у меня появились, и что они значат. Было интересно поразмыслить о том, как помощь другим людям может оказаться проявлением внутреннего эгоизма и меркантильности, и о том, как иногда неочевидны зло и добро.

Мы видим мир в черных и белых тонах, но это не значит, что он такой и есть. Нам проще жить в мире, где все черное и белое. Так легче ориентироваться в жизни. Однако, нет никаких признаков, что мир именно таким и является на самом деле. Это просто иллюзия.

На самом деле, жизнь не такая, как мы привыкли думать. И разобраться, где зло, а где добро, не всегда так уж просто. И даже более того: иногда, в добре есть чуточка зла, и наоборот – зло может оказаться, хоть на чуть-чуть, и добром тоже.

Я шел в сторону уличных едален и продолжал размышлять о недавнем разговоре. Мне не давала покоя еще одна мысль, высказанная монахом вскользь и не имевшая особенного значения в нашем обсуждении, но которая имеет большое значение в обыденной жизни человека. Монах упомянул о насилии и зле, о которых рассказывают СМИ, и я задумался о роли СМИ в нашей жизни и о том, как медиа влияют на наше восприятие жизни вокруг.

Нынешний век – это век информации. Что правильно, а что неправильно, где добро, а где зло, определяет тот, кто эту информацию транслирует. Век телевидения и интернета. Век манипуляций.

Медиа в наши дни определяют, что важно, а что нет. Медиа определяют, над чьей смертью нам предстоит горевать, а о чьей – мы даже не узнаем. Медиа определяют, какой болезни нам предстоит бояться, а о какой, даже более опасной, – мы никогда не узнаем.

Человек взял ружье и расстрелял невинных людей – о происшествии снимут репортаж, и в тот же день об этом узнает весь мир. Люди будут плакать, сокрушаться и бояться. И в этом нет ничего противоестественного, жалеть страдающих и бояться в случае опасности, – это в общем-то нормально.

Но каждый день умирают сотни тысяч, не попадая в сводки новостей и соцсети. Никто об этих умерших никогда не узнает, кроме горстки близких им людей. Кто-то вообще умрет в одиночестве, и о нем не будет знать никто. Кто-то умрет гораздо более трагичной и мучительной смертью, чем расстрелянные и показанные по телевизору, но и о них никто не узнает.

Станет ли смерть всех этих сотен тысяч менее трагичной? Нет. Но если о ней не снимут душераздирающий репортаж, то ее никто не заметит и никто не проронит и слезинки.

Человека, который не будет жалеть выбранную для сеанса массовой жалости жертву, назовут черствым и бездушным лицемером. На разве не лицемерие – страдать по специально выбранной жертве, а про остальные сотни тысяч погибших забыть?

Наши сегодняшние понятия о добре и зле, о том, что хорошо, а что плохо, о чем страдать, а что игнорировать, относительны и сиюминутны. Во многом они навязаны нам извне, в том числе и СМИ. И даже в течение нашей жизни эти понятия постоянно меняются. Это говорит об их субъективности. Субъективные и меняющиеся понятия не могут быть ничем, кроме иллюзий. Иллюзий, которые в конечном итоге определяют нашу жизнь. И чтобы избавиться от этих иллюзий, нужно найти такие ценности и понятия, которые не зависят от времени и места, которые вечны. Найдя их, мы найдем ответы и найдем вопросы, которые действительно имеют значение вне зависимости от обстоятельств и вне зависимости от времени.

Как определить, что вечное, а что преходящее? Ответа на этот вопрос у меня не было.

Часть 1. Жизнь, смерть и страдание

Глава 1. Священная река

Дорога была мучительно долгой, казалось, что она длилась целую вечность. Поезда здесь ходят медленно и с большой задержкой. Помню, как в других странах бывало сложно дождаться поезда, опаздывающего на несколько часов… Это казалось огромным опозданием. Здесь же опоздание на сутки было обычным делом. Если поезд вообще не отменят. Все познается в сравнении.

Выйдя наконец из поезда, я немного размялся. Давний разговор с монахом, о котором я вспоминал во время поездки, забылся и растворился в сознании – нужно сделать много дел, а воспоминания пока подождут. Я надел рюкзаки – один спереди, другой сзади. Огляделся.

Вокзал был огромный, больше десятка перронов. Несколько перронов на другом конце станции были в процессе постройки. Но и с ними вокзал вряд ли будет справляться с потоками людей, которых приезжает так много, что даже десяток перронов не успевает их принимать, заставляя ждать десятки часов.

Зачем сюда ехали все эти люди? Большинство сюда ехало умирать.

Моему удивлению не было предела, когда я вышел из здания вокзала и осмотрелся. Вообще, священное место, в которое я приехал, и в котором мечтают умереть сотни миллионов человек, и должно вызывать удивление. Только вот удивительным здесь было то, что место-то оказалось абсолютно обычным, и к этому я не был готов. Через дорогу от вокзала, забитую таксистами всех мастей, стояли абсолютно обычные здания с абсолютно обычными магазинами: обувь, электроника, товары для домашнего хозяйства. Не похоже на то, как описывают это место в книгах и в интернете.

Я постоял еще немного, удивленно смотря по сторонам, но в конце концов решил отправиться в дорогу – она была неблизкой, и лучше было не мешкать.

После ночи в поезде ноги еле слушались, руки немели, а несварение желудка, которое длилось уже неделю-две, и так ослабило организм до предела. Впрочем, я давным давно привык не обращать внимание на усталость, боль, лень и страх, которые всегда преследуют одинокого путника в далеких краях. Я знал свой путь и следовал ему, не обращая внимания на частности.

Я начал идти вперед, все увеличивая и увеличивая скорость, доведя ее до предела, и ноги уже почти перешли на бег – когда идешь быстро, нет времени и сил сомневаться. Рюкзаки давили на плечи, приходилось их то и дело поправлять. Затекла левая рука, как обычно, и я постарался немного сдвинуть одну из лямок рюкзака, чтобы та слишком сильно не давила на плечо. Стало чуточку легче.

От духоты жаркого полудня по лицу начал привычно струиться пот, руки стали мокрыми. Как будто попал под дождь. Я уже даже не пытался вытирать залитые потом глаза – бесполезно. Просто продолжал идти вперед километр за километром, в сторону гестхауса, в котором забронировал себе комнату.

Мне оставалось пройти всего несколько кварталов, как вдруг я услышал окрик. Это был тук-тукер на другой стороне улицы. Он завел свой транспорт и подъехал ко мне с противоположной стороны дороги, нарушив при этом добрую половину правил дорожного движения (а их, впрочем, в этой стороне мира никто и не соблюдает).

– Привет! Ты ищешь, где остановиться на ночлег? – Спросил он.

– Нет, у меня уже есть место. Мне осталось идти пару минут. – Ответил я.

– Давай я тебя подвезу.

– Нет, спасибо, я уже почти дошел.

– А потом собираешься куда-нибудь? Я могу подвезти.

– Не надо, я хожу пешком.

– Давай я завтра тебя подвезу.

– Спасибо, не надо, завтра я тоже пойду пешком.

– Ладно. Если куда-нибудь соберешься на такси, зови меня, у меня самые лучшие цены, и я все места здесь знаю!

– Хорошо, договорились.

Странные они, таксисты. В каждой стране мира они одинаковые. Ты можешь приехать в самую необычную страну с самыми необычными порядками, но таксисты там будут такими же, как и везде.

Погруженный в свои мысли, я даже забыл куда иду. Очнулся только, когда прошел уже на полкилометра дальше своего гестхауса. Пришлось поворачивать обратно.

Я поднял глаза, стараясь увидеть нужную мне вывеску, попутно поглядывая в навигатор на телефоне, и пошел назад. Через несколько минут я наконец увидел нечто, что нужной мне вывеской и было. “Оплачиваемый Гестхаус”, было написано на ней. “Оплачиваемый Гестхаус”?.. А бывают неоплачиваемые?

Я зашел внутрь. Внутри никого не было. Снял рюкзаки и начал ждать. Ждать пришлось долго, но я на самом деле не возражал. Потное уставшее тело начало постепенно остывать и охлаждаться, и это всегда вызывает приятное чувство расслабленности. Я сел в мягкое кресло в лобби и вытянул ноги – если уж и ждать, то хотя бы с комфортом.

Через двадцать минут входная дверь открылась, и в дом зашел хозяин гестхауса. Он оказался добродушным на вид человеком, худым, лет пятидесяти-пятидесяти пяти. Интеллигентности и шарма ему добавляли очки на лице.

Я взял у него ключ от комнаты и начал подниматься по лестнице наверх. На полпути я вдруг вспомнил вывеску, которая меня удивила, и решил уточнить ее значение у хозяина:

– У вас на вывеске написано “Оплачиваемый гестхаус”. А есть бесплатные?

– Да, за постой в моем доме надо платить. В бесплатные заведения приезжают умирать.

Я ненадолго замер. Ответ хозяина был неожиданным.

– А если они не умрут? – Продолжил я, полушутя.

– Тогда придется уехать. Если ты приезжаешь умирать, тебе дается срок. Не умер – уезжай. Но через какое-то время можно вернуться обратно, чтобы уж точно умереть.

“Вот это да”, – Подумал я, – “Современный человек – это странное существо, даже смерть он способен превратить в бюрократию”.

Наконец я поднялся в свою комнату. Открыл ключом дверь, включил свет и осмотрелся. Комната была очень маленькой и потрепанной. На окрашенных в бледно-синий цвет стенах были пятна, плитка на полу была потемневшей от старости. У стены стояла односпальная кровать с белым бельем без покрывала. Рядом с кроватью – тумба. В другой стороне комнаты – душ и туалет, кажется, в хорошем состоянии. В общем, идеальная комната, которая полностью отвечает моим предпочтениям. Да и одна из площадок у священной реки, на которой сжигали трупы умерших в городе счастливчиков, была совсем недалеко, в километре от гестхауса. Удобно добираться.

Я снял рюкзаки и осмотрел пол. Следов тараканов и других насекомых не было. Очень хорошо. Можно оставлять вещи на полу (соблюдая осторожность, конечно же) и почти не бояться. Затем решил зайти в ванную, чтобы наконец-то умыться и смыть пот.

Здесь меня ждало действительно необычное открытие – стоило мне подойти к двери в ванную, как я заметил, что на ней висели… чьи-то трусы. Обычные, мужские, вроде бы чистые. По крайней мере мне так показалось издалека. Наверное, забыл прошлый жилец, а уборщица не решилась к ним прикоснуться – так и висят теперь. Решил их не трогать и попытаться не обращать внимания, мало ли… Пусть висят, как висели.

Разобравшись с бытовыми делами, я решил отправиться в место, ради которого вообще приехал в город – на священную реку, на берегах которой и приезжают умирать верующие. Считается, что если здесь умереть, и твое тело сожгут на берегу, то твоя душа очистится и ты навсегда покинешь этот мир страданий.

Я вышел из гестхауса и отправился в путь. Дорога была простой – нужное мне место было недалеко и заблудиться было сложно. Я шел и смотрел по сторонам, а смотреть было на что. Лишь только я свернул с дороги в сторону реки, как моему взору открылись вроде бы простые, но одновременно жуткие по своему назначению вещи – по обе стороны дорог на узких бордюрах лежали огромные, в несколько этажей высотой, охапки дров. “Для сжигания тел”, – догадался я.

Спустя несколько минут прогулки по этому зловещему складу запчастей для крематория дорога вдруг закончилась, и я наконец оказался на берегу реки. Берег был необычным – он был очень высоким, метров десять, на его вершине стояли здания, а от зданий, до самой воды, шла лестница с высокими ступенями. Была жара, и на ступенях почти никого не было, но все же то тут, то там, на лестнице сидели люди.

Сбоку, в небольшом отдалении, можно было заметить, что над соседними строениями возвышалась какое-то сооружение с трубой на крыше. Из трубы валил густой дым. Учитывая специфику места, в котором я находился, догадаться было нетрудно: идти мне предстояло именно в эту сторону. Так я и поступил.

Идти было бестягостно. После долгого пути от вокзала с двумя рюкзаками на теле, я оставил большую часть вещей в гестхаусе, и шел налегке. Усталости не было совсем, слабость и тяжесть остались позади, я был новым и отдохнувшим человеком, хоть и не отдохнул даже полчаса.

Я шел навстречу дыму, как вдруг заметил, что ко мне приближался какой-то человек, лет сорока, ухоженный и опрятный. Он улыбался.

– Привет! – Помахал он мне.

– Привет…

– Идешь смотреть на огонь?

– Куда ж еще…

– Тебе здесь нравится?

– Да, мне здесь очень хорошо. Чувствую… спокойствие. – Я не врал, чуть только мне стоило выйти на берег реки, как меня окутало очень уютное и спокойное чувство, похожее на то, которое испытываешь, забравшись после целого дня на морозе под теплый плед с кружкой горячего чая.

– Еще бы, это священное место! Но только здесь, на берегу реки. В самом городе ничего нет, он обычный.

– Это я уже заметил. В городе плохо, очень грязно и шумно. А здесь – другое дело.

– Это правда. Я приехал сюда издалека, хочу жить и умереть здесь. Для меня здесь центр мира.

Я улыбнулся. Человек улыбнулся в ответ.

– Ладно, не буду задерживать. Удачи на твоем пути!

– Спасибо. Вам тоже удачи!

И я двинулся дальше, в сторону дыма. Чем ближе я подходил, тем было очевиднее: я не ошибся, именно сюда и лежал мой путь.

Я подходил все ближе, и постепенно детали местной обстановки открывались моему взору. Над крышами зданий возвышалось то самое помещение с трубой. Снизу не было видно, что происходило внутри, но было очевидно – это крематорий. Внизу, под зданиями, как и везде на берегу реки, тянулись ступени, только не до самой воды – здесь, в этом месте небольшой кусок земли метров десять в диаметре отделял от воды кажущуюся бесконечно длинной лестницу, уходящую за горизонт.

На земле на настилах из дров лежали несколько фигур, покрытые яркими покрывалами. Возле одной из них стояли люди, человек десять. Они что-то обсуждали. Двое были наиболее активными – старик, видимо близкий родственник умершего, и человек с безразличным взглядом. “Сжигатель трупов”, – подумал я. Старик что-то с энтузиазмом объяснял сжигателю, а тот стоял отстраненно, не перебивая, но и не выказывая никакого интереса к происходящему. “Интересно, о чем такой человек вообще может думать, как он живет свою жизнь, счастлив ли он? Какие у него могут быть интересы?” – Задался вопросом я.

Тем временем переговоры закончились, старик перестал говорить и жестикулировать. Он стоял и потупленным взором смотрел в землю. Разговаривая со сжигателем, он видимо на несколько минут отвлекся от того, в каком моменте жизни находился, а момент был печальным. Это были похороны. И хоть в здешних местах отношение к смерти спокойное, но когда умирает кто-то близкий и дорогой тебе, хочешь не хочешь, а веселым быть не получится.

Тем временем сжигатель куда-то исчез, и я решил осмотреться. Я увидел небольшой помост с видом на кострища, и взобрался на него. С помоста все пространство вокруг было видно как на ладони. Сверху от меня, на ступенях, группами сидели мужчины. Они занимались абсолютно обыденными вещами: пили чай, читали газеты (чтение газет, впрочем, сейчас уже вряд ли можно назвать чем-то обыденным, это скорее редкость в век интернета), разговаривали друг с другом. Обычная жизнь бьет ключом. Обычная жизнь, если не учитывать башню с крематорием над головой да трупы, приготовленные к сожжению, под ногами.

Впрочем, людей, радующихся жизни на празднике смерти, мне не хотелось осуждать. Жизнь и смерть всегда рядом, и то, и другое абсолютно естественны. Каждый человек рождается, живет и умирает. И игнорировать этот факт нет смысла, даже наоборот: забывать о том, что ты смертен, не стоит никогда, иначе можно забыть, зачем ты вообще живешь.

Я видел много мест, где люди пытались делать вид, что смерти не существует, она где-то там, в кино и книгах, художественный вымысел. Люди в таких местах живут так, будто они никогда не умрут. И это меняет их жизнь в корне.

Зачем вообще думать о жизни, если ты бессмертен? Зачем пытаться понять, что важно, а что нет, если перед тобой бесконечность? Вечность хороша тем, что она бесконечна. В любой момент можно остановиться, подумать, посмотреть на свою жизнь и оценить, что ты делаешь правильно, а что – нет. Потратить полжизни впустую, на накопление богатств, например. А затем взять и все поменять, переоценить приоритеты, поменять ориентиры, принять правильные ценности. А то, что ты до этого полжизни прожил впустую – это не беда, времени-то у тебя бесконечность. Спешить некуда. Можно впустую потратить столько времени, сколько угодно, ведь твое время ничем не ограничено.

Люди в таких местах обычно стараются убрать любое напоминание о смерти из своей жизни и из жизни общества. Если с ветки упала мертвая птица – тотчас вызовут коммунальных работников, и те ее уберут. Умер домашний кот? Хозяйка выкинет его в мусорку, а детям скажет, что он убежал. И сама постарается как можно скорее забыть о том, что кот вообще существовал. Детям и вовсе еще слишком рано знать о смерти, зачем им этот стресс?

Смерть становится художественным вымыслом, ей придают форму игры, чего-то ненастоящего. Ее хоть отбавляй на телеэкране и в компьютере, но в ненатуральной, гротескной форме. Супергерой в блокбастере за два часа убивает полторы тысячи злодеев, отпуская остроты. “Они – злодеи, умирают только злодеи, я же не злодей”. Супергероя же никак не убить, хоть ты три раза разруби его на кусочки, он все равно окажется живым в конце кино. “Хорошие не умирают, а я хороший”. А вот показывают драму, где герои трагически умирают. “Ну это же драма, тут такие законы. Это кино для “поплакать”.

Стоит ли говорить о компьютерных играх, где смерть – это главная механика, развлечение. Ты убиваешь – получаешь очки, умираешь – получаешь штраф. Вот и вся ваша смерть. Просто игра.

Так и получается, что смерть всячески пытаются убрать из реальной жизни и сделать обычным развлечением, этаким элементом искусства, если хотите. И люди постепенно начинают забывать, что они вообще-то смертны. Что их время на земле ограничено, и что об этом вредно забывать.

Это и создает в жизни человека перекосы, когда он перестает даже думать о важном и просто начинает плыть по течению. Работа-дом-работа, и даже ни одной мысли в голове, зачем тебе это вообще надо.

Заработать денег? Ты работаешь на двух-трех работах, тратя все свое время на получение прибыли, и у тебя даже нет времени свои деньги тратить. Весь твой день – это работа и путь на работу и с работы. Пара часов в день – на удовлетворение потребностей, которые со временем тоже становятся чисто механическими. Никакой радости от еды, питья, физической активности, ты даже забыл уже, когда лежал на травке в последний раз (штаны будут грязными!) и смотрел на облака под звук шелеста листьев. Сон, еда нужны лишь для того, чтобы было больше сил работать.

Разве можно назвать это жизнью? Не жизнь, а существование, деталь от конвейера не может жить, она просто существует.

“Окей. Я зарабатываю деньги, чтобы передать их детям. Для своих детей я хочу все лучшее, лучшую жизнь, лучшее образование”. И ты сводишь опять всю свою жизнь к деньгам. Ты выражаешь любовь к детям в деньгах. Заботу о детях – в деньгах. Будущее детей – тоже деньги. Образование, в конце концов, это тоже деньги!

Конечно, такое мышление неправильное. Стоит быть реалистом, деньги нужны, хоть они и представляют собой зло, если не уметь ими правильно пользоваться. С деньгами твоя жизнь действительно будет комфортнее, и в этом ничего плохого нет. Но она будет комфортнее, а не счастливее. И сводить всю свою жизнь, все свои чувства к материальным ценностям, выражать все свои потребности через деньги – это большая ошибка.

Да, правильно говорят, “Лучше плакать в лимузине, чем в общественном автобусе”. Но лучше быть счастливым в автобусе, чем плакать в лимузине.

Ты говоришь о том, что за деньги дашь образование своим детям, и сделаешь тем самым их жизнь лучше, и это правда. Дорогое образование, как правило, более качественное, чем бесплатное. И образованный человек имеет больше шансов найти свое место в мире, хоть это и не гарантирует ему в жизни счастья. Никто же не спорит, что образование важно. Просто для качественного образования деньги – это не самый важный фактор, есть вещи и поважнее.

Доказанный факт: дорогое образование статистически лучше бесплатного. Тем не менее, не каждый выпускник дорогого университета будет умнее, чем выпускник бесплатного. А человек без образования, хоть и изредка, может дать фору обоим. Почему?

Мы живем в век информации. Информация доступна каждому, даже у бездомных есть выход в интернет. По большому счету, образование, за которое платят бешеные деньги, можно получить абсолютно бесплатно – все учебники, все лекции и другие материалы можно найти в открытом доступе. Просто нужно уметь искать, а главное – хотеть.

Умного человека от глупого, образованного от необразованного отличает мышление. То, как работает его голова, какие у него потребности. Если у человека есть потребность познавать, узнавать новое, то тут уж не важно, сколько денег его родители платят за образование. Когда человеку знания вбивают не молотком, а наоборот – он всасывает их с жадностью, ищет, находит и впитывает, – деньги здесь уже не важны.

Так может не будешь все упрощать и сводить к деньгам, а дашь детям то, что им нужно больше, чем деньги? Свою любовь, терпение, знания и опыт. Потребность получать знания и умение их получать.

Это сложнее, чем просто заплатить за учебу ребенка, и это потребует много времени и сил. Но разве это будет отягощать человека, который любит свое дитя? Наоборот, это вас обоих сделает счастливее. В отличие от механического зарабатывания денег, которыми ты затем будешь закидывать своего ребенка. Ему нужны не деньги, а любящий родитель. А тебя счастливым сделает время, проведенное с детьми, а не время, проведенное за заработком денег.

Внезапно мои мысли перебил громкий хохот. Я вздрогнул и огляделся. Внизу, на каком-то полуобгоревшем полене, видимо вынутом из костра, сидел грузный мужчина лет сорока пяти. Я присмотрелся. Мужчина был все-таки не грузным, он просто был очень широк в плечах. Наверное, всю жизнь занимался тяжелым физическим трудом. Его ноги были наполовину погружены в грязную, мутную воду священной реки. В руке он держал телефон. Он что-то внимательно слушал, периодически перебивая своего собеседника громким, даже громогласным хохотом, после которого из его уст следовала такая же громогласная хихикающая тирада, неприличного содержания, судя по всему, по крайней мере мне так казалось.

Буквально в метре от него лежало одно из тел, приготовленное к сжиганию. Как раз то, возле которого старик вел переговоры с работником-сжигателем. Около тела опять началось движение, было видно, что все приготовления были завершены, и дело оставалось за малым – разжечь огонь.

К телу подошел работник-сжигатель. В руке его горел факел. Он, особо не церемонясь, подпалил несколько деревяшек под трупом, и отошел. Огонь быстро взялся за сухое дерево и перекинулся на полотно, покрывающее умершего.

Все тела, которые лежали на земле, готовые к кремации, были покрыты красивыми тканями и декорированы цветами и различными украшениями. Но стоило только огню коснуться этого пышного убранства, как оно сгорало. Все неважное, временное и преходящее чернело, скукоживалось и превращалось в пепел, открывая неприглядность горящего человеческого трупа, который было призвано украшать.

Ткань, накинутая на труп, сгорела за считанные минуты. Лицо и очертания тела, скрытые за сгоревшими декорациями, начинали проявляться все более четко. Но вот огонь добрался и до них. Я посмотрел на лицо мертвеца. Его волосы сгорели, и было уже не разобрать, мужчина это или женщина. Светлая кожа постепенно темнела. Процесс был почти незаметным, казалось, что лицо не изменяется, и тем не менее кожа медленно, но верно темнела, а затем лопалась и облазила. Постепенно она истлела, оголив череп мертвеца.

Происходящее нельзя было назвать нормальным, при всем желании, но именно в этом месте, на священной реке, оно казалось органичным и естественным. Никаких печальных эмоций у людей, сидящих в округе, не возникало. Мужчины все так же пили чай, читали газеты и разговаривали.

Человек, болтавший по телефону в метре от трупа, все также продолжал кричать в трубку и заливаться от смеха. И даже это никак не контрастировало со сжиганием трупа прямо у него перед глазами. Тем не менее, поведение человека выглядело неуважительно по отношению к близким умершего, которые стояли вокруг костра. Все же, происходящее для них имело печальную окраску, даже не смотря на то, что они вели себя спокойно.

Прошел час или полтора. Пламя разгорелось не на шутку, поднимаясь ввысь на несколько метров. Мужчина с телефоном, видимо, не выдержав жара от костра, куда-то удалился. Я стоял на помосте, держась за блестящий металлический поручень, и смотрел на огонь.

Пот стекал по рукам. Тихий ветерок поглаживал кожу, принося немного прохлады. Иногда ветер усиливался, он был встречным, – и тогда жар от костра придвигался ко мне. Затем ветер снова стихал, и тогда я опять начинал чувствовать прохладу.

Я оглядел свои руки – на них осел пепел. Пепел от горящего человека.

Внезапно послышались веселые детские крики. Десяток ребятишек лет от пяти до двенадцати, самые младшие из которых носились по речной грязи голышом, прибежали к месту, на котором были разложены трупы. Дети носились, играли в догонялки, крутились колесом по грязи между телами мертвых людей и заливисто смеялись. Один из ребятишек подбежал к костру и достал из него полено. Дети собрались вокруг полена и начали что-то обсуждать. Потом они бросили полено на землю, побегали вокруг, но это им быстро надоело, и они, недолго посовещавшись, развернулись и убежали обратно.

Происходящее должно было выглядеть сюрреальным, может даже пугающим, но наоборот, казалось мне нормальным и естественным. Жизнь и смерть всегда соседствуют рядом, там, где жизнь, там и смерть. И наоборот. Старые рядом с молодыми, мертвые рядом с живыми. Я подумал, что мне нравится это место, эта река и даже крематории вокруг. Все это выглядело здоровым и естественным, неприглаженным, таким, каким оно и должно быть. Настоящая жизнь, как она есть.

Костер начал постепенно затухать. Работник-сжигатель, уходивший куда-то (наверное, у него много работы, трупов-то вокруг немало), вернулся обратно. В руках у него была длинная палка. Он подошел к костру и начал перемешивать дрова, чтобы сделать пламя сильнее. Затем он намотал на палку полусгоревшее тряпье вперемешку с потемневшими от огня внутренностями и костями и уложил их в центр пламени, чтобы горели активнее.

– Смотришь на кремацию? – Вдруг послышался голос сбоку. – Она будет длиться очень долго.

Я повернулся. Рядом со мной стоял невысокий мужчина лет пятидесяти с книгой в руке, очень худой, даже тощий. “Наверное, вегетарианец”, – подумал я. В здешних местах вегетарианцев много, почти все местные жители. Выглядят они очень худыми, болезненными.

– Да, хочу увидеть весь процесс, от начала до конца. Мне кажется, это будет мне полезно.

– Тело будет гореть двадцать четыре часа.

– Ого, ничего себе! Столько я, пожалуй, не выдержу.

– Наверняка. Придется простоять целые сутки без сна. Знаешь, что с телом сделают потом?

– Оно должно просто сгореть…

– Не полностью. Часть останется. Есть специальные правила. Часть тела останется, и его спустят вниз по реке, чтобы душа человека очистилась.

– Тела спускают по реке? Здесь же столько людей купается! Я видел детей, которые носились прямо у реки!

– Это священная река, здесь полезно купаться.

Я усмехнулся. Вряд ли врачи согласились бы с подобным утверждением.

Мужчина продолжил разъяснять мне здешнее мироустройство.

– Видишь это тело? – Он указал на один из трупов, лежащий на отдалении от остальных. – Это был очень важный человек.

Я пригляделся. Действительно, для этого мертвеца были созданы особые условия. Тело лежало не на земле, как остальные, а на специальной площадке, залитой бетоном. Покрывало, накинутое на тело, немного отличалось от других. Дрова были из другого дерева.

– Он был богатым, – спросил я, – или дело в чем-то другом?

– Он был рожден в высшем сословии. Только люди из высшего сословия удостаиваются сожжения на этом месте. Но и богатым он тоже был. Поэтому его родственники купили самые дорогие дрова.

Я усмехнулся. Ты рождаешься избранным и богатым, всю жизнь ходишь с гордо поднятой головой, люди тебя уважают, даже завидуют. И после смерти к тебе особое отношение – как избранному, тебе положено место для сожжения немного в стороне от остальных, на чистой площадке; как богачу, тебе положено особое, дорогое дерево, на котором твое тело будет сожжено. Только вот в конце пути ты превратишься в такой же пепел, как и простолюдины, а твои останки так же спустят вниз по реке, как и останки других людей. Смерти виднее, особенный ты или нет.

Мужчина рядом со мной продолжил разговор:

– Я управляю храмом недалеко отсюда. Я вижу, тебе интересно то, что здесь происходит. Приходи вечером, я буду читать лекцию. – Он указал на свою книгу.

– Не знаю, может быть. – Я знал, что не приду, но не хотел его обижать.

– Буду ждать тебя. Кстати, хочешь меня сфотографировать? Сфотографируй, не стесняйся.

Признаться, у меня и в мыслях не было его фотографировать. Но я подчинился – по тону, с которым человек говорил, я решил, что он скорее не спрашивает, хочу ли я его сфотографировать, а упрашивает меня, чтобы я это сделал. Священник вытянулся, гордо держа перед собой книгу, которая все это время была у него в руках, показал мне, с какого ракурса лучше сделать фото, и дал команду. Я нажал на кнопку и сделал несколько кадров. Мужчина посмотрел на результат и одобрительно кивнул мне – результат его устроил.

– 

Буду ждать тебя вечером, – Сказал он мне на прощание и ушел.

Тем временем, у тела важного человека, про которого мне рассказал священник, началось движение. Работник с факелом подошел к приготовленному кострищу и проделал ту же рутинную работу, что и в прошлый раз. Дрова быстро разгорелись – все же, это были самые дорогие дрова, этакая роскошь, доступная лишь богатым. Однако скоро все признаки роскоши и исключительности умершего исчезли. Для пламени нет значения, кем ты был при жизни, огонь одинаков для всех.

Подул ветерок, нанеся на мою руку еще несколько хлопьев пепла, на этот раз от тела горевшего важного богача. Пепел как пепел. Такой же пепел, какой остался от простолюдина. Ничего особенного. Я стер пепел и начал думать, что делать дальше. Наблюдать за кремацией больше не было смысла, опыт, который я искал, я уже получил. А наблюдать целые сутки за сжиганием трупа у меня действительно вряд ли получится. Да и желания проводить за этим занятием весь день у меня не было. Решил прогуляться.

Я повернулся, сошел со своего подиума и пошел дальше. Немного в стороне, на почтительном расстоянии от горящих тел, я увидел стариков-иностранцев, сильно выделяющихся своей одеждой (люди в здешних местах одеваются по-другому) и испуганными глазами. Они с грустью и печалью смотрели в сторону костров, и вид у них действительно был испуганным. Боялись они не того места, в котором очутились, их не пугали странные и непонятные люди вокруг; они смотрели на костры, на горящие трупы, и боялись они смерти. Думаю, эти старики были из тех, кто всю свою жизнь пытался сделать вид, что смерти не существует, они пытались вытравить любое напоминание о смерти из своей жизни, пытались представить, что смерть – это что-то далекое и ненастоящее, и сейчас, когда увидели все, чего так боялись и что пытались забыть, – они пришли в ужас. Это были старики, и они понимали, что скоро сами станут одними из тех, за чьими горящими телами наблюдали.

Можно было найти их страху оправдание и сказать: “Послушай, ты сам не старик, поэтому тебе легко над этими людьми так потешаться. Когда сам доживешь до их лет – поймешь, чего они так боялись, и сам станешь таким же”. Возможно, в этом есть доля правды. Но только доля.

Все то время, пока я находился на берегах священной реки, и даже больше, – каждый день своей жизни, я помнил о том, что смертен. Именно поэтому я и избрал своей путь, путь поиска, и начал свое путешествие. Потому что путь игры в бессмертного мне казался бессмысленным. Жизнь, занятая рутиной, в которой каждый день был полным повтором предыдущего дня, что и создавало иллюзию бесконечности, не казалась жизнью вообще. Ты просто сидишь на скамейке запасных и ждешь, когда кто-то позовет тебя играть на поле, и в итоге сидишь, пока игра не закончится. А игра обязательно закончится.

Каждую секунду наблюдая за горящими телами, я понимал, что ничем от них не отличаюсь. Их жизнь уже в прошлом, но настанет момент, когда в прошлом будет моя жизнь. Не важно, как скоро я умру и окажусь на месте этих горящих мертвецов. Рано или поздно это все равно случится.

Может, мое мертвое тело окажется не в огне, а в сточной канаве, может, – в золотой гробнице, но сути это не изменит. Они умерли, и я умру. Превращусь в пепел, который осядет на чьей-то потной руке, а может превращусь в перегной, и на моей переработанной плоти будут расти деревья.

Я принимал смерть, помнил о ней, и это давало мне возможность жить полной жизнью, а не иллюзией бесконечной жизни, которую во многих случаях и жизнью назвать сложно.

Страх в глазах стариков был вызван не тем, что они стары и сами скоро умрут. Мы все смертны, и все мы можем умереть в любой момент. Конечно, старик с большой долей вероятности умрет быстрее молодого. Но страх в глазах стариков был не от скорой смерти, а от осознания того, что смерть существует. Смерть не была выдумкой, не была игрой. Она всегда рядом с жизнью, и об этом не стоит забывать, потому что рано или поздно смерть напомнит о себе, и когда ты вспомнишь о ней и посмотришь на свою жизнь, вспомнишь, как прожил свои годы, пытаясь сделать вид, что смерти не существует, тебя может ждать большое разочарование. Правильно ли ты потратил время, которое у тебя было? Сделал ли то, что хотел сделать, или делал только то, что от тебя требовали? Был ли счастлив, в конце концов?

Если ты живешь так, как будто смерти не существует, ты на какое-то время сможешь найти стерильный уголок, в котором жизнь будет казаться вечной. Но каждый раз, когда признаки смерти будут проникать в твою жизнь, даже хоть ты увидишь мертвую собаку, я уж не говорю об умерших родных и близких – ты будешь приходить в ужас. Чем сильнее ты будешь пытаться забыть о смерти, тем сильнее ты будешь бояться.

Но в смерти нет ничего плохого. Умирать так же естественно, как и жить. Там, где жизнь, там и смерть. Без жизни нет смерти, и без смерти нет жизни. Прими это, и твоя жизнь станет только лучше.

Ты боишься смерти, потому что тебе страшно потерять любимых людей? Ты их потеряешь в любом случае, хочешь ты этого или нет, игнорируешь ты смерть или нет. Они умрут. Но если ты будешь помнить о том, что твои родные и близкие смертны, ты просто напросто будешь их больше ценить.

Найти компромисс, простить или попросить прощения проще тогда, когда ты знаешь, что ваше время вместе ограничено. Любой спор становится легче разрешить, когда помнишь: ваше время ограничено, и чем больше вы тратите времени на раздор, тем меньше его остается на радость.

Я не говорю о том, что нет неразрешимых конфликтов, и надо всегда уступать. Если ты будешь всегда уступать, тобой просто напросто начнут пользоваться. Нет, неразрешимые конфликты существуют, и не всегда простить человека – это лучший выход.

Во время ссоры, или после нее, просто вспомните оба о том, что вы смертны, и пустые споры тратят ваше ограниченное время понапрасну. Изменилось ли отношение к предмету спора? Если да, то ваш спор яйца выеденного не стоит.

Старики продолжали грустными глазами следить за догорающими телами мертвецов, а я – продолжил свой путь.

Я шел по длинной дороге по берегу священной реки. Конца дороги было не видать, она уходила за горизонт. Километров десять, по меньшей мере. Я шел, и передо мной то вырастали высокие арки, свисающие над головой, то дорога и вовсе исчезала, и мне приходилось идти по грязной земле священной реки, смешанной с человеческими останками. Вдоль дороги тянулись ряды высоких, старинных зданий, построенных в незнакомом мне стиле, а мимо меня то и дело проходили люди.

Солнце уже начинало садиться, высокие здания над берегом реки его закрывали, жара спала. Людей на пути становилось все больше и больше. Вот какие-то подростки прямо на берегу (хоть и не на земле, а на бетонных ступенях) играют в крикет, вот прогуливаются местные жители и туристы.

Я шел и шел, смотря по сторонам. Внезапно дорога сузилась, и передо мной вырос узкий коридор. Я зашел внутрь. Внутри сидел человек в позе лотоса и беседовал с девушкой-иностранкой. Девушка тоже сидела в такой же позе и всячески старалась копировать движения, повадки и позу своего собеседника. Я не стал их слушать, а двинулся вперед.

Внезапно, я понял, что место это было очень странным. Нет, внешне оно было абсолютно обычным, ничем не отличалось от любого другого места у реки.

Странным был запах. Это был запах жареного мяса. Запах был таким сильным, что мне даже стало немного дурно. Я не чувствовал отторжения или отвращения, хоть и понимал, что это запах мяса человеческого. Просто запах был очень сильным.

К тому же, я так и не успел поесть с самого утра, и запах вдруг пробудил во мне чувство голода, а с ним пришла и усталость. Я присел на несколько минут, чтобы отдохнуть и набраться сил, затем встал и пошел дальше. Я вышел из коридора на открытое пространство и вдохнул свежий воздух. Запах мяса исчез. Такое чувство, что коридор, который я только что прошел, на этом месте появился неспроста – он был нужен именно для того, чтобы собирать запах человеческого мяса в себе. Даже сложно было представить, зачем это кому-то вообще понадобилось.

Я огляделся. Передо мной распростерлась большая открытая площадка, над которой возвышалось уже знакомое мне сооружение с огромной трубой, из которой валил дым. Такая же труба, как в том месте, где я наблюдал за кремацией в первый раз. Отличалась эта труба своими размерами – она была гораздо больше предыдущей, и дым из нее валил очень густой, темный.

На площадке толпилось много людей, внизу, на земле, лежали приготовленные к сжиганию трупы. Их было, пожалуй, несколько десятков. Вокруг стояли группки людей – родственники и сжигатели. Несколько костров горели. Я решил подойти ближе. Пробираясь сквозь группы людей, я вдруг услышал истошный крик – около одного из тел сидела женщина, горько рыдая и стеная. Женщина рыдала несколько минут, но потом успокоилась.

Наверное, поэтому в этом месте почти и не было женщин – они слишком эмоциональны. Мужчины все же сдержаннее и более скупы на эмоции.

И все же, одна женщина здесь была. Та самая, которая рыдала и кричала. Она сидела над трупом, единственная женщина вокруг, и плакала. Мужчины вокруг никакого внимания на нее не обращали. Наверное, все-таки запретов на посещение этого места у женщин нет, но сюда представительницы слабого пола все-таки ходят очень редко.

Впрочем, их можно понять. Место было очень мрачным. Ощущался сильный контраст с первым “крематорием”, в который я попал вначале. Там атмосфера была скорее расслабленная, может даже веселая. Здесь же царил траур.

Горели тела мертвых людей, их кожа чернела, лопалась и слезала, оголяя черепа и кости. Безразличные работники палками перемешивали внутренности, чтобы те быстрее горели. Я пробрался вдоль нескольких стоящих рядом костров и встал у стены одного из зданий на вершине берега.

Наблюдая за траурным конвейером по сжиганию трупов, я стоял и думал о чем-то своем.

Внезапно, в мой внутренний голос начали подмешиваться чьи-то слова, какого-то незнакомца. Я оглянулся и увидел рядом двух молодых людей, лет по двадцать-двадцать пять, один из них был местным, видимо проводил экскурсию, другой – белокожий, иностранец. Я отвернулся и попытался отрешиться от их разговора, но не смог.

Белокожий парень читал местному пареньку мотивационную лекцию. Он говорил о том, как важно быть настоящим профессионалом, развивать свои профессиональные навыки.

– Ты должен быть уверен в себе и уметь себя преподнести, понимаешь? – Говорил он. – Тогда, ты придешь на собеседование и произведешь должное впечатление. Оденься хорошо, надень костюм. Из-за одного только правильного костюма ты можешь получить зарплату выше, чем без него. Ты должен стремиться быть лучшим в своей области, постоянно развиваться, инвестировать в себя. И тогда все двери перед тобой откроются. Будь настоящим профессионалом, развивай свои навыки и умей себя преподнести. Вот самое главное, что ты должен понять в своей жизни.

Моему удивлению не было предела. Я даже забыл, где находился, мой интерес к сгорающим телам погас. Я повернулся еще раз, чтобы получше разглядеть молодых людей.

Белокожий “лектор” был на взводе. Он продолжал накачивать собеседника мотивацией, которая буквально вырывалась у него изнутри, а тот – стоял со стеклянными глазами и смотрел вдаль. Я с трудом сдерживал смех.

Вся эта сцена настолько контрастировала со всем, что происходило вокруг, что я не мог поверить своим ушам. Вокруг тебя происходят такие события, которые должны вызвать у тебя какие угодно мысли, но только не такие! Мысли о жизни, о смерти, что-нибудь из области философии и религии. Но только не мысли о надетом пиджачке на собеседование, я тебя умоляю!

Я был поражен происходящим и не мог никак успокоиться. Чтобы не смеяться в голос в окружении людей, которые прощаются со своими близкими, я засеменил в сторону находящейся рядом улочки, уходящей от реки вглубь города.

Мое внимание переключилось на антураж переулка, в который я зашел. Весь пол почему-то был залит грязной водой. Не хотелось даже думать, что это за вода, лишь промелькнула мысль, что, может быть, перед сжиганием, здесь моют тела мертвых людей?..

По обе стороны от петляющей дороги стояли здания высотой в несколько этажей. По краям дороги, до самых вершин зданий, были уложены дрова. Да, такое я уже видел, хоть и в меньшем масштабе. Разве что, в предыдущем месте все выглядело не настолько мрачно.

Я свернул с улочки и решил пробраться обратно к реке, к кострам, но с другой стороны, подальше от толпы. Немного поплутав, я все же нашел дорогу. Я вышел на небольшой помост, с которого как на ладони было видно все пространство, усеянное кострами. Несколько костров стояли прямо подо мной, и пепел с них летел на меня. Впрочем, меня это уже давно перестало заботить.

Сидя на помосте, я думал о разговоре, который случайно услышал. Разговоре о том, как важно казаться деловым человеком. Разговоре, который случился в самом неподходящем для него месте – в массовом крематории!

Мне было сложно дать оценку парню, который читал эту странную лекцию. Да, он был молод, может ему еще рано думать о смерти, хоть даже и в таком месте? Нет, никогда не рано, смерть забирает и старых, и молодых.

Парень молод, полон жизни, он думает о карьере, он так этим горит, что не видит ничего вокруг себя, многие из нас через это проходили! А вот с этой мыслью мне уже было трудно не согласиться. Когда-то я и сам таким был. Буквально лет пять назад. Другое дело, что парень все же отвлекся от своей карьеры, снял пиджак и приехал на священную реку. Зачем? Чтобы похвастаться перед приятелями? Вписать шутливую строчку в резюме? На этот вопрос я не нашел ответа.

Было сложно судить, о чем думал парень и что привело к подобному разговору в таком-то месте, но была одна мысль, которая мне в тот момент показалась важной.

Тот парень мне представлялся в будущем, лет через пятьдесят-шестьдесят, одним из тех стариков с испуганными глазами, которых я увидел на первой площадке для сжигания трупов. Мне показалось, что именно так они и прожили свою жизнь – закрывая глаза на реальность, не замечая ничего, что происходит вокруг, притворяясь, что жизнь вечна. А потом они попали сюда и увидели воочию то, на что всю жизнь закрывали глаза: смерть здесь, рядом, и она никуда не уйдет, хоть ты ее всю жизнь старайся не замечать.

Так может та лекция молодого парня и была просто попыткой отрешиться от реальности? Может, парень начал свою околесицу нести лишь потому, что был шокирован происходящим и попытался отделаться от страха смерти? Может быть. Впрочем, такая психологическая защита ему вряд ли в жизни поможет. Смерть не исчезнет, если ты притворишься, будто ее нет.

Начинало темнеть. В очередной раз во мне проснулся голод. Я понял, что пора уходить, – завтра мне предстоял путь в другой, тоже священный, город, и нужно было хорошенько отдохнуть перед дорогой.

Я стоял на перроне. Потом лежал где-то на полу в комнате ожидания. Сидел на скамейке. Ходил по вокзалу. Я обошел каждый уголок вдоль и поперек, исследовал каждый закуток, но поезд все не приходил.

С поездами здесь туго – почему-то умирать люди приезжают по большей части поездами.

Шел час за часом. Людей на перроне становилось все больше. Я поглядывал на часы и прикидывал, во сколько времени поезд прибудет на станцию назначения, если я сяду на него прямо сейчас. А если сяду через час? А если через два?

Ответ в любом случае оказывался неутешительным. Поезд опаздывал уже часов на шесть и прибудет в точку назначения в лучшем случае лишь ночью. А мне еще километров пятьдесят добираться до нужного города.

Я сидел, раздумывал, как мне быть, и смотрел по сторонам. Внимание мое привлекла одна из компаний, стоявших на другой стороне платформы. Это были двое парней, местных: один повыше и худой, другой пониже, крепко сложенный. С ними была девушка-иностранка.

В других странах в такой компании я бы не увидел ничего необычного, но здесь подобное я видел впервые – иностранцы стараются держаться от местных жителей подальше.

Девушка была симпатичная, с раскосыми глазами, и очень ухоженная, одетая в джинсы и длинную кофту – модно по заграничным меркам, но здесь женщины так не одеваются. В глаза бросались ее длинные, темные красивые волосы.

Мне стало интересно, что такая девушка забыла здесь и что она делает в компании местных ребят. Я перешел через железнодорожные пути по надземной лестнице в другом конце станции, и остановился неподалеку от заинтересовавшей меня компании.

Ребята меня заметили и позвали к себе. Я подошел. Один из них, тот что повыше и худой, вежливо меня расспросил, кто я такой, откуда я и куда направляюсь. Оказалось, что нам по пути. Он предложил мне держаться вместе: все же, они едут домой, а я чужестранец, и мне лучше оставаться с ними – поезд довезет нас до нужного места лишь к середине ночи. Я согласился, это было дельное предложение, хоть я и не привык полагаться на кого-то, кроме себя.

Мы стояли и ждали поезд. Девушка-иностранка начала меня расспрашивать о моих путешествиях и рассказывать о своих.

Она рассказала, что работала программистом на высокооплачиваемой работе, что была несчастна и решила уехать за счастьем в святой город. С местными парнями (с высоким и худым, если точнее, второй был за компанию) она познакомилась через интернет и приехала к ним в гости с другого конца света. “Ничего себе, как человеку надоела рутина!” – Подумал я.

Поступок был авантюрным, с какой стороны ни посмотри. Ехать через полсвета в гости к человеку, которого ты не видела ни разу в жизни – на такое не каждый решится, да и стоит ли?..

Наконец пришел поезд. Мы разошлись по своим вагонам и отправились в путь.

Дорога была мучительно долгой. Каждую минуту я посматривал на часы на телефоне, надеясь, что поезд ускорится и доедет до нужного места в более раннее время. Но часы не показывали ничего хорошего, а в какой-то момент телефон и вовсе разрядился. В середине ночи мне предстояло очутиться неизвестно где, да еще и без средств связи.

Впрочем, здесь не было ничего непривычного. Подобные ситуации случались раньше, и не раз. Все было обыденно, хоть, все-таки глупо отрицать, такие происшествия в любом случае неприятны.

Я решил, что до утра можно подождать на железнодорожной станции, внутри нее можно даже поспать на полу. Так и многие местные делают. На вокзал они обычно приходят подготовленными – все знают, что поезд может задержаться на неограниченное время. Люди приносят с собой еду в железных контейнерах, расстилают покрывала и ждут.

В моем же случае, я просто ложился на пол, наматывал лямки рюкзаков на руки (чтобы рюкзаки не украли, пока я сплю) и старался заснуть. Засыпать обычно сложно, даже если ты сильно устал. Вокруг то и дело снуют люди, создавая раздражающий шум, а спать на полу с непривычки очень неудобно. Но рано или поздно усталость берет свое, глаза закрываются, и ты забываешься в глубоком сне. И лишь с утра, когда на станцию приходят уборщики, они расталкивают спящих на полу людей, мешающих им мыть полы. Такой вот будильник.

Глубокая ночь была на самом своем пике, когда поезд наконец прибыл на нужную станцию. Я вышел из вагона и побрел искать хоть какое-нибудь пристанище на ночь. Внезапно, меня окликнули. Это была та самая компания с девушкой-иностранкой, с которой я встретился на перроне перед отъездом. Ребята предложили мне вместе нанять тук-тукера, чтобы доехать до священного города. У меня был свой план, более простой, неудобный, но надежный и проверенный опытом, однако я согласился на их предложение. В городе у меня была забронирована комната, и если уж представился такой шанс – поспать в уютной кровати вместо жесткого пола, я решил, что им стоит воспользоваться.

Мы пошли искать тук-тукера. Была ночь, и таксисты понимали, что у нас небольшой выбор: соглашаться на любую цену или спать на вокзале, поэтому цены они выставляли высокие. Но выбора не было, и мы согласились на первое же предложение – ничего лучше ночью все равно не найдем.

К счастью, дороговизна была компенсирована скоростью и уверенным вождением, и до города мы доехали очень быстро. Уже на месте выяснилось, что ехать нам надо было в разные стороны города. Девушка и высокий парень вышли из тук-тука – они собирались добираться своим ходом, а другой парень, тот, что пониже и коренастый, остался.

– Тебе же надо в другую сторону. – Удивился я.

– Не хочу тебя оставлять одного. – Ответил он. – Ты не здешний, наверняка тебе страшно.

– Все нормально, не стоит переживать. Город в любом случае маленький, ехать недалеко. – Я понимал, что парень прав, и для чужака ездить ночью с незнакомым тук-тукером по пустынным улицам может быть опасно, но все же ситуация не была критической, в конце концов, тук-тукер видел и знал, что я не одинок в этом городе, и в случае чего меня могут хватиться.

– Давай я доеду с тобой до твоего отеля, мне так будет спокойнее. Не хочу тебя оставлять одного.

– Спасибо большое. – Я согласился на великодушный жест парня.

Мы тронулись. Ехать было недалеко, всего несколько километров. Мы свернули с центральной дороги, проехали по мосту и остановились возле здания отеля, нового и опрятного.

Я вышел из тук-тука, достал деньги из кармана и протянул их попутчику:

– Моя доля за поездку.

– Нет, не нужно. Для нас в радость помочь человеку.

Я настаивал:

– Не хочу пользоваться чужой добротой. Вы и так мне очень сильно помогли. Хочу хотя бы заплатить за себя.

Парень наконец согласился и забрал деньги. Я стащил рюкзаки из машины, надел их на плечи и пошел в свой отель.

Входная дверь была открыта, и я зашел внутрь. Однако внутренняя дверь, ведущая в холл, была заперта. Дверь была стеклянная, и можно было видеть все, что происходило внутри.

Внутреннее убранство холла выглядело очень богато: дорогие материалы, новенький ремонт в местном традиционном стиле. Удивительно, учитывая, что ночлег здесь стоил сущие копейки.

В дальнем углу холла стоял новенький диван. На нем спал паренек лет то ли пятнадцати, то ли восемнадцати. Я постучал в дверь. Паренек открыл глаза. Вид его был очень недовольным, он был раздражен. Мне показалось, что он не ожидал увидеть постояльца, прибывшего ночью. Это было странно: в конце концов, это отель, здесь подобное происходит постоянно, да и поезда в стране ездят практически по случайному расписанию!

Паренек начал что-то кричать мне на местном языке. Было прекрасно понятно: это были ругательства. Я застыл в удивлении. Все же, такого приема я не ожидал даже несмотря на то, что приехал поздней ночью. В конце концов, причиной позднего прибытия был опоздавший поезд и, подозреваю, подобные ночные гости в этих местах не редкость.

Паренек понял, что я не понимаю его речь, и резко изменился в лице. Внезапно он стал очень вежливым и начал извиняться:

– Извините, пожалуйста, не понял, что Вы иностранец. – Произнес он с улыбкой.

Эти слова застали меня врасплох еще сильнее. Как будто, то, что я иностранец, что-то меняет. Как будто, соотечественникам грубить можно, а иностранцам – нельзя.

Я нашел в себе силы и улыбнулся:

– Все в порядке. У меня забронирована комната. Я могу заселиться?

– Да, конечно, ваша комната готова. Проходите. Тяжелая ночка, не правда ли?

– Это уж точно…

Я поправил рюкзаки и двинулся в сторону, которую мне указал паренек. Ночь действительно была тяжелой, и мне хотелось побыстрее ее закончить. Я поднялся по лестнице и прошел в свою комнату, на удивление огромную, метров на сорок квадратных, забрался в кровать, и заснул.

Глава 2. Священное дерево

Проснулся я, когда солнце уже стояло высоко в небе. Настроение было прекрасным – все же я находился в священном городе. События прошлой ночи остались позади, и я решил не ворошить воспоминания. Лучше двигаться вперед.

Я собрался, рассортировал вещи по рюкзакам, по обычной схеме, – все ценное ношу с собой, а то, что не жалко – оставляю в комнате.

Выходить в холл было неловко. Мало ли, сегодня будет смена того самого паренька, который меня обругал прошлой ночью, и неизвестно, что ему придет в голову в этот раз. Я спустился по лестнице и прошел в холл. Так и оказалось, паренек был на месте. Он широко улыбался:

– 

Здравствуйте! Как спалось? Желаю Вам хорошего дня!

Я улыбнулся и приветственно кивнул. Странный человек.

Выйдя за дверь, я очутился у пустой дороги. Сторона улицы, на которой располагался гестхаус, была полностью застроена двух-трехэтажными зданиями. На другой же стороне дороги был берег реки. Берег был странным, ничего подобного я, пожалуй, раньше не видел. Он был полностью песчаным, как будто это была не река, а дюна в пустыне. Воды в русле реки не было, оно было высохшим, земля на дне была вся в трещинах.

Я увидел вдали мост и отправился к нему.

Может, река просто высыхает в сухой период, а в сезон дождей наполняется водой вновь? Я дошел до моста и начал двигаться по нему через реку. На середине моста я остановился и оглянулся. На дне высохшей реки вдали стояли дома. Выглядели они старыми, наверное, воды в русле нет уже давно. Странное место. Река как будто не река.

Наконец, я перебрался на другую сторону и отправился к храму, ради которого приехал в город.

Это был необычный храм, очень древний. Его построил давным давно великий император в честь учителя. Император был жестоким человеком, он покорял народы, вел войны, приказывал убивать. Учитель же проповедовал, что насилие – это зло. В какой-то момент император принял его учение, и решил в его честь построить храм, как раз в том месте, где учитель достиг Просветления и свое учение основал.

После принятия учения император старался быть милосердным и справедливым. Удобная позиция, когда ты захватил все земли, которые хотел захватить, и убил всех людей, которых хотел убить. Отличный момент для начала праведной жизни.

Храм, к которому я приближался, был расположен на месте, в котором учитель стал Просветленным. В этом месте росло дерево. Под ним учитель когда-то сидел, размышлял и боролся с демонами, внутренними и внешними. И затем достиг Просветления. С тех пор, это место и это дерево считаются священными. Именно поэтому император, тысячи лет назад, и приказал построить здесь храм.

Говорят, жена императора ревновала своего мужа к вере, которую он обрел, и из мести срубила священное дерево. К счастью, к тому времени сын императора, проповедник, отвез один из ростков дерева на далекий остров в качестве дара новым последователям учения. Из ростка на острове выросло новое дерево, а росток того дерева, в свою очередь, привезли сюда, и посадили здесь. Дерево выросло заново.

И дальше, в течение последующих тысяч лет, когда погибало одно дерево, из ростка другого его выращивали заново. Такой вот круговорот жизни, реинкарнация.

Мне нравилась идея реинкарнации. Как и большинство других религиозных идей, реинкарнацию не может опровергнуть или подтвердить современная наука. Поэтому остается одно – верить в нее или не верить. Нравится идея – веришь, не нравится – не веришь. Все просто. Наука еще не скоро станет способна ответить однозначно, есть ли жизнь после смерти, а если есть, то какая. Если вообще сможет когда-нибудь. Поэтому искать помощь науки в религии смысла мало. Хотя, все же, местами смысл есть.

Возьмем реинкарнацию. В принципе, термин вполне научный, это явление широко распространено в природе. Распространено в виде важного принципа, который называется законом сохранения энергии. Любой школьник вам скажет: энергия не возникает из ничего и не может исчезнуть в никуда. Кинетическая энергия переходит в потенциальную, а потенциальная – в кинетическую.

То же самое и с душой, с сознанием. Душа не может исчезнуть и возникнуть из ниоткуда. Если она, конечно, существует. Но это опять же, вопрос веры. Если же душа существует, она не может исчезнуть. Значит, она просто переходит из одного состояния в другое.

Здесь тоже могут быть свои аспекты. То, как мы воспринимаем душу сегодня, не обязательно является правильным восприятием. Древние люди тоже любили приписывать вещам, которые ныне являются банальными, сверхъестественные свойства. Гром и молния наделялись религиозными свойствами, как и солнце, небо, земля, вода, да и вообще все подряд. Сейчас же мы знаем, что гром и молния – это банальные физические явления, в них нет ничего религиозного и сверхъестественного. Солнце – обычная звезда, а земля и вода не имеют божественной сущности.

То же самое может и оказаться с душой. Может ее нет вовсе, в том виде, в котором мы в нее верим, может наше сознание – это лишь иллюзия. Возможно, у человека нет свободы воли, и сознание – это просто механизм, созданный в процессе эволюции, который полностью подчинен биологическим процессам, происходящим в организме, и не обладает никакой субъектностью. В таком случае, реинкарнация не имеет смысла: сознание человека исчезает вместе с его телом, потому что вне тела его не существует. Тело человека разлагается, перерабатывается бактериями и другими организмами и превращается в другое вещество, например, в гумус.

Таким образом, реинкарнация действительно происходит, но в ней нет ничего сверхъестественного. Сознание, как производная от биологического организма, вместе с самим организмом превращается в гумус. Закон сохранения энергии (хотя в данном случае скорее закон сохранения вещества, поскольку никакой энергии здесь нет вовсе) соблюден, но это не то, какой мы хотели бы видеть реинкарнацию.

Вопрос здесь не в том, существует ли на самом деле переселение душ, вопрос в том, существует ли вообще душа. На этот вопрос прямого ответа у науки нет, поэтому это, опять же, вопрос веры.

Если душа есть, если есть сознание, обладающее субъектностью, независимостью от биологического тела, то такая душа не может никуда исчезнуть и возникнуть из ниоткуда.

Погруженный в мысли, я наконец добрался до храма.

Он не был похож на то, каким я его себе представлял. Храм был обнесен высоченной стеной, за которой не было видно практически ничего. У входа стояли турникеты и охранники с оружием, а площадь перед храмом, очень широкая, была забита людьми.

В стороне, у одной из стен, стояли шкафы, в которых можно было оставить сумки, – на территорию храма их проносить было нельзя.

Все свои ценные вещи я предпочитал носить с собой, так безопаснее, но выбора не было. Все же, я проделал такой длинный путь, чтобы увидеть храм, и повернуть назад лишь из-за того, что я не мог взять с собой рюкзак, было глупо.

Поэтому я запер рюкзак в шкафчике и направился ко входу. Я прошел через турникет, после чего меня обыскал один из охранников. Такие сейчас времена – даже если ты просто хочешь сходить в храм, тебя могут обыскать как потенциально опасного преступника.

Наконец я зашел внутрь и очутился во дворике, из которого было видно здание храма. Здание было небольшим, построенным вполне в стиле того времени, когда его приказал возвести император. Впрочем, в те времена, сооружение наверняка считалось грандиозным. Строительные технологии тогда, тысячи лет назад, были другими, и любое здание из камня, даже настолько небольшое, казалось фантастическим.

У входа в храм была длинная очередь, которая, впрочем, быстро двигалась. Уже через несколько минут я был внутри.

Обычный храм, хоть и очень древний. Таких я видел сотни, а может уже даже и тысячи. Внутри он оказался совсем маленьким, наверное бо́льшую часть пространства, и без того небольшого, съели толстые стены. Было тесновато.

В дальнем конце помещения стояла статуя учителя. Люди быстро подходили к ней, отдавали почести или просто проходили мимо, разворачивались и шли на выход. Исключением были несколько иностранцев, одетых в нарочито религиозные одежды и нарочито громко и выразительно читающих мантры. Так выглядят люди, которые хотят покрасоваться перед другими людьми.

Я постоял несколько секунд у статуи учителя и, протискиваясь между показательно молящимися иностранцами, вышел из здания.

На душе было очень хорошо. Я осознавал, что это место само по себе не является особенным, даже несмотря на то, что здесь когда-то происходили исключительно важные события. Важны события, а не места. Из земли не били испарения святости, а лучи солнца, палящего со всей силы, не исцеляли больных. Вокруг храма росли деревья, создающие приятную прохладную тень, и воздух здесь был чистым и свежим, дышать им было приятно. Но чистый и свежий воздух есть и в других местах, и дышать полной грудью можно и в других местах тоже.

Отличал же это место от других символизм. Храм был символом, очень важным, и именно это делало его особенным. Понимание символизма настраивало сознание на глубокие сокровенные мысли, которые может быть сложно вызвать у себя в голове в других местах.

Именно это делало храм особенным.

Гуляя в задумчивости по территории храма, я смотрел на людей, смотрел, как они смотрят на меня. То тут, тот там, стояли религиозные статуи и постройки. Возле стен размещались ряды небольших колоколов. Я прошелся вдоль них, легонько ударяя по каждому колоколу. Из колоколов лился приятный звон.

Я даже забыл про то, что одно из деревьев на территории храма, – священное, ТО САМОЕ. Осмотрелся, увидел его наконец и сел неподалеку. Дерево как дерево.

Недалеко от меня в тени деревьев стоял человек в форме и с автоматом. Чуть дальше, в стороне, я увидел юного монаха в оранжевом одеянии, лет пяти от роду. Я сидел, думал о своем и посматривал то на дерево, то на охранника, то на юного монаха. В раздумьях я поднимал с земли и вертел в руках то камешек, то травинку, то ветку от дерева. Как-то незаметно я собрал в руке целую горсть сломанных веток.

Внезапно я увидел перед собой маленького монаха. Он подошел ко мне, когда я смотрел в другую сторону, и теперь стоял передо мной с вытянутой рукой. Я протянул к нему свободную руку, он в нее положил что-то и закрыл мою ладонь. Я открыл ладонь, посмотрел на нее и улыбнулся: в руке лежали сорванные листья. Наверное, добавка к моей коллекции сломанных веток, которую я собрал, пока сидел и думал.

В ответ я тоже решил сделать монаху подарок – протянул другую руку и положил ему в ладонь свои ветки. Баш на баш.

Внезапно ребенок что-то закричал. Он быстро вернул обратно мои подарки и, недовольный, убежал.

Было смешно.

Внезапно я задумался. Мне хотелось приписать этому событию какой-нибудь религиозный символический подтекст, раз уж я находился в таком священном месте. Хотелось представить, что это был какой-то знак, что был какой-то символизм в подарке ребенка, ведь ребенок-монах в оранжевом одеянии сделал мне этот подарок под тем самым священным деревом! Может это нечто большее, чем всего лишь сорванные листья?

На самом деле, смысл был такой – ребенок просто игрался, и я тоже просто игрался, как ребенок. Вот и весь подтекст.

На всякий случай я решил сохранить листья и сломанные куски веток, и положил их в задний карман своих джинсовых шорт. Может во всем этом действительно есть какой-нибудь знак, который я пока не вижу?

Я прогулялся еще немного по дворику храма, пытаясь как можно сильнее проникнуться атмосферой места, и затем двинулся к выходу. В последний раз оглянулся, окинул взглядом округу, посмотрел на прощание на здание храма, на сад с деревьями, на само священное дерево, а затем развернулся и вышел.

Забрав вещи из шкафчика, целые и невредимые, я двинулся дальше по дороге осматривать священный город. Идти было неудобно – рюкзак на спине то и дело терся о что-то в кармане. Я вспомнил о листьях и сломанных ветках, которые в нем лежали – неразгаданном знаке свыше. Я достал сорванную растительность из кармана и еще раз осмотрел. Ничего необычного. Никаких знаков с небес. Просто ветки и листья. Я бросил “божественные знаки” на пыльную дорогу.

Удивительно, насколько сильно человек жаждет видеть знаки, символы и прочие подсказки “оттуда”! При желании, я бы мог что угодно напридумывать из этого случая с ребенком, придать ему любой, самый фантастический смысл и верить в придуманное хоть до конца жизни.

Но я бывал во многих подобных местах, которые считаются той или иной группой людей священными, и был уверен, они несут ровно столько святости, сколько мы им сами приписываем. Я в святость не верил, поэтому и строить иллюзий не стал. Все же, я пытался найти в первую очередь истину, а не получить благословение с небес.

Я отвел глаза от чуть не ставших культовыми для меня предметов и побрел в сторону храмов, которые виднелись вдали.

Город мне нравился. Хотя городом его сложно было назвать – его население было мизерным, и это была скорее деревня. В жару, когда солнце стояло в зените, на улицах этой деревни почти не было людей. Отличное время, чтобы без суеты и шума обойти достопримечательности.

Среди достопримечательностей, кроме того самого храма у священного дерева, были другие храмы – их строили в округе как дань уважения учителю и его идеям.

Полный восторга, я ходил от святилища к святилищу, коих было бесчисленное множество. Я бывал во многих странах, видел много храмов, посвященных учителю, они были разными в разных странах, но в пределах конкретной страны они были одинаковыми – одна и та же архитектура, одна и та же организация пространства, одни и те же интерьеры.

Здесь же, все сооружения были разными. Вот этот храм – из одной страны, тот – из другой. Как будто люди свезли храмы из разных стран, каждый из своей. Некоторые из храмов, из стран, в которых я не бывал, были для меня новыми. Некоторые – знакомые, как родной дом, в них я бывал много раз.

Я переходил из храма в храм, как будто переезжая из одной страны в другую, и это вызывало непередаваемые чувства. Атмосфера безмятежности и отрешенности от всего земного здесь чувствовалась лучше, чем где-либо еще.

Наступал вечер. К тому времени я не успел обойти многие из храмов, которые хотел посмотреть, и я решил ускориться.

К одному из святилищ путь лежал через пустое поле, покрытое сорняками. Я нашел тропинку и пошел в нужную сторону, стараясь двигаться как можно быстрее. Внезапно издалека меня окликнул женский голос. Я повернулся на голос и пригляделся: кто-то ехал ко мне на скутере. Это была та самая вчерашняя девушка с высоким худощавым парнем, с которым она познакомилась по интернету. С ними, усиживаясь третьей на крошечном байке, сидела женщина в возрасте – мать парня, судя по всему.

Девушка продолжала махать мне рукой и улыбаться невероятно широкой, даже слишком широкой, улыбкой.

– Я решила остаться! – Кричала она. – Я буду здесь жить, выращивать урожай и помогать нищим детям!

Я улыбнулся. Все это выглядело как импульсивное, необдуманное решение. Да и эта улыбка… Слишком радостная, слишком неестественная, как будто девушка пытается убедить себя, что она счастлива. Я не имел ничего против выращивания урожая и помощи детям, но в совокупности все выглядело как попытка убедить себя и окружающих в правильности своего решения. “Не пройдет и трех месяцев, как она вернется домой”. – Подумал я. Но не сказал ничего вслух, только улыбнулся.

– Приходи к нам вечером на ужин, – Вступил в разговор парень. – Мы с моей семьей будем рады принять гостя.

– Спасибо, я уже поел. – Это была неправда, я еще ни крошки за весь день в рот не положил и не собирался, пока не досмотрю все храмы.

– Ладно, тогда еще увидимся!

– Удачи! – парень нажал на газ, развернулся и уехал выращивать урожай и заботиться о детях.

А я пошел дальше. Я пришел в маленькую деревушку на десяток домов и начал искать вход в нужный мне храм. Найти его не получалось – возможно пришел не туда. Я бродил по деревушке, местные жители лениво на меня поглядывали, а я – на них.

Где-то сзади, на дороге, послышался шум мотоцикла. Вскоре он появился из-за поворота и сам. Я сошел с дороги, чтобы пропустить мотобайк, но он не проехал мимо, а остановился рядом со мной. На байке сидели трое. Молодые парни, лет по двадцать, одетые по зарубежной моде. Местные, но вряд ли из деревушки.

Один из них обратился ко мне:

– Привет! Что-то ищешь?

– Ищу храм.

– Он не здесь, давай мы тебя отвезем!

– Не надо, спасибо. Я справлюсь сам.

– Когда ты уезжаешь? Сегодня? Давай подвезем тебя до автобусной станции, купишь билет!

– Спасибо, я сам справлюсь.

– Давай, садись к нам, мы подвезем куда надо!

На байке сидели трое, и я в любом случае четвертым на него сесть не смог бы, да и не хотел.

Тогда один из парней слез с байка и подошел ко мне. Он схватил меня за руку и потащил к скутеру. В этом движении не было какой-то ярко-выраженной агрессии, но самого факта, что кто-то меня тянет куда-то помимо моей воли, мне было достаточно.

Я вырвал руку, оглядел землю и увидел у дороги большой камень. Взял камень в руку, став так, чтобы вся местность просматривалась и меня нельзя было окружить, и стал в боевую стойку, готовый защищаться с оружием в руке. Парни начали совещаться друг с другом. После чего сели на байк и, крикнув что-то вроде “Мы просто хотели помочь!”, уехали прочь на высокой скорости.

Я не знал, чего они хотели от меня на самом деле и не хотел выглядеть неблагодарным и жестоким. Но и рисковать я тоже не видел смысла, намерения этих людей мне были неясны, и я не хотел ставить себя в опасное положение лишь из желания быть вежливым. Помочь они хотели или нет, но помощь мне в общем-то не требовалась. А заставлять меня идти куда-то против своей воли – это перебор, мягко говоря.

Решив, что уже не найду нужный храм, а впрочем это было не так уж и важно, я развернулся и пошел обратно.

Солнце уже давным давно зашло, когда я наконец нашел, где поесть. Все-таки в деревне с уровнем услуг похуже, чем в городе, даже если эта деревня привлекает толпы посетителей. После ужина я успел заскочить осмотреть еще одну местную достопримечательность – огромную статую учителя. Статуя была высокой, самое высокое сооружение в округе. К тому времени уже был вечер, и на площади, на которой статуя размещалась, были толпы народа. Люди двигались, обходя статую по кругу, и я присоединился к этому движению.

Через какое-то время я все же решил, что с меня хватит на сегодня святости и религиозных символов, и решил просто пройтись по деревушке. Деревушка уже выглядела поживей – вечером на улицах людей стало больше. Я подошел к одному из зданий, возле которого продавали чай, и встал в небольшую очередь. Передо мной стоял парень, один из вчерашней компании, который провожал меня до отеля, коренастый.

Он увидел меня и поздоровался:

– Привет. Давай я угощу тебя чаем.

– Да нет, спасибо, ты мне и так уже много раз помог. Давай лучше я тебя угощу.

– Нет-нет, ты что, я настаиваю! Для меня этот только в радость! Я помогаю тебе, и за это моя душа становится чище!

Мне было неловко. Слишком много помощи. Даже тогда, когда она мне не нужна. Я решил, что спорить бесполезно, и согласился. Взял чай, выпил его, довольно быстро, и ушел, поблагодарив парня и попрощавшись.

Было в этом навязывании помощи что-то странное. Конечно, я был благодарен, что мне помогли доехать до отеля и не бросили одного, хотя мы были даже не знакомы, и я в общем-то справился бы сам. Но выглядело это так, как будто потребность у этих людей помочь мне была сильнее, чем мне – помощь получить. Да и это признание, что парень помогает мне, чтобы получить в награду очищение души… Появилось ощущение, что мной воспользовались. Может, это и было преувеличением, но мне его помощь вдруг представилась этакой работой, он помогает, потому что верит, что ему за это воздастся. Обычный бизнес, оказание услуг с фиксированной оплатой.

Несмотря на все шероховатости, день мне казался просто сказочным. Никогда и нигде я еще не чувствовал такой атмосферы, как в священном городе. Ощущение было близким то ли к эйфории, то ли к катарсису, то ли к тому и другому одновременно. Я вернулся к храму священного дерева, чтобы еще раз на него посмотреть. Вход в храм уже был закрыт, а из-за забора ничего не было видно. Тогда я решил прогуляться вдоль храмовой площади.

Практически сразу я увидел вход в какое-то общественное заведение сбоку, которого раньше здесь не было. Видимо, место закрыто днем и открывается вечером. Я решил зайти внутрь.

Это был еще один храм, только необычный, не такой как все остальные в священном городе. Войдя внутрь, я попал в небольшой дворик. Во дворике не было никаких религиозных статуй, которые обычно есть в каждом храме. Я огляделся. В стороне стояло здание с закрытым первым этажом, а наверх вела лестница. Я поднялся по лестнице и увидел необычное: на втором этаже была небольшая комнатушка, а в комнатушке стояли две скульптуры. Это были необычные скульптуры: они выглядели как что-то среднее между героями мультфильмов и плюшевыми игрушками, с большими глазами и игрушечными соотношениями тел. Откуда-то рядом лилась звонкая, похожая на мультяшную, музыка.

От такого вида на душе стало еще веселее. Я не понимал, что происходит, что это за божества, и что они значат, но выглядели они очень смешно, как будто этих богов придумали дети.

Я присел недалеко от алтаря со статуями, чтобы никому не мешать, и задумался. Попытался понять, что это за храм такой, но почти сразу мысли переключились. Я начал думать о том, как сильно проникся священным городом и как сильно его энергетика меня привлекает. А потом я решил уехать из него как можно скорее, завтра, с самого утра.

Вся эта атмосфера, которая меня окутала, была близкой к идеальной. Никогда ни одно место мне так не нравилось, как священный город. Мне хотелось здесь остаться навсегда, и я решил уехать как можно скорее. Почему? Сказка не могла продолжаться вечно, в конце концов, это маленький городок (а если точнее, деревня), и блуждая день ото дня от храма к храму, я быстро потеряю эту сказочную связь, которая превратится в рутину. Поэтому я решил уехать – чтобы священный город не потерял в моем сознании свою особенную ауру, и чтобы эта аура навсегда осталась со мной, хоть и в воспоминаниях.

Так оно и случилось. Прошли годы, а я все так же вспоминаю священный город как нечто уникальное и неповторимое. И как только воспоминания о нем появляются в моем сознании, меня сразу же начинает согревать то самое теплое чувство, которое я испытывал, прогуливаясь по его храмам. Уехать на следующий день было отличным решением.

На следующий день я встал как можно раньше, собрал свои рюкзаки, надел один на спину, а другой – на живот, и поспешил искать себе тук-тук, который довез бы меня до железнодорожной станции. Спешил уехать пораньше я не только потому, что хотел сохранить сказку о священном городе нетронутой в своей памяти, но и чтобы не встретить случайно никого из своих благотворителей, которые оказывали ненужную мне помощь в обмен на спасение своей души.

Я пришел на мост и практически сразу нашел транспорт – это было маршрутное такси (обычный тук-тук, в который набивают как можно больше людей). Кое-как уместившись на сиденье, которое было предназначено для одного человека, а сидели на нем трое, я приготовился к долгому пути.

Путь действительно оказался долгим, еще мы не успели тронутся, а все тело уже затекло: сидеть было неудобно, и делать это приходилось в максимально дискомфортной позе.

Но выбора не было, другого транспорта к станции было не найти.

Наконец водитель начал движение. Ехать пришлось несколько часов, путь от города к станции оказался гораздо длиннее, чем от станции в город – днем на дороге было много транспорта. Кое-как пробираясь через ряды машин, постоянно бибикающих, шумящих, мы наконец добрались до нужного места. Ощущения сказочной атмосферы священного города не было и в помине. Не только потому, что из города я уже уехал, но и потому, что за пару часов поездки в неудобной позе я устал так, что еле волочил ноги.

На вокзале я купил себе билет обратно до священной реки (других вариантов кроме как возвращаться обратно не было, да я и был не против еще раз пройтись по тому грязному берегу, где жизнь соединялась со смертью) и пошел искать место для отдыха. Устал я настолько, что даже решил снять комнату, хотя обычно я без проблем и без лишних сантиментов спал как все – на полу на вокзале.

Найдя подходящий гестхаус рядом с вокзалом, я снял комнату, в очень плохом состоянии, даже без умывальника (вода лилась из дыры на стене) и бросил свое уставшее тело на кровать. Спать не хотелось, но отдых мне был жизненно необходим.

Пролежав на кровати до самого вечера, я заставил себя встать, когда поезд уже почти должен был отправляться. Сходил поесть, вернулся в комнату за большим рюкзаком с одеждой и прочими принадлежностями и пошел садиться в поезд.

Поезд почти не опоздал. “Почти” значит опоздание часа в два-три в здешних краях. Я прикинул, когда приеду в священный город, и результат меня устроил – поезд прибудет еще засветло.

Ехать назад было проще. Когда путешествуешь и едешь впервые в незнакомое место, всегда испытываешь дискомфорт. Приходится преодолевать страх, выходить из зоны комфорта – страх неизвестности присутствует всегда. Постепенно, чем больше путешествуешь, тем сильнее этот страх притупляется, а со временем пропадает совсем. Остается лишь безразличие, тотальное безразличие. Даже если твой поезд остановится в середине пути, ночью, тебе скажут выйти наружу и уедут без тебя, тебе будет все равно.

Хотя, с таким сравнением, я наверное все же перегибаю палку. В таком случае страшно будет. Но в любом другом случае, при меньшей опасности, не будет страха. И ты будешь чувствовать, что твоим путешествиям чего-то не хватает. Этот страх и его преодоление – это незаменимая часть приключений, и если ты ее лишишься, то будешь по ней скучать. Помни об этом и цени страх неизведанного.

Назад же, туда, где ты уже бывал, действительно ехать всегда проще, даже если трудностей больше. Ты по крайней мере знаешь, куда едешь. Знаешь, где можно остановиться на ночлег, где можно поесть. Да и морально в знакомое место ехать легче, чем в незнакомое.

Вот и я, возвращаясь на священную реку, чувствовал легкость. Тем более, что трудностей в этот раз действительно не было.

Поезд наконец прибыл на нужную станцию. Я вышел из вагона и направился в свою комнату, ту же, что я снимал в первый раз, ту, где на двери висели чьи-то трусы (именно этим комната мне и запомнилась).

Я уже знал дорогу, поэтому путь был быстрее. Добрался до гестхауса, меня радостно встретил хозяин, все тот же, и дал ключ, в ту же комнату. Я поднялся на нужный мне этаж, открыл дверь и осмотрелся. Все было на месте, и было точно таким же, как и когда я здесь останавливался в первый раз. Даже трусы висели на двери, на том же месте, что и раньше. Хоть что-то в этой жизни вечно.

Что интересно, комната была убрана: сюда заходила или уборщица, или сам хозяин. Комнату убрали. Но трусы никто не тронул, они висели на том же месте. Может, это такой элемент декора?

Внезапно в дверь кто-то постучал. Я открыл. Передо мной стоял подросток лет четырнадцати, я его видел, подходя к гестхаусу.

Он спросил:

– Покурить хош?

Я не понял, о чем он.

– Ну это, косяк надо? Мариванна.

– Нет, спасибо, не курю.

– А, ну лан.

Подросток оглядел комнату, как будто что-то искал, и сам закрыл перед собой дверь. Странный тип. Я подумал, что было бы неплохо принять дополнительные меры предосторожности: вдруг он просто искал, что-нибудь, что можно у меня украсть. В этом, впрочем, не было необходимости – все ценные вещи я и так носил с собой, а в комнате пареньку могли достаться разве что трусы с двери. Вот их он пусть и забирает.

Привычной дорогой я направился к берегу священной реки. Прошел через темную улочку с уложенными высокими рядами дров для кремации и вышел к воде. Добрался до первой площади, на которой сжигали трупы, той, что поменьше. Никакого интереса кремация уже не вызвала: все, что я мог увидеть, я увидел, и все выводы, которые мог сделать, я уже сделал.

Поэтому я просто решил прогуляться вдоль реки – вдруг увижу что-нибудь интересное.

Я шел по дороге вдоль реки и смотрел по сторонам. Все как обычно: кто-то пьет чай, кто-то играет в крикет, кто-то смотрит, как сгорает тело близкого человека, кто-то – наматывает на жердь полусгоревшие внутренности и подмешивает их ближе к огню.

Мимо меня прошла процессия женщин в одинаковых рясах и с бритыми головами. Где-то я слышал, что так здесь проходят процессии овдовевших жен. Слышал я и то, что иногда вдовы сжигают себя живьем рядом с телами умерших мужей, не желая продолжать свою жизнь без любимого. К счастью, в нынешние времена такое встречается редко, и я не стал свидетелем подобного события. Я освободил женщинам дорогу, немного посмотрел им вслед и пошел дальше.

Вдруг меня окликнули. Я повернул голову и увидел девушку. Красивая, с раскосыми глазами, одетая по восточной моде. Выглядела она так, будто только что сошла с обложки модного журнала, опять же восточного. На ней был комбинезон – темные шорты чуть выше колен и темный верх, из-под которого виднелась белая блузка.

Но ногах у нее были туфли с высоким каблуком, которые, она, судя по всему, носила нечасто – передвигаться на них девушке было очень неудобно, было видно, что она не привыкла к высоким каблукам. Но надеть каблуки при посещении массового крематория на берегу грязной реки, в воде которой плавают человеческие останки, она почему-то решила. Да и в целом такой наряд в здешних, очень консервативных местах, выглядел весьма вульгарно. Знала ли об этом девушка? Скорее всего, нет. Было странно, как она вообще сюда попала и, главное, зачем?

Девушка подошла ко мне и заговорила:

– Привет! Ты знаешь, как мне попасть к кострам?

– Привет. Тебе надо вон туда, – Я указал пальцем на траурную площадь, на который жгли десятки трупов. – Там более масштабное место, но грязно и атмосфера давящая. А можешь пойти туда, – и указал в противоположную сторону, – там меньше костров, но атмосфера расслабленная, будет не так тяжело смотреть.

– Мне надо туда, где больше костров. – Ответила девушка.

Я пожал плечами.

– Будь осторожна, ты сильно выделяешься на фоне других людей.

– Да? – Удивилась девушка. – А ты можешь меня провести?

– Конечно.

Я пригласил ее вперед, и мы двинулись. Было странно, что она даже не осознает, как сильно бросается в глаза ее внешний вид. Да и вообще, зачем надевать модную одежду в такое место? Здесь не одежда важна, а правильный настрой и чистая голова.

Мы шли, я немного впереди, а девушка немного отставая от меня – каблуки мешали ей и не давали идти быстро. Мы подошли к коридору перед выходом на площадь. “Коридор, в котором пахнет жареным человеческим мясом”, – Вспомнил я.

Мы зашли внутрь. Сильный запах жареного мяса ударил в нос. Я обернулся. Девушка выглядела шокированной.

– Это запах человеческого мяса, ветром приносит его сюда от костров. – Зачем-то пояснил я, хотя все и так было понятно. – Все еще хочешь туда попасть?

Девушка закивала утвердительно, хотя глаза ее говорили противоположное, в них был ужас.

Я увидел в ее руках фотоаппарат. Все стало чуть понятнее – ее интересует не само место, ей просто нужно сделать фотографии. Похвастаться перед друзьями, запостить в интернет или продать в какое-нибудь издание… Не так важно. Зато стало понятно, зачем человек, который выглядит так, будто ему здесь совсем не место, сюда пришел.

Я указал на фотоаппарат:

– Вообще, здесь не разрешено снимать, но я видел много местных, делающих фотографии, даже родственники умерших иногда фотографируются. У тебя, раз ты выглядишь иностранкой, будут вымогать деньги, но я могу провести тебя в место с хорошим видом, где нет людей. Там ты сможешь сделать фотографии.

Предложение в общем-то было дельным, я действительно знал такое место, да и что там – сам сделал несколько фотографий на телефон. Но если бы мне незнакомец предложил нечто подобное – пойти в секретное место, где все запреты недействительны, а людей вокруг нет, то я бы, естественно, отказался.

Но девушка опять утвердительно закивала. Я продолжил говорить:

– Мы пройдем вон туда, на улочку, ведущую в город, обойдем площадь и выйдем с другой стороны на небольшую площадку. Там ты сможешь сделать фотографии. – Я решил по крайней мере описать наш путь, чтобы ей было не так страшно. – Идем?

Девушка опять закивала. Я вдруг понял, в чем дело. Мы все еще стояли в коридоре с запахом жареного мяса, и девушку подташнивало, она боялась открывать рот, чтобы ее не стошнило, и поэтому кивала вместо того, чтобы говорить.

Я вывел ее наружу.

Что и говорить, она мне понравилась. Несмотря на всю свою невежественность: девушка, одетая таким вот образом, выглядела оскорбительно для местных; и несмотря на всю свою трусость. Неумелая походка не добавляла ей шарма, но было в этой неуклюжести что-то милое.

Мы шли мимо костров, направляясь к “секретному” месту, как вдруг дорогу нам перекрыл молодой парень в традиционных одеждах. Он сказал:

– Здесь нельзя просто так фотографировать, нужно заплатить.

Я отмахнулся и пошел дальше. В таких случаях лучше просто не обращать внимание, и от тебя скорее всего отстанут. Если не отстанут – тогда другое дело, но обычно такая тактика работает. Я прошел мимо парня, не обращая на него внимания, и пошел дальше. Оглянулся, чтобы убедиться, что моя спутница не отстала, и вдруг понял, что ее нет рядом.

Тогда я решил вернуться обратно и разыскать ее – видимо просто испугалась, то ли костров, то ли вымогателя-неумеху. Нашел девушку я очень быстро, в конце концов, на своих каблуках ей далеко было не убежать. Она забралась на какую-то лестницу вдоль стены одного из зданий на берегу реки и смотрела в сторону костров, держа перед собой фотоаппарат. Выглядела она очень испуганной. Рядом с ней стоял парень, очень высокий, иностранец. Он тоже выглядел испуганно.

Я спросил девушку:

– Почему ты убежала? Испугалась?

– Да, мне очень страшно.

– Пошли, я проведу тебя. В том месте, о котором я говорил, хороший ракурс для съемки, а насчет вымогателей не бойся – они безобидны и ничего тебе не сделают. Людям здесь чуждо насилие, это же священное место, в конце концов.

– Я лучше останусь здесь. – Ответила девушка и посмотрела на высокого парня рядом с собой. Парень посмотрел на нее в ответ.

Что и говорить, меня это задело. Где-то в глубине души проснулось чувство ревности, хоть и небольшое – все же девушку эту я знал лишь пятнадцать минут, да и знал ли?..

– Ну и ладно, поступай как знаешь. – Пожал я плечами. Мне не хотелось устраивать сцену ревности одного незнакомого человека к другому.

Я спустился по лестнице и направился обратно, к кострам. Парень-вымогатель опять подбежал ко мне, но я лишь отмахнулся от него, даже не смотря в его сторону. Несколько раз во время движения я кинул взгляд на ту самую лестницу, где осталась незнакомка. Она стояла все там же, но фотоаппарат спрятала – боялась, что отнимут, наверное. Парень же, высокий иностранец, стоял на том же месте, где я его оставил, но по крайней мере они с незнакомкой больше друг на друга не смотрели и не разговаривали.

Став напротив одного из костров, я начал наблюдать за кремацией. Было абсолютно неинтересно. Во-первых, я уже видел достаточно кремаций, видел, как огонь пожирает человеческое тело, как чернеет и слазит кожа, оголяя череп и кости, и мне это уже было неинтересно. Банально. Во-вторых, я думал о девушке. Она мне действительно понравилась и заинтересовала – мне хотелось узнать, кто она и что здесь делает. Я все еще чувствовал ревность и желание познакомиться поближе, такие несуразные и глупые для подобного места (на минуточку, здесь сжигали тела умерших людей), как и сама девушка, одетая по последнему писку моды да еще и на каблуках среди грязи и огня.

Я решил все же вернуться за ней. Развернулся и уверенным шагом двинулся в сторону лестницы, на которой она стояла. Девушка все еще была там, молчаливая и испуганная. Но вместо того, чтобы подняться по лестнице и заговорить, я прошел мимо. Наверное, гордость не позволила вернуться к человеку, который так легко от меня ушел. Я прошел по коридору с запахом жареного человеческого мяса, затем еще метров сто, и сел на ступеньки, ведущие к реке, так, чтобы меня было видно всем проходящим мимо. Будет возвращаться, увидит меня и если захочет – сама подойдет. Таков был мой план.

Я сидел пять минут, потом еще пять минут, потом еще десять. То и дело я оглядывался назад, может незнакомка где-то рядом? Рядом никого не было, никто не подходил. Вот мимо прошел высокий парень, к которому от меня сбежала девушка, а самой ее не было. Я прождал еще полчаса и решил, что не судьба.

Я встал и побрел прочь. Пробрел еще метров сто и решил отдохнуть – внезапно нахлынула усталость от целого дня хождения пешком.

Мимо меня проходил человек с коробкой на животе. Коробка держалась на ремнях, перекинутых через спину, в ней лежали сувениры и всякие безделушки для туристов. Человек был мужчиной лет пятидесяти, немного грузным, он улыбался.

– Привет. – Сказал он.

– Привет. – Ответил я. – Я не буду ничего покупать, мне ничего не надо. – Решил я уточнить.

– И не надо. Я просто хочу немного отдохнуть.

– Он снял ремни со спины и поставил у ног коробку.

– Я просто работаю, чтобы прокормить семью. – Продолжил он. – Мои голодные дети очень хотят есть.

– Я понимаю, – Ответил я. – Просто мне действительно ничего из этого не нужно. Я не покупаю сувениры, потому что не могу носить их с собой, у меня два рюкзака, которые я таскаю на себе, и в них нет свободного места.

Мужчина понимающе кивнул. Он постоял еще немного, разминая руки и ноги.

– Видишь этого человека? – Спросил он, указывая на старика, сидящего поодаль, в сооружении, построенном рядом с дорогой. – Он святой, это Баба́, то есть, Отец.

Я посмотрел на старика. Выглядел он очень экстравагантно. Все его тело, с головы до ног, было покрыто белым слоем какого-то порошка. Сначала мне показалось, что это мел, но потом до меня дошло, учитывая, в каком месте я находился, – это был пепел от сожженных людей. Старик сидел в позе лотоса и курил трубку. Из трубки шел дым, такой же белый, как и порошок на его теле. Старик курил человеческий пепел и то и дело покашливал. Наверняка, постоянное вдыхание человеческого пепла негативно повлияло на его легкие.

Старик сидел и отрешенными глазами смотрел вперед. Я уже слышал про подобных людей. Они покрываются человеческим пеплом, курят пепел, а едят, нет не пепел, едят они плоть умерших людей. При этом, говорят, что эти старцы очень добрые и благодетельные, их считают святыми, несмотря на то, что они в общем-то каннибалы. С другой стороны, едят они людей, умерших своей смертью, и никаких усилий к их умерщвлению не прилагают. Если они не причиняют никому зла, то и осуждать их я не видел смысла.

Мы посидели с торговцем еще немного, поговорили о том о сем, после чего он начал собираться:

– Мой отдых закончен, нужно продолжать работать – дети сами себя не накормят.

Я понимающе кивнул. Торговец поднял коробку, накинул ремни на плечи и пошел дальше торговать сувенирами. Я посидел еще какое-то время, понаблюдал за баба́, который все так же продолжал курить трубку, глядя в небытие. Было интересно, чем заняты его мысли, хотя скорее всего мыслей и не было, было отрешение от мыслей, – старик медитировал, в конце концов.

Я поразмышлял о том, чем сам буду заниматься в его возрасте. “Может через много лет я и буду этим самым стариком”, – подумал я, – “Стариком, который обмазывает свое тело пеплом, курит пепел и ест плоть мертвецов. А может, уйду в храм или вообще стану отшельником”. Вариантов было много, но не было почему-то варианта, что в старости я буду сидеть на кресле-качалке у телевизора и ворчать, недовольно комментируя происходящее на экране. Уж лучше отшельником, чем так.

Я все еще чувствовал усталость, но решил немного пройтись: недалеко от старика, покрытого пеплом, начиналась узкая улочка, ведущая в город. Я решил по ней прогуляться.

К улочке вела довольно узкая дорога, но спустя десяток метров, она становилась совсем тесной. По бокам от нее стояли здания этажа в три, закрывая собой все пространство вокруг, за исключением маленького куска неба посередине, над головой. Здесь наверное никогда не бывает жарко, даже когда солнце стоит в зените и печет изо всей силы. Но и солнечно здесь тоже не бывает.

Вдоль стены одного из зданий стоял маленький алтарь с небольшой скульптурой местного божества. Я присел на камень рядом с алтарем и решил еще немного отдохнуть – усталость брала свое.

На верхнем этаже здания, стоявшем напротив меня, то и дело слышался звук льющейся из ведра воды. Наверняка, это здание было чьим-то домом, и человек мылся внутри, ополаскиваясь водой. Я сидел пять минут, десять, и слышал то и дело звук льющейся воды, потом звук угасал, видимо ведро становилось пустым, потом, через некоторое время все повторялось вновь. Наконец, звук воды окончательно утих. Затем я услышал, как кто-то начал шумно одеваться. Через некоторое время входная дверь на верхнем этаже открылась, и из нее показался старик, одетый в белое одеяние.

Он посмотрел на меня, жизнерадостно улыбнулся и начал спускаться по лестнице вниз. Спустившись, он сказал что-то приветственное и начал говорить на местном языке, очень ласково и дружелюбно. Я не понимал ни слова. Старик старался мне что-то объяснить, все настойчивее и настойчивее. Понимать от этого я его лучше не стал. Тогда старик начал активно жестикулировать. В ответ я лишь молча вопрошал и пожимал плечами.

Наконец, он выдохся. Кивнул мне, сказал что-то типа “ну ладно, ничего страшного” и поднялся наверх, закрыв за собой дверь. Опять шум снимающейся одежды, а затем звук воды.

Я все еще не был готов двигаться дальше, что-то неладное творилось с моим организмом, и усталость все никак не уходила, поэтому просто достал телефон и начал что-то читать в интернете. Минут через пять снова послышался шорох одежды – старик опять одевался. Дверь снова отворилась, и из нее опять вышел мой новый знакомый.

Он снова улыбнулся мне и начал спускаться вниз. Подошел ко мне и начал что-то объяснять. Я лишь молча посмотрел на него, а потом уставился обратно на экран телефона. Я не знал, чего от меня хотел старик, и не знал, как я мог ему помочь. Он не выглядел так, как будто ему угрожала опасность, не умирал от голода, и я решительно не мог понять, что ему было нужно.

Старик перестал разговаривать со мной, задумался на секунду, а потом показал пальцем на мой телефон.

– Нужно позвонить? – Спросил я, хотя и осознавал, что старик меня не понимает.

Он утвердительно закивал. Я протянул ему телефон. Старик радостно взял трубку и начал крутить ее с видом “ого, какая крутая штука!” Через несколько минут он вернул телефон мне и благодарно закивал. Развернулся, пошел обратно, но внезапно вернулся, как будто что-то забыл.

Он опять указал на телефон и жестом попросил, чтобы я ему его подарил. Я отрицательно покачал головой. Старик приуныл всем своим видом, в его глазах появился налет мольбы, и он драматично вскинул руки вверх, прося отдать телефон ему в дар.

Я опять отрицательно покачал головой. Старик понимающе кивнул, вернулся на лестницу, поднялся в дом и закрыл за собой дверь. Шорох снимающейся одежды и звуки льющейся воды. Я рассмеялся. Удивительное происшествие. Решил, что пора уходить, пока старик не удумал еще чего-нибудь. Я встал и побрел в сторону своей комнаты с вечными трусами какого-то незнакомца на двери ванной. Я решил, что завтра пора уезжать со священной реки, здесь я уже не увижу ничего интересного.

Встал я пораньше, чтобы успеть на первый поезд, который и так задержится в лучшем случае на полдня, а в худшем – на неопределенный срок. Добрался до вокзала и подошел к большому экрану в главном холле – узнать, на сколько поезд опаздывает. “Поезд опаздывает на шесть часов” – гласила надпись на экране. “Началось”, – с некоторой досадой подумал я.

Пять часов я бродил по вокзалу. Исследовал каждый закуток, посидел на каждом стуле, полежал на каждом полу, поднялся и спустился по каждой лестнице. Я привык много двигаться и поэтому не мог сидеть на месте, энергию нужно было куда-то девать.

Спустя пять часов я опять подошел к экрану в главном холле. “Поезд опаздывает на шесть часов” – все еще гласила надпись. В общем-то это был хороший знак, значит, видимо, опоздание будет всего шестичасовым. Такое время мне не очень подходило – опять придется спать на вокзале, потому что на нужную станцию поезд приедет поздно вечером. Но в какой-то момент мне, во время этой, уже почти вечной прогулки по вокзалу, начало казаться, что я застрял здесь навсегда и никогда не смогу отсюда выбраться. Уж лучше опоздать на шесть часов и поспать лишнюю ночь на вокзале, чем застрять навсегда.

Я вышел из холла на привокзальную площадь и оглянулся. Огромная толпа таксистов и тук-тукеров всех мастей занимала всю улицу. Люди сновали туда-сюда, и шум от этого броуновского движения был неимоверным. За несколько минут наблюдения за привокзальной суетой у меня разболелась голова. Я развернулся, чтобы вернуться обратно в холл.

Мое внимание привлекла табличка на входной двери, которую я сразу не заметил. “Дефекация запрещена! В случае нарушения запрета – ШТРАФ”. – Гласила она. Я рассмеялся. Наверное, это действительно большая проблема здесь, раз приходится вешать таблички с напоминанием о том, что дефекация в публичных местах – это неприлично.

Я зашел внутрь вокзала и еще раз глянул на экран. По моим расчетам поезд уже скоро должен был прибыть. Но надпись напротив расписания нужного поезда уже гласила: “Поезд опаздывает на двенадцать часов”. Честно говоря, я был не сильно удивлен, но досада все же была. Не успокаивало и то, что напротив некоторых поездов высвечивалась надпись “Поезд отменен” – беда других пассажиров, превышающая мою, не помогала мне. То, что другим людям хуже, чем тебе – это слабое оправдание.

Чужие беды меня вообще не радовали, какими бы они не были. По крайней мере, я старался приучить себя к тому, что злорадство – это проявление моей собственной темной стороны, которая есть у каждого человека, и с которой лично я старался бороться.

Я опять отправился гулять по вокзалу, в очередной раз сидеть на каждом стуле, лежать на каждом полу и исследовать каждый закуток. Я шел по одному из перронов, уже в который раз, в сторону лестницы, ведущей на другой перрон, который к тому времени я тоже исследовал до последней пылинки на полу.

Внезапно, из-за одной из колонн, поддерживающих над перроном навес от дождя, выбежал человек. Это был мужчина, лет тридцати, низкого роста и грузный. Под носом, над верхней губой, у него были густые черные усы. Человек хихикал, как-то мерзко и гнусно, и быстро бежал прямо на меня. Я отпрыгнул в сторону и недовольно посмотрел ему вслед – мужчина продолжал быстро бежать прочь, все так же хихикая.

Из-за колонны послышался недовольный крик. Я повернулся и увидел старика с седыми волосами, который смотрел на меня гневным взором. Он кричал что-то на местном языке и быстро, насколько ему позволял возраст, шел на меня. Ладони его были подняты и сжаты в кулаки. Видимо, усатый мерзавец сделал какую-то пакость спящему старику (за стариком, на полу, я увидел покрывало, на котором тот видимо спал), а тот, не разобравшись, решил, что пакость ему сделал я.

Времени объяснять старику, что он ошибся, и я не при чем, у меня не было – он двигался с кулаками прямо на меня. Но опасности он для меня не представлял: для тех мест, в которых я родился, я был очень низок ростом, и слаб. Но по местным меркам, учитывая, что половина населения не ела мясо по религиозным причинам, я был вполне нормального роста. Местная еда не нравилась моему желудку, у него постоянно случалось несварение, и я сильно исхудал. Но по сравнению с местными жителями, и особенно, – с небольшим стариком, который собирался на меня напасть, я был в неплохой форме.

Понимая, что я не успею объяснить старику, что он ошибся, и я не при чем, я решил действовать в духе “лучшая защита – это нападение”. Я поднял руки со сжатыми кулаками и начал сам двигаться в сторону старика, показывая, что я принимаю бой. Он опешил. Было понятно, что я сильнее, и нанести мне хоть сколько-нибудь значимый урон он не сможет. Драться ему со мной было бесполезно.

Старик опустил руки, показывая, что отказывается от боя, и просто смотрел на меня с ненавистью и презрением. Он продолжал выкрикивать на непонятном языке в мой адрес какие-то фразы, очевидно оскорбительные, и просто наблюдал, как я проходил мимо.

Сначала я хотел остановиться и объяснить старику, что он ошибся, я не сделал ему ничего плохого, а виноват был мерзкий усач. Но старик, видимо, не хотел разбираться. В конце концов, он набросился меня, на первого встречного, не задавая лишних вопросов и не предаваясь сомнениям. Назвать его жертвой было сложно, он и сам был агрессором, таким же, как и усач.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.