Аврора Ансер
Соло

Глава 1. Макс. Новенькая.

Чёрт, мы сегодня рано. Аудитория заполнена едва на четверть, и звук распахиваемой двери отзывается эхом где-то под высоким потолком. Начало учебного года на третьем курсе ничего нового не предвещает – всё те же лица, те же кабинеты и преподаватели. Я не сомневаюсь, что в жизни меня ждёт ещё немало захватывающих событий и ярких впечатлений, но… не сегодня. Не в этот пасмурный сентябрьский понедельник, в этом я уверен. Приветственно кивая и обменявшись несколькими рукопожатиями с сокурсниками, привычно поднимаюсь на последний ряд аудитории и устраиваюсь в центре. Откидываюсь назад и, скрестив руки на груди, вытягиваю ноги под сиденья предыдущего ряда. Парни, не обсуждая, занимают места по обе стороны от меня. Рассаживаются молча и как-то сосредоточенно, по-утреннему хмуро оглядывая нижние ряды.

Ночь выдалась бессонная, и я прикрываю глаза. В голове смазанными пятнами возникают картины прошедшего уикенда – гибкая фигура Киры на танцполе в цветных бликах ночного клуба, оглушительная музыка. Толпа посторонних людей, хаотично двигающихся в каком-то своём ритме. Пара безалкогольных коктейлей для меня, четыре алкогольных для неё. Вот она с кем-то танцует медленный танец, и чужие руки мнут её обтянутый красным платьем зад. Наши липкие ласки и пьяные поцелуи в коридоре у туалета. Как ей удалось вытащить меня в этот мрак? Ну, и логичное завершение вечера, такая одинокая оливка в море мартини – её постель. Как-то незаметно это стало предсказуемо скучно и однообразно утомительно, так что вскоре мой энтузиазм заметно иссяк. Не то, чтобы я устал, физически мог бы и дальше продолжать, но… интерес пропал. Поэтому с рассветом я выпутался из Кириных цепких объятий и закрученной узлом постели и покинул её насквозь пропахшую сексом квартиру.

Её, кстати, всё ещё нет, обычное дело. Сейчас отмочит своё хорошо оттраханное тело в ванне, наведёт марафет, упакуется в брендовые шмотки и к обеду явится покорять мир. И нас. Чем-то Кира мне Элен напоминает – то ли блондинистостью, то ли тем, что знает, чего хочет. Я тоже знаю, чего она хочет – многого. Нет, не так – как можно больше. Больше мужчин, денег, развлечений, вещей. И не только как «можно», но и как нельзя. Этакий симпатичный фигуристый крокодильчик с агрессивным маникюром и хваткой бульдога.

С утра у нас общие лекции с другой группой, поэтому к началу занятий студентов набилось в два раза больше, чем обычно. В аудитории стоит обычный утренний гомон, звук голосов сливается в монотонный гул, напоминая рой гудящих пчёл. Рядом негромко, но эмоционально переговариваются Мерц с Валетом – обсуждают результаты субботнего футбольного матча, где наши опять позорно продули. Мотыль, справа от меня, застыл в той же позе, что и я.

Открылась дверь, пчелиный рой… издох, что ли? Так тихо стало. Нет, снова загудели, гораздо громче, чем до того.

– О, да у нас новенькая, – сказал Мотыль негромко и заинтересованно и вдруг заорал: – Девушка, вы к нам надолго?

С рядов под нами от избытка чувств даже засвистели.

– Как думаете, какое на ней бельё? – запускает Мотыль новый раунд. Даже с закрытыми глазами я знаю, какое у него сейчас лицо – тонкие губы сложились в предвкушающую ухмылку, голубые глаза хищно прищурены. Не впервой. Мотыль – яростный фанат Игры.

– Белое, – Валет азартен, недаром он у нас идейный вдохновитель факультетских покерных турниров.

– Чёрное, – говорит Вадик Мерцалов. – Нормальная чика под такое точно бы чёрное надела.

– Макс?

Я лениво приоткрываю один глаз, чтобы увидеть, как донельзя смущённая вниманием девчонка в одежде на три размера больше, спотыкаясь, семенит к крайнему месту в первом ряду.

– Воздержусь, – говорю я и снова глаза закрываю.

Не, ну не стоит им сейчас говорить, что на девочке нет белья, проходу же не дадут. То есть, как нет… сверху точно. У этого огромного балахона, что почти до колен прикрывает её ноги в узких джинсах, и ворот огромный. Сполз набок, обнажив хрупкое плечо, не перетянутое лямкой бюстгальтера. А всякие штуки без бретелей женщины не любят. Знаю наверняка, так сказать, богатый личный опыт.

Дверь хлопнула, гул стих – вошла преподаватель.

– Ты сам-то что? – подтягиваю ноги, сажусь ровно, спрашиваю Мотыля, пихнув локтем в бок.

– Красное, – шепчет Мотыль и выжидательно смотрит на меня.

А-а, хрен с ним… Не догоню, так хоть согреюсь. Разбавлю, так сказать, Игрой мой скучный день сурка. Да и кто она мне, чтобы я её защищал?

– Без белья. Только трусики, – говорю. – Чёрные.

Всё, я в Игре.

***

Всю пару разглядываю сверху затылок с чёрным блестящим хвостом, завитки волос колечками на хрупкой шее, маленькие уши, трогательно выступающий последний позвонок. Да, ей бы пошло красное, с её-то бледной кожей…

Своим вступлением в Игру я её, конечно, не спас, но ход игры нарушил. Правила у этой игры, придуманной нами год назад, на втором курсе, занимательные. Вот если бы мы все назвали разный цвет, то дегустатора выбирали бы по жребию, из нас четверых. А сейчас, поскольку мы с Мерцем назвали оба «чёрное», выбирать будут из нас двоих, Валет с Мотылём пролетают. Причём мы с Мерцем имеем право полюбовно договориться, вдруг, у кого-то из нас есть непреодолимое желание. Узнать, имею в виду. Дегустатор (в данном случае, я или Мерц) обязан добыть и представить доказательство, обычно это фото. Не девочки, конечно, а белья. Правда, однажды Валет притащил трусики… Да, было. Правилами не устанавливается, обязан ли дегустатор с объектом исследования спать, но практика показала, что так получить фото легче. Само собой, на момент сбора доказательств бельё может оказаться иного цвета, чем при запуске Игры, но в этом и есть её честная непредсказуемая лотерейность и азарт. И, конечно, самое важное условие – доверие между игроками, ведь, кроме фото, других доказательств никогда не будет. Но пока на подлоге никто из нас не пойман, да и ни к чему это. И последнее – победитель (тот, кто угадал) получает с проигравших (кто не угадал) сделанные ими ставки. Обычно это небольшая сумма в местной валюте для поддержания интереса.

За год с момента появления Игры почти все девчонки через неё прошли. И с нашего курса, и несколько с других. А сколько курьёзных случаев было! И не всегда смешных. Мотылю одна, помню, вообще телефон разбила. Кстати, так состоялось моё близкое знакомство с Кирой. Как мы пропустили эту, вообще непонятно.

В первый перерыв спускаемся во двор, Мотыль и Валет закуривают, мы с Мерцем не курим. Стоим с ним, друг на друга поглядываем. И тут я вспоминаю, что Мерц с некоторых пор из нас единственный, у кого подруга есть. И появлением оной он, кстати, тоже обязан Игре. Слегка увлёкся, потерял бдительность, и… вуаля, как говорит Элен, ты уже не свободный и в одном шаге от Мендельсона. Ну, не только зло от Игры, сами посмотрите – Игра соединяет сердца. На сотню промахов один «в яблочко» у нас уже есть.

– Вы это, давайте, не затягивайте, – инструктирует Мотыль, затягиваясь. – Кто вообще пойдёт? Делов-то, пригласить куда-нибудь новенькую, тем же вечером чпокнуть, и завтра старенькая будет.

– Да не новенькая она, – говорю и с изумлением понимаю, что так оно и есть. – Она на этом месте с краю на первом ряду два года просидела.

– Да ну, – встрял Валет. – Я её раньше не видел.

– И я, – вторят Мерц и Мотыль.

Я молчу. Потому что видел, но не замечал.

***

Как я и думал, Мерц откосил. Сказал, что Динка ему «яйца оторвёт», он, мол, после последнего раза только-только реабилитировался. Фишка Игры в том, что я откосить не могу, у меня уважительных причин в виде подруги нет. Впрочем, если бы был жребий, то и Мерц бы не отпинался. И если даже девчонка меня с первого раза пошлёт, я обязан найти к ней подход.

Перетёрли с парнями, решили, что пробовать надо уже сегодня. Они весьма оптимистично настроены, верят в меня, но я вот в себе не уверен. Есть что-то в этих тихих девочках… непонятное.

– Ну что ты, как маленький, – усмехается Вадик. – Смотрите, стоит и даже как будто переживает. Как в первый раз. Макс, вспомни, ты – циничный наглый ходок, весь такой неуловимый мститель. Главное слово – неуловимый…

– Да тебе даже стараться не нужно, – добавляет Валет, зубасто скалясь. – Моргай глазами и улыбайся, она сама быстро придумает, что с тобой дальше делать и как получше употребить. Пригласи… ну, я не знаю, выпить кофе, что ли. Начинай безобидно, дальше накручивай и быстро узнаешь, что она любит. С тобой обычно все хотят. И иногда это реально бесит.

Воодушевляет. Но никак не помогает – ни одной ценной мысли.

– Да брось, Соло, такому красавчику не откажет, – резюмировал Мотыль и вдруг состроил губки бантиком и усиленно захлопал ресницами, показательно стреляя глазами мне за спину.

– Кто не откажет? – а вот и Кира, её сладкий голос. Что-то она сегодня рано.

Кира интимно прижимается ко мне сзади, пропуская руки на живот. Тут же отстраняется и кошачьей льнущей походкой обходит меня, оглаживая рукой по спине, подставляет для поцелуя накрашенный рот, который этой ночью… да, где только не побывал на моём теле. Я наклоняюсь к ней, легко касаюсь щеки щекой, ловко минуя губы. Ненавижу, когда они лезут с этой своей помадой. Кира скрывает недовольство под бесстрастной миной и встаёт под руку так, что, будь я её «правильный хороший парень», я бы её обнял. Но я не хороший и не её. Кроме того, Кирой я сегодня сыт. По горло.

Постояла, не дождалась, ушла к подругам. Не скрывая раздражения, достала из сумочки тонкую сигарету дрожащей рукой, закурила. Да, Кира, минус сто баллов – я не люблю, когда девочка курит.

– Не боишься? – спросил Валет, чуть кивая головой в её сторону.

Усмехаюсь молча.

– Зря, – говорит Мотыль. – Я б боялся.

***

На второй паре опять сидим на «галёрке». Да честно сказать, никто и не полезет, все привыкли, что мы всегда занимаем последний ряд. Снова сижу, откинувшись на спинку. Ощущаю себя немного лётчиком – вся аудитория как на ладони. Вспоминаю, как с неделю назад (отец уже уехал) в один из выходных мы с Элен устроили сеанс просмотра советских фильмов. Ну, надо же ей когда-то привыкать тут, обрастать культурным багажом. Хотя, по правде сказать, русская культура к Элен не липнет абсолютно. Ей тут всё не нравится, она даже язык освоила с трудом. Во всяком случае, за двадцать лет, что мы живём в России, Элен не стала больше походить на русскую женщину – всё та же чуть капризная утончённая блондинка с жутким акцентом, ни одной местной привычки… Так, о чём я… А, фильмы! Там в подборке такой фильм был, военный, про самолёты… песенка забавная, ну, просто как про нашу «галёрку». Мы с Элен устроились на диване с попкорном, сначала сидели, потом устали и улеглись в обнимку. Провели очень домашний и очень уютный день. На удивление, Элен понравилось. Она даже сказала, что надо как-нибудь повторить.

А сверху действительно видно всё. «Новенькая», которую, по донесениям разведки, зовут Жанна, привлекает внимание, вокруг всё время кто-то вьётся. Большинство парней просто разглядывают, но некоторые самоуверенные пытаются подойти. Девчонки тоже удивлены, будто только что заметили подружку. Она общается со всеми тихо и сдержанно, не ведётся на внезапную популярность. Бля, я рискую оказаться в хвосте очереди.

Незаметно наблюдал за ней на втором перерыве. Как она ходит, садится, встаёт, поправляет волосы. Задумчивая девочка, скромная, может даже, странная – держится особняком от других, и от парней, и от девчонок. Чем ей другие девочки не угодили? Но она не хочет общаться, это очевидно.

Не совсем она, конечно, в моём вкусе, всё-таки, я как-то больше по блондинкам. И не люблю я, когда так одеваются, в этот их… как его… «оверсайз». Сиди, догадывайся, что там от тебя скрывают, то ли достоинства, то ли недостатки, но то, что скрывают – однозначно. Впрочем, ей идёт, подчёркивает её тонкость, такую особую хрупкость, вызывающую у нормального самца желание защищать.

Четвёртая пара у нас не вместе, времени осталось мало. Если не успею, всё сдвигается ещё как минимум на сутки. А судя по тому, что сегодня видел, на покорение могут уйти недели. Надо идти, вот прямо сейчас. Ну, и что сказать? Прокручиваю в голове варианты знакомства – к ней ни один из привычных сценариев подката не подходит. Все испытанные и действенные способы кажутся глупыми или пошлыми. Она же сразу поймёт, что я… Вот это я дожил! Сижу, мучаюсь, придумываю, как обаять невзрачную заучку! И просить совета у друзей бесполезно, они уже поделились своим бесценным опытом. Уж лучше сам. Ладно, чем проще – тем лучше. Повезёт – не повезёт.

Закончилась третья пара. Я пошёл.

Глава 2. Жанна. Странный день.

Пара закончилась, следующая, последняя на сегодня, будет в другой аудитории. Я собираю сумку – учебники, конспекты, когда на край стола передо мной уверенно присаживается крупное тело. Поддаёт длинным бедром, привлекая внимание к ширинке, опирается на руку, нависает надо мной.

– Привет, я Макс. Макс Соло.

Голос у него звучный, но чуть усталый, с лёгкой хрипотцой.

– Жанна, – отвечаю в недоумении и отодвигаюсь от внезапно свалившихся на мой стол красот, расположившихся в опасной близости от моего лица.

Эй, Макс, тебя здесь все знают, слава бежит впереди тебя. Сомнительная такая демонстрация «товара лицом», скажу я. Ты б ещё ширинку сразу расстегнул и вывалил все свои богатства, чтобы ни у кого не осталось сомнений в твёрдости твоих явно не благих намерений. Поэтому я встаю, внутренне закипая от возмущения, закидываю сумку на плечо и взглядом требую дать мне пройти. Но Макс продолжает сидеть, вытянув и скрестив длинные ноги, перегораживая единственный выход, и улыбается мне своей фирменной улыбкой. И хочется просто головой потрясти, потому что от его улыбки реально сносит крышу. Честно говоря, я ещё никогда не видела Соло так близко.

– Подожди, и всё? Просто Жанна? Слушай, хотел предложить, давай сегодня куда-нибудь сходим?

А я не понимаю, что происходит. Что это мне он сейчас улыбается так, что хочется попросить убавить яркость. Но мне нельзя, нельзя! Слишком рано. Ба говорит, я ещё в полную силу не вошла. «А когда войду?» – однажды спросила я её. «А когда войдёшь, – ответила она тогда, – будет у тебя один и на всю жизнь. Так у вас, тёмных тварей, заведено».

Замечаю, что мы привлекаем внимание окружающих. Блин, да на нас сейчас все смотрят! Макс, наконец, тоже это замечает.

– Нет, – говорю я, и он слезает со стола. А я протискиваюсь мимо него и почти бегу к двери.

– Что так? – Макс легко шагает сзади, следом за мной выходит в коридор. Я стараюсь идти очень быстро, но он догоняет меня, не прилагая особых усилий, придерживает за плечо.

– Откажи… вежливо, – предлагает он. – Аргументируй и обоснуй.

Ох, ну вот зачем он! Я вообще ни с кем не собираюсь встречаться, точно не сейчас и… не с ним! Что ж, Макс, похоже, ничего другого не остаётся. Ба рассказывала, что мы, тёмные твари, так можем. И я разворачиваюсь к нему лицом и смотрю в его глаза, мысленно приказывая остановиться и замолчать.

И он стоит передо мной и молчит. Проходит секунда, две, три, пять… А мы замерли, в глаза друг другу смотрим. Он – в мои чёрные, я – в его серые. И вдруг это произошло. Словно меня затянуло в эту туманную глубину с чёрным провалом зрачка, который на самом деле тёмно-синий, и я… вошла. Провалилась в пространство, залитое ярким светом, окружённое стеной ревущего голубого огня. Не особо раздумывая, я протянула руку, коснулась этих диких струй. Ох, колется! И тут же снова оказалась в коридоре. Макс выбросил меня, изгнал! И я вижу, как глаза его на неподвижном, застывшем лице наливаются тем же ярко-голубым. А потом он очень медленно, с видимым усилием говорит, и голос его, глухой и низкий, пробирается под кожу тысячами жалящих мурашек:

– Эйго Максимус Уолдо Феррано эс Соуло, – и мне показалось, что в коридоре стало ощутимо темнее, а где-то очень, очень далеко загрохотало, как перед грозой. – Эн номине Креаторес, юре сумми Понтифичис, анунцио меум эт экспектанс обоидыентьам.¹

Я внезапно оглохла, а в ушах противно запищало. Или это в коридоре стало так тихо? Кажется, у меня подгибаются колени. И что-то во мне рванулось к Максу, стремясь то ли броситься к нему в объятья, то ли упасть в ноги. Я покачнулась, но с трудом устояла.

Обнаружила, что судорожно дышу через рот, изо всех сил вцепившись двумя руками в сумку, прижимая её к себе. В груди гулко и тяжело бьётся сердце. Что происходит? Что мы сейчас друг с другом сделали?

На негнущихся непослушных ногах отступаю, отхожу спиной на шаг, другой, разворачиваюсь и бегом мчусь по коридору, не разбирая дороги.

***

Слетаю по лестнице, выбегаю на улицу. Несусь, прижимая к груди сумку. Мимо главного входа, даже не взглянув в сторону крылатого парня. Сворачиваю в ближайшую арку, прижимаюсь к стене дрожащим телом, судорожно стараюсь дышать неожиданно твёрдым воздухом.

Через полчаса, немного придя в себя и успев замёрзнуть, плетусь до дома закоулками и дворами. Блин, да я пальто забыла в гардеробе… Хорошо, что ключи и телефон ношу обычно в сумке.

Ныряю в тёмную парадную, шмыгая носом, поднимаюсь по широкой лестнице на свой третий этаж. Роюсь в сумке, разыскивая ключи, откидываю с лица растрёпанные волосы. Да, резинку на бегу потеряла. Слышу звук отодвигаемого шпингалета – на площадку выглядывает соседка, тётя Нина. Я ей молча киваю. Мы уже виделись сегодня, она каждый день выносит утром мусор.

– Здравствуй, милая. Кажется, Жанна? – говорит она. – А Марина говорила, что тут поживёт её внучка, просила присмотреть, если что. Я-то и знать не знала, что у неё есть внучка. Только два года прошло, а ты всё не приезжала. Тут, вроде, жил кто-то непонятный, я решила, может, сдали квартиру. Ну, да ладно, думаю, пусть живёт, главное, что тихо, никому не мешает…

Как так? Тётю Нину, женщину лет шестидесяти с тёмно-рыжими крашеными волосами, я уже два года знаю, здороваюсь постоянно. Не в силах понять, осмыслить, что она такое сказала, снова просто киваю. Трясущимися руками вставляю ключ, поворачиваю и вваливаюсь в свою квартиру. Захлопываю дверь, задвигаю замок, накидываю цепочку. И тихо и тонко скуля, сползаю по двери на пол в полумраке прихожей.

Сижу на полу до скорых сумерек, чувствую себя оглушённой. Потом поднимаюсь, оставляю сумку на полу, разуваюсь и обхожу свои владения. Зажигаю, как всегда, в каждой комнате свет, задёргиваю гардины. Вокруг меня мой привычный мир, я дома, и постепенно испуг отступает. Я падаю на кровать, лежу, не раздеваясь.

Сегодня был воистину странный день. Нет, не просто странный, а День урода какой-то. С самого утра, когда я в университет проспала. Вскочила, как сумасшедшая, что-то надела, плеснула в лицо водой и, наскоро причесавшись, бегом бежала всю дорогу.

Перед первой парой народ как-то странно реагировал, будто я забыла одеться и пришла голая. И потом постоянно кто-то что-то спрашивал, говорил. И преподаватели на каждой лекции ко мне обращались, это редкость. Меня если за полгода пару раз поднимут, так это чудо. И тётя Нина вот…

Необъяснимое внимание беспокоило и жгло. И происшествие с Максом – всего лишь кошмарное продолжение этого психоза. Как будто сегодня вакуум вокруг меня прорвался, и в прореху хлынула живая, суматошная, настоящая, но немного ненормальная жизнь.

***

Два прошедших года учёбы я прожила спокойно и… одна. Никому ненужная, незаметная, всем чужая. В общем, так, как наставляла Ба. Единственный глоток свежего воздуха – это поездка к ней в деревню два раза в месяц. Э-эх, и сейчас махнуть бы к Ба, поплакать на груди и маленько подзарядиться. Пробежать по полю что есть сил, сшибая брюхом отцветшие травы. Да и лес совсем рядом, там можно лазать по деревьям, а в лесу – озеро. Бабушка так радовалась, когда это место нашла, сказала, что оно наше. Поэтому и домик там, не раздумывая, купила. Крошечный, но она заявила, что ей хватит. А я осталась одна в квартире. Ба категорически не разрешила мне жить в общежитии, мол, при таком близком общении кто-то что-нибудь странное обязательно заметит. Да, на учёбе тоже настояла она, но в этом я с ней совершенно согласна. И учиться мне надо очень хорошо, в этом залог моего будущего, считает Ба.

Ещё она уверена, что мне грозит опасность, и я должна скрываться. «На Земле спрятаться легко, Ажан, – сказала она. – Земля – гостеприимный мир, и принимает всех сирых и убогих в ласковые объятия. Нужно только играть по его правилам». Ну, и правило №1 – «Образование необходимо получить». Хотя нет, не первое это правило, а где-то четвёртое или, может, пятое. Кажется иногда, что Ба выдумывает новые и новые правила на каждом шагу. Да, первое правило гласит – «Выживание прежде всего!», второе правило – это «Маскировка», третье – «Один на всю жизнь», ну и так далее по списку…

Бабушкины рассуждения о Земле, конечно, немного странноваты. Потому что я родилась здесь, мне всё тут привычно и знакомо. О других мирах я ничего не знаю, но Ба говорит, что они однозначно существуют. Вообще, странностей у неё немало – то она говорит, как профессор в универе, а то – будто вылезла из глухой деревни. Только это всё не важно, правда. Ба – мой единственный близкий человек, и я её очень люблю.

Родителей своих я совсем не помню, и Ба не говорит, что с ними стало. У неё вообще такой талант – избегать нежелательных тем в разговорах. Смотришь – а разговор уже в другую сторону движется, как по волшебству. Помню только широкий шершавый язык мамы, вылизывающий мою сонную мордаху. Не воспоминание даже, а так, секундная вспышка. Это мама назвала меня «Ажан». Ба говорит, что не знает, что это значит, и в честь чего она меня так «нарекла». Интересные, всё-таки, иногда словообороты у Ба… Имя пришлось переделать в понятное «Жанна».

А за всеми этими воспоминаниями назойливо бьётся мысль о Максе. И внутри будто что-то переворачивается и падает вниз, как на карусели в парке аттракционов. Потому что Макс Соло – это такая «девочкина мечта» всего универа, высокий, красивый, умный и… абсолютно не про отношения. Два года я со стороны наблюдала, как дружно сохли по нему девчонки, и вместе, и по очереди, как строились насчёт него планы, и рушились надежды. Разбивались сердца, и лились тайные слёзы. И никогда, ни разу за два года взгляд его не остановился на мне. Не то, чтобы мне хотелось стать объектом внимания местного мачо, просто… Совсем непонятно, что мне теперь делать и как себя вести. То, что произошло сегодня в коридоре, не просто странно. Он напугал меня до жути, до сих пор поджилки трясутся. Эти его ненормальные глаза! И он сказал… он сказал мне… По произношению, кстати, на латынь похоже. Вскакиваю с кровати, хватаю блокнот, карандаш и пытаюсь вспомнить, как это всё звучало. Но не могу! Не помню ни слова, очень интересно. Зато прекрасно помню ужас, который испытала, и ощущение, будто я знаю, понимаю, чем это мне грозит. Падаю обратно на кровать. Может, позже в памяти всплывёт.

А эта невероятная картина, водопад голубого огня, несущего в себе эйфорию чистого восторга! Похоже, наша факультетская «звезда» – не вполне человек. А может даже, и не человек вовсе. Потому что там, в коридоре, думаю, я видела его суть, то, что обычно называют душой. Это не похоже на то, что встречаешь у людей – у большинства это небольшой зелёный огонёк в темноте, у кого-то светлее и ярче, у кого-то меньше и тусклее. С таким ярким чудом, как у Макса, я сталкиваюсь впервые.

Ба говорит, что когда смотришь в душу, то можно и будущее увидеть. Не полноценную картину, конечно, а так, несколько отрывочных образов. Такой у нас, тёмных тварей, есть дар, сказала она. Но я пока не могу, не умею, а вот мама, по рассказам, прекрасно этой способностью владела. И когда я войду в силу, тоже смогу развить этот талант. А пока я вижу лишь сущность, например, ярко-голубым потоком – у Макса, или свою, в зеркале – золотым пламенем в глазах.

Единственное, что мы не можем видеть, сказала Ба, это будущее людей и существ, чьи жизни связаны с нашей. Ну, не-е-ет, да быть того не может, я просто не умею ещё видеть. Ну не может будущее Макса быть связано со мной. Смешно подумать, где Макс – и где я. И вообще, Максу-то всё равно, а мне один единственный нужен. Нет, упаси меня Создатель, как частенько приговаривает Ба, выбрать своим единственным такого… кобеля!

Я иногда представляю себе, каким он будет, мой единственный. Мужчина, которого я так жду. Мне хотелось бы, чтобы он был добрым, спокойным человеком. И надёжным. Таким же мирным и тихим, как я. Мы бы вместе гуляли вечером по набережной, по возвращении читали перед сном, а утром вместе готовили бы завтрак. В общем, чтобы он был обычным, не принцем и не красавцем. Совсем не Соло, короче.

Постепенно я настолько успокоилась, что смогла отправиться на кухню и поужинать. Ба говорит, я почти все продукты могу есть, не опасаясь, но на некоторых она настаивает особо – это творог, сырые яйца, кровь. Ну, свежей крови нет, поэтому в моём пальто обычно всегда лежит в кармане гематоген из аптеки. А сейчас взяла пару ложек творога, вбила яйцо, перемешала и чуть посолила. Медленно съела, продолжая обдумывать свои мыслишки. Приняла на ночь душ – не получается у меня мыться утром, слишком люблю поспать. Обернула тело полотенцем, второе накрутила на голову и уставилась на себя в зеркало. Скользнув взглядом по плечам, обратила внимание на свою голую шею. Блин, я его потеряла! Я потеряла оберег Ба!

Ба подарила оберег перед учёбой, велела никогда не снимать. Я и не снимала, даже в душе, все два года проходила в нём. Оберег был маленький, лёгкий, деревянная такая капля на кожаном шнурке. Неудивительно, что я не ощутила потери. Что делать? Где его искать? Или надо дождаться звонка и посоветоваться с Ба? Нет, не хочу её тревожить, да и просто страшно признаваться. Пока сушила феном волосы, всё думала, вспоминала, куда могла деть или когда потерять…

Вечером, перед сном Ба позвонила сама – сегодня условленный день. Мы всегда созваниваемся в девять вечера по понедельникам и четвергам. Она сказала, что у неё всё нормально, но чувствует себя не очень. Мол, заговор «сломался», и надо слово новое найти. Верное слово поможет. Спросила про учёбу, и всё ли хорошо у меня. Да, отвечаю, как всегда всё. Про случай дневной и оберег не рассказываю ей, не надо, будет зря с ума сходить. В заключение разговора обсуждаем, что надо из продуктов в деревню купить, я же в выходные поеду к ней. Как всегда, это простые, но тяжёлые продукты – соль, мука, крупы. Все остальное у неё растёт на огороде, сказала она. Вздыхаем, прощаемся. Как же тяжело не рядом. Очень соскучилась по Ба.

После разговора ставлю телефон на зарядку, включаю будильник и решительно ложусь спать. Искать кулон буду завтра, после учёбы. Как там любит моя Ба говорить? Утро вечера мудренее, да.

Глава 3. Макс. Клоунада.

Очнулся в пустом коридоре, Жанны нигде не видно. Что это, вообще, было? Она словно коснулась чего-то глубоко внутри меня, и это «что-то» вдруг пробудилось и заворочалось, распрямляясь. Настойчиво устремилось вслед ускользающему прикосновению, попутно снося на своём пути всё, что я привык считать собой. А потом и вовсе рвануло за ней бешеным псом, требуя не отпускать, присвоить себе. Чего она коснулась? Да не знаю я. Зато знаю, что так нельзя делать. Голову сдавило болью, будто в тисках.

В коридоре стоит мёртвая тишина, лишь из аудитории доносится невнятная речь, значит, лекция давно началась. Слышу звук шагов, оборачиваюсь – ко мне подходят мои… друзья? Да, пожалуй, друзья, за два года мы сильно сдружились.

– Эй, Макс, – Валет подходит первым, осторожно толкает меня в плечо и отдаёт сумку. Похоже, он и стоял ближе всех. – Ты что творишь, мужик? Такие спецэффекты!

– Спасибо, Валер, – отвечаю. Общаться – это последнее, что мне сейчас нужно.

– Ну, Соло, ты зажёг, – говорит Мотыль. Если не только Валет, а ещё и они видели, то дело совсем паршиво. – Но не дрейфь, у каждого бывает этот… первый раз.

– Какой первый раз? – спрашиваю.

– Ну, на нашей памяти этот раз первый, когда девчонка от тебя убегала, сверкая пятками. Обычно они, наоборот, за тобой, и поганой метлой не выгнать…

– Завязывай, Вэн, – отвечаю, сейчас вообще не до приколов.

Несмотря на свою паталогическую склонность к клоунаде и прочему публично-драматическому искусству, Вовка, вообще-то, парень статусный. Владимир Георгиевич Мотылёв – сын министра, будущий дипломат… под кодовой кликухой «Мотыль». Помню, он так бесился поначалу, требовал не «называть его так», потом, вроде, привык. И если Мерц и Валет – просто из большого бизнеса, то Мотыль из нас один… политический.

– Ты, конечно, не ожидал, – заржал Мерц. – Ты, конечно, думал, будет, как всегда…

– Оу, Макссс, – заныл Мотыль тонким фальцетом, заламывая руки и выкручивая тело под немыслимым углом. – Да, дорогой, да, конечно, сегодня, завтра и много-много раз трахни меня-а-а… – завывал этот придурок. Вот вы можете представить его на официальном мероприятии, вроде заседания какого-нибудь Совета? И я не могу. Такой не только ботинком по трибуне постучит, он на этой трибуне ещё и в труселях станцует. Хорошо хотя бы, что в коридоре пусто. Но не отнимешь – напряжение стало отпускать.

– Бля, Мотыль, по тебе сцена просто плачет. И шест. В стриптиз-клубе для геев.

А Мерц закатывается снова, хлопает Мотыля по плечу, и они обсуждают его «творческую карьеру». Но Валет не смеётся, идёт серьёзный, значит, что-то он такое видел… Впечатлительный очень.

– Что теперь? – спрашивает он. – Может, жребий?

– Не надо, – говорю. Я ещё сам не разобрался, что там с ней такое было. – Продолжу завтра.

– Это любоф, точно, – бубнит Вадик Мерцалов. Стоит промолчать, тогда веселье само загнётся.

– У него, может, чувство, – наконец-то включается Валет, значит, и у него отлегло. – А вы…

– Все его чувства начинаются и заканчиваются в штанах, друзья мои, – обмахиваясь позаимствованным до понедельника у Мерца конспектом, как веером, томно уронил Мотыль. – Всех девок в нашей группе за год перепортил. Обращаю внимание – он жребия не хочет.

– Я сам, – говорю снова, ощущая глухое раздражение.

– Блин, Макс, ты чего, серьёзно? Что, зацепила?

– Да ладно, мы тебе мешать не будем, да, мужики? Просто рядом постоим, свечку подержим.

И так, перешучиваясь-переругиваясь, мы ввалились на парковку и расползлись по машинам. Пожелали друг другу «До скорого» и разъехались по своим делам.

***

По дороге домой (только через год стал называть эту полупустую громадину домом) раздумывал, могут ли меня ждать новости об отце? Решил, что вряд ли, ведь если бы что было, Элен, наверное, позвонила бы. Отец занимает большую должность в армии, и сейчас в составе миротворческих сил где-то на Ближнем Востоке. Надо, говорит, отдавать долг стране, что приняла нас. Больше недели от него нет вестей, но мы с Элен успокаиваем друг друга, что, мол, работа у него такая, на войне каждый день родственникам звонить не будешь.

Узкая подъездная дорога вывела на большую, засыпанную гравием площадку перед домом. Дом, этот суррогат жилища, мешанина стекла и бетона, встретил меня тёмными окнами и мёртвой тишиной. Машины Элен нет, значит, опять ночует не дома.

Я паркую «Гелендваген» отца на его обычном месте. Он отдал машину мне, сказал – всё равно на служебной езжу. Элен тогда была недовольна, видимо, рассчитывала пересесть со своей небольшой тачки на машину покруче, и мы тогда в первый, но далеко не в последний раз с ней серьёзно поцапались. Спор разрешил отец, как всегда твёрдо и непререкаемо. Да, попробовала бы она не явиться ночевать при нём.

Дома я сразу иду в кабинет отца. Меч – огромный, почти с меня ростом, двуручник – по-прежнему стоит у стены. Ровно, будто на невидимых крючьях, неизвестно как держится и никогда не падает. В замысловатом узоре, покрывающем навершие и рукоять, сейчас с трудом угадывается «S», голубая вязь, украшающая клинок, выглядит бледной и не мерцает. Я наклоняюсь и в который раз выискиваю глазами маленькие буквы на гарде – «AZHAN», не могу удержаться и проговариваю шёпотом. Древнее имя родового меча всегда вызывало у меня внутренний трепет, связанный, быть может, с отчаянием. Угасающей надеждой владеть им, доказать отцу, что я достоин своего имени. Что ж, Ажан на месте, а значит, отец жив.

Я осознаю, как же до преступного мало знаю о таких, как мы. Собственно, меч – единственное известное мне материальное доказательство существования другого, нечеловеческого мира. Его явление из ниоткуда, вот просто из воздуха и голубого света – главное событие моего детства. Но такова принципиальная позиция отца, заявившего, что посвятит меня во все подробности, как только проявится моя сущность.

Вспоминаю один разговор… Такая типичная реакция отца на мои вопросы. Он иногда был категорично серьёзен, а иногда отшучивался, но всегда смысл был один – он говорил, что в своё время сам всё узнаю. А однажды, видимо, в тот раз я его особенно допёк, предложил спросить Вселенную и Создателя. «Ты получишь ответы, Макс, если правильно задашь вопросы», – сказал он, улыбаясь. «А как я узнаю, что Вселенная и Создатель мне отвечают?» – удивился я, тогда ещё подросток. – «Что за дело им до меня и моих проблем?» Отец заверил: «О, поверь, конкретно до тебя им есть дело. И ты сразу поймёшь, когда они с тобой заговорят». «Как?» – спрашиваю. «Они назовут тебя по имени», – шепнул он, а я пришёл к мнению, что от меня в очередной раз ловко отделались.

Впрочем, о том, кто я, об имени нашего рода он всё сразу чётко обозначил. Ещё в раннем детстве, но, как всегда, без подробностей. «Ты не человек, Макс», – сказал он строго. – «Ты – арат, представитель великой расы араторов, носитель уникальной силы, последний из могущественного рода Соуло». Всё, точка. В чём наша сила, как ею пользоваться, что там не так с нашей расой – по его мнению, были вопросы праздные и несвоевременные.

Покидаю кабинет в тягостных чувствах. Напоследок обвожу глазами любимое прибежище отца – вдруг он мне что-нибудь оставил? Что-то вроде письма на столе. Нет, конечно, он же собирался вернуться.

Выйдя, плотно закрыл дверь. Миновал пустой коридор, поужинал на кухне. Ну, не то чтобы полноценно поужинал, я не люблю есть в одиночестве (и когда никто не подаёт, сказала бы, смеясь, Элен), но что-то там съедобное нашёл. Вернулся к себе. Лёг, обложившись учебниками, надеясь, как всегда, что учёба – это лучшее снотворное.

Но сон не идёт. Пустой дом давит тишиной, не нарушаемой ни тиканьем часов, ни любым другим убаюкивающим звуком обжитого жилища.

В этом городе мы проживаем не так давно, года два только. Мы с Элен не оценили размаха отца, дом нам показался слишком огромным и уродливым. Элен даже не стала полностью его обставлять, рассчитывая вскоре сменить на что-то поближе к городу. Но отец так резко включился в работу, потом эта его командировка… И мы застряли здесь, где обставлены оказались лишь кабинет, пара спален, маленькая гостиная и кухня. Есть, правда, ещё одно место в этом чудовищном доме, которое мне импонирует чем-то. Гигантский, как я его называю, Зал, с раздвижными дверями и панорамным окном во всю стену, выходящим на стоящий вплотную лес. Комната так огромна, что в ней гуляет эхо. Для чего нужна такая – балы на сотни гостей проводить? К окну я притащил небольшой кожаный диван, пару кресел и маленький стеклянный стол. Ближе к входу повесил боксёрскую грушу, поставил пару любимых тренажёров. Всё, больше в ней ничего нет. Там хорошо, если хочется побыть одному. Особенно в дождь. Хотя, помню, и с парнями мы там как-то зависали.

Сонные мысли снова возвращаются к Жанне. Она вообще не обратила на меня внимания и настроена категорически. А вот я на неё очень даже обратил, раздумывая, почему за два года не разглядел. Какая стройная фигура угадывается под этим тёмным балахоном (кстати, отличная грудь!), какое чистое и тонкое у неё лицо – словно любимый фарфор Элен, полупрозрачный, с розоватым оттенком, какие красивые волосы… Глаза у неё необычные. Вот вроде и чёрные, но прозрачные, а в глубине – золотой отблеск, будто монета золотая на дне глубокого колодца. Невероятные глаза на серьёзной бледной мордашке с маленьким твёрдым подбородком и розовыми губами… Девчонка хороша, я это осознал.

Мысли кружили, маяли, переходя от воспоминаний о нежном лице к представлениям о том, как бы это было, её касаться – кожи, шеи, хрупкого ушка, груди. В своём полусне я её раздевал и целовал, и она целовала в ответ.

***

Под утро услышал, как подъехала машина. Хлопнула дверь, пиликнула сигналка – Элен вернулась. Мерно процокали шпильки по звонкой плитке коридора и остановились у моей двери. Стоит, не уходит. Потом раздался длинный шорох, будто дверь оглаживают рукой. В конце концов, немного повозившись, Элен без стука вошла.

Ну, ничего себе! А если бы я был не один? Вот зачем ей входить? Узнать, что я дома? Ну, так да, машина же стоит. Непроизвольно я замираю и закрываю глаза, продолжая наблюдать за ней из-под ресниц. Элен стоит на пороге, разглядывая «спящего» меня. Да всё как обычно, на что там смотреть? Руки за голову, я часто так сплю, сверху голый, снизу даже в домашних брюках. Свет в коридоре она не включила, так что то, что я не совсем сплю, не заметит. Вопрос в другом – а сколько раз она вот так приходила, когда я действительно спал?

Постояла и тихо вышла, прикрыла дверь. Потом я услышал, как шумит вдалеке душ, и негромко гудит фен. Как открывается и закрывается дверь кабинета, невнятно хлопает дверцей холодильник. Потом все стихло, Элен улеглась.

Чёрт её знает, просто беспокоится, наверно. Здесь новое для неё место, вряд ли она чувствует себя уютно без отца.

Мы с отцом… Ну, то есть, отец встретил Элен, когда мы жили во Франции. Элен, постоянно переезжая, прожила во Франции столь длительное время (подозреваю, что лет триста, а может, и больше), что можно смело считать её коренной француженкой. Но отец уже тогда стремился попасть в Россию, говорил, что в такой огромной и многонациональной стране затеряться легче. Да, здесь и за хлебом выйти – такую экзотику можно встретить, что мы на её фоне заурядные люди. В США, правда, тоже кто только не проживает, но там и плотность населения не в пример больше. Да и мы там уже были. Про европейские страны вообще молчу.

Лично мне нравится в России. Нравятся люди – разные, конечно, но в чем-то одинаковые. Они в эту землю словно вросли, не корнями, конечно, может, душами. Нравится язык – через два десятка лет я считаю, что наконец-то освоил и понял его в совершенстве. Да, такая замечательная точность определений, уникальная на каждый случай, встречается не в каждом языке. Я полюбил бытовой русский сленг с его ёмкой ненормативной лексикой… к ужасу и неодобрению Элен, считающей это явление признаком «быдла». В отличие от классического языка, русский мат, наоборот, универсален. Одно слово выражает всё, что вы желаете в него вложить. Вот знаменитое «блядь» – это и возглас восхищения, и ужаса, может выступать, как знак препинания и обозначение доступной женщины. Богатейшее по смыслу понятие. Как, впрочем, и многие другие. «Жрать» – не просто кушать или принимать пищу, это конкретное отдельное действие, которое иначе и не назовёшь. Кроме того, «жрать» вообще не всегда про еду. Ну, и я, так сказать, освоил и с любовью пользуюсь.

А про Элен… Короче, когда мы переехали, Элен последовала за нами. Они с отцом уже были парой, и во многом она заменила мне мать, которой я не знал. Не заметил, чтобы их связывала страсть, но прочная длительная привязанность точно была. Я сначала ревновал отца, как и все дети в таких случаях, но потом привык и старался относиться к ней с ровным уважением.

Должен ли я сообщить отцу про её ночные прогулки? Нет, не думаю, и дело не в том, что не хочу ранить близкого человека. Отцу всегда известно всё, что он считает нужным знать, уж я не в курсе, откуда. Может, это пресловутая наша «сущность», а может, просто камеры везде понатыканы. Одна на входе точно есть, я её видел. Короче, как-нибудь сами разберутся.

Когда начинает светать, я поднимаюсь. Одеваюсь, не спеша собираю всё, что сегодня понадобится в университете. Нет смысла оставаться дома, всё равно спать уже некогда. Закидываю сумку на заднее сиденье, сажусь за руль, возвращаюсь в город.

На парковке сейчас ещё пусто. Я выбираю удобное место, глушу мотор. Двери всё равно пока закрыты, можно покемарить час-полтора, как раз подойдёт время занятий.

Будит меня телефонный звонок. Валет.

– Макс, ты где? Осталось три минуты до начала лекций! Сегодня распределяем темы курсовых, помнишь? И это… тут Мотыль клеит твою Жанну!

Я резко просыпаюсь.

– Спасибо, Валер, я иду…

Я хватаю сумку и срываюсь с места. Лечу по коридорам, проношусь мимо преподавательницы, вламываюсь в кабинет за пару секунд до начала. Жанна сидит на своём привычном месте с выражением лица, как у грустного котёнка. Молча смотрит на что-то втирающего ей Мотыля.

Глава 4. Жанна. Оберег.

Сегодня утром встаю, как обычно. Привожу себя в порядок, завтракаю. Да, без пальто утром в сентябре будет неприятно, хорошо хоть, идти недалеко. Подумав, надеваю под тунику тонкий свитер с воротом. Подхватываю сумку, телефон и выхожу из квартиры. На улице сегодня ветер, гонит низкие лохматые тучи по серому небу, поэтому, от холода, я добегаю быстро. В вестибюле, как обычно, толчея. Проверяю пальто в гардеробе – висит, всё на месте. У входа в кабинет останавливаюсь, несколько секунд нерешительно мнусь у двери. Как бы так проскользнуть на своё место незаметно, как мышка. Не думала, что я такая трусиха!

Вхожу в аудиторию, сразу кидаю взгляд на «галёрку» – да, компания Макса уже на месте, но самого его не видно. Сажусь на своё привычное место, достаю тетрадку. Немного колотится сердце. Нет. Не волнуюсь. Я. Не. Волнуюсь.

– Привет, – слышу нахальный, смутно знакомый голос. Поднимаю голову – рядом стоит один из четвёрки, высокий, светловолосый, Мотылёв, кажется, его фамилия. – Ты сегодня Макса не видела?

– Нет, – отвечаю, и внутри меня что-то сжимается. – Случилось что-нибудь?

– Это ты мне скажи, – говорит парень. – Что у вас там вчера не срослось?

Пока я думаю, что бы ответить наглецу, лезущему точно не в своё дело, хлопает дверь. Слышу шаги, лёгкие, быстрые, уверенные, поворачиваю голову и обмираю, а в груди сразу бухает сердце. Макс! Стремительно идёт, с необыкновенной лёгкостью неся своё даже на вид сильное тело.

– Здорово, Макс… – слегка растерялся Мотылёв.

– И тебе не хворать! – Макс проходит мимо него, обходит стол и втискивается с краю на мой ряд, вынуждая меня сдвинуться ближе к центру. Хорошо хоть, сейчас это не сиденья, а длинная лавка. Двигаться по большому счёту некуда, справа от меня тоже сидят студенты, но Макс все равно усаживается, заставляя подвинуться и их.

– Привет, котёнок! – говорит Макс негромко и шлёпает сумкой об стол. Располагается удобно, откидываясь спиной на стол следующего ряда и прижимая мою ногу своей, потом внимательно смотрит снизу вверх на приятеля.

Тот скептически приподнимает светлую бровь.

– Ладно, давай… – произносит он задумчиво. – Мы тебя ждём. Потом. Вечером.

Мотылёв с нечитаемым выражением лица поднимается наверх, начинается лекция. Макс кладёт на стол открытую тетрадь, опирает голову на правую руку и замирает. Больше не обращает на меня внимания, и я отваживаюсь на него смотреть. Разглядываю украдкой, стараюсь не слишком часто, чтобы никто вокруг не заметил.

У него тёмные волосы, уже чересчур длинные, как отросшая стрижка. Другой бы выглядел неряшливо, но ему необъяснимо подходит. Может, потому, что концы прядей у него не прямые и чуть светлее, чем волосы у корней. Среди тёмных рассыпавшихся кудрей видно небольшое идеально овальное ухо, плотно прижатое к голове. Левая рука под правой, свисает со стола, демонстрируя красивую мужскую ладонь с широким запястьем и длинными пальцами. От близости его мощного тела тепло. Мощного? А можно быть мощным и изящным одновременно? Но да, он большой, крупнее любого парня в универе. Не надутый качок, похожий на резиновый мячик – Макс прекрасно сложён от природы. Бывает, правда, природа создаёт крупных людей бесформенно-громоздкими, но у него очень пластичная и пропорциональная фигура.

Макс не шевелится уже больше получаса, и, когда в какой-то момент он начинает крениться в мою сторону, я понимаю, что он просто-напросто… спит. Тормошу его осторожно, едва осмеливаясь дотронуться до плеча, опасливо смотрю в сторону кафедры. Преподаватель спрашивает что-то у студентов, обводит аудиторию взглядом, и да, наша возня привлекает её внимание.

– А на этот вопрос нам ответит господин Соло, который всю лекцию так внимательно спит! – громко говорит эта молодая и вполне себе симпатичная женщина. – Макс?

Соло встаёт, поводит головой, поднимает на неё глаза и хрипло просит повторить вопрос. Профессор оценивающе осматривает его высокую фигуру (что, и она тоже?!) и, неожиданно мягко улыбаясь, вопрос повторяет. Макс отвечает, уже чётким голосом и с осмысленным взглядом, а я поражаюсь, как быстро он вник в тему. Садится, наклоняется ко мне и шепчет, что я должна была его разбудить. Я отвечаю, что толкала. Макс отрицательно мотает головой и снова прижимается ко мне бедром под столом.

На перерыве Макс куда-то выходил и поднимался на «галёрку», но все три пары сидел со мной. Четвёртая и пятая пары у нас отдельно, и когда я уходила, он так ничего и не сказал. И вчерашнее происшествие в коридоре не припомнил.

С пятой пары нас отпускают чуть раньше. Я спускаюсь в пустой вестибюль, забираю в гардеробе пальто. Слышу, что закончилась последняя пара, и по лестнице шумно спускается толпа студентов. Поэтому торопливо вытаскиваю из рукава пальто шарф, одеваюсь и выскакиваю из универа. Уже в дверях замечаю Макса – он надевает куртку, быстро выходя из гардероба.

На улице ещё светло, но так пасмурно, что почти ничего не видно. Такой длинный учебный день пережить довольно трудно. Иду домой по сумрачным улицам, освещённые витрины и окна подчёркивают неприветливость вечера. Сейчас так влажно и холодно, что я прижимаю руками, засунутыми в карманы, своё прямое спортивное пальто поближе к телу.

Почти уже у дома решила зайти в супермаркет – купить хотя бы часть продуктов в деревню для Ба. Мне всегда кажется, что так, заблаговременно потихоньку готовясь, я немного приближаю день поездки. К тому же, всё за раз мне не купить – очень тяжело до дома нести.

Этот магазин мне нравится своей безлюдностью – в округе у нас несколько подобных, и этот не самый посещаемый. Так что в нём всегда есть нужные продукты, и не приходится соблюдать правила дорожного движения, управляя тележкой.

Захожу под призывно горящий красным логотип в раздвижные двери, беру легко и почти беззвучно катящуюся тележку и шагаю в ряды товаров. На повороте между рядами обращаю внимание на суматоху на входе, вижу Соло, входящего в торговый зал через небольшую очередь у кассы. На удивление, его не ругают, отходят с дороги, благожелательно пропуская.

Ну, мало ли что ему тут надо… Медленно везу тележку дальше. В ряду круп тележку ставлю, наклоняюсь над второй снизу полкой, там всегда плохо видно, потому что этикетки висят вертикально. Выбрав нужный пакет, распрямляюсь, и вдруг ощущаю толчок чем-то твёрдым под колени. Падаю назад, всплеснув руками, пакет с гречкой куда-то улетает, а я оказываюсь вверх ногами, а попой… в тележке! Не понимаю, как не заорала, сердце сейчас пробьёт грудную клетку, но тут потолок надо мной заслоняет лицо Макса.

– Испугалась? – говорит участливо. – Ну, прости-прости, не удержался, ты так хорошо стояла…

А я на грани истерики, и уже даже рот открываю, но Макс суёт руку в карман куртки и показывает мне что-то, зажатое в кулаке.

– Твоё? Из одежды выпало, когда ты одевалась, – перед моим носом раскачивается на оборванном кожаном шнурке мой оберег. – Хотел отдать, но ты так быстро убежала. Пошёл следом, заглянул в магазин… случайно, а тут ты… тележка… такой случай…

Значит, я оберег сорвала, когда в понедельник утром опоздала и торопливо сдирала шарф с шеи.

Я пытаюсь схватить кулон, но ловлю ладонью только воздух, потому что Макс быстро отдёргивает руку и снова собирается спрятать оберег в карман куртки, но передумывает и запихивает в передний карман джинсов.

– Потом отдам, – обещает он. – Когда скажешь.

– Что скажу? – спрашиваю и протягиваю ему руку, мол, вытаскивай меня отсюда.

Он, вроде, тоже мне свою тянет, и касается моей руки тёплой ладонью, но потом хмурится и руку мягко отнимает.

– А ты знаешь, так с тобой гораздо проще, – он отходит от моих задранных вверх ног в спортивных ботинках, берёт тележку за ручку и катит меня по магазину. – Не сбежишь, да и катить удобно…

Макс выходит на свободный пятачок перед кассами и раскручивает тележку кругом очень быстро. Я не сдерживаюсь уже и визжу в голос, когда он прекращает и, как гордый родитель, везёт меня к выходу из магазина.

– Куда? – кричу я. – Я же ещё ничего не купила!

С удивлением наблюдаю умилённые лица очевидцев, даже хмурый охранник чуть улыбнулся. Похоже, никто не вмешается, даже если Макс меня сейчас умчит в закат… на тележке из магазина. А кассирши так вообще, гляди, чуть не слезу пускают.

– Макс! Вези меня обратно, мне продукты купить надо! – говорю упрямцу.

– Точно? – разворачивает Макс тележку, а потом за ручку приподнимает, и я сама легко из неё вылезаю. Вот, значит, как он меня в неё усадил!

– Ну, пошли, – зовёт он, но к тележке меня не подпускает. А я иду рядом и объясняю, что сегодня куплю немного, так как всё одной сразу не унести. Слышу сдавленный смешок, удивлённо смотрю на него снизу вверх.

– Тогда тебе повезло, детка, – низким голосом гундосит Макс, – у тебя сегодня персональный носильщик! Пойдём со мной, малыш, я всё тебе куплю!

И я понимаю, что он надо мной смеётся, пусть чуть-чуть и по-доброму, но всё же…

Кладу всех круп по две пачки, ну, раз у меня сегодня носильщик. Потом сахарный песок, мука, соль, даже сода. Макс с недоумением за мной наблюдает.

– Куда столько? – спрашивает. – У нас война, а я не в курсе?

Рассказываю, что еду в субботу к бабушке в деревню. Макс кивает и отводит меня в конфетный отдел, оставляет тележку, долго стоит спиной ко мне, думает, на что-то смотрит. Я тихонько тележкой его толкаю (знаю, что плохо делаю, тележка гружёная, тяжёлая уже, но хочется, очень хочется немного отплатить за испуг), да только не сдвинуть Макса с места даже гружёной тележкой. А он и не замечает.

– Вот, это они, – говорит. – Очень вкусные конфеты, бабушке своей подаришь.

И кладёт в тележку две коробки. На кассе Макс меня снова удивляет.

– Мы вам там такой пакет порвали, – сообщает восхищённо на него глядящей кассирше про улетевшую гречку. – Вы нам лишний пробейте за ущерб.

Оплачивает сам, терпеливо ждёт, пока я уложу пакеты, забирает, мне не даёт нести ни одного.

– Показывай лучше, куда идти, – отвечает на все возражения. И идёт, с виду даже легко.

Забегаю вперёд, дверь ключом открываю, распахиваю внутрь квартиры. Седенькая бабулька с четвёртого этажа сверху строго смотрит, стоя на лестнице, осуждающе качает головой.

Запускаю Макса в прихожую, сама бегу впереди, свет перед ним включаю. Честно говоря, мне его очень жалко, знаю, что пакеты очень тяжёлые.

– Макс, отнеси, пожалуйста, на кухню, – говорю и в сторону отхожу, уступаю ему дорогу. Закрываю дверь, снимаю обувь. Максу разуться не предлагаю, не хочу его стеснять. Да и ковров у меня не настелено, а паркет моется легко. Снимаю пальто, иду мыть руки.

Макс оставил пакеты на кухне и, не стесняясь, ходит по квартире.

– Одна живёшь? – заглянул он в самую большую из комнат.

– Ничего себе, – выходя из ванной, слышу, что он даже присвистнул.

Вижу Макса в центре комнаты – он включил свет и изумлённо оглядывается.

– И ты все это читала? – спрашивает. Да, книг очень много, пришлось даже заказать новые стеллажи – от пола и до потолка, и кроме полок, не видно даже кусочка обоев.

– Здесь только те, что я люблю, а эти ещё не читала, – показываю рукой, захожу, задёргиваю шторы. Иду дальше, везде включаю свет и занавешиваю окна.

Несмотря на то, что вроде я его осмотреть квартиру и не приглашала, Макс не кажется мне наглым. Он обходит комнату по кругу, разглядывая книжные корешки, особое внимание уделяет, как мне показалось, тем, что выглядят более зачитанными, чем другие. Ничего не трогает руками. Останавливается у мольберта, разглядывает набросок – там углём накидала крылатую фигуру.

– Так это наш Гений! – узнаёт он. – Неожиданный ракурс…

Да, фигура взята будто снизу, так, мне кажется, крылья видно лучше.

У стола наклоняется – на столе тоже книги, а ещё там ноутбук и вышивка крестом, готовая наполовину, вышивала шикарные розы. Подхожу, беру её в руки, глажу пальцами крошечные стежочки.

– В созидании есть своя магия, – говорю, повторяя слова Ба. Правда, она по-другому тогда сказала. «На Земле нет магии, Ажан, – говорила мне Ба. – Это не магический мир. Но в каждом акте творения есть магия: от созидания любой вещи, чего-то, чего раньше не было, до появления нового человека». – От создания новой вещи до появления нового человека…

Спохватываюсь – блин, кому я это говорю! И сама не знаю, почему сказала. Макс на меня смотрит с мягкой улыбкой, подходит, убирает прядь, выбившуюся их хвоста.

– Знаю я, что такое созидание, – говорит он, и его улыбка внезапно становится хитрой. – И как делаются дети, тоже в курсе.

С загадочным выражением лица, вроде «и показать могу», Макс заглядывает в другие комнаты мельком, возвращается в большую к вконец засмущавшейся мне, замечает на одном из стеллажей бухту альпинистской верёвки, лежащую рядом с футляром со скрипкой. Блин, давно надо было убрать её в кладовку.

– А это зачем, повеситься от скуки? – и бормочет, взмахивая рукой в сторону скрипки: – Хотя, когда тебе скучать. Играешь?

Объясняю, что мечтала заниматься альпинизмом, потому что люблю высоту. Даже записалась в группу, но не срослось – на одном из занятий я упала, меня не подстраховали. Чудом не покалечилась. А скрипка… Да, играла в детстве. У меня было много свободного времени.

– Не рискуй, – строго говорит Макс. – Есть куча возможностей получить острые ощущения куда более безопасным способом.

Я от смущения уже не знаю, куда деться. Смотрю на него – а у него лицо спокойное такое, расслабленное, может, он и не думает ни о чём таком, а мне в каждом его слове намёк чудится?

– Да, кстати, – Макс закончил экскурсию. – Ты не заплатила.

– Что? – почти хриплю я. Всё-таки не показалось, были намёки!

– Носильщику не заплатила, – говорит он. – Чаю мне в этом доме предложат?

Я отправляю его в ванную мыть руки, сама бегу на кухню ставить чайник. Пока заваривается чай, Макс уже хрустит печеньем из пачки, и смешит меня какими-то безобидными, но уморительными историями.

Ловлю себя на том, что мне с ним очень хорошо и спокойно. И нисколько не страшно. И больше не неловко. Поэтому, когда он сообщает, что ему пора, я уже совсем не хочу, чтобы он уходил.

Провожаю его в прихожей, смотрю, как он надевает куртку, поднимает воротник. Макс шагает к двери, но потом оборачивается и меня целует. Никогда не думала, что он так умеет целовать. Ненавязчиво и нежно. Он не лезет ко мне в рот с глубоким поцелуем, когда поцелуй становится таким стыдным, что и не каждый половой акт бывает. Он меня очень даже целомудренно целует пару раз в губы, и коротко в нос. Уходит, не прощаясь и не пожелав «Спокойной ночи».

Возвращаюсь на кухню, обнаруживаю его не выпитый чай. Касаюсь пальцами губ – вот такой у меня первый поцелуй получился… Ну, конечно, про оберег я забыла.

Глава 5. Макс. Очаровательный плохиш.

Спускаюсь по лестнице, чувствую, что не хочу уходить. Я с ней будто на своём месте. Выхожу на улицу в тёмную, сырую, холодную ночь, и только сейчас понимаю, как же я устал. Будто тёплое и живое, что поддерживало меня весь вечер, выключилось, и осталось только одинокое и пустое. Ёжусь от холодного ветра, иду к универу, забираю машину на парковке.

Дома неожиданно обнаружилась Элен, тёплая и домашняя, одетая во что-то бежево-мягкое. Она кормит меня вкуснейшим ужином – тушёное мясо с грибами в нежном соусе, наверное, что-то французское. Готовит Элен превосходно, особенно если хочет. Но последнее время такое желание посещает её все реже и реже. Я не задумывался над причиной, полагая, что у всех такое бывает, когда вдохновение не приходит.

Мы ужинаем и пьём чай. Но не расходимся, засиживаемся на кухне. На Элен находит желание общаться, или же она просто хочет высказать то, что накипело. Она забирается ко мне на диван с ногами, и, оперев локоть на спинку дивана, перебирает мои волосы тонкими руками.

– Араты вырождаются без высшей цели, – бесцветно говорит Элен. – Вязнут в мелких дрязгах этой ничтожной планеты. Если беллаторам достаточно войны, им хватает рек крови и пожарищ, вагусы счастливы в пути, артемы находят себя в красоте и искусстве…

Она говорит интересные для меня вещи, и я не противлюсь её ласке.

– …то аратору нужна Архицель. Всеобщее благо! Справедливость и равновесие! Марк, он… ему не обязательно было туда ехать, он сам напросился, – пальцы Элен спускаются по длинноватым прядям мне на шею, и я отодвигаюсь. Не хочу, чтобы она касалась обнажённой кожи. А ещё мне неприятно, что отец своей женщине рассказал то, чем со мной, своим сыном, не поделился. – Он там ищет что-то…

Впервые слышу! Что отец на Земле что-то ищет. Понимаю, что он считает меня совсем ребёнком или просто не доверяет. Это как-то даже по-детски обидно.

– А тебе давно пора постричься, – Элен переходит на игривый тон, легко шлёпая меня по затылку.

Я и сам знаю, что здесь не принято отращивать волосы без соответствующих убеждений. Во всяком случае, в том общественном классе, который мы условно занимаем. Но я почему-то очень не люблю стричься. Хорошо, что волосы у меня растут медленно, потому что посещение салона я оттягиваю всегда настолько, насколько только можно. Но раз Элен говорит об этом, то действительно уже пора. Вкус у неё хороший, с этим не поспоришь.

Дежурно целую Элен в макушку, желаю доброй ночи. Оставляю одну на кухне в своих мыслях. В общем, неожиданно нормальный вечер, подчёркнуто домашний при разыгравшейся к ночи непогоде. Только всё равно… чего-то не хватает.

У себя едва успеваю раздеться. Ложусь в постель и проваливаюсь в сон без сновидений.

***

Утром поднимаюсь легко и сразу, быстро в душ, одеваюсь, перехватываю что-то на кухне. Замечаю, что неосознанно тороплюсь, сам смеюсь, понимаю, что просто спешу к девчонке. Даже неважно, как мне с ней – интересно или не очень, весело, грустно, или легко и спокойно, как вчера. Я просто чувствую, что надо быть рядом, на своём месте. Ещё не знаю, как это всё у нас будет, но в том, что будет, почему-то уверен. Ещё уверен, что будет мучительно-сладко. У неё такие губы, целовать серьёзно вчера даже не решился. Не ушёл бы тогда, а для остального пока ещё слишком рано.

Сажусь в машину, выезжаю со стоянки. Ночная слякоть прошла, и утро радует нечастым гостем – солнечным светом. День сегодня обещает быть ярким, как и настроение, приподнятое без причины. На дороге никаких заторов, доезжаю до университета быстро и без нервов.

На парковке стоят мои парни, с ними, вижу, стоит Кира. Как всегда, слишком ярко одета, отмечаю про себя мимоходом. Подхожу к мужикам, протягиваю руку, Киру умудряюсь клюнуть в щёку. Вместе с ними иду до универа, там останавливаемся у входа, ребята ещё курят. Вижу, обсуждать при Кире они не хотят, но явно тема для беседы со мной имеется. Поэтому говорят о всякой чепухе, об учёбе, о покере, и на меня при этом поглядывают. Я стою, в разговоре практически не участвую.

Поворачиваю голову, вижу Жанну, она только что скрылась за тяжёлой дверью. Иду за ней, обещая всем после увидеться. Следом за мной распрощалась и заторопилась к входу Кира.

– Ээ, Макс… – слышу изумлённый возглас вдогонку.

– Мне одному кажется, что мы его теряем? – задумчиво интересовался Мотыль.

– Думаешь? – тихо спросил Валет.

– Сам посмотри, – я такого серьёзного Мотыля никогда не видел. – Симптомы налицо. Ещё один доигрался.

Бля, да ну их, как будто кого схоронили.

***

В аудитории вижу свою Жанну. Она сидит, глаза в стол, и на меня не смотрит. На своём обычном месте. Да, похоже, меня уже не ждали. Прохожу, сажусь, вплотную прижимаюсь. Наблюдаю удивлённое лицо с еле сдерживаемой улыбкой. Говорю «Привет», она кивает. Мы молчим, но это ничего не портит.

– Ты мне кулон вчера забыл отдать, – говорит она, наконец.

– А ты мне тоже не сказала, – отвечаю.

– Что не сказала? – спрашивает недоумённо. Мы сидим плечо к плечу, ну, только что она пониже.

– Не сказала, куда мы с тобой сходим, – не удержавшись, целую её в кончик носа.

– Зачем? – спрашивает ещё недоумённей.

– Будешь так себя вести, посажу в тележку, – говорю и откидываюсь спиной назад, опираюсь на стол за нами. – Буду сам тебя катать, где пожелаю.

Жанна поворачивается ко мне и смеётся, у неё чудесная улыбка, открывает идеально белые ровные зубы.

– Я не люблю места, где много народа, – наконец, отвечает она. – Мне не нравится есть при чужих и слишком громкая музыка. Тебе будет со мной скучно.

– Ну, не решай за меня, как мне будет, – говорю серьёзно. – Вчера мне не было скучно. Так куда?

Жанна пожимает плечами. Всё понятно, придётся предложить варианты. Думаю об этом и понимаю, что сам не хочу, чтобы на неё пялились всякие отморозки в полупьяном чаду и грохоте какого-нибудь клуба. Достаю телефон, забиваю поиск. Обращаю внимание на погоду – на три дня обещают почти что лето, а потом снова типичная северо-западная осень. Размышляю, то ли сразу Жанну ошарашить, то ли самому ещё раз всё продумать.

Начинается лекция, неожиданный сюрприз в рамках спецкурса. По предмету планируется работа, профессор знакомая, с ней у меня в прошлом году… не сложилось. До открытого конфликта, к счастью, дело не дошло, но мотала она мне нервы долго. Дополнительные работы, мелкие придирки, запрет на посещение лекций и всё в том же духе. Я даже подумывал академку взять, так достало её необъяснимое поведение, но неожиданно Анна Владимировна прямо на лекции… упала и сломала ногу.

Ловлю её взгляд то и дело, замечаю, что разглядывает не только меня, но и Жанну. Видимо, мы всё же сидим слишком близко, и со стороны, наверное, это очень заметно.

Но как будто обошлось, да, всё, вроде, ровно. Расслабляюсь и не жду от неё уже никакого подвоха. Жанна пишет, я, опираясь подбородком на левую руку, искоса за ней наблюдаю.

– …подумайте, как правильно сформулировать тему. И, в заключение, обращаю ваше внимание на то, что концепции зла во многих мировых религиях имеют схожие черты. Что не всегда добро абсолютно привлекательно, а зло – отвратительно. По аналогии, на понятном примере – это, как, например, ваши друзья Владимир Мотылёв и «очаровательный плохиш» Соло…

Вот ведь… да, хорошая женщина! Я обалдел просто, даже оглянулся проверить, где там сидит «не абсолютно привлекательное добро» Мотыль – да вот он, через проход от нас, рядом с Кирой. Он в ответ стрельнул в меня глазами, ухмыльнувшись. Что ж, значит, многого я про Мотыля не знаю, раз профессор считает, что он «добро». Про себя я не раз думал, что Мотыль за внешней эскападой прячет холодный и расчётливый ум, который своего не упустит. Но если подумать, то да, за Мотылём нет шлейфа брошенных девчонок, подставленных друзей, не отданных долгов или чего-то в этом роде. Но не безусловное добро всё же, нет. А я, значит, симпатичное зло.

Замечаю, что Жанна сидит неподвижно и с возмущением смотрит на преподавателя. Даже, похоже, немного злится. Сердится на неё из-за меня. Это так умильно, так сердится котёнок, который только что открыл глаза и едва научился держать голову, на большого дворового пса.

– Ты такая забавная, когда злишься, – говорю ей шёпотом. И Жанна, словно очнувшись, начинает складывать сумку.

В перерыве тащу её во двор, она слишком бледная, пусть воздухом подышит. Она упирается, смеётся. Но идёт. И вот в таком виде – я, обняв Жанну за плечи, почти неся её, и она, взъерошенная, с порозовевшими щеками и блестящими глазами, выглядывающая из-под моей руки – мы вывалились во двор. Почти столкнулись в дверях с Кирой, прошедшей мимо с застывшим лицом и презрительно изогнутыми губами.

– Она предвзята, ты не можешь быть злом, – говорит о профессорше Жанна во дворе. – И смотрит на меня с таким сочувствием, будто ей меня очень жалко.

Я слишком поздно замечаю, что сначала профессор своим высказыванием, а потом мы сами совместным появлением во дворе привлекли внимание других студентов. У которых появляется осознание, что мы друг к другу какое-то отношение имеем. Да и пусть знают, так даже спокойней – не посмеют больше подкатывать к Жанне.

Мы вместе две первых пары, на третьей разойдёмся по разным кабинетам. После перерыва провожаю её до аудитории, на свои занятия решаю не возвращаться. Не хочу сидеть один, не хочу ни с кем общаться. Выхожу на улицу, в яркое осеннее солнце, просто бреду по улице, тяну время.

На одной из улиц натыкаюсь на тату-салон, вроде, я его раньше тут не видел. Да откуда, я же пешком хожу теперь исключительно редко. На рекламе мужик с драконом во всю спину. У меня появляется странная, но навязчивая идея.

Захожу, у них на двери брякает колокольчик. Из глубин помещения выходит девушка, симпатичная, только улыбается слишком мило. Знаю, что в таких местах, особенно в центре, рисунки делают по записи, но меня берут сразу. Предлагают альбомы, красочные буклеты. Но я знаю, как хочу, мне всё это не нужно. Тогда девушка-администратор уходит, чтобы позвать мастера.

– Артём, – ко мне выходит молодой парень, протягивает руку.

– Надо выбить одну букву, и только красным, – говорю парню, он, наверное, и есть мастер.

Мне снова показывают варианты. Вместе с мастером выбираем рисунок в орнаментальном стиле. Три часа длится сеанс, всё же тату небольшая. Артём за работой рассказывает мне, что завтра участвует в каком-то конкурсе, и такая жалость, что я не пришёл раньше. Он бы обязательно пригласил меня в качестве модели, но сегодня – это слишком поздно, до завтра татуировка ещё не заживёт…

Когда поднимаюсь, в зеркале вижу, что сейчас рисунок почти не видно, красный на покрасневшей воспалённой коже. Ничего, на мне все заживает, как на собаке. Через день-другой уже будет у меня на сердце красная «Ж» в сложном растительном узоре.

Я не знаю, зачем я это сделал. У отца есть татуировка – у него красная «N» на сердце, мою маму звали Натали. Я не спрашивал, ему её накололи, или это появилось после свадьбы, всё-таки, у нас не все обычно. Есть наверняка какой-нибудь обряд, но я о нём не знаю. Надо было бы спросить, конечно, только вот сейчас не у кого. Да и раньше, как мне помнится, отец на разговоры со мной время особо не тратил. Удивительно, что, когда появилась Элен, татуировка у отца не исчезла и не изменилась. Может, стала чуть бледнее и меньше, но буква у отца по-прежнему мамина. А я даже не спрашивал и не знаю, любил ли отец мою мать. Слышал только, что я на неё похож.

Выхожу из салона уже сильно после обеда. Беспокоюсь, не прогулял ли конец занятий, иду к универу, хочу встретить Жанну. На сердце сладко саднит и ноет татуировка.

Глава 6. Макс. Тёмная тварь.

Подошёл к университету, стою напротив входа. Минут через десять выходят мои парни.

– И биться сердце перестало! – орёт от двери улыбающийся от уха до уха Мотыль. – Ты чего, герой-любовник, во дворе жмёшься? К знаниям не тянет? Как сам?

– Макс, здорово, – говорит Валет. – Ты где сегодня шлялся?

Да, люблю их за простоту и за то, что вещи называют своими именами. Улыбаюсь и просто протягиваю руку.

– Как у вас? Куда-нибудь сходили? – спрашивает Мерц.

– А, сходили, – говорю. – В магазин сходили.

– Ювелирка? – поднимает бровь Мотыль.

– Супермаркет, – отвечаю, смеясь, любуюсь на их обалдевшие лица. – Не поверите, как было интересно.

– Да ладно, – Мерц и не верит. – Что с отчётом?

Я совсем забыл про эту глупость. Видимо, на моём лице это как-то отразилось.

– Да ты и сам, Вадян, про Дину нам отчёт не сделал, – пытается замять неловкость Валет. Мерц пожимает плечами, мол, так то я. Мотыль не паясничает почему-то. Очень странно, заболел, что ли?

На улицу выходит Жанна. Одна. Быстро прощаюсь с друзьями, внимания не обращая на их вытянутые рожи.

Жанна идёт, обхватив себя руками. Ещё больше напоминает маленького, одинокого котёнка. Смотрит под ноги, меня не замечает, проходит мимо. Иду за ней, нарочито громко ступая. Довольно быстро её нагоняю.

– Девушка, вы поесть не хотите?

Резко тормозит, разворачивается на месте. На лице смесь недоверия и восторга. Как же хорошо, что она мне тоже рада.

Предлагаю ей зайти в кафе через три дома – там не ходят толпы людей и вкусно кормят. Я и сам голодный, и её жалко – не хочу, чтобы она весь вечер возилась на кухне.

Мы зашли, уселись, заказали мясо. Как-то получилось, что мясо мы оба любим. Я, конечно, ем, а она сидит, на меня смотрит, подперев руками подбородок.

– Ешь, давай, а то совсем тонкая, как тростинка, – говорю ей, и вижу, что на лице у неё появилась тревожная моська. Ох, эти женщины, сами придумают, сами обидятся…

– Я не спорю, это очень красиво, только я за тебя беспокоюсь, – замечаю, что девочка сразу отходит. Улыбается тихо, есть начинает.

Расплатились и вышли, по тёмной улице вместе шагаем. Я, наконец, веду Жанну, к себе прижимая.

У дома встаём, она меня тоже обнимает. Я хотел бы зайти, но жду приглашения. И она предлагает – можно выпить кофе.

Мы поднимаемся в квартиру, на кухне варим кофе.

– Научи меня рисовать, я бы хотел научиться, – намекаю ей на продолжение вечера. Жанна смеётся, но не отказывается. Мне очень нравится её тихая светлая радость.

После кофе мы идём к мольберту. Я прикидываюсь, что рисовать не умею, и она объясняет мне закон перспективы. Рисуем вдвоём, двумя угольными стержнями, кстати, довольно неплохо вышло. Стройное здание с колоннами и портиком, почти в классическом стиле. Отмываем руки в ванной, толкаясь и мешая друг другу, дольше, чем учились. Остаток вечера смотрим на ноуте фильм, в одной из маленьких комнат полулёжа на узком диване. Её голова лежит на моём плече, и я украдкой вдыхаю тонкий цветочный аромат её волос.

Провожает до двери меня сонная киса. Не могу удержаться, долго целую её в прихожей. Ладно, не просто целую, что уж… Мы целуемся до припухших губ, до тихих стонов. Жанна обнимает меня за шею, жмётся ко мне тёплым трепетным телом, и я её осторожно ласкаю, стараюсь не прижиматься каменным членом.

В конце концов, пришлось отрываться с мясом, взять себя за шкирку и отправить, на хрен, в эту остужающую мозги ночь. Как ушёл, сам не знаю. Пока шёл до машины, в голове нисколько не прояснилось.

***

У дома паркуюсь, вижу – свет только в спальне Элен. Прохожу внутрь, сразу к себе, раздеваюсь. Падаю на постель, боюсь вновь провести бессонную ночь. Думаю о завтрашнем дне, у меня на него большие надежды. Лишь бы погода не подвела. А ещё сам себя опасаюсь – не уверен, что смогу снова себя удержать.

В мыслях она, тело тоже её хочет. На губах её вкус. Чувствую, что всю ночь не засну, буду в кровати крутиться. Может, в холодный душ? Отвык от такого, забыл, когда мастурбировал в последний раз. И не помню, когда я в последний раз что-то себе запрещал. Интересно, а ей это тоже вот так… трудно? Удивительно, но я никогда не интересовался, что думают те, с кем я сплю. Я совсем не привык беспокоиться о чужих чувствах.

***

Просыпаюсь утром, на рассвете. Удивлённо смотрю по сторонам. Ночью сам не заметил, как заснул, вот так она на меня хорошо влияет.

Быстро встаю, радуясь, что ждать уже совсем не долго. Душ, завтрак с Элен, одеваюсь и выхожу на улицу.

Уже у машины вспоминаю о планах на сегодня. Возвращаюсь в дом, иду в одну из кладовок и выбираю одеяло потолще.

В городе еду не к универу, сразу направляюсь к дому Жанны. Жду.

Наконец, она выходит. На машину кидает взгляд мельком и идёт дальше. А, она ж её не знает, мы всегда пешком общались. Нажимаю на сигнал, открываю дверь и выскакиваю из машины. Догоняю, целую улыбающиеся губы.

– Почему не в универе? – спрашивает мой котёнок строго.

– Жан, это последнее, возможно, солнце. Давай сегодня денёк прогуляем, – говорю. – А когда будет холодно и дождь, успеем ещё поучиться.

Вижу сомнения на лице моей любимой, Жанна очень ответственно относится к учёбе. Но потом смотрит на меня снизу вверх и кивает. Фух, а я уже, было, заволновался.

– Что возьмём с собой, чего-нибудь хочешь? – спрашиваю.

– Ничего не хочу, завтракала недавно, – отвечает она. – Ты возьми на свой вкус, вдруг ты захочешь. А куда…

Говорю, что сюрприз, сажаю её в машину. Заезжаю во вчерашнее кафе, беру два больших кофе и пакет со сдобой. Девушки обычно это любят, хоть и говорят, что вредно для фигуры.

Едем через город, машин уже меньше – рабочий день начался, дороги разгрузились. Жанна на переднем сиденье сидит, как на иголках – вопрос «Куда едем» не даёт ей покоя. Через какое-то время, уже за городом, она понимает – мы направляемся в сторону залива.

– Ты везёшь меня на залив! – объявляет котёнок. Я молчу, утвердительно киваю. Не могу удержать улыбку – у неё тревога сменяется предвкушением моментально. И я рад, что угадал, что везу её туда, где ей понравится. Её радость опьяняет так, что хочется всегда радовать.

Мы оставляем машину на парковке у пляжа, выходим к кабинкам. Я несу одеяло, перекинув через плечо, как плащ, Жанна – пакет с выпечкой и кофе. Восхищённая, как ребёнок, она бы и тут осталась, но я увлекаю её дальше на берег.

Мы идём вдоль воды, и я ей объясняю, что сейчас, в сентябре, на берегу лучше долго не оставаться. Здесь постоянно дует ветер, высокая влажность, можно сильно простудиться. Прогуляться по пляжу, конечно, можно, но вот кофе мы пойдём пить в другое место.

Жанна кивает, ей интересно все, что она вокруг видит. Чайки над водой, в дымке горизонт, скользкие камни на берегу. Распахнутые глаза блестят, нежный рот полуоткрыт, губы лепестками. Останавливаюсь, не могу просто смотреть, эти сладкие губы целую, сжимая руками плечи. Она на поцелуй робко отвечает, и от этого хочется дойти быстрее. Поднимаю её на себя, придерживаю за бёдра, Жанна, улыбаясь, обхватывает меня ногами, цепляется за шею.

Доношу её до тропинки и там опускаю на землю. Здесь знакомый ориентир – кривая сосна без макушки. По узкой тропе идём друг за другом ещё метров двести и выходим на поляну, мы с друзьями прошлой весной здесь были.

Большая, круглая, окружённая сосновым лесом, поляна заросла за лето высокой травой. И сейчас, в начале осени, встретила нас почти летним теплом и заветрием.

Травы отцвели, выгорели и торчат пожелтевшими колосьями и зонтиками. Лишь ближе к деревьям виднеются открытые пространства, покрытые хвойным опадом и низкой лесной травкой.

– Здесь так здорово! – отмечает Жанна. Я киваю, полностью согласен.

Выбираю место на солнце, кидаю одеяло. Жанна его расправляет, снимает пальто и усаживается, подобрав под себя ноги. А мне жарко, я не только куртку снимаю – стягиваю футболку, падаю на одеяло и укладываюсь головой на её колени.

Прикрываю глаза, прислушиваюсь к волшебной музыке природы. То птица запоёт, то дерево скрипнет, то ветер в вышине зашумит ветвями. И всё. А в городе всё время столько лишних звуков.

Жанна тоже сидит очень тихо, в волосы мои пальцы запустила. Так приятно…

– Я засну, если будешь так гладить! – говорю ей, а она смеётся.

– А почему ты… – начинает неуверенно.

– Привёз тебя сюда? – продолжаю и, кинув на неё короткий взгляд снизу, вижу, что она утвердительно кивает. – Ну, ты же сама сказала, что здесь здорово. Ты не рада?

– Рада, – подтверждает Жанна. – Я за городом редко бываю, а город так сильно утомляет…

– Ну, а кроме того, куда бы ты ещё хотела? В библиотеку, в музей? – предполагаю, и Жанна неуверенно улыбается. – Нет, я против библиотеки.

– Почему? – спрашивает нежно, а я снова смотрю на неё снизу.

– Тонны чужой мудрости навевают на меня тоску, – говорю. Пусть лучше считает, что я легкомыслен, незачем ей знать, сколько времени я провёл за бумажными и электронными страницами, пытаясь заполнить пустоту. – У меня есть своя жизнь, и я намерен её жить. Ну, а музей… Была в Эрмитаже?

– Нет, – Жанна качает головой, и освободившиеся от ветра из причёски пряди чуть колышутся вокруг порозовевшего лица. Да, это всегда так, мы живём в одном из красивейших городов мира, но не видим его, копошимся у его стен, как муравьи, занятые своими муравьиными делами. А Жанна, подумав, говорит: – В чужой мудрости можно найти свои ответы.

Да, возможно. Я не нашёл пока.

Я представляю себе радость Жанны, её восхищённое личико, когда она увидит Эрмитаж.

– Да, в Эрмитаж я с тобой сходил бы, – говорю и решаю: – Значит, сходим!

Закрываю снова глаза, подставляю лицо солнцу и её нежным рукам.

– Пей кофе, пока он не стал совсем холодный, – предлагаю ей и продолжаю: – А ещё я привёз тебя сюда, потому что хочу провести с тобой время… узнать тебя лучше.

Жанна что-то рисует тонким пальчиком на моём лице, обводит губы. Я ловлю вредный пальчик, целую с закрытыми глазами, хочу взять его в рот. Она отнимает палец, влажный от поцелуя, мягко трогает им татуировку.

– Что это? – спрашивает и наклоняется, рассматривает ближе.

– Это ты. У меня на сердце, – говорю ей, улыбаясь. Но она в ответ улыбается грустно.

– Ты совсем ничего про меня не знаешь.

Хм…

– Ты боишься темноты, любишь высоту, свою бабушку, не любишь быть в толпе и кушать в общественных местах. Ты тихая, но не безропотная. Думаю, ты добрая, жалко тебе всех. Дай, угадаю – наверное, кормишь бездомных животных… кошек там, собак.

– Они боятся меня, – говорит Жанна. – Разбегаются, только учуяв мой запах. Особенно кошки. Поэтому я кормлю только птиц. Голубей и уток в парке. А темноты я не боюсь, а опасаюсь. Но как ты…

– Догадался, – отвечаю. – Ты везде в квартире свет включаешь и задёргиваешь шторы. Думаю, и спишь при включённом свете. Да?

– Да, – и я снова ловлю её палец губами, она его отнимает, тогда я нахожу её руку и целую мягкую ладошку.

– И откуда ты такой взялся? – спрашивает вдруг. Я даже напрягся и глаза открыл, на неё посмотреть пытаюсь.

– Какой такой? – уточняю, глядя на неё снизу. Вижу, на лбу у Жанны вертикальная морщинка, и смотрит она на меня с непонятной печалью.

– Как мечта, – отвечает она. И шевелится, пытаясь встать. Я сажусь и смотрю на неё, недоумевая. – Как сон.

Жанна поднимается на ноги и идёт прочь от меня, к центру поляны.

– Смотри, Макс, раз хочешь узнать, внимательно смотри!

Я потерялся, в первый раз в жизни не понимаю, что происходит. Эта девочка всё время задаёт загадки – сначала парализует меня в коридоре, провоцируя на какие-то спецэффекты, по словам Валета, потом убегает (и это тоже в первый раз!), а теперь вот это!

Жанна отходит от меня метров на пятнадцать и начинает раздеваться. Сначала наклоняется и развязывает ботинки, снимает их, переступая. Потом берётся за подол туники двумя руками, стягивает через голову и её. Я шокировано смотрю на неожиданное действо, исполненный худших предчувствий. Вижу, что был прав (да я давно это понял!) – Жанна не носит бюстгальтер. На автомате достаю телефон и включаю камеру, ставлю режим мульти-съёмки. Зачем я тогда это сделал? Вот кто бы мне самому сказал!

Пока я вожусь с телефоном, остальную часть непредвиденного стриптиза пропускаю. Поднимаю голову и вижу её обнажённую фигурку – узкую спину, полуприкрытую чёрными блестящими волосами, развевающимися на ветру, тонкую талию. Плавный изгиб бедра, идеальной формы ягодицы… И размер у неё такой… короче, тот самый! Да, пусть лучше носит свои балахоны, чтобы никто такую красоту, кроме меня, не видел. Длинные стройные ноги дополняют картину. Фарфорово-белая кожа будто светится в солнечном свете. Это вот это она хотела мне показать? Делаю несколько снимков.

В камеру вижу, что происходит нечто странное, и вскидываю глаза. Жанна поднимает руки вверх, сводит их вместе, как ныряльщик с трамплина, и… нет, не пытается нырнуть, конечно, она падает вперёд, выставив перед собой руки. Сжав в руке телефон, я вскакиваю с одеяла. По-моему, надо уже идти и всё это прекращать, но почему-то стою и дальше наблюдаю.

Вижу, как тело девушки утратило чёткие очертания, будто подёрнулось радужной дымкой. Как вместо тонких рук на землю упруго опускаются мощные лапы, переступают вперёд, вытягивают за собой большое чёрное тело, словно складывая, сворачивая хрупкую человеческую оболочку. Всё происходит легко, быстро, беззвучно. Без крови, брызг непонятной жидкости, ломки костей и собирания зверя по кускам, как обычно бывает в книгах и фильмах. Это… оборотень? Или?

Я смотрю, глазам своим не веря. Вот он мой мир, к которому я так стремился! Он существует и зовёт, прекрасный, яркий и… возможно, хищный.

Существо выходит на поляну. Больше всего она похожа на земную чёрную пантеру, только раза в два больше и стройнее, ну, и шея у неё существенно длиннее. На спине волшебный зверь несёт огромные чёрные крылья, расправляет и вытягивает их, блестя на солнце глянцем перьев – сначала одно, потом другое. Вспоминаю про камеру, делаю снимок.

Всё же кошка! Она приседает на задние лапы, группируется и с места берёт разгон. В три прыжка преодолевает поляну и отрывается от земли, раскрывая крылья. Размах огромен! Она не поднимается высоко, не выше растущих по краю деревьев, облетает поляну – здесь для такой «птицы» слишком мало места. Проносится надо мной, обдавая сильным порывом ветра. Пригибаюсь и от неожиданности куда-то роняю телефон.

Сделала ещё круг и тяжело приземлилась в центре поляны, колотя крыльями, как огромная колибри. Сначала на задние лапы, потом на все четыре, развернулась. Сложила крылья. Она идёт ко мне.

Медленно, очень медленно подходит. Вижу, как переливаются мускулы под бархатистой чёрной шкурой, как светятся золотые глаза на треугольной морде, и чёрный длинный хвост бьёт по бёдрам. Слышу рокот, зарождающийся в широкой груди. Метрах в двух волшебная кошка остановилась, подняла над собой полураскрытые крылья и, изогнув в мою сторону шею, оскалила огромные белые клыки и зашипела. Так шипела бы гигантская змея, если можно такую представить. А, да, я про такое слышал – так иногда делают некоторые птицы, чтобы показаться больше, напугать, сбить врага с толку. Увести от гнезда, например. Она меня пугает! Удивляюсь, что вообще ещё соображаю.

– Я боюсь, – говорю ей. – Правда.

Но не выдерживаю – смеюсь, сам делаю шаг навстречу. Жанна подходит ко мне, дугой изгибает шею и упирается мне в грудь лобастой головой. Толкает мягко, но настойчиво, это что, такая ласка? Боднула ещё раз, сильней. Теряя равновесие, обхватываю лоснящуюся шею, шепчу в поджатое округло-бархатное ухо.

– Хочу тебя поцеловать!

И падаю! Лечу на одеяло, потому что сверху на меня падает обнажённое женское тело.

Глава 7. Жанна. Первый раз.

Я упала на Макса голая! Как он это сделал? Как вернул меня назад, без моего желания и усилий?

Я лежу на нём и вижу восхищение в глазах, а на губах улыбку.

– Так целуй! – разрешаю ему. – Раз не боишься!

Но он лежит и просто смотрит, как будто задумался о чём-то. Ласково проводит по щеке, убирает с лица упавшие волосы. Потом берёт моё лицо в руки и нежно целует. Переворачивает меня под себя, нависает сверху.

Снова целует, все чувственней и глубже. Но потом вдруг отрывается от меня с невнятным звуком, поднимается на ноги и на меня смотрит. Я распростёрта перед ним, обнажённая, в ярком дневном свете. Мне бы застесняться и прикрыться, но я лежу и бесстыдно жмурюсь от солнца.

Макс опускает руки на пояс, медленно расстёгивает джинсы. Он не позирует, он даёт мне время передумать. Это мой шанс отказаться – от него, от секса, от любви. Он думает, я ещё могу от него отказаться? Да он влез за эти дни мне под кожу! Все вокруг меня собой заполнил! Стал так важен и необходим, как воздух.

Макс снимает джинсы, держит их в руке. Бросает где-то рядом и на секунду замирает. Я прикрываю глаза от яркого солнечного света рукой и смотрю на него, но вижу только тёмную фигуру, застывшую на фоне светло-голубого неба.

Он опускается ко мне, приходит, жаркий и голодный. Ложится сверху, и я его тут же обнимаю. Не знаю, наверное, я просто сошла с ума! Иначе, почему я с ним на всё согласна…

Макс впивается в мой рот, с зубами, агрессивно. Прерывистым дыханьем сквозь поцелуи жалит щеки, шею. Спускается на грудь, руками мнёт, сжимает, тянет пальцами соски. Вбирает жадно в рот, и снова зубы! Сосёт, прикусывает. Мне больно, стыдно, сладко, страшно… и прекрасно! И я смотрю, не отрываясь, на его тёмную голову на фоне моего слишком белого тела, запустив пальцы в его густые волосы.

Макс прерывается, оставив груди, лицом уткнувшись в ямку между рёбер. Он дрожит, как от перенапряжения, но потом справляется с собой, дыхание становится ровнее. Лицом втираясь в моё тело, спускается всё ниже. Целует мягко у края рёбер, потом в живот, в лобок, в сгиб ноги у паха. И отстраняется. Властно раздвигает ноги, оглаживает бёдра сильными руками. Он что-то тихо шепчет, что, не слышно. Разглядывает меня там, и мне неловко. Не надо там смотреть! Я пытаюсь сдвинуть ноги, от него закрыться. Он гневно шикает и держит, распахивает шире. И я впервые в жизни ощущаю чужое касание в тайном месте, где и сама себя стесняюсь трогать.

Макс открывает меня пальцами, исследует и изучает. Наклоняется между моими раздвинутыми ногами. Впивается в промежность горячим ртом, лижет и тут же кусает. Находит клитор, втягивает в рот, бьёт языком, присасывается с силой. Я выгибаюсь, не в силах справиться с собой от этой ласки на грани боли. А его пальцы тянут узкий вход, ласкают изнутри, и вот опять укус! Потом настойчивая нежность языка, невыносимая, растущая, и я взрываюсь с тихим всхлипом! Меня колотит и трясёт, трепещет тело, сжимаясь в диком ритме, обхватывая его пальцы. Я бьюсь на одеяле…

– Ты сладкая… – говорит Макс глухо. Он поднимается, садится на коленях между моих раскинутых бессильно ног. Проводит снизу вверх по мокрой щели.

Не дожидаясь, пока закончится владеющая мною дрожь, он приставляет член к влажному входу. И даже сквозь туман последних отзвуков удовольствия я чувствую, что у него там как-то опасно много. Но не могу пошевелиться, я в парализующей истоме.

– Прости, малыш, – шепчет мой мужчина, бросая на меня пронзительно острый взгляд.

И я ощущаю пугающее давление чего-то округлого, огромного, сминающего моё тело, продавливающего, рвущего и вширь, и вглубь. Он давит больно, несмотря на то, что у меня там всё сейчас расслаблено и мягко. И узкий вход с трудом, но поддаётся, впускает внутрь гигантский орган, растягивается многократно. Я чувствую, как продолжается движение, как он вдвигается в меня всё глубже этой распирающей огромной толщиной. Я напрягаюсь, замираю от страха и зажмуриваю глаза, изо всех сил впиваясь пальцами в одеяло.

Движенье прекратилось, Макс достиг преграды. Он смотрит мне в глаза поплывшим пьяным взглядом и отстраняется, почти что до конца выходит. И резко, с силой бьёт, держа меня за бёдра. Я судорожно всхлипываю. Он рвёт препятствие и заполняет всю меня, сам проникая лишь чуть больше, чем наполовину. Его трясёт, и он прерывисто и шумно дышит, раздувая ноздри. Саднящая тупая распирающая боль усилилась пульсирующе острым ощущением разрыва.

Макс опускается на меня, опираясь на локти, замирает. Он, хоть и узкий в бёдрах, но сверху на мои раздвинутые ноги очень давит, он для меня широк. Склоняется и неожиданно ласково целует меня во влажный висок и мокрые глаза. Так я заплакала? Сама не знала. Я трусиха!

Пытаюсь сдвинуться, мне надо на него смотреть, но при движении пронзительно остро его в себе внизу ощущаю.

– Тшш, – шипит Макс. Прижимается щекой к моей щеке, потом поднимает голову, касается носом кончика моего носа и, наконец, легко целует. – Подожди, котёнок, не шевелись пока, ещё немного. Привыкни ко мне сначала.

И мы медленно, очень чувственно целуемся в лесу на одеяле. И я вдруг оглушительно ясно понимаю, что Макс, которого я собиралась избегать вначале, буквально только что сделал меня женщиной. И он сейчас во мне. А дальше… дальше мы…

Макс привстаёт на руках, внимательно глядя на меня. Наверно, ждёт, что мне снова будет больно. Но боль почти утихла, и я не отрываю от него глаз. У Макса сейчас такое лицо! Он двигается немного, слегка крутит бёдрами, меня под себя расширяя. Потом осторожно начинает толкать – чуть выходит, потом снова проникает внутрь. Опускается на локти, выпускает воздух сквозь зубы. Ускоряется, бьёт быстро, но неглубоко, горячо дышит в мои волосы над ухом. Я вцепляюсь в его широченные плечи, упиваюсь влажным ароматом кожи. Быстрые ритмичные уколы что-то внутри сладко цепляют. Есть и боль, но от этого удовольствие как будто острее.

Вдруг он вздрагивает, останавливается, потом резко из меня исчезает. Ему, может, тоже больно? Блин, я ничего про мужчин не знаю. Я, конечно, видела в интернете – там мужик долго женщину долбит, потом с эффектным возгласом обильно кончает на живот партнёрше. Он не лежит на ней, затихнув и спрятав лицо, не вздрагивает плечами. А Макс такой… и от этого рождается… нежность.

Мне раньше казалось, что нежность возникает от уважения и любви в длительном союзе. А оказывается, она появляется от того, что видишь мужчину в страсти. В этой страсти он такой беззащитный…

Макс подвинулся и улёгся набок, притягивая меня к себе. В его руках тепло, но спиной ощущаю прохладный ветерок.

– Да, не лето, – говорит он, усмехаясь, голос у него снова хриплый. – Надо одеться, не хватало ещё, чтобы ты заболела.

Он отстраняется, опускает меня на спину. Наклоняется и легко целует, но смотрит ниже и всё же снова коротко губами жалит в грудь.

Он поднимается, находит свои джинсы. Я неловко сажусь на одеяле, подтянув к себе колени, и смотрю – я ещё не всё в нём разглядела.

Макс натягивает джинсы на стройные мускулистые ноги (таким ногам позавидует и некоторые девчонки!), и прежде, чем он от меня штанами всё самое дорогое прячет, я всё же вижу колечко засохшей крови на опавшем, но всё ещё очень большом члене. Значит, вот настолько он… Макс застегнулся и сел, обувает и шнурует высокие спортивные ботинки.

Легко встаёт и идёт в траву, собирает мою одежду. Я смотрю ему вслед – красиво, когда он гуляет голым торсом. В голове у меня крутится несколько глупых мыслей, и я оглядываю одеяло в поисках следов спермы. Ничего. Значит, до конца не получилось, да ещё и не кончил! Ему, вообще, было со мной хорошо?

Макс возвращается, отдаёт мне одежду, ставит рядом обувь. Смотрит, как я быстро натягиваю чёрные трусики-танго, усмехается непонятно. Он надевает майку, разыскивает в траве телефон, возвращается к одеялу.

– Макс, а ты… – все же решаю я развеять свои сомнения. – Ты ведь не получил…

Он смотрит на меня вопросительно и как-то строго, но уголки его губ подрагивают от сдерживаемой улыбки.

– Какая же ты всё-таки… – «глупая», продолжаю я за него про себя, но он говорит иначе. – Невинная…

Показывает рукой на место, где я только что сидела, и я наконец-то замечаю несколько жемчужно-белых капель.

– Прости, детка, я не успел, – Макс ласково гладит меня по щеке большим пальцем, на лице у него почти сожаление. – И не беспокойся никогда. Мужчина, Жанна, всегда, практически всегда получает удовольствие, так или иначе. В отличие от женщин.

Я так понимаю, это он сейчас говорит мне, что всё его семя… у меня внутри? Я отворачиваюсь от него и тихонько засовываю руку между ног. Да, трусики мокрые до хлюпа, на моём мокром пальце красноватая жидкость – смесь моей крови и его спермы.

Больше у меня вопросов нет, одеваюсь молча. А Макс внимательно смотрит за мной, у него они есть, вопросы.

– А сейчас… – спрашивает тихо. – Тебе всё ещё больно?

– Нет, – говорю уверенно. Не совсем, конечно, это правда. – Ну, пойдём, я уже оделась.

Макс закидывает одеяло на плечо и подхватывает меня на руки. Видимо, моему ответу не поверил, думает, что сильно ранил. Он легко несёт меня, с лицом задумчивым и серьёзным. Я обнимаю его за шею и поглядываю иногда на него снизу, прижатая к груди, как маленький ребёнок.

– Поставь меня, я могу идти, – заверяю. Макс с сомнением смотрит, но слушается и ставит меня на ноги. Мы идём помедленнее, вцепившись друг в друга на каменистом пляже. Молчим, думаем каждый о своём, и это беспокоит.

Я иду и осмысливаю то, что открыла ему свою самую тайную тайну – показала сидящую во мне тварь. Сама не знаю, как на это решилась. Но он не испугался, не отвернулся от меня. Он сделал меня своей. И я о том, что случилось, не жалею. А теперь как? Будь, что будет?

О чём думает Макс, я не знаю. Даже предположить не могу, всё-таки, мы друг друга мало знаем. Слишком быстро всё у нас, слишком рано. И мне страшно, что закончится так же неожиданно, как внезапно разгорелось. От того, что он молчит, мне тревожно – а вдруг, ему не понравилось со мной и он… жалеет?

Мы пришли к парковке, так же молча. Остывший кофе выбросили в мусор, несъеденные булочки остались в лесу – зверюшкам.

Макс помог мне сесть в машину, захлопнул дверцу. У него сейчас лицо такое мрачно-серьёзное, непривычно таким его видеть. Я смотрю на него, как он садится в машину, двигается так легко и точно, весь какой-то опасно-хищный. Разглядываю лицо, внимательные глаза под низкими, с изломом, бровями. Красиво очерченные губы, обычно всегда готовые рассмеяться. У него тогда на щеках такие ямочки-запятые, что хочется утащить его от всех подальше, и целовать в уголок смеющегося рта, переходя по скуле на широкую шею…

Макс молчит, и я тоже не знаю, что сказать. Что-то происходит, но вот что – не понимаю.

День ещё не угас, когда мы приехали к моему дому. Макс припарковался, вышел из машины и открыл мне дверь. Внезапно подхватил и на руках втащил в подъезд.

– Макс! – я возмущённо вскрикиваю. – Да я могу сама…

– Можешь-можешь, – наконец-то чуть улыбается мой… любимый.

Он легко взбегает на третий этаж, доносит меня до квартиры и опускает на ноги около двери.

– Чем займёшься? – спрашивает натянуто и серьёзно. Я не знаю, просто пожимаю плечами. Я надеялась, что он зайдёт, но, видимо, у него другие планы.

– Наверное, наберу ванну, – перечисляю грустно, и на лице у Макса возникает виноватое выражение. – И посплю… потом, возможно, почитаю…

– Я не знаю, может, ты не так хотела… – выдаёт он с озадаченной миной, запуская руку в шевелюру. Я непонимающе округляю глаза.

– Первый раз… ну, там, конфеты, букеты, лепестки и свечи… – говорит он. И я вдруг понимаю.

– Это ты об этом молчал всю дорогу? – легонько бью его в грудь, и он кивает. – Фу, напугал меня, ненормальный.

Облегчение похоже на спасительный дождь. Обнимаю его за шею, целую в подбородок. Макс отвечает поцелуем в губы.

– Отдохни, котёнок, я поехал, – он ещё раз меня кратко целует. – У меня сегодня ещё есть одно дело.

Я согласно киваю и с сожалением смотрю, как он уходит.

Глава 8. Жанна. Хорошие девочки любят подонков.

Я вошла домой, закрылась на все замки, медленно разделась. И действительно набрала себе ванну погорячее. Всё-таки, я к детям пока не готова, да и Макс, я думаю, тоже. Надо было, конечно, правильно предохраняться, но я же не думала, что это так быстро у нас случится. Ну, придётся хотя бы так, малоэффективно и вдогонку. Я про контрацепцию в интернете читала, небольшой шанс есть, что ванна поможет.

Не спеша залезла в горячую воду, погрузила своё пострадавшее тельце. Вытянула ноги, головой улеглась на бортик, и глаза закрыла.

Всё-таки, какой же Макс стал странный! После секса. Что не так, может, я что-нибудь не то сказала… Помню, как ни взгляну на него тихонько в машине, а он хмурится и так сжимает зубы, что на скулах желваки ходят. Что-то случилось, точно. Но я не жалею, нет, ни о чём не жалею. Я так рада, что это произошло с ним. Макс – он чудесный! Вот только… Когда встретимся снова, обязательно вытрясу из него, что это всё значит. Нечего молча зубами скрипеть, пусть расскажет. От горячей воды меня клонит в сон, и я дремлю, чувствуя, как боль и ломота внизу живота отступают.

Поднимаюсь из ванны, когда вода уже остыла. Моюсь в душе, заматываюсь в полотенце. Очень жаль, что он сегодня уехал, мне его сейчас так не хватает. С ним спокойно и не страшно. Удивительно, да, ничего не страшно. С ним все правильно, так, как надо.

В спальне ложусь на кровать, в сон по-прежнему клонит. Обещаю себе, что вздремну недолго, всего часик. Волосы высушить ещё надо, одеться… В сонной голове невнятные мысли тревожно кружатся.

***

Просыпаюсь в темноте от того, что замёрзла. И такое неприятное чувство, будто на меня кто-то смотрит. Я лежу, не шевелясь, от ужаса цепенея. Обвожу глазами комнату, в дверной проём немного прихожую видно. Понимаю, что никого нет, в темноте я отлично вижу, вплоть до мелких деталей. Но неприятное ощущение не исчезает.

Протягиваю руку, включаю лампу на тумбочке, поднимаюсь. Полотенце сползло, и я подтягиваю его обратно. Задёргиваю шторы – всё, вот теперь больше никто не смотрит. Понимаю, что сама себя пугаю, это просто от незанавешенных окон причуда. Как рефлекс. Но кровать стоит у стены напротив, и её в окно прекрасно видно. Ах, ну кто к тебе на третий этаж полезет, чтобы подглядывать в окна! Улыбаюсь, но как-то жутковато. Обхожу все комнаты, задёргиваю шторы.

Одеваюсь в пижаму, пытаюсь с волосами что-то сделать – они почти высохли в полотенце. Потом на кухню, ставлю чайник, включаю тостер. Мне одной на ужин хватит бутербродов. Если бы Макс остался – да, настоящую еду надо было бы готовить.

Ловлю себя на мысли, что всё как раньше в этот одинокий вечер, будто и не было никакого Макса. Нет, не буду плохо думать, он сказал, уезжает по делу. Завтра в универ, надо собраться. Попросить конспекты у кого-то, никогда я ещё столько не пропускала, как на этой неделе. Да, вообще-то, и вовсе не пропускала.

А ещё я думаю, что скажу Ба, если она что-то заметит. Вот эта мысль по-настоящему пугает.

***

Утро сегодня снова солнечное, хорошее утро. Я проснулась, прислушалась к себе, вроде, чувствую себя нормально. Встала, нагнулась, потом потянулась, и даже попрыгала – нет, ничего у меня не болит.

От этого настроение поднимается, я собираюсь и всякие глупости под нос напеваю. Макс придёт в университет, и я его увижу. И мы серьёзно поговорим о его поведении. Сегодня очень хочется быть красивой, чтобы одеть такое… не как обычно. Роюсь в шкафу, нахожу синее платье. Оно спортивного прямого покроя, но точно моего размера. К нему есть сапоги, и пальто подходит. Одеваюсь, завтракаю быстро. Спускаюсь по лестнице, выхожу под ласковое солнце.

В вестибюле университета толчея, тоже как обычно. Раздеваюсь в гардеробе, но ни Макса, ни его друзей не вижу. Захожу в аудиторию, там тоже нет – ни на последнем ряду, ни на моём месте. Ничего, он ещё придёт, я просто пришла пораньше.

Занимаю своё место, двигаюсь от края – все равно Макс усядется, меня подвинет. Между делом спрашиваю у девчонок конспекты – Лена говорит, что даст, я ей тоже не раз помогала. Замечаю, что народ на меня слегка косится. Ну, мне так кажется. Такая мнительная стала, ну, кому до меня какое дело?

На первой паре Макс не появился, никто из его парней тоже. Не нервничаю, мало ли что у человека случилось. Просто жду, просто учусь, просто… Короче, сижу, как на иголках.

В перерыве вижу Киру – она говорит по телефону и на меня смотрит. Кира у нас самая яркая девочка в группе. Красавица и умница, из тех, что везде успевают, ничего не упускают в этой жизни.

Вижу, как Кира убирает телефон, складывает тетради в сумку. Подходит ко мне и садится на место Макса, с краю. Честно говоря, не понимаю, что ей надо, мы с ней никогда раньше не общались.

– Не смотри так на меня, – говорит Кира, пожимая плечами. – Всё равно он не придёт, ему больше не надо.

– В смысле? – спрашиваю. Не хотелось бы мне обсуждать Макса с Кирой, они же раньше, по слухам, немного с ней встречались. Блин, да с кем только в этой группе Макс не встречался!

– Они тебя разыграли, на деньги, – разъясняет Кира, улыбаясь. – У нас в группе все девчонки на эту удочку попались. Ты последняя оставалась, но и тебя вот тоже… сочли пригодной.

У меня сердце пропускает удар, обрывается и летит куда-то в бездонную пропасть. Вспоминаю запоздало, что надо дышать. Надо дышать!

– У них игра есть такая – «Угадай бельё» называется, – с удовольствием рассказывает Кира. – Мне однажды Макс сам признался, что с сексом легче узнать, ну, про цвет. Но девочка может рассчитывать только на один раз, повторно ни у кого встретиться с ним не получилось.

– Ну, а ты, – спрашиваю, когда дар речи ко мне вернулся. – Что? Тоже жертва?

– О-о, у нас с Максом взаимное… влечение! – Кира выглядит очень правдоподобно. Понимаю, что не врёт, каждому своему слову верит. Да, к такой девчонке влечение – это естественно и нормально. Они будут красивой парой, думаю я отстранённо. – Мы встречаемся с ним регулярно. Макс такой… ему надо много секса. Думаю, скоро он и для серьёзных отношений созреет.

Вот есть такое знание, которое лучше не знать! Я это чётко сейчас осознала, что больше не хочу вообще ничего слышать, особенно подробностей о чьём-то сексе с Максом. Хотя, что может быть хуже ожидания? Я с болью представила, как ждала бы его, день за днём, вечер за вечером, оправдывала, винила себя, искала причины. Находила бы, и снова ждала…

– Спасибо, что рассказала, – говорю Кире. – Очень вовремя.

Не буду никому ничего доказывать – что я и не верила, и не хотела, даже не думала, что Макс ко мне как-то по-особенному относится. Да, хотела-думала-верила… Я просто одна из многих в этой группе, остаётся только надеяться, что надо мной не будут смеяться больше, чем над другими девчонками.

Потом я поняла – как хорошо, что его сегодня нет. И ужаснулась, как же я буду, когда он всё-таки придёт. Потому что на лекции он всё равно рано или поздно явится, и мне придётся видеться с ним, несмотря ни на что. Ну, а как, по-твоему, другие девочки себя чувствуют? Вот и ты также будешь, молча.

Остаток учебного дня прошёл, как в дурном сне. Я перестала реагировать на открывающуюся дверь, конспекты писала на автомате, с трудом соображая, о чём говорит профессор. В груди не переставая болело, отдавая в желудок. К концу дня от переживаний уже ощутимо мутило.

Сегодня пятница, уговаривала я себя, потом два выходных ты его точно не увидишь. А завтра утром я поеду к Ба, в деревню, всё ей расскажу, она меня наругает, потом пожалеет, может, и поплачем вместе. Она меня вылечит, мне станет легче. Травку какую-нибудь даст, чтобы сердце не болело. Я ещё попрошу чего-нибудь, чтобы память отшибло!

У Ба я смогу летать, там можно. Я обязательно поправлюсь, непременно, точно.

Ещё радовало то, что моей личной трагедии как будто никто и не заметил. Ну, мне, во всяком случае, так показалось.

Сегодня, по случаю пятницы, у нас только три пары. Выхожу во двор, солнце по-летнему светит. Тошнота меня не отпускает, и голова кружится. Во дворе полно студентов, не у всех это последняя пара.

Чуть в стороне стоит компания, парни и девчонки. Там и Кира, замечаю, и кто-то ещё из нашей группы. Кира что-то рассказывает, улыбается, на меня кивает. Девочки понимающе переглядываются, ребята смеются.

– Хорошие девочки любят подонков, – слышу, прилетает громкое в спину. А кто-то из другой компании подхватывает: – …они оставляют здоровых потомков!

– Да ладно вам, не она первая, – говорит кто-то третий, неприлично громко хохотнув.

Студенты продолжают болтать и веселиться, я продолжаю идти, сжимаю зубы. Воздуха не хватает, в груди тесно. Заворачиваю за угол, прислоняюсь к стене, пытаюсь сдержать злые слёзы. Ничего, это только первое время, им быстро надоест издеваться, и всё закончится, наконец-то. Только не для меня. Для меня уже всё закончилось, и теперь даже надежды не осталось, что я встречу единственного. Потому что я его уже встретила, только не того.

Отлипаю от стены. Так, давай ближе к дому. Здесь нельзя разваливаться на куски, ещё кто увидит. Медленно иду, шажок за шажком, берегу силы. Надо бы зайти за хлебом, но точно уже не сегодня.

В парадную захожу с облегчением, почти дома. Забираюсь, как на гору, на свой третий. У двери на коврике стоит небольшая корзинка – в ней два десятка розовых роз, торчит открытка.

Я смотрю на неё и не понимаю. Вроде, некому мне слать цветы, может, перепутали квартиру? Подхожу, вытаскиваю открытку, открываю – там котёнок и одно слово. Я войти в квартиру не могу, приваливаюсь к двери, упираюсь лбом, не могу больше сдерживать горькие слёзы.

Нет, квартирой не ошиблись. Я – котёнок. Ну, и слово для меня нашлось, но одно только – «Прости».

***

– А, Жанночка! – по лестнице поднимается тётя Нина. – А где же ваш красивый мальчик?

Тётя Нина ступает на площадку, понимает, что что-то неладное происходит.

– Ты чего? Никак, плачешь? – соседка голову мою за подбородок поднимает. – Поссорились, что ли?

Я молчу и трясусь, заливаясь слезами, уже до икоты, шмыгаю носом. Тётя Нина видит моё состояние – клинический случай.

– А ну, пойдём-пойдём, всё расскажешь, – говорит женщина и в свою квартиру меня заводит. А я ничего не хочу говорить, мне прилечь надо.

Мы заходим на кухню, тётя Нина мне чаю наливает. Отматывает сразу три бумажных полотенца.

– О-он не мо-ой… – сквозь слёзы заявляю. Показываю открытку, и неожиданно для себя самой соседке душу изливаю. Кроме сцены с превращением, конечно.

– Бедный ребёнок, – тётя Нина качает рыжей головой. – И поговорить, поделиться не с кем. Только не так всё просто. Я-то уже жизнь прожила и знаю, как это бывает. Видела я вас вместе, такая красивая пара!

Из нас красивый только Макс, а всё равно говорят – «Красивая пара»! Хочу сказать, но тётя Нина продолжает:

– По мужчине это всегда заметно, когда ему не надо. Твой не такой, поверь, со стороны виднее. Да и девочка эта вдруг, так кстати – говоришь, они раньше встречались?

Я киваю, слёзы чуть-чуть подсыхают.

– Так она специально, из зависти, «глаза тебе открывает». Он придёт, вот увидишь, или позвонит.

– У-у него телефона моего не-е-ту, – я всё ещё сотрясаюсь бесслёзными рыданиями.

– А, ну так вот оно – телефона нету. А как сможет, сразу придёт, не сомневайся. Видела я, как он вокруг тебя… Хороший мальчик!

Тётя Нина отвела меня в ванную умыться и в мою квартиру проводила. И корзинку с розами забрала, в кухне набрала воды и поставила цветы в вазу.

– А дурацкую открытку сохрани, ещё посмеёшься, – ласково сказала женщина. – Съешь таблетку и ложись в постель, к бабушке соберёшься утром. Эх, молодёжь!

Глава 9. Макс. Ажан.

Выхожу из тёмной парадной во двор, под всё ещё яркое солнце. Уже не радует, и прощальный поцелуй на губах отдаёт горьким. Я ещё не испытывал ни разу таких ярких ощущений от секса. Хотя и до Жанны мне иногда попадались девственницы, и не могу сказать, что я любитель «первого раза». Но эйфория, которая затопила меня после, быстро сменилась тягостным щемящим беспокойством. Ощущение неправильности происходящего отравило всё, что случилось. Всё произошло не так и не там. Я и сам не понимаю, почему и откуда, но чувствую, будто сегодня сделал что-то очень плохое. Я… как будто сжёг лягушачью шкурку. Или сорвал цветок в запретном саду. Интересно, тот нетерпеливый царевич, из детской сказки, чувствовал что-нибудь подобное? Понимал, что наделал?

Сажусь в машину, завожу. Не могу сдержаться, со злости бью руками об руль. Застонать бы в голос! В университете ещё идут занятия, но мне туда не надо. Сосредоточенно гоню машину через весь город, на юг – в пригород, к дому. Вместо того, чтобы чувствовать себя расслабленным и счастливым (я ж этого так хотел, верно?), ощущаю, что внутри собираются рвущим комком совсем другие чувства. Разочарование, злость, горечь, даже страх, наверное – все это внутри меня змеится, сворачивается в удушающие кольца. Тем хуже, что всему причиной только я, на меня обращены эти тягостные переживания. Я к такому не готов, никогда не сомневался в своих решениях и поступках. Не задумывался, не критиковал, не искал оправданий – будто всегда был прав, безусловно.

А сейчас осознаю, понимаю – блядь, как же я так, сука, облажался. Сказать, что о таком варианте событий вообще не думал – нет, неправда, наверное, мысли всё же были. Но это случилось слишком рано. И с ней нельзя было так! Надо было… по-другому. Я же, как безмозглое животное – завалил, разложил, отымел. И где – на улице, практически на земле! Не остановился, даже когда увидел её слезы. Эти слёзы… Не удивлюсь, если она после такого первого раза снова начнёт от меня бегать.

Когда дотронулся до неё, потом уже не смог остановиться. Не смог отказаться, а ведь в планы сегодня не входило. Я совсем от неё дурею – почти не могу контролировать тело, мозг вообще вырубает. Пьянею, похуже, чем от любого алкоголя. А ещё этот запах! Её возбуждение так пахнет – чем-то свежим и одновременно сладким. Не конфетный, наверное, скорее фруктовый запах – есть что-то такое… да, на дынный аромат похоже…

И она всю обратную дорогу молчала, личико потухло, глаза не искрились. Вспоминаю её, когда мы только шли на эту долбанную поляну. Это я, сука, все испортил! Между нами ещё все слишком тонко, так легко все потерять, разрушить, и сейчас я к этому очень близок. Тонко все – доверие и чувства. Между нами доверие? Вот это для меня новость! Думаю об этом и понимаю, что да – ей доверяю, как никому больше. Доверял ли я вообще кому-нибудь и так, не знаю.

И ещё есть одно чувство, в нём мне странно самому себе признаваться. Это зависть… Тонкий коготок её царапает и скребёт по сердцу. Её зверь, эта необыкновенная кошка, так прекрасен! Совершенен, от золотых глаз и до кончиков чёрных крыльев. Она обрела и приняла свою сущность – в этом я ей не ровня. Мне уже за сотню лет, но я ещё ни разу не перевоплотился. Честно говоря, привык все это относить к категории сказок. Кроме меча в кабинете, ничего чудесного в своей жизни не знаю. Даже отца в истинной сущности не пришлось увидеть.

Подъезжаю к дому, ставлю машину. Открываю дверь с гулким эхом – в доме пусто. Я один, как всегда. Что ж, так даже лучше.

В комнате скидываю одежду, надеваю шорты. На кухне набираю бутылку воды, иду в Зал, хлопая дверями. Да, там самое лучшее место для меня сегодня, выплеснуть зло на себя на бездушной груше.

Разогреваюсь, долго молочу по снаряду. Следующий тренажёр, здесь нужна концентрация и точность. Тело выкладывается на полный ресурс, с максимальной нагрузкой, и всё равно мысли голову не покидают. Она же маленькая такая, я, по сравнению с ней, как дикий варвар. Огромная, грубая, бесчувственная скотина!

«А ещё ты не остался», – шепнул внутри тихий голос. – «Ушёл, бросил, сбежал, как нашкодивший мальчишка! Оставил девчонку одну разбираться с последствиями твоего поступка».

Ну, нет, вот в том, что правильно ушёл – я полностью уверен. Ей сейчас не я, ей отдых и покой нужен. Несмотря на то, что быть с ней рядом хотелось. Просто рядом, просто быть. Мне так это нужно. Но и здесь я в себе не уверен, «просто рядом, просто быть» – а вдруг не смогу я «просто»? Теперь, когда всё случилось, мне точно будет мало. А ей сейчас нельзя, ей и так сегодня досталось. Какое животное, все же! На заботу и сочувствие я, видимо, не способен.

И я понял, что не знаю, как любить. Я ведь до этого никогда… да, не любил никогда. Как это всё у нормальных людей происходит? Что это? Вторгаться в личное пространство любимого человека, когда у меня возникает в этом потребность, невзирая на её чувства? Или, может, смиренно ждать, когда она даст мне знать, что я ей нужен. Приходить на помощь, быть «плечом», поддерживать, когда она попросит? Или быть везде вместе, держать друг друга за руки, всегда, постоянно? Быть с ней рядом, не зная, хочет ли она этого, пока не погонит? А вообще, она-то чего хочет? Где мне взять ответы на такие важные для меня сейчас вопросы?

Мысли вымотали. Да, тупик, я застрял, ничего не придумал. Осознал только, что нужно непременно всё исправить. Я смогу, перепишем всё, ещё есть время. Скажем, завтра, да, утром я её увижу. Мне нужно знать, это тоже совершенно ясно. Нужно знать, что у неё ко мне. Думаю об этом и трусливо беспокоюсь, как бы не пришлось для этого самому признаваться.

За окном сгущаются сумерки, всё-таки, сейчас сентябрь, а не май. И мысли мои о Жанне принимают другое направление – я вспоминаю, как она обходит комнаты, везде включает свет, задёргивает шторы. Так и не узнал, чего она боится, может, напугал кто-то? Такие боязни родом обычно из детства, надо было бы расспросить. Нет, дурак, что ушёл, так бы она не боялась. Мне тревожно за неё, может, прямо сейчас взять и поехать?

Слышу дверной звонок, что ж, придётся закончить ломать тренажёр на сегодня. Отпускаю ручки, снимаю грузы, наощупь ищу свою бутылку. В дверь снова звонят, я иду, по пути зацепляю полотенце. Я и так весь мокрый, но лью с бутылки на голову, размазываю полотенцем.

Подхожу к двери, знаю – там, за дверью, трое. Это что-то про отца. Откуда знаю? Потому что я этого жду постоянно. И больше некому звонить в дверь, к нам сюда редко кто ездит.

Открываю, предлагаю войти, провожу в гостиную. Они садятся на диван – один в штатском, наверное, штабной или министерский, двое – в светлом камуфляже. Я, с полотенцем на шее, пристраиваюсь на подлокотник кресла напротив. Они представляются, я киваю – ни о чём не говорит абсолютно. Дальше «до моего сведения доводят», что группа под командованием генерал-майора Соло попала под обстрел, была вовлечена в уличный бой в пригороде Алеппо.

Странно, а я уверен, что слышал в новостях, что Алеппо уже давно освободили…

– Там такая была мясорубка, уцелело из всех только трое, – говорит один в камуфляже, что повыше. – Тело генерала не нашли…

– После окончания процедуры проверки обстоятельств ваш отец будет признан пропавшим без вести при исполнении, вы получите пакет документов для обращения в суд. Умершим вы сможете его признать по истечении двух лет с момента прекращения боевых действий, – очень официально выдал штатский. Ясно, юристик. – Личные вещи сможете забрать по окончании проверки. Также обращаю ваше внимание на то, что вы имеете право на получение денежной компенсации в установленном законом порядке… Вам, кстати, лет сколько? Есть двадцать три?

По документам двадцать два мне, официально. Очень хочется сказать ему правду – так и так, мол, полных сто двадцать. Но я родился в декабре, так что через три месяца будет сто двадцать один. Как вам, для компенсации подходит?

Да какая, нахрен, компенсация, мужик? У меня отец исчез, а ты пургу про законы гонишь!

Отстрелялись, попрощались, направились к выходу. Второй в камуфляже, пониже и пошире первого, задержался.

– Ты его извини, Максим, работа у него такая, – сказал он, кивая на штатского. – Я служил под началом твоего отца, можно даже сказать, был почти другом…

Да, это слово здорово характеризует моего отца, «почти». Вот стоит «почти друг», Элен – «почти жена», я – «почти сын»… Сам не понимаю, почему так злюсь. Это что, горе у меня такое? Он пропал! Единственный родной для меня человек пропал без вести. Оставил меня, не сказал, что ему понадобилось там, в пустыне, лишил меня надежды обрести сущность, полагающиеся к ней знания и заслужить право носить свою фамилию.

– Так вот… Генерал просил меня передать его сыну, – с трудом воспринимаю открытие, что мужик ещё здесь. – Заметь, не жене, только сыну. В случае, если произойдёт как раз такая ситуация… и он не вернётся… Передать тебе, что всё обязательно у тебя будет хорошо. Что ты когда-нибудь его поймёшь. Что он нашёл то, что искал. И ты найдёшь.

Я сосредоточился, собрал свои мечущиеся в панике мозги в одну кучу.

– Какой, вы говорите, город? – спрашиваю сослуживца отца.

– Алеппо, там уже давно всё под контролем. Поэтому никто не ждал… Я, честно говоря, не всё понял, что он сказал, но передаю слово в слово. Да, ещё велел его не искать, – мужчина пожал мне руку и направился к двери. Я иду за ним, собираюсь закрыть дверь.

– А ты, кстати, сам о военной карьере не думал? – спросил меня «почти друг» уже у входной двери, окинув оценивающим взглядом мою фигуру. – Нам такие ребята ох, как пригодятся!

– Нет пока, – отвечаю. – Отец не хотел, чтобы я тоже.

Вот такая вот «почти правда». Я уже однажды влетел на срочную службу, лет восемнадцать назад, мы тогда как раз только приехали в Россию.

Я стою в дверях, смотрю, как они уезжают. Усаживаются в тёмный джип, водитель швыряет окурок в гравий, занимает своё место, заводит. Выруливает крутой разворот, подмаргивая задними огнями.

***

Всё ещё торчу на крыльце, застыл в дверном проёме. Уже совсем стемнело, и давно скрылись за поворотом красные огни удаляющейся машины. Что там про Алеппо я знаю? Знаю, что Алеппо – самый древний населённый город. Это все, по сути. Можно нарыть и больше, только смысл? Всё равно, что он искал, я не представляю.

Ощущаю, как гуляет осенний холодок по стянутой высохшим потом коже. Не чувствую, что замёрз, просто неприятно липко. Возвращаюсь в дом, сегодня уже не могу никуда ехать. Своего котёнка увижу завтра.

От мысли о ней на душе становится немного легче. Ещё легче было бы рядом с ней забыться. Но… Нет, не надо, уже поздно, надо попробовать отоспаться.

Иду в душ, стою под колючими струями долго. Холодно-горячо, попеременно кручу ручки. В конце концов, моюсь торопливо – как устал, сейчас только понимаю. Выхожу, промокаю тело полотенцем, вижу в зеркале свою осунувшуюся морду. Да, и волосы! Торчат в разные стороны, как взъерошенные перья. Всё-таки очень надо срочно подстричься. А вот викинги, помню, волосы не стригли, в косы заплетали. Считали, что в них содержится мужская сила. Прям завидую! И надо будет ещё побриться, лучше утром, а то приду к Жанне такой весь… полный викинг!

Отворачиваюсь от зеркала, чтобы повесить на крючок мокрое полотенце. Краем глаза замечаю что-то странное на груди, чего там быть не должно. Поворачиваюсь обратно, смотрю устало. Ты ж хотел иррациональных чудес, что же теперь такой кислый?

На груди у меня вместо красной буквы другая, чёрная «А» в сложном готическом узоре. Это такое непередаваемое чувство, как… представьте, что в своей постели вместо любимой жены вдруг обнаружили страшную соседку. Смотрю и не знаю, что мне с этим делать. Может, срезать ножом вместе с куском кожи? Попробовать перебить, например, в том же салоне. И что на это сказать Жанне, она же видела первую татуировку… Я так устал, что это всё уже не сегодня. Мне ещё с одним «чудом» надо пообщаться.

Швыряю мятое полотенце в угол, выхожу из ванной, изо всех сил долбанув дверью. Иду к себе, надеваю боксёры и широкие домашние брюки.

Потом в кабинет, это не подождёт до завтра. Захожу, включаю свет, ступаю осторожно. Да, он здесь, наш Ажан, но выглядит старым камнем. Как старинный барельеф, изъеденный временем, дождём и ветром – словно в красивой сказке о каком-нибудь почившем герое. Подхожу поближе – и вправду камень, но почему он не исчез, раз его хозяин сгинул? Я, конечно, действительно мало знаю, и отец не научил меня, как обрести сущность, как развить и пользоваться творящей силой… но о нашем роде и о мече, ему принадлежащем, он рассказывал. Да, немного, но хоть столько. Помню, называл его всегда по имени или просто – «орудие рода».

Я – арат, это отец обозначил чётко, и о нашей расе больше не распространялся. Не просто арат, а из древнего, когда-то могущественного, рода. Фамилия происходит от слова на языке Первых, и этот язык земную латынь сильно напоминает. Необъяснимо. Надо же было попробовать понять, что я тогда сказал Жанне в коридоре! Провести аналогию с той же латынью, домыслить пробелы и неточности. Я что-то приказал ей, знаю, она убежала…

Задумавшись, я возложил на каменную рукоять меча обе руки. Орудие Рода, говорил отец, само себе хозяина выбирает, как правило, сильнейшего в семье.

– Ажан, – зову его хрипло. Веду руками по длинной рукояти, обхватываю гарду, сжимаю, касаюсь перекрестья лбом. – Он исчез, почему же ты всё ещё здесь…

Ай! Кольнуло что-то. Откуда здесь, на гладком камне взялся торчащий острый заусенец?

Отнимаю ладонь, смотрю на порез – небольшая, но рваная рана на правой руке будто сделана консервным ножом. Кровь течёт сильно, я поднимаю глаза на меч и вижу, как крупные капли стекают в ручеёк, достигший лезвия и впитывающийся в пористый камень. Оттуда вверх и вниз по двуручнику начинает расползаться темнота, сжирающая каменную плоть и обнажающая яркий, будто только что из кузни, металл. Сбегает вниз по лезвию сияющая голубая вязь, рождённая из незнакомо-новых завитков, отражается в зеркале отполированной заточки. Заполнилась рельефом рукоять, и я впервые вижу полным словом «Soulo»² на ней, вплетённое в узор. Меч светится все ярче, вспыхивает буквами на гарде, сияет нестерпимо слепяще-голубым. Я прикрываю веки… только на мгновенье! И открываю снова в полной темноте. Но я же видел! Я себе не верю. Отступаю на шаг, и страшный грохот лопнувшего камня застаёт меня врасплох. Я пригибаюсь от летящих вдруг осколков.

Но ничего не полетело. Наощупь нахожу и жму на выключатель – нет, свет не включается, придётся проверять щиток. Включаю телефон, свечу фонариком на стену и под ней. Осыпался! Ажан осыпался пригоршней мелкой пыли!

Понятно, что отца в этом мире больше нет. Стою и чувствую себя на кладбище – могилу закопали, все, кто провожал, давно ушли, а я вот нет… мне некуда идти.

Вдруг замечаю, что раненую руку неприятно жжёт. Смотрю – на месте бывшей раны, в разводах крови, на ладони длинный чёрный крест, похожий на меч, но точно не уверен. Что происходит, не понятно, как всегда.

Все, спать! Чудес сегодня хватит! И электричество налажу утром, все потом!

Глава 10. Макс. Без остатка.

Я просыпаюсь утром рано и, что невероятно, бодрым. Свет загорелся сам собой, и крепкий кофе плюс нормальный завтрак дают надежду, что и дальше день сегодня сложится удачно. Я чищу зубы, бреюсь в ванной в мыслях об отце.

Не время сейчас раскисать, и траур не уместен. Да, это обидно, что не предупредил. И непривычно будет без него. Но главное, что отец жив, он не умер, просто далеко. Я уже взрослый, сумею выжить и позабочусь об Элен. К тому же он, может быть, когда-нибудь вернётся. Мы будем ждать. Да, будем дальше жить и ждать.

Смываю пену и критично оглядываю себя в зеркало. Побрился – хорошо, но шевелюра портит, надо срочно стричься. Заеду прямо сейчас, ещё есть время до занятий.

Сажусь в машину, еду до салона, куда всегда обычно хожу стричься – они работать рано начинают. Только я не записался накануне, могут не взять или придётся ждать. Влетаю в зал. Смотрю – у них девчонка новая, ещё не видел.

– Привет, а я к Ирине, она сегодня будет? – спрашиваю.

– Я её заменяю на время отпуска, – грустно отвечает девушка. – Работу не найти без рекомендаций, парикмахеров слишком много. Вы по записи?

– Я не записан, но… возьмёте? – говорю и улыбаюсь. – Мне очень надо, и надо поскорей. Готов платить вдвойне!

Девчонка жмётся, улыбается смущённо. Потом кивает. Очень хорошо! Она показывает кресло, я сажусь. И слышу, как она по телефону кому-то переносит сеанс, и этот кто-то громко в трубку на неё орёт.

Стрижёт она отлично, быстро – я доволен. И надо бы её за это как-то поблагодарить. Заметил, что она сняла с плеча остриженную прядь и «незаметно» спрятала в кармашек. Зачем? Загадочная женская душа! Ну что ж, раз «незаметно» – лучше не заметить.

Благодарю её, оплачиваю картой. Беру, на всякий случай, номер телефона – такого мастера найти не просто трудно, а реально тяжело. Уже на выходе, почти в дверях, услышал, что ей снова позвонили. Но в этот раз звонок хороший – девушке предложили работу в крутом салоне. Под её осторожно-восторженные восклицания закрываю за собой дверь, иду в машину. По времени нормально, к первой паре буду в универе. Теперь не страшно Жанне показаться, вернее, страшно, но из-за вчера. Волнуюсь, как подросток, решившийся на первое свидание.

Завёл машину и даже пристегнулся. Вдруг звонит телефон. Странно, кто это с утра? Так, Вовка. Отвечаю.

– Макс, здоров! – у Мотыля серьёзное лицо, да нет, он даже сильно озабочен. – Ты где сейчас?

– Вот, еду в универ, – говорю. – А что?

– Да ты б подъехал… Мерц в аварию попал… есть пострадавшие… да просто жопа!

– Где?

– Пересечение Энгельса и Испытателей…

– А что он делал… на Испытателей с утра?! – спрашиваю в шоке. – Он же на Садовой живёт!

– Да он от своей ехал. Они, кстати, вдвоём и были. Дина пострадала, – напряжённо говорит Мотыль. – Слушай, давай – всё на месте! Мы тебя ждём, тут надо разрулить…

Отключаюсь, забиваю в навигатор адрес, чтобы добраться побыстрее, минуя утренние заторы. Прости, котёнок, это важно.

Выруливаю на дорогу, нервничаю, но стараюсь сосредоточиться. Я доехать должен, меня там ждут, целого, дееспособного и на транспорте.

Как ни стараюсь, но минут тридцать на дорогу уходит. Подъехать к самому месту ДТП не удаётся, и я оставляю машину в ближайшем дворе.

Нахожу Мотыля – он рядом с покорёженной машиной Вадика, излагает мне вкратце ситуацию.

– Этот долбоёб… – с чувством говорит Мотыль, который не выражается принципиально и никогда. – Такой, сука, знаешь, гонщик. Пёр через перекрёсток, когда уже загорелся красный. Собрал с десяток машин, самого из тачки вырезали. Гулял всю ночь, а потом решил прокатиться. Все бормотал, что он почти успел…

– А где Валет? – спрашиваю.

– Макс, ну ты даёшь, он же вчера ещё сказал – там мать в больнице, он у неё… – Мотыль осёкся, с интересом на меня взглянул. Вижу, до него дошло. – А, точно, ты же с нами вчера не был… А где…

Так, а теперь аккуратнее. Правду выдавать только в нужной дозе, тогда не придётся ничего от друзей скрывать.

– Я с Жанной был. На заливе. Пока погода, солнце… – всё, дальше хватит. Пусть домысливает сам.

К моменту моего приезда всех с тяжёлыми травмами уже увезли, остались только те, кто мог самостоятельно передвигаться. Но, лишившись прямого виновника происшествия как объекта приложения своего праведного гнева, пострадавшие автовладельцы ещё и между собой успели почти передраться. И сейчас на оцепленном полицией перекрёстке, вместо того, чтобы заниматься оформлением ДТП и руководить эвакуацией побитых машин, жертвы аварии занимались кто чем. Двое мужчин висят на телефонах – явно менеджеры среднего звена, звонят в офис, раздают срочные указания. Ещё один мужчина с маленьким кричащим ребёнком на руках и вторым, вцепившимся в брючину, переговаривается с пожилой женщиной, приехавшей на такси. Это его мать, и он просит её забрать внуков, потому что жену увезли на скорой. Но таксист не согласен, возражает нервно – у него в машине нет детских кресел. Молодая женщина, сидя на тротуаре, тихо плачет, её телефон непрерывно звонит, но она не берёт трубку. Все на грани истерики. Ничего удивительного, утро, работа, рутина, привычная жизнь – и вдруг всё это сминается любителем алкоголя, адреналина и скорости! Такая гонка на гробах получилась.

Смотрю на место происшествия и почти вижу, как это всё произошло. Знаю, Мерц нетерпеливый – всегда на жёлтый трогается. Так что ему «гонщик» всадился в левое переднее крыло. Машину откинуло на соседнюю полосу, и дальше по принципу домино. А гонщика закрутило, и он ещё много кого подцепил. Сам Мерц отделался ушибом головы, у Дины что-то с плечом. Что ж, надо помогать. Но для начала надо бы всех как-то успокоить и призвать к порядку. И на удивленье, все уже готовы к компромиссам, не ищут виноватых и, вообще, устали.

Сначала мы должны закончить с документами. Мы пишем, заполняем, рисуем схемы. А я пишу и думаю, что надо бы до Жанны как-то донести, в чём дело. Но телефона нет, я молодец.

– Вов, слушай, – прошу Мотыля. – Я телефон у Жанны забыл взять. Ты можешь позвонить кому-то из её группы, чтоб передали ей, что мы попозже будем?

Мотыль кивает, вижу, что листает контакты в телефоне. Потом звонит, кому – уже не слышу. Не важно, лишь бы передали ей.

Потом решили разделиться – Мотыль закончит с бумагами, а я отвезу в больницу тех, чьи травмы всё-таки нуждаются во врачебном осмотре. Забираю четверых (Дину, Мерца, ещё двоих с ушибами) и еду в ближайший травмпункт. Ближайший оказался в районной больнице.

Ещё на подъезде понял, что ожидаются трудности – столпотворение машин, одни выезжают, другие тут же въезжают, мешая друг другу – стоянка вся забита. Матерясь про себя, с трудом паркуюсь и сопровождаю своих пассажиров в приёмный покой.

Минут двадцать мы ожидаем, когда освободится доктор. А после быстрого осмотра, оказания необходимой первой помощи и посещения рентген-кабинета всех оставляют до утра – проверить, нет ли осложнений. Мерц, правда, рвался написать отказ, но Дина его быстро усмирила. Ладно, ничего, до завтра полежат, им вместе будет не скучно.

Я уже вышел из больницы, когда позвонил Мотыль – сообщил, что на место ДТП не надо возвращаться, машины все эвакуировали и пострадавших тоже развезли.

Отлично! Значит, я теперь свободен. А время где-то к двум, и, если поспешить, ещё можно встретить Жанну после занятий. Самому себе странно признаться, как боюсь и переживаю перед этой встречей.

Иду к машине и удивляюсь, как же много людей у нас болеет. Как ещё выехать отсюда – водители паркуются без всяких правил, блокируют, теснятся, подпирают, ряд за рядом.

По мере приближения к машине чувство дискомфорта возрастает – из всеобщей какофонии звуков большого города и скопления людей и автомобилей в одном месте выбивается один, отвратительно режущий слух и раздражающий нервы. Спустя несколько секунд уже могу безошибочно определить источник – через одну машину от моей припарковалась старенькая иномарка. Именно в ней гремит музыка, и басы лупят так, что дребезжат открытые окна. Нет, я люблю музыку, и разную, но не люблю, когда вот так вот кладут болт. На всех. Мне, может, вообще сейчас не до песен – ты наслаждайся так, чтоб не мешать другим. И даже захотелось по-стариковски сварливо сделать замечание.

Но сдержался – всё равно сейчас уеду, а паренька научит кто-нибудь другой. Вот, например, соседи – между моей и «весёлой» машиной припаркован серебристый «Лэнд Ровер» из последних моделей, к которому подходят солидный мужчина лет шестидесяти и с ним парень с высоко загипсованной ногой в инвалидном кресле. Их сопровождают двое крупных охранников в отлично сидящих костюмах. Впрочем, парниша оказался неглупый, как он узнал, я не знаю, может, в зеркале заднего вида заметил шкафообразного телохранителя, но внезапно двери и окна в гремящей машинке быстро закрылись, а музыка стихла до невнятного шёпота. Только мужчина и парень, словно не заметив, что перекрикивать больше нечего, продолжали разговор на повышенных тонах. Я пиликнул брелоком и открыл дверь, невольно прислушиваясь к разговору и обследуя обстановку на предмет поиска возможного выезда.

– С меня хватит! – орал мужик постарше, видимо, отец. – Ты просил дать тебе время – я пошёл навстречу. Я не заставлял тебя заниматься тем, что тебе не нравится, я предоставил тебе выбор – и ты определился, ты стал музыкантом! Видит Бог, я стиснул зубы и стерпел, но это! Дальше что? Куда ещё заведёт тебя твоя «ищущая натура»? Жить надоело? Неизвестно даже, сможешь ли ты теперь нормально ходить…

– Отец! – успокаивающим тоном позвал его парень. – Спасибо тебе. Ты всегда старался относиться ко мне с пониманием, отнесись и сейчас. Музыка – моя жизнь, мой хлеб, но гонки… гонки мне нужны для души…

Я замер. «Они назовут тебя по имени», – сказал однажды отец. Значит, они всё-таки говорят со мной, Вселенная и Создатель? А я, честно, думал, это просто шутка. Я решительно захлопнул дверь и обошёл машину. Открыл заднюю дверь багажника и принялся наводить там порядок. Потому что эти два мордоворота явно не сочтут мой интерес к беседе своих подопечных уместным и позволительным.

– Адреналину тебе не хватает, да? Так милости просим в офис, у нас этого адреналина полно! – не мог успокоиться отец парня. – Как на прошлой неделе сделка с немцами сорвалась, так столько было острых ощущений… – и продолжил, чуть понизив голос: – Кого ты хотел удивить, её? Эту свою…

– Отец! – взвился юноша. – Она-то здесь причём?

Мужчина постоял молча с минуту и мрачно добавил:

– Мать переживает. Ты ещё и жизни-то толком не видел, а уже жениться надумал… на деревенщине безродной. Ты пойми, Антон, уровень у вас разный, разные миры, и рано или поздно ты поймёшь…

– Пап, а ведь ты женился на маме, когда она из деревни учиться приехала… никого не послушал. У тебя же даже любовницы за жизнь ни разу не было, только она, – сказал сын неожиданно спокойно и даже обрадованно, а отец раздосадовано замолчал. – Вот и у меня также – только она, навсегда, без остатка.

– Ну, и где она, когда тебе плохо? – скептически спросил отец. – Когда тебе нужна помощь, её и…

– Я просил её не приезжать, потому что ты сказал, что заберёшь меня. Не хотел, чтобы вы столкнулись. О, смотри! – голос парня вдруг наполнился радостью и восхищением, а я высунулся из багажника и закрутил головой, пытаясь понять, с чего бы. И увидел – метрах в пятнадцати от нас по проходу шла длинноволосая девушка в простом светлом пальто. – А она не послушала, всё равно пришла! Лена!

Молодой человек крикнул и замахал ей рукой, и лицо девушки осветилось искренней улыбкой. Она прибавила шаг, спеша между машинами.

– Пап, спасибо, я с ней тогда поеду, хорошо? – затараторил парень. – Маме привет передавай, скажи, пусть не волнуется. И если вы хотите, мы в гости придём. Ну, давай, пока.

Он покатил прочь от «Лэнд Ровера» и вскоре остановился около своей невесты. Она наклонилась к нему, наверное, поцеловала. После, улыбаясь, помахала рукой отцу парня и, развернув коляску, повезла его по проходу в сторону противоположного выезда со стоянки.

Мужчина постоял, посмотрел им вслед с минуту и неожиданно тепло улыбнулся. И тут же сурово взглянул на охранников, отчего те быстро вытянулись во фрунт, и один распахнул дверь на заднее сиденье, а второй быстренько залез на место водителя. Через несколько минут их внедорожник непостижимым образом аккуратно вырулил из тесной западни соседних машин и уехал. А я всё стоял и думал.

Итак, что я вынес из этого разговора? Отец предоставил сыну выбор, позволил самому решать, кем быть. Ну, с этим ясно. А любовь… как он там сказал, этот мальчишка? Только она, навсегда, без остатка. А ведь он прав. И как бы у него не сложилось в итоге – у меня действительно только она. Только Жанна. Навсегда.

Выворачиваю задом в удивительным образом возникший проезд, выезжаю со стоянки. Мне теперь надо в сторону университета, к ней. На душе чисто и легко, впервые за два дня. Я получил ответ – любить надо без остатка.

***

Ехать сейчас легко и комфортно, солнце приветливо светит. Дороги пока свободны, а вот часа через два мегаполис охватит «дачное безумие». На всех выездах из города образуются разномастные пробки и заторы, состоящие из машин горожан, рвущихся насладиться осенней природой на своих дачах. Но пока мне везёт. Ещё минут десять, и я, наконец, увижу Жанну.

Звонит телефон, зажатый в держателе приборной панели, мой личный вестник всяких осложнений. О, это Элен, хочет видеозвонок. Я забыл про неё, стыдно. Заботливый сынок! И она, наверное, ещё не знает про отца. Бью пальцем по экрану, принимаю входящий.

– Макс! – вижу в экране её прекрасное лицо. Вот уж кому нечего бояться выглядеть плохо на видео или селфи – то ли она настолько фотогенична, то ли просто умеет держать камеру правильно, но никаких длинных носов и выпученных глаз я в её случае никогда не видел. Очень красивое, идеально гладкое лицо гармоничных пропорций. За те три с лишним десятка лет, что я её знаю, на лице у Элен не появилось ни одной морщинки.

– Привет, Элен, – говорю. Вид у неё серьёзный.

– Макс, я прошу тебя приехать, – в голосе Элен все ещё заметен французский акцент, несмотря на двадцать лет в России. – Нам необходимо поговорить. Срочно.

Что ж, справедливо. Справедливо, если она услышит грустные новости об отце от меня лично, и не вскользь по телефону, между делом на бегу. Но Жанна…

– Макс, пожалуйста, – в голосе Элен появляются просящие нотки. И даже как-то забываешь, что не видел её уже пару дней, потому что она не ночевала дома.

– Прямо сейчас? – всё ещё надеюсь я.

– Да, это важно, – и мягкая улыбка освещает её лицо, смягчая и меня. Трудно на неё злиться.

– Хорошо, – я как раз проезжаю мимо университетской стоянки машин. С глухим сожалением просто еду мимо. – Где-то через час. Будь, пожалуйста, дома.

Потом резко включаю поворотник и останавливаюсь у обочины, на всякий случай моргаю аварийкой. Парковка забита, значит, занятия в самом разгаре. Я могу успеть до прихода Жанны домой, чтобы хоть как-то извиниться за вчерашний день и моё отсутствие сегодня. Звоню в цветочный салон, у нас с парнями там уже блат – всегда заказываем у них цветы девчонкам. Прошу прислать букет из роз на адрес, вложить открытку, чтобы извиниться. По телефону заверяют, что, как обычно, сделают всё в лучшем виде. Я отключаюсь, но что-то беспокоит. А как у нас «обычно»? Блядь, я никогда не видел, что они там от моего имени рассылают. «Обычно» извиняться приходилось только после Игры.

Так, ладно, потом разберусь, а пока надо ехать домой. Удачно, что сейчас – ещё успею до пробок, доеду быстро. Да и в город вернуться вечером будет не проблема. Всё-таки я твёрдо намерен сегодня встретиться с Жанной. Только вот, помню, она говорила, что к бабке поедет. Я не уточнил, когда – сегодня, завтра?

Останавливаюсь у дома, машины Элен нет. Как всегда, пунктуальна из принципа «женщина должна опаздывать». Ладно, стараюсь не злиться. Подожду, раз приехал, глушу мотор и иду в дом.

Глава 11. Макс. Семья.

Не раздеваясь, иду в Зал. Падаю на диван, кладу ноги на стол. Мой стол, что хочу, то и делаю.

Достаю телефон, открываю галерею. По моим подсчётам, там, на поляне, должно было получиться с десяток фотографий, но… Удивительно, только одна. Зато какая!

Ставлю её на заставку в ноут. Он мой личный, никто чужой не увидит. Можно даже подумать, что это фотошоп, так нереально красиво волшебное создание. Моя Жанна! На фото она распустила крылья, и этот крутой изгиб шеи…

Ловлю себя на том, что уже с полчаса сижу и смотрю неподвижно на экран. Вижу, правда, я совсем другую Жанну. Нежную и трепетную подо мной. Ставшую моей, отдавшуюся мне. Прислушиваюсь к себе и пытаюсь понять, какие чувства вызывает во мне то, что я у Жанны первый. Нет, не так – единственный. Я сделаю всё, чтобы так и было, других не будет. Так много чувств я ощущаю впервые, и лучше бы мне успокоиться немного. Остынь, парень! Потому что сейчас я переполнен. Любовью. Самому удивительно. И немного смешно.

Открываю браузер, в окно поиска вбиваю «кошка с крыльями», подумав, добавляю «мифология». Терпеливо изучаю ряд фоток домашних питомцев с крылышками типа голубиных. Все не то. В мифологии Земли не было огромных котов с размахом крыльев свыше трёх метров. Есть, правда, ещё Пахт – одна из форм богини Бастет, но изображение – только стилизованная статуэтка длинномордой египетской кошки, да и то, кажется, крылышки ей недавно дорисовали. А вообще похожа. Да, что-то есть, определённо такие, как Жанна, посещали Землю и раньше. А может, и всегда здесь жили. Как же мало, мало я знаю…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ego Maximus Waldo Ferrano es Soulo, in nomine Creatoris, iure Summi Pontificis, annuntio meum et expectans oboedientiam (лат.) – Я, Максимус Уолдо Феррано эс Соуло, именем Создателя, по праву Высшего, объявляю принадлежность и требую подчинения (не точно, прим. автора).

Вернуться

2

Soulo (лат.) – душа

Вернуться