Ниль Блэк
Гукюн

Глава 1. И солнце погасло

В то утро солнце в небольшом городе на юге отказывалось вставать, а темнота, которая ближе к рассвету рассеивается, напротив, всё сгущалась. Собаки, словно почувствовав опасность, лаяли и носились по двору, заставляя лошадей в конюшне испуганно ржать и бить копытами. Никто не выходил на улицу, не успокаивал взбесившихся животных и не проверял двор. Хозяин дома сидел у постели своей супруги и прижимал к груди завёрнутый в грубую ткань сверток, который своим приходом в этот мир отправил маму в иной.

– Душегуб, – шепчет мужчина и большим пальцем поглаживает родимое пятно на левой скуле младенца, с которым тот родился. – Тебя будут звать Сельджук, и это будет последняя жизнь, которую ты забираешь.

Просидев рядом с покойной супругой пару минут, мужчина передаёт сверток принимавшей роды соседке и выходит из комнаты прочь.

Первый раз Джеон Сельджук убил через тринадцать секунд после появления на свет.

Сельджук родился в семье бывшего воина, ныне мелкого землевладельца Джеон Хевона, проживающего в небольшом городе Эпдокии – Мирасе. У Хевона, который не происходил из какого-либо знатного рода, было трое сыновей. Землю, на которой было построено жильё, Хевон получил в качестве благодарности за службу от правителя Мираса и был более, чем доволен. Хевон был против излишеств, детей не баловал, учил их трудолюбию и всячески направлял. Женщин в дом после смерти супруги Хевон больше не приводил, растил детей сам. От всех уговоров близких, что надо бы ещё раз жениться или хотя бы, как и большинство мужчин города, выбрать себе хозяйку, Хевон отмахивался. Старший сын мужчины – Ун показывал явные задатки воина, к четырнадцати годам уже отлично стрелял из лука, хорошо владел мечом и мог обскакать любого из окружения отца. Дэвон, который был младше Уна на два года, ни к чему особый интерес не выражал, несмотря на постоянные упрёки отца, даже воинскому делу не учился, бесцельно слонялся по владениям. У Дэвона было одно любимое занятие – задирать самого младшего, десятилетнего Сельджука, которого отец, как это ни странно, несмотря на смерть супруги, любил больше всех. Дэвон ревновал, и порой эта ревность достигала апогея и стоила самому младшему новых шрамов и ушибов. Один раз, когда братья играли в горах, и Сельджуку только исполнилось пять, Дэвон привязал его к дереву и оставил под палящим солнцем на несколько часов, пока Ун не нашёл его. Дэвон умысел отрицал, свалил всё на то, что забыл вернуться за братом, и якобы думал, что он выпутался сам. Сельджук тогда получил солнечный удар и долго не мог встать на ноги, Хевон даже боялся, что потеряет сына, но тот оказался сильным. Дэвон воровал у отца монеты, которые потом спускал в городе на различные лакомства и игры в кости. Если пропажа обнаруживалась, он сразу же всё валил на Сельджука. Дэвон единственный, кто мог открыто называть Сельджука уродом из-за пятна, и даже вбивал в голову Уна, что брат проклят.

Сельджук рос угрюмым необщительным ребёнком. Он проявлял интерес к языкам, свободно разговаривал на трёх, много читал и, в отличие от братьев, любил слушать наставников. Он часами мог сидеть на крыше конюшни в одиночестве и наблюдать за звёздами. Ещё он очень любил и ждал, когда мимо проходили путешественники или купцы. Отец всегда с радостью принимал гостей и расстилал для них скатерть. После сытного ужина они садились вокруг костра и, попивая кумыс, рассказывали о новостях извне. В такие ночи Сельджук забывал про сон, как завороженный, слушал их рассказы и ещё несколько дней ходил под впечатлением. Сельджука очень сильно интересовала война и рассказы про сражения. Хевон замечал, как загораются глаза сына, когда он слышит про походы и завоевания, и сам в душе им гордился. Сельджук подолгу тренировался с дядей во дворе, учился владеть мечом и стрелять из лука. Он показывал потрясающую способность ловить всё на лету, не унывать после поражения и бился до последнего, даже если обессилевшая рука отказывалась подниматься.

– Путь воина тяжелый, и только вступив на него, ты боишься. Ты не знаешь, вернёшься ли, встретишь ли рассвет. Но там, в гуще битвы, ты не думаешь об опасности и рисках, ты просто живёшь ими. Именно тогда, крепко держа свой меч в руках и двигаясь между врагами, ты и чувствуешь себя живым, – Сельджук видит, как уходит в воспоминания отец и как разглаживаются морщинки на его лбу. – Я отвоевал нам эту землю, этот дом, эти сады и пастбище. Это всё принес мне клинок и его сила. Мастер До с Востока, который сейчас живет в городе Исфан, когда-то смастерит и тебе меч. У тебя будет место под солнцем, построишь себе дом и заведёшь семью.

– Я хочу весь мир, – подняв глаза, смотрит на отца ребёнок.

Хевон осекается, даже не дышит пару секунд. Есть в словах Сельджука такая непоколебимая уверенность, что даже Хевон её ощущает. Он молчит пару секунд, а потом меняет тему.

***

Хевон редко выходит в город, только если на встречу с управляющим или на собрание старцев, где может пропадать по несколько часов, слушая их рассказы и предсказания. Вернувшись с одного из таких собраний, он узнает, что Дэвон сорвался со скалы в ущелье и погиб. Из печально известного ущелья даже тело ребёнка было невозможно достать. Убитый горем отец долго сидит на земле у входа в дом и требует Уна рассказать, что произошло на скале.

Дэвон и Сельджук, как и всегда, подрались во дворе, после чего старший ушёл в гору, подремать на своей любимой поляне. Сельджук пошёл следом. Когда на место прибыл Ун, Сельджук сидел на траве, прислонившись к дереву, и задумчиво смотрел на небо. Ворот рубахи парня был разорван, на лице виднелись свежие царапины. Увидев брата, он просто кивнул в сторону ущелья и, встав на ноги, пошёл к дому. Ун нагнал его у ворот и задал вопрос один раз.

– Ты толкнул Дэвона?

– Мы подрались, он проиграл, – холодно ответил Сельджук и скрылся в конюшне.

Ун эту часть при разговоре с отцом опустил, убедил его, что это был несчастный случай, но Сельджука начал обходить.

Второй раз Джеон Сельджук убил в возрасте десяти лет. Предсказание отца не сбылось.

***

В Кремоне, столице Эпдокии, начался мятеж, который поддерживался извне соседними племенами. Мятеж привел к тому, что территория государства разделилась на две части, и Мирас, вместе с прилегающими городками, стал городом-государством, во главе которого встал бывший вождь одного из известных племён, некий Мин Джихен. Мужчина, славящийся своей жестокостью и жадностью, который сам был раньше воином и даже возглавлял при предыдущем правителе целый отряд, пошёл против своего же главы и помог его свергнуть.

Хевон из-за положения в городе сильно переживал, всё «не к добру это» приговаривал. Мирас превратился в закрытый город-крепость, из которого невозможно было выйти и в который невозможно было войти. Вдобавок к своим войскам, Джихен созвал в город своё племя и установил абсолютный контроль над всем. Он нещадно грабил население, удвоил налоги и требовал дань за любую услугу. Всех, кто возмущался, он жестоко наказывал. Закрытие города привело к спаду торговли, что сильно ударило по казне, тогда Джихен открыл ворота, но теперь стал впускать в крепость всех, кто был готов заплатить, установив платный вход. Таким образом в город стали стекаться не только торговцы, но и наёмники и разбойники. Несколько уважаемых в городе человек, собравшись, пошли к нему на разговор. В ту ночь Джихен кормил их последним ужином, никто из его дворца, который принадлежал раньше убитому управляющему, не вернулся и никто больше против него и слова не говорил, боясь его армии.

Сельджуку только исполнилось одиннадцать, когда в их дом впервые пришли люди Джихена и вызвали отца на разговор. Сельджук, спрятавшись за колодцем во дворе, подслушивал и из того, что ему удалось услышать, узнал, что от отца требовали покинуть город. Джихен не просто жестокий и расчетливый глава города, но и очень трусливый. Он прекрасно понимал, что полжизни воевавший за бывшего главу почитаемый в городе воин, если сам в силу возраста и не восстанет, потомству любовь к новому лидеру вряд ли привьёт. Хевон покидать родные земли, тем более дом, в котором родились два его сына, отказался. После ухода незваных гостей он позвал своих людей для указаний и впервые за долгое время выставил у ворот часового. Сам Хевон выслал гонца в соседний город, где правил противник Джихена, и попросил о содействии. Джихен действовал быстро, заранее рассчитав действия Хевона, поэтому на дом напали с закатом того же дня, не дав дождаться помощи. Сельджук, схватив одну из сабель отца, рвался во двор к бьющемуся брату, но Хевон поймал его за шкирку и прижал к стене:

– Ты слишком мал для боя, мне нужно, чтобы ты вырос, – с трудом удерживал вырывающегося мальчишку мужчина. – Если мы проиграем, кто-то должен отомстить. Не пристало нашему роду смотреть на то же небо, на которое будут смотреть наши убийцы. Поэтому ты не смеешь слезать с крыши конюшни, куда сейчас залезешь, и не смеешь умирать.

Вот так вот, лёжа на крыше, с которой мальчик восхищался звёздами и мечтал, он наблюдал за тем, как один за другим пали люди отца, как вражеский меч пронзил Хевона в самое сердце, а тот так и стоял на коленях, отказываясь падать, пока его не ударили ещё раз, уже в спину. Смертельно раненого Уна привязали к коню предводителя нападавших и вывели в город, объявляя всю семью предателями и доносчиками. Враги предали огню разграбленный дом, предварительно забрав себе лошадей, обшарили всё вокруг в поисках второго сына Хевона, но, не найдя его, решили, что, учитывая, что никто на улицу не выбегал, он сгорит в доме. Сельджук задыхался от дыма на крыше, чувствовал, как нагреваются железные прутья, удерживающие слепленные из глины кирпичи, но терпел. Даже когда на его руку чуть ниже локтя упала горящая с крыши дома головешка, он, сжав зубы, терпел эту боль и не шелохнулся, прекрасно видя стоящего внизу и внимательно смотрящего на крышу воина. Только когда он отвернулся, Сельджук отшвырнул головешку, а стоило всем оставшимся покинуть заваленный трупами двор, задыхаясь, сполз на землю.

Той ночью Сельджук получил сильный ожог на руке, который даже спустя годы останется пятном, по форме напоминающим голову с рогами. Сельджук потерял всё, ради чего ему стоило жить, но обрёл при этом новый смысл, который пока ещё тлеющим угольком только начал в нём разжигаться. Боясь быть обнаруженным, мальчишка даже не смог попрощаться с отцом. Он ушёл с того места, которое раньше называл своим домом, приложил к ране оторванный от рубахи кусок ткани и спрятался в саду одного из домов.

С наступлением темноты Сельджук вышел из укрытия и взобрался в одну из многочисленных груженных повозок, двигающихся к воротам из крепости. После нескольких часов в пути он сполз с неё, поняв, что она направляется на север, и, спрятавшись за холмиком, дождался, пока караван скроется из виду. Придерживая раненую руку, он пешим побрёл на Восток через степь. Сельджук понимал, что если в ближайшее время не набредёт на очередной караван или хотя бы поселение, или умрёт от обезвоживания, или будет съеден зверями. То ли судьба оказалась благосклонна к нему, то ли Дьявол и вправду поцеловал его в скулу, как и твердил Дэвон, но после четырёх часов пути Сельджука подобрал караван торговцев, идущий на Восток. Мальчик представился как Гуук, сказал, что сбежал из города из-за голода и хочет стать воином, а для этого ему надо добраться в Исфан к мастеру До. Хозяин каравана – узкоплечий худой мужчина Сё, посмеялся над его словами, потрепал по волосам, но пообещал оставить его в Исфане. Сельджуку обработали рану подручными средствами и наложили новую повязку. Он помогал каравану в пути, поил лошадей, убирал после ночлега и даже стоял на карауле совместно с воинами, охраняющими товар. Сё говорил, что везёт шелка и посуду, но Сельджук уверен, что одна из повозок гружена золотом, иначе зачем торговцу охрана из пятнадцати наёмников. Он словно чувствовал, и через восемь дней в пути на караван напали разбойники. Мальчишка с перевязанной и всё ещё не зажившей рукой поразил Сё умением пользоваться мечом и наравне с другими воинами помогал им отбиваться. После того, как разбойники бросились врассыпную, Сё вызвал его к себе и спросил, насколько сильно он хочет в Исфан.

– Я вижу в тебе задатки воина и верю в твоё имя и прошлое ровно настолько же, насколько моё окружение в то, что я не крашу усы, – усмехнулся мужчина. – Ты можешь обойти со мной эти земли, у тебя всегда будет хлеб и место прилечь.

– Мне не нужен хлеб и место прилечь, – твёрдо заявил мальчик, перевязывая руку. – Мне нужен весь мир.

Сё огорчился, но виду не подал. Как он и обещал, через полтора месяца в пути Гуук покинул их караван и вошёл в город. Исфан был городом намного больше Мираса. Говорили, что правитель Исфана набрал в город лучших мастеров, и поэтому он славился своими красивыми постройками и интересной архитектурой. Первый день Сельджук провёл на лестницах открытого, находящегося в углублении на площади базара, наблюдая за тем, как ловко очищали карманы гуляющих по площади людей мелкие воришки. Сельджук с утра выяснит, где проживает великий мастер До, и обязательно попросит его выковать ему меч, а пока ему надо поспать. Он просыпается на рассвете не столько от боли в костях, покоящихся на камнях, сколько из-за шума вокруг, и видит, как крупный мужчина волочит к середине площади хиленького мальчугана. Вокруг понемногу собирается народ, готовящийся стать свидетелем очередного зрелища, а мужчина, размахивая топором, кричит на всю площадь о воровстве. Мальчуган упирается, плачет, собирает пыль коленями, но вырваться не может. Мужчина перекидывает его через деревянный прилавок, на котором ещё вчера были рассыпаны сочные персики и, вытянув его руку, замахивается топором.

– Ты больше никогда на чужое не позаришься, нечем будет, – шипит мужчина, но в следующую секунду отшатывается, придерживая ладонью стремительно окрашивающийся в красный затылок. Следующий камень летит ему в лицо, но он успевает нагнуться. Пока мужчина пытается прийти в себя, к мальчугану подбегает другой такого же возраста и, схватив его за руку, бежит к лестницам наверх, но им преграждают путь двое мужчин.

Сельджук встаёт со своего места и, запасшись камнями, двигаясь в их сторону, забрасывает мужчин, целясь прямо в лицо. Парням удаётся прошмыгнуть в одну из узких улочек, а Сельджук бежит в противоположную сторону и, спрятавшись за одной из многочисленных построек, пытается отдышаться. Найти мастера и сегодня не удастся. Сельджук побаивается выходить на улицу, думая, что его ищут. До вечера он, умирая с голоду, сидит в укрытии и только с наступлением темноты двигается в сторону базара, чтобы подобрать сгнившие и выброшенные в помойные ямы испорченные фрукты. Он уже почти подходит к площади, как его, резко схватив за локоть, затаскивают в проход между двумя домами.

– Ты с дуба рухнул, там часовые! – Сельджук видит перед собой того же мальчугана, который спас другого от потери руки.

– Я хочу есть, – еле двигает пересохшими губами Сельджук. – И пить.

– Пошли, – говорит ему мальчишка и требует следовать за ним.

Парни, петляя, доходят до какой-то постройки, с виду напоминающую небольшую заброшенную конюшню. Внутри Сельджук находит ещё троих мальчиков, самому младшему из которых семь.

– Меня зовут Хосров, – говорит Сельджуку его новый знакомый и протягивает кувшин с водой, к которому тот сразу же жадно прикладывается. – Мы сироты. Ты кто?

– Я Гуук. Я тоже сирота, – утирает рукавом губы Сельджук.

– Ты нам помог, – крошит в молоко лепешку Хосров, – а мы в долгу не остаёмся. Ешь, – протягивает ему миску и с улыбкой следит за тем, как тот ест незамысловатое угощение.

– Я ищу мастера До, вы можете мне помочь найти его?

– Я не знаю, кто это, но я могу узнать. Зачем он тебе? – нахмурившись, смотрит на него Хосров.

– Он изготовит мне меч, и им я отрублю головы своим врагам, – съев всё до последней крошки, возвращает пустую чашу Сельджук. – У тебя есть враги?

– Мы воры, каждый житель этого города считает нас врагами, – смеётся Хосров. – Но я боюсь, тут одним мечом не отделаешься. Ложись спать. Утром я найду этого До и расплачусь с тобой за доброту.

Больше они ни о чем не разговаривали и разбрелись по углам. Утро началось с пары ударов по бокам. Сельджук, поморщившись, с трудом разлепил веки, увидев над собой Хосрова, молча поднялся и последовал за ним в город тайными путями. До нашёлся к обеду, восседающий на ковре во дворе своего дома и общающийся с гостями. Двух оборванцев сперва к нему не пускали, но хозяин дома, услышав крики у ворот, потребовал привести к нему детей.

– Кто ты и откуда? – внимательно рассматривая хмурого паренька, спросил мужчина с белыми, как снег, волосами.

– Сейчас я никто, но вы сделаете мне меч и услышите моё имя, – твёрдо отвечает ему Сельджук.

– Интересно, – улыбается старик, поглаживая свою бороду. – Ты знаешь, что я делаю оружие лучшим воинам?

– Сейчас мне нечем вам заплатить, но, клянусь своим именем, я осыплю вас с ног до головы золотом, – подаётся вперёд Сельджук, но замирает, прибитый к месту недобрыми взглядами стоящих позади старика мужчин.

– Из какого ты рода?

– Сейчас я не… – запинается мальчуган.

– Не скажешь. Я понял, – покачивает головой До. – Но меч я тебе не сделаю, и дело не в золоте, дело в твоих глазах, – вздыхает он, не отрывая взгляд от вмиг сдувшегося мальчугана. – Из твоих глаз тьма сочится, а твои ненависть и злость в воздухе витают. Пока ты не обуздаешь своих демонов, меч тебе не поможет. Ты падёшь сразу же хоть с двумя такими мечами в руках. Помни, не оружие делает воина воином.

– Я проделал такой путь, – опустив голову не столько для почтения, сколько чтобы скрыть искры ярости в глазах, выговаривает Сельджук, – мне очень нужен этот меч.

– Пошли, – тянет его к воротам Хосров, понимая, что, пока их не вышвырнули, лучше самим уйти. – Нам надо идти.

– Я вернусь за ним, – кричит уже со стороны ворот Сельджук. – Я обязательно вернусь за ним. Начинай над ним работать, старик.

– Что будешь дальше делать? – чертит на земле змей подобранной палкой Хосров, пока они идут обратно в укрытие. – Ты можешь остаться с нами. Думаю, лишние руки нам не помешают.

– И заниматься воровством? – изогнув бровь, смотрит на него Сельджук. – Зачем мне воровать то, что и так будет моим. Ты всю жизнь собираешься так прожить?

– Мой отец не был воином, я из семьи скотовода, но я не могу приобрести себе скот, пока…

– Пошли со мной, – перебивает его Сельджук.

– И что мы будем делать?

– Выйдем за ворота, присоединимся к наёмникам.

– Мы слишком малы для этого, нас осмеют. Я вырос на улицах, драться могу и люблю, но оружие в руках особо не держал.

– Вот и научишься, – хватает его за руку Сельджук, заставляя смотреть на себя. – Ты ведь ничего, кроме этого города, не видел. Ты хоть представляешь, сколько всего есть там, за пределами ворот? Неужели ты хочешь полжизни воровать и, если тебя не поймают, потом купить пару голов скота и ждать старость? Я не хочу так жить, но, более того, я не хочу так умирать. Я хочу умереть на коне и с мечом в руках, хочу отомстить врагам, хочу подчинить себе этот мир. Пошли со мной, и у тебя будет всё.

– Или ничего, – усмехается Хосров.

– Но ты хотя бы попытаешься, а не будешь жить в хлеву, поедая ворованные лепешки, – цедит сквозь зубы Сельджук.

До рассвета Хосров глаз не смыкает. Он всё думает о словах Гуука, решает, стоит ли призрачное неопределённое будущее, где можно погибнуть сразу же, выйдя за пределы города, его устоявшейся и привычной жизни. Есть в словах Гуука такая сильная уверенность, что она заражает. Хосров виду не подавал, но пока Сельджук говорил, он чувствовал, как в нём что-то двигаться начало, как огонь в глазах нового друга его кровь бурлить заставлял. Даже сейчас в тишине, где слышно только стрекочущих сверчков, он чувствует, как одна мысль о будущем, которое описывал Сельджук, его дыханье спирает.

Утром Хосров прощается с названными братьями и, перекинув через плечо котомку со скудными пожитками, отправляется с Сельджуком к городским воротам. В другую жизнь.

***

Четыре года парни проведут в купеческих караванах, сперва помогая им, потом охраняя. За это время они отлично изучат ближайшие дороги, наловчатся в управлении мечом и луком и повидают много разных городов – как больших, так и маленьких. Несмотря ни на что, огонь в глазах Гуука не гаснет, а Хосров им подпитывается, ни на что не жалуется, там, где тот не успевает, сам помогает. Они едят из одной миски, спят под открытым небом и мечтают. Каждую ночь перед сном Сельджук рассказывает о другой жизни и новых землях, каждое утро Хосров просыпается с мыслями, что уже сегодня.

Одним из вечеров, пока караван разбивал пристанище, к ним прискакал всадник, молящий о помощи соседнему каравану, на который напали разбойники. Хозяин каравана за определенную сумму согласился выслать своих людей, среди них выдвинулись и Хосров с Сельджуком. Именно в той битве, заставившей разбойников обратиться вспять, братья Джеон покажут свою силу. Хозяин пострадавшего каравана не отпустил воинов сразу же, а предложил присоединиться к нему.

– Мой двоюродный брат глава крепости на севере и на него надвигается буря. Думаю, вы можете хорошо заработать и показать себя, – сказал парням мужчина.

Парни вернулись в свой караван и, забрав пожитки, присоединились ко второму. Пять лет братья Джеон будут наёмниками, соберут вокруг себя пусть и немногочисленный, но отряд из бывших воинов, оставшихся без предводителя, разбойников и всех тех, кому хотелось подзаработать. Джеоны щедро делились всем, что им выпадало, и этим снискали славу честных предводителей. Хосров отточил мастерство владения оружием, стал не просто названым братом и ближайшим соратником Гуука, но именно тем единственным, кому тот доверял прикрывать свою спину. Отряд Джеонов нанимали в основном для подавления мятежей или участия в междоусобных войнах, Сельджука это сильно напрягало, и он всё время думал о том, как бы увеличить доход и начать собирать себе армию. К сожалению, предложений участвовать в войнах им не поступало, кто-то просто не считался с их численностью, а кто-то боялся, что привлечёт неконтролируемую силу, которая может обернуть исход войны в свою пользу. Наёмники были людьми, которые за деньги в любой момент могли повернуть штыки в сторону своего заказчика, именно поэтому все эти годы им приходилось заниматься, как считал Сельджук, мелкой работёнкой. Кроме всегда выполненной работы, парни отличались особой жестокостью, которая порой пугала даже известных любовью к кровопролитию правителей. Джеоны освобождали города, но тех, кого убить в самом городе не получалось и они сбегали, всегда поджидали за стенами. Никто из тех, против кого нанимали Джеонов – не выживал. Именно своей жестокостью они убивали желание идти против них.

На пятый год пребывания наёмниками братья участвовали в подавлении мятежа в одном из крупнейших городов земель Хо – Имрисе. После чётко выполненной работы их вызвал к себе правитель города Менсу. Во время пира в честь избавления от предателей Сельджук долго и внимательно следил за правой рукой Менсу, неким Квиджу. Менсу, заметив такой интерес к своему соратнику, поинтересовался у него о причинах такого внимания.

– Нас впервые за долгое время вызвали в такой крупный город, – отложив кубок, начал Сельджук. – Признаюсь, я был удивлён, потому что прекрасно осведомлён об отношении правителей к наёмникам. По тому, что мы увидели в городе, и по масштабам нанесённого вам ущерба ещё до нашего прибытия мятеж тут вспыхнул достаточно давно. Вы обратились к нам только, когда восставшие пошли на дворец. Вам повезло, что мы возвращались с соседнего города и фактически прибыли за день. Мне интересно, почему, рискуя не только властью, но и своей жизнью, вы так долго тянули с просьбой о помощи после того, как убедились, что центральная власть к вам не успеет.

– Не знаю, куда ты клонишь, – мрачнеет мужчина, – но я ждал помощи от правителя Хо буквально на днях, но он опаздывает. Мятежники не должны были так быстро добраться до дворца, мы успешно отражали атаку.

– Могу я узнать, кто именно выслал гонца с просьбой о помощи в столицу?

– Что за разговоры! – побагровев, восклицает Квиджу. – Вы сомневаетесь в словах и в тактике моего господина?

– Нет, – хмыкнув, вновь тянется за вином Сельджук, – я сомневаюсь, что гонец вообще был отправлен.

Менсу, нахмурившись, потирает пальцами лоб, а гости, поднявшись с мест и забрав плату, покидают дворец.

Сельджук не разрешает сворачивать привал за стенами города и требует свой отряд задержаться ещё на день.

– Откуда ты знаешь, что мятеж был поднят под руководством Квиджу? – спрашивает взобравшийся на коня Хосров.

– Я не знаю, – пожимает плечами Гуук. – Он просто не особо хотел праздновать, и, как бы ни пытался, улыбка выходила неискренней. Я подумал, почему правитель не выслал людей помогать Менсу, ведь не логично терять свой город. Единственное объяснение – он не осведомлён о том, что тут происходит. Я, конечно же, могу ошибаться, но кость всё равно бросил. Теперь ход за Менсу, посмотрим, подберёт ли.

Сельджука вызывают обратно в Имрис на рассвете следующего дня, чтобы участвовать в казни обвинённого в измене Квиджу. В знак благодарности Менсу просит Сельджука занять его место, но тот, отказавшись, возвращается к своему отряду.

– Отличная должность, ты бы мог остаться, – усмехается Хосров, следя за тем, как отряд вновь собирается в дорогу.

– Не буду прислуживать мелкому псу, который настолько в людях не разбирается, что кормил с руки змею, а теперь ещё пришлёт на меня армию, – отвечает ему Сельджук.

– Я тоже об этом подумал, – цокает языком Хосров. – Высокомерия в них хоть отбавляй, вряд ли он будет спокойно спать, зная, что кто-то оказался умнее и выставил его идиотом.

– Именно поэтому нам нужно не торопиться, – подмигивает ему Сельджук. – Будь наготове.

Предсказания братьев сбываются, на отряд нападают с сумерками, вот только среди отбивающихся нет ни Сельджука, ни Хосрова. Парни, которым одного ужина было достаточно, чтобы приблизительно изучить дворец, пробираются в покои ожидающего доброй вести извне Менсу. Сельджук, перерезав горло главе Имриса, требует его второго помощника объявить городу о новом правителе. Истощившаяся и пока не оправившаяся после мятежа армия Менсу, уже и так лишившаяся предводителя, бросает оружие сразу же, услышав, что Сельджук откроет для них годами закрытую для всех казну.

Сельджук высылает главе Хо щедро нагруженный награбленным Менсу золотом караван и письмо с просьбой остаться служить ему. Взамен Сельджуку доставляют печать с официальным назначением на должность нового управляющего Имриса.

Сельджуку восседать на троне надоедает уже через полгода – ни достаток, ни многочисленные женщины, доставляемые с разных уголков земли, его не радуют. Сельджук решает встретиться с главным и выезжает к нему на рассвете зимнего утра.

Малек, который управляет государством, доставшимся ему по наследству, славится любовью к вину и женщинам, растрачивает казну и фактически делами не занимается. В итоге главы его городов творят беззаконие и всё больше отдаляются от центра, грозясь настоящей междоусобной войной. Малек нехотя выслушивает верой ему служащего эти месяцы и пополняющего казну Сельджука.

– Вы, мой господин, можете назначить вместо меня кого угодно, но мой меч в ножнах ржавеет, а над Хо сгущаются тучи. Повысьте мой ранг до своего военачальника, дайте мне армию, – Гуука не смущает, что военачальник государства стоит справа от трона господина и смотрит на него недобрым взглядом. – Дайте мне эту власть, и вам будут принадлежать не только Хо, но и расположившиеся рядом такие города-государства, как Мерит и Даган.

Малек с трудом отвлекается от отделанной драгоценными камнями чаши и долго смеётся. К нему присоединяется весь двор. Хосров, который всегда рядом с Сельджуком, как его тень, топчется с ноги на ногу и нервно поглаживает прикрепленный к ремню меч.

– Я не то чтобы не назначу тебя военачальником, я тебя и с ныне занимаемой должности снять могу, – продолжает смеяться развалившийся на шелковых подушках Малек. – Не думай, что тебе позволено мне указывать.

– Кто я такой, чтобы указывать вам, – смиренно опускает глаза в пол Гуук. – Я хочу приумножить ваши богатства и сделать вас властелином этой части света. Это единственное моё желание.

– Мне доносят о планируемых мятежах в мелких городах, – Малеку льстят слова Гуука. – Начни с них, докажи мне делами. Только я не дам тебе армию и назначать не буду. Я дам тебе свою печать.

– Это невозможно, мы с нашими силами не потянем, – тихо говорит Сельджуку Хосров.

– Хорошо, – почтительно поклонившись, идёт к выходу Сельджук.

Сельджук подавляет восстания в трёх мелких городах, пополняя не только свою казну, но и армию. Он берёт под личный контроль все три города, выставляет там своих людей и возвращается в Имрис, готовясь к следующему удару. Впервые в жизни Малек, услышав якобы хорошие для него новости, тянется не к вину, а вызывает своих помощников, потому что теперь уже многотысячная армия, собранная в общей сложности из четырёх порабощённых Гууком городов, идёт на столицу Хо.

Хосров был прав, говоря, что это невозможно с их силами напасть на столько городов сразу, но Сельджук его быстро переубедил. После возвращения в свою крепость и несколько часовых разговоров с Хосровом и своими военачальниками, Гуук придумал план, который «или должен был сработать, или должен был сработать». Его люди пробирались в центры городов в течение месяца под видом торговцев, а потом по приказу Гуука ударяли по дворцу управляющих. Никаких битв или кровопролитий в городах не было. Гуук тихо убрал верхушку и, открыв казну, обращался к армии противника. Он высыпал перед ними золото и заявлял, что те, кто не поднимет против него меч, его получат. В итоге оставшиеся без армии управляющие были казнены, а та кучка солдат, которая всё-таки выразила сопротивление, была повешена на воротах.

Сельджук ворвался в столицу Хо с двадцатитысячной армией, которая потопила в крови весь город, намеревавшийся оказать сопротивление «варвару». Малек был казнен в своём же дворце, от которого Сельджук приказал «не оставить камня на камне». Сельджук упразднил старое название столицы и назвал город Иблис. Он потребовал привести к нему самых лучших мастеров для строительства резиденции нового правителя. Он сам, оставив управлять всем одного из доверенных людей, вместе с Хосровом и армией двинулся на Мерит и Даган. После падения еще двух государств, вокруг Гуука начали собираться правители других городов и государств. Большая часть сама присылала подарки и прибывала на милость Дьявола, а те, кто отказывался выражать почтение или сопротивлялись, погибали, унося с собой жизни не только своих семей, но и большей части горожан. Из отказавшихся сдаться городов Гуук забирал всё золото и самых красивых девушек, сам город он приказывал спалить, притом главный костер разжигался в самом центре – и это обычно были сложенные в пирамиду головы воинов и бывших правителей.

Гуука начали бояться, одно его имя внушало страх даже видавшим виды воинам, а маленьким детям теперь мамы рассказывали сказки, где главным злом был Дьявол с Востока, который всегда приходил на рассвете. Перед каждой битвой или нападением Дьявола несчастные слышали протяжное «гуук», доносящееся из трубящего рога. Люди в свои молитвы стали добавлять просьбы никогда этого звука не слышать, ведь он знаменовал начало их конца. Те, кто видел его, говорили о пятне на лице, о метке Дьявола на руке, о волосах цвета ночи. Всё это переходило из уст в уста, и в итоге Гуук фактически потерял истинное лицо и принял обличье Сатаны в пропитанном страхом воображении народов.

«Он смешает мир с пылью и вознесётся над ним, проткнув твердь небесную дьявольскими рогами, а все мы будем подчиняться ему. Хвост его будет, подобно хлысту, рассекать воздух, а взгляд – нашу плоть», – повторяли старцы, восседая на ковриках перед молельнями и продолжали безуспешно взывать к Богу за спасителем.

Его неукротимая энергия, жажда крови и тонкий ум поражали. Он не из тех правителей, кто отсиживался во дворце и вкушал блага цивилизации. Гуук почти не сходил с седла, вечно был в степи и всегда во главе своей армии, сопровождаемый братом и лучшим воином – Хосровом, которого называли Вороном. Неразговорчивый, вечно хмурый Хосров всегда был по правое плечо Гуука, а его ладонь покоилась на эфесе меча. Говорили, что он двигался бесшумно и так молниеносно, что, только буквально потеряв голову, человек понимал, что Хосров уже взмахнул мечом. Гуук воевал плечом к плечу со своей армией и был единственным правителем, который не ставил различия между собой и своим войском. Его воины его боготворили, называли отцом, Гуук в свою очередь ел только с ними, как и всегда, делился награбленным и никому не позволял называть себя «правителем».

– «Я воин», – говорил Гуук один раз, и все запоминали.

Сельджук возвращался в Иблис на месяц или два, давал войскам отдохнуть, сам подолгу сидел в думах, набирался сил и вновь срывался в очередной поход. Стоило Гууку выдвинуться из Иблиса, как главы всех ближайших городов и государств в страхе сидели и гадали, выразит ли он интерес к их землям или нет.

В двадцать один год Гуук заключает брак с дочерью могущественного правителя Востока, таким образом заручившись его поддержкой, и выдвигается на север. Поход приходится приостановить через месяц, так и не достигнув цели, потому что он узнаёт о предательстве в Иблисе и мятеже против себя. Зачинщик – правитель, с кем и заключил контракт Гуук, заручившись поддержкой соседних земель, захватил Иблис и установил контроль над всеми близлежащими городами. Гуук знает, что его армия против объединённой армии трёх государств не выстоит и домой не возвращается. Он решает набрать сил и определиться с дальнейшими шагами. Люди, воевавшие с ним и против него, прекрасно осведомлены о том, как чётко работает голова полководца, и Гууку ничего никому доказывать не приходится, воины сами начинают собираться вокруг него.

Впервые в жизни Гуук решает попросить помощь и выдвигается в крупнейший город-государство на юго-востоке к правителю тех земель Кан Арслану. Гуук часто слышал об Арслане, как о сильном воине, а узнав, что тот за одну ночь без какой-либо помощи присоединил к себе соседнее государство, превосходящее его по силе, проникся к нему уважением.

Пусть формально Гуук и пал, но страх в людях жить не перестал, именно поэтому помощники Кана отговаривают его от встречи, но узнав, что Гуук вошёл в город только с братом, оставил войска за стеной, тот его принял, себя трусом не выставил. Кан Арслану двадцать два года, он потомок известного на севере рода и получил трон по наследству. Будучи сыном от четвёртой супруги своего отца, Арслан должен был стоять на очереди на престол несколько лет, если не всю жизнь. Он предотвратил восемнадцать покушений на себя от своих же братьев ещё при живом отце. В итоге, захватив престол с помощью помощника отца и его правой руки, Арслан приказал задушить своих двух старших братьев, а остальным этим сделал предупреждение.

Сельджук проходит в богато убранный просторный зал и останавливается напротив трона крупнейшего правителя юго-востока.

– Мне нужны твои войска, взамен ты получишь все земли вдоль реки Дарнат до самого Хивона, – сразу переходит к делу Гуук.

– Ты прекрасный воин, но управлять не умеешь, – усмехается Арслан. – Ты заключил союз с гадюкой, выставил в своей резиденции главным не того человека, и вообще, откуда мне знать, что ты не пойдёшь завтра войной на меня?

– Я не буду лгать, твои земли есть в моём списке, но я человек слова, и если мы будем воевать плечом к плечу – ты перестанешь числиться в этом списке, – отвечает Сельджук.

– Ты ведь понимаешь, что ты пал, а я спокойно сижу на своём месте. Тебе понадобится слишком много времени и сил, чтобы напасть на меня, так что перестань сотрясать воздух и пугать моих приближённых, – улыбается Арслан.

– Я стою перед тобой на своих двоих, так же я стоял десять лет назад, и так буду стоять ещё через десять лет. Я начинал с кривым кинжалом, без армии, без поддержки. Я и сейчас так начну. Но завтра, когда я это сделаю без твоей помощи, пощады не жди.

– Ты мне угрожаешь?

– Я предлагаю сотрудничество.

Гуук отказался ночевать в городе и после переговоров, закончившихся ничем, вернулся с Хосровом к своим войскам, и до утра не смыкал глаз, обдумывая дальнейшие шаги.

Утром к нему прискакал гонец от Арслана. Гуук оставил Хосрова с армией, а сам вернулся во дворец. Гуук был прекрасным воином, но главной отличительной чертой у него было умение убеждать. Каждый, кто разговаривал с ним, заражался его силой и верой. На это нынешний хозяин его земель не рассчитывал, поэтому, увидев надвигающуюся на него, как саранчу, армию, глазам не поверил. Гуук уничтожил его армию и самолично казнил своего неверного тестя. Свою супругу он нашёл прячущейся в одном из домов, принадлежащих соратнику предателя. Гуук прибил молящую о пощаде девушку мечом к стене и, улыбнувшись ее попыткам выдернуть из себя клинок, оставил несчастную умирать, окрашивая пол под ногами в красный.

Трупы врага и его семьи обезглавили, а головы собрали на площади в пирамиду. Прибывший поздравить теперь уже соратника и не отличающийся особой добротой Арслан, устал считать из окна ползущие по почерневшим от крови улицам повозки, нагруженные трупами. Всех убитых при взятии Иблиса вывезли за город и сожгли в огромной яме, которую сразу же засыпали землёй.

Арслан в честь победы подарил Гууку вороного скакуна, который сразу стал любимцем мужчины и носил отныне имя Маммон (демон). Он подолгу проводил время в конюшне, лично ухаживал за красавцем, поглаживал чёрную, сияющую на солнце, как атлас, шерсть. Хосрову Арслан подарил гнедого коня этой же породы. Хосров от брата не отличился, от лошади не отлипал и дал ему имя Хан (властитель).

Арслан в Иблисе задержался, подолгу сидел с новыми соратниками и обсуждал будущее, о прошлом никто не говорил. Отныне на всех переговорах с Гууком, кроме Хосрова, присутствовал и Кан Арслан.

– На Востоке тебе больше не с кем воевать. Надеюсь, ты успокоился? – перед прощанием спросил Гуука Арслан.

– Я заново отстрою город, пойду на Север, а потом я вернусь сюда, проверю положение, заберу меч и пойду на Юг, – не задумываясь ответил тот.

– Я думал, тебя не будет интересовать Юг, учитывая, что он слишком беден для твоего аппетита.

– Я пойду на Юг за головами, и только потом я смогу смотреть на небо без стыда, – выдыхает Гуук и поднимает глаза на усеянное звёздами чёрное полотно.

Глава 2. Империя черепов

Планам Сельджука напасть на север не суждено было сбыться. Против него начали объединяться правители соседних могущественных империй под руководством некого Мана. Сельджука весть о готовящемся нападении застала за созерцанием хода строительства новых городских ворот. Он сразу послал гонца к Арслану, а сам, собрав своих военачальников, вместе с Хосровом на пару суток заперся в одной из уцелевших после штурма башен. Арслана гонец догнал ещё в пути, поэтому он, развернув свои войска, через пару дней восседал по левое плечо от правителя пока ещё только зарождающейся империи Джеон или, как было принято называть её в народе, «империи черепов».

– Наша объединённая армия набирает от силы двести тысяч человек. Их армия – пятьсот, – озабоченно говорит Арслан. – Я бы сказал, что только глупец посмеет вывести своё войско перед такой силой, а не пойдёт на попятную.

– И ты был бы прав, – после долгих бессонных ночей потирает переносицу Гуук.

– Только отчаяние, самое лютое из всех, может помочь уничтожить такую армию, – отходит к окну Хосров.

– Как мне создать его для тебя? – спрашивает брата Сельджук. – Я знаю, на что ты способен в бою, но пускать тебя и своих людей под вражеские мечи, когда как мы ещё от битвы за Иблис толком не оправились – я не стану, – он умолкает.

Пару минут никто тишину не прерывает.

– До того, как я продолжу, я хочу задать вам важный вопрос, – пристально смотрит на соратников Сельджук. – Я хочу спросить вас двоих, готовы ли вы пойти со мной, даже если, как и сказал Арслан, это глупость. Даже если вы можете потерять ваши дворцы, золото и наложниц. Даже если обратно домой никто из вас не вернётся.

– Мой дом – ты, – не задумывается Хосров, и Сельджук благодарно кивает. Арслан молчит, поглаживает пальцами подол сатиновой накидки и думает.

– Говори, что задумал, – после долгой паузы начинает Кан. – С тех пор, как ты явился в мой дворец, моя жизнь заиграла новыми красками, да и без потерь не бывает приобретений.

– Хорошо, – Сельджук приказывает всем, кроме друзей, покинуть помещение и, скомкав все карты, разбросанные по столу, смахивает их на пол. – Возможно, мы бы их перебили, возможно, мы бы полегли, только вступив в бой. Мы этого не узнаем, но я понимаю, что скорее будет второе, поэтому я подумываю присягнуть Йибиру.

– Ни один уважающий себя правитель не пойдёт к этому… – начинает Хосров.

– Значит, я себя не уважаю! – обрывает его Сельджук. – Но лучше я не буду себя уважать, чем поведу свою армию в последний бой в их жизни!

– Сказать, что я удивлён – ничего не сказать, – поднимается с места Арслан и тоже идёт к окну. – Йибир не совсем приятный правитель, чтобы иметь с ним какие-то отношения. Ты сам знаешь, что честностью он не славится, к тому же без звона золотыми ты даже до его ворот не дойдёшь.

– Знаю, – глубоко вдыхает Сельджук. – Я всё знаю, так же, как и то, что в этой части света он один из трёх самых могущественных на сегодня правителей. Мы можем заручиться поддержкой Йибира и отразить нападение, но он просто так нам ничего не сделает. Моего золота, коней, наложниц – всего этого мало, он не согласится. Готовы ли вы отдать мне, если и не всё, то большую часть вашего имущества, чтобы выкупить нам армию? У тебя, – он поворачивается к Хосрову, – обширные территории, с которых ты собирал дань, и казна, которую ты после штурма почти восстановил. Поделишься ли ты со мной?

– Всё моё – твоё, – даже не оборачивается к нему Хосров.

– С тобой будет сложнее, и я понимаю, – подходит Сельджук к Арслану, – ты ведь можешь вернуться в свои земли и отойти от меня, а не участвовать в моём безумном предложении.

– Оно безумно, – соглашается Арслан, – но я привык мыслить шире, и я сомневаюсь, что Ман, обрадовавшись победе над тобой, не нападёт на меня, так что я думаю.

– Думай, но недолго, – возвращается к столу Сельджук. – Я слежу за любыми передвижениями, у меня есть свой человек во вражеском стане, но мне нужно время доставить дань Йибиру и получить согласие.

Через два часа прогулок в полуразрушенном саду дворца Арслан даёт своё согласие.

– Ты ведь понимаешь, что если мы проиграем, ты потеряешь всё? – переспрашивает его Сельджук.

– Так же я прекрасно понимаю, что если мы выиграем, то мы получим обширные земли, не говоря уже о богатствах, на них расположенных, так что я уверен в своём решении, – твёрдо отвечает Арслан.

К Йибиру Гуук отправляется лично. Богатства трёх мужчин охранялись в пути многочисленными войсками. Навьюченные лошади и верблюды везли к Йибиру золото и драгоценности, в паланкинах сидели самые красивые наложницы – правители отправили к нему большую часть своего гарема. Шелка, фарфоровая посуда, меха и дорогая кожа – всё это двигалось к Йибиру долгие недели. Йибир был впечатлён брошенными к его ногам сокровищами, долго и внимательно рассматривал остановившегося напротив него Гуука и согласился выделить ему помощь, равную двумстам тысячам воинов.

Гуук эту помощь так и не увидел. Йибир взял дань от Мана и вдобавок пришёл с ним к соглашению, что в случае невмешательства получит прилегающие к Иблису города и частично земли Арслана.

***

Ман поднимается вверх по устью высохшей реки, окруженный многотысячной армией, оставляя за собой клубы пыли и ступая пока ещё по сухой земле, которая скоро щедро впитает кровь павших воинов. Гуук несколько дней назад узнал от своего разведчика, что Ман уже выступил. Он наконец-то перестал вглядываться вдаль, ожидая подмоги от Йибира, и унял клокочущую внутри ярость, решив сконцентрироваться на бое. Гуук верхом на Маммоне стоит по центру пока ещё занимающей свои места армии и следит за тем, как заканчивают рыть окопы войска. Перед великим воином открывается вид на бесплодную, жёлтую, потрескавшуюся от солнца землю. Резкие порывы ветра поднимают клубы пыли, но даже за этим природным заслоном правитель всё равно различает пока ещё маленькую точку надвигающейся на них бури.

– Ты хотел отчаяния, – поворачивается к сидящему на Хане справа Хосрову Гуук, – ты его получил. У нас ничего, кроме нас и окружающих братьев, нет, поэтому биться будем так, как никогда не бились.

– Прям как в былые времена, – усмехается Хосров.

– Мы должны победить, потому что потом я пойду на Йибира и сварю его живьём в котле, – сплёвывает Гуук.

– Я очень хочу на это посмотреть, так что мы точно победим, – натягивает поводья коня Арслан.

– Возвращайтесь к своим войскам, – объявляет Гуук. – Численно мы проигрываем, но мы выиграем, если сделаем всё так, как и решили. Мы воины, мы прошли через столько сражений. Мы не сидели во дворцах, а бились. Я приблизительно узнал схему нападения Мана, они всегда работают одинаково. Мы придерживаемся плана: одно подразделение не выводим из резерва до последнего, даже если меня с седла собьют, мои войска разобьют. В центре буду я и мой главнокомандующий, Хосров позади со своим отрядом, на правом фланге Арслан, на левом его главнокомандующий. Они попытаются захватить фланги, и у вас самая трудная часть. Пусть разобьются о ваши щиты, оставят части себя на ваших копьях, но фланги они прорвать не должны. Никто не ожидает, что основная наша сила будет не в центре, а по краям. После этого я иду в контрнаступление. Я думаю, мы уже немного умерили их пыл тем, что не испугались, собрали нашу армию и стоим тут.

Гуук не ошибся, армия Мана в удивлении смотрела на численно уступающих им, но готовых вступить в бой воинов. Как и предсказывал Дьявол, они попытались охватить их с флангов, но все их атаки были отбиты. Гуук пошёл в контрнаступление и фланговой атакой опрокинул Мана вглубь, в итоге их стали прижимать к высохшей реке и преследовать. В течение двух дней шла ожесточенная битва, когда Джеоны поголовно разбивали армию противника. Кровь лилась рекой, такой масштабной битвы те земли не видели доселе. Обе стороны понесли чудовищные потери. Ман попытался скрыться бегством, но был пойман. Битва окончательно остановилась, когда Хосров нагнал Мана и, вернувшись на поле боя, бросил его голову в центр под копыта Маммона.

Гуук на этом не остановился – два месяца, которые вошли в историю, как «кровавый поход Дьявола», он бесчинствовал в напавших на него империях – города подчистую разграбили и предали огню. Гуук приказал живьём замуровать в стену всю правящую верхушку, а горожан заставил смотреть и «передавать всем, кто хочет поднять меч против Дьявола».

– Никто не должен больше даже думать о том, чтобы напасть на меня.

Воины пировали месяц. Жажда Гуука не утолялась. После перерыва в два года, посвящённого восстановлению и укреплению Иблиса, он вернулся к походам, продолжил завоевывать города и земли, сплачивал вокруг себя грозящуюся переплюнуть по численности армию соседних двух крупнейших империй.

Гуук, Хосров, Арслан объединили свои земли с центром в Иблисе. Арслан по-прежнему отвечал за юго-восток и свободное от походов и пребываний в Иблисе время проводил в своём дворце в городе. Хосров отвечал за обширные территории на западе империи, но в главном городе у себя почти не появлялся, обосновался во дворце в Иблисе. Спустя год после битвы с Маном Йибир прислал во дворец Дьявола щедро нагруженный подарками караван. Йибир посчитал, что года будет достаточно для того, чтобы правитель Востока остыл, и он сможет его задобрить. Гуук подарки принял, Йибир успокоился.

Семь лет Гуук расширял свою империю, с помощью верных соратников присоединял к ней новые земли. Иблис превратился в самый крупный и защищённый город региона. Толстая стена окружала город, вход в него был возможен только через городские ворота, перед которыми стояла круглосуточная стража. В Иблис стекались купцы и ремесленники со всего мира. В городе раз в месяц проходил «большой базар», на который мечтали попасть не только все торговцы, но и покупатели с разных частей мира, чтобы купить себе диковинные и лучшие товары. Именно в Иблисе находился отстроенный заново и возвышающийся над городом любимый дворец Гуука – Идэн.

Помимо него у правителя было ещё четыре дворца, построенных в других городах империи, но Гуук любил проводить время именно в этом. Идэн строился ремесленниками, прибывшими со всей части огромной империи Гуука, в течение семи лет. Пятиэтажный дворец, обведённый крепостными стенами с боевыми башнями и патрульными, стоял в углублении города. Идэн поражал воображение своими размерами и роскошью. Состоящий из двухсот семидесяти пяти комнат дворец делится на две части – общественная и жилая. В общественной находится тронный зал Гуука и кабинеты, в которых он проводит закрытые встречи. Тронный зал украшен деревянным паркетом и резными потолками, сам трон правителя отделан чеканным золотом и чёрным бархатом. Стены зала украшены картинами и живописными гобеленами.

Отделанный белым мрамором дворец состоит из трёх самостоятельных, но объединенных единым замыслом зданий, где здание слева – апартаменты большую часть проводящего в Иблисе время Хосрова и гостей, здание справа – верхние этажи – это гарем Гуука, а нижние – место проживания постоянных слуг. Перед главным входом во дворец находится фонтан со скульптурой Маммона посередине. Гуук приказал отвести любимому коню центральное место в архитектуре. Во внутреннем дворе дворца расположились многоярусные тенистые сады с бассейнами, фонтанами и статуями. Весь двор вымощен белыми плитами мрамора, двери дворца украшены вырезными узорами. Фасады строений покрыты цветными изразцами. Боковые башни комплекса возвышаются на семьдесят метров, словно пытаясь достать до неба.

Личные покои правителя находились в глубине дворца, вход в ту часть был запрещён всем, кроме специально отобранной пары слуг, девушек из гарема и Хосрова.

Гуук активный сторонник феодальной формы правления. Объединив все владения в государственную форму, своим ближайшим соратникам и близким людям он раздавал земли, города, порой целые области, давая им полномочия самим устанавливать и изымать налог, большая часть которого стекала в казну Дьявола. Только Иблис, который образовался в итоге слияния двух городов и по размеру территории мог бы считаться отдельным городом-государством, он держал лично под своим контролем. В государстве действовали строгие законы, за любое нарушение которых следовало суровое наказание. К пленённой силе, за исключением воинов, применялись полурабские отношения. Если назначенные Гууком главы областей и городов выражали чем-то недовольство, отказывались участвовать в его походах, не предоставляя свою армию, то Гуук жестоко с ними обходился. Главу одной из своих крепостей, пытающегося уйти от очередного похода, он вместе с его же семьёй приказал сбросить в ущелье, женщин семьи он отдал своим солдатам, таким образом никто из целого рода не выжил. Во втором городе, который начал выступать с идеями о самоуправлении, Гуук приказал перебить всю верхушку и присоединил город к другому. Гуук создал деспотическое государство, которым управлял благодаря своему имени и жестоким методам.

Перед каждым походом Гуук высылал в свои земли представителей с требованием предоставить ему определённое количество пеших и конных воинов. Войска Гуук строил отличительно от других полководцев. Он оставлял центр для себя, но при этом самое большее внимание выделял крыльям. После битвы с Маном он стал ставить Хосрова и его армию в авангард, там же находятся и его резервы, которые обычно и решают исход сражения. Именно фланги состояли из самой большей силы, и они отвечали за то, чтобы войска нельзя было обойти с тыла или прорвать оборону. До нападений Гуук обязательно высылал разведку, приказывал рыть окопы и выставлял окопные щиты. Перед конницей он всегда выставлял хорошо обученных пехотинцев, которые, подняв щиты над головой, давали первый бой.

Во время перерыва от походов, на пятый год, Гуук направляется в уже давно принадлежащий ему город Исфан проверить своего управляющего, заодно навестить мастера До, который, как оказалось, всё ещё жив.

Гуук находит До всё так же сидящим у себя во дворе и ослепшим. Несмотря на это, стоит правителю, оставив своих людей за воротами, встать перед ним, как тот его узнаёт.

– Я ошибся в одном, – тяжело дыша, начинает старик, который явно одной ногой уже в могиле. – Я советовал тебе научиться управлять твоими демонами, но не подумал, что ты сам и есть Демон.

– Как я получу свой меч, старик, если ты синеву неба давно не видишь? – Гуук пятерней зачёсывает назад волосы цвета воронова крыла.

– Твой меч был готов уже через два месяца после того, как ты покинул мой дом, – улыбается До и просит прислугу принести его.

– Ты всё-таки его сделал, – выдыхает Гуук, восторженно поглаживая клинок, изготовленный из булатной стали. – Прекрасно, – довольно улыбается. – Я своё обещание исполню, и ты получишь столько золота, сколько тебе и не снилось.

– Этот меч такой же, как и тот, для кого скован, – шарит по ковру в поисках посоха старик, но Гуук, остановив солдат, сам нагнувшись подбирает и передаёт его ему. – Если после того, как ты взял его в руки, он будет долго лежать без дела, то в итоге лишит жизни хозяина, то есть тебя, хотя в твоём случае это нестрашно – твои жадность и кровожадность не имеют границ. Этот меч вдоволь напьётся крови, и именно поэтому мне не нужны за него деньги.

– Я их оставлю, – Гуук кивает помощнику, и прямо перед стариком, кладут мешок, набитый золотыми монетами. – Люблю платить за всё и люблю, когда платят мне.

***

Гуук выдвинулся на земли Йибира после полугодового отдыха от походов и на восьмой год с битвы с Маном. Йибир не ждал. Он не думал, что Гуук ему подставу спустя столько лет, ещё и приняв подарки, не простит. К кому бы ни обратился правитель, все отказывали – кто-то из-за страха перед Дьяволом, кто-то посчитал, что Йибир заслужил.

Гуук надвигался на него в окружении бесчисленной армии, из-под копыт коней поднималась клубами пыль, создавая вокруг нападающих серую завесу, из-под которой длинными рядами выходили прислужники Сатаны. Его воины держали щиты высоко, не останавливаясь, посылали в противника стрелы с такой силой, что они пронзали даже вражеские шлемы. Армия Йибира не справлялась с обороной, лишённая предводителя, который сам не участвовал в бою, повторяя ошибку многих, вместо того, чтобы руководить и вести войска, как это делал Гуук. Воины разбегались по сторонам, создавая прорехи в строю, в которые сразу же проникали войска Гуука и, разбив врага изнутри, так же быстро исчезали.

Гуук прибыл, как и всегда, на рассвете, но уже на закате перед крепостными стенами воевать было не с кем. Готовящееся ко сну солнце забрало с собой на покой души всех павших в битве за город, за чужую алчность, чужую месть. Закат в тот день был необычайно красным, оставшиеся в живых опишут его самым кровавым из всех, передавая из уст в уста опасения, что больше рассвета не наступит. Перед городскими стенами простиралась чёрная от впитавшейся крови земля и разбросанные по ней трупы павших. Вороны и стервятники, боясь движущейся к городу силы, не приземлялись, стаями над павшими кружились, передавали своим сородичам вести об очередном пире, подаренном им самим Дьяволом. Сдавшихся воинов Гуук приказал не трогать, а зачислить в свои ряды. Он вошёл в город с головой военачальника войск Йибира, привязанной к своему седлу.

Сам Йибир заперся во дворце, выставив охрану, которая, увидев облачённого в черное и заляпанного кровью воина, сама разошлась.

Гуук по центру зала пошёл прямо к трону и, опустившись на него, объявил своим войскам:

– Вы хотели пира, вы его заслужили. Этот город ваш. Развлекайтесь. Но сперва идите во двор и поставьте котёл. Я тоже буду пировать.

Йибир нашёлся в подвале. Пока закипала вода во дворе, Гуук успел переговорить с Хосровом и Арсланом и теперь, попивая вино в саду под деревьями, притворялся, что не слышит ни мольбы Йибира о пощаде, ни крики, доносящиеся через стены, за которыми бесчинствовали, грабя и насилуя, его войска. Гуук никогда с милосердием к захваченным городам не относился, но если город сдавался сам, то он забирал богатства, девушек и жизни правящей верхушки, если же город был слишком самоуверенным, чтобы решить, что победит Дьявола, он выпускал на улицы своих псов. Его солдаты никого не жалели, грабили дома, насиловали, убивали, оставляли после себя выжженную пустошь, усеянную человеческими костями.

– За свои поступки надо отвечать, – говорил своему духовному наставнику Сынвону Гуук, когда тот называл его жестокость неоправданной. – Я всегда даю выбор. Они выбрали бороться – похвально, я ими горжусь, но пусть тогда выиграют, пусть убьют меня, потому что я точно не сжалюсь над проигравшими. Никто не сжалится надо мной в случае моего падения.

Гуук даже разговаривать с Йибиром отказался, он кивнул своим людям, подталкивающим его к котлу и, поднеся к губам кубок с вином, откровенно упивался агонией пару секунд барахтающегося в кипящей воде и умолкнувшего навеки мужчины.

– Думаю, на нас точно никто нападать больше не захочет, – присаживается рядом Хосров, поглядывая на котёл, где продолжает вариться когда-то могущественный правитель целой империи. – После того, как мы выйдем из этого города, выход которого усеян трупами солдат, а крепость – горожан, никто в своём уме на нас не полезет, а если полезет, прикажем отлить огромные котлы и будем варить их там по несколько человек.

– Наша армия по численности на сегодня превосходит всех в этой части мира, скоро нам будет скучно, – усмехается Гуук, наблюдая за тем, как солдаты ловят выбегающих из дворца девушек и волокут обратно в зал, где доверенные люди трёх правителей выберут новые лица для гаремов господ.

– Этот город славится красотой девушек, – посматривает на очередную несчастную, которую за волосы тащат внутрь, Арслан. – Посмотрю чуть позже, что интересного тут мне нашли.

***

Уже десять дней как Гуук и его войска пируют в павшем городе. Хосров заканчивает очередную пешую прогулку по городу, по которому смерчем прошлись их войска, и в окружении своих воинов двигается в сторону дворца, когда из переулка справа на него налетает заплаканная в изодранной одежде девушка, моля о помощи. Оттуда же, откуда появилась девушка, выбегают двое солдат и, увидев господина, почтенно опускают глаза.

– Господин, прошу вас, смилуйтесь, – молит девушка, пав перед Вороном на колени и ухватившись за его руку.

– Не надо плакать, всё будет хорошо, – нагибается к ней мужчина и медленно поглаживает спутавшиеся русые волосы. Он проводит пальцами по измазанной глиной и слезами щеке, видит, как загорается огонёк надежды в чужих, полных боли глазах. – Надо просто дать им то, чего они хотят, – скалится Хосров, задув эту надежду, как свечку, и, обойдя оставшуюся на земле девушку, двигается дальше.

В главном зале уже мёртвого правителя вино льётся рекой, угощения меняются в день по десять раз, полуголые девушки, принявшие свою участь и смирившиеся с новыми хозяевами, играют на инструментах и томно двигаются под музыку, ублажая их взоры. Гуук сам, развалившись на шёлковых подушках, с наслаждением следит за танцующей перед ним красивой девушкой, которая ещё недавно грела постель Йибира. Вернувшийся из города Хосров присоединяется к другу и принимает чашу из рук моментально опустившейся с ним рядом девушки.

– Мы выдвигаемся завтра на закате, – обращается к нему Гуук, продолжая поглаживать впалый живот полуголой и полулежащей в его ногах девушки. – Ты говорил с войсками?

– Да, я всё решил, они готовятся.

– У Йибира был прекрасный вкус, – притягивает к себе, подошедшую к нему девушку Гуук и, оторвав виноградину, подносит к ее губам. Он потемневшим от похоти взглядом следит за тем, как, взяв губами виноградинку, девушка теперь уже сосёт его пальцы.

– Я отлучусь на некоторое время, дождись Арслана и переговори с ним тоже, – Гуук поднимается на ноги и уводит двух девушек с собой.

Хосров откидывается на подушки и взмахом руки требует прекратить музыку, решив посидеть в тишине. Гуук возвращается через полчаса и находит друга так и сидящим на полу на коврах. По залу гуляют девушки, музыканты вновь настраивают инструменты, а напуганная до смерти прислуга приступает к смене блюд. Хосров поднимается с места, решив до ужина проверить Хана, и, выйдя из тронного зала, по узкому коридору двигается к выходу, когда замечает, что одна из боковых дверей приоткрыта и оттуда доносится пение. Хосров знает, что в этих комнатах по обе стороны от коридора держат наложниц и наложников Йибира. Мужчинам запрещено входить в гарем другого мужчины, но учитывая, что хозяин этих наложниц погиб, а их пока окончательно не распределили, Хосров всё же толкает дверь. Он очень сильно хочет узнать, кому принадлежит этот приятный с хрипотцой голос, но дверь моментально захлопывается перед его носом. Хосров успевает толкнуть её плечом на лету, не давая быть запертой, и, схватив ту, кто по ту сторону, за локоть, вытаскивает ее в коридор. Девушка лет семнадцати, поняв, кто перед ним, вмиг опускает взгляд и бурчит еле слышимое «простите».

– Подними голову, – требует Хосров, и стоит ей приказ выполнить, как в узком коридоре мгновенно нечем дышать. Ее волосы цвета стали, из которой его меч выкован, так же небось на солнце блестят и переливаются – Хосров их по своим подушкам размётанными видит. Ее глаза в Хосрове век нежилую брюшную полость вскрывают, она своими тонкими пальцами, которыми нервно подол длинной, спущенной на шаровары рубахи теребит, туда огонь вкладывает, персиковыми губами на него дует, пожар раздувает. Хосров всё ещё не дышит, он смотрит на нее тёмным, тягучим взглядом, оторваться не может, по чётко очерченному подбородку вниз к тонкой шее скользит, как ее медленно, время оттягивая, себя живьём от нетерпения сжигая, раздевать и пробовать будет, представляет.

Он делает шаг ближе, девушка к стене прислоняется, шепчет «господин», вся сжимается. Хосров не слышит и не хочет слушать, он вообще разговаривать не настроен, когда перед ним самое прекрасное творение человека стоит, когда его зверь своё лучшее лакомство нашёл и от нетерпения воет. Он ещё ближе, вдавливает ее собой в стену, ощущает под собой биение сердца, трепет тела. Он цепляет пальцами ее подбородок, поднимает лицо к себе, девушка от чего-то дрожит, но Хосров не останавливается, приближается к ее губам и мажет по ним своими, потом ещё и ещё. Он внюхивается, кончиком языка по сочным губам проводит, как хищник, свою добычу пробует. На заднем фоне мозг вопит, о знакомом запахе предупреждает, но Хосров к ней уже прикоснулся, не отпустит, до последнего кусочка, смакуя, сожрёт.

– Господин, нельзя… – отчаянно шепчет девушка, а Хосров, воспользовавшись тем, что она губы разомкнула, глубоко и мокро ее целует, размазывает по украшенной дивными изразцами стене. «Нельзя» для Хосрова цвета крови, оно манит, только завлекает, и он вместо того, чтобы отойти, воздуху между ними просочиться не позволяет. «Нельзя» нет в лексиконе Хосрова. Не будь эта девушка настолько манящая, настолько прекрасная, что у Хосрова от желания конечности судорогой сводит – он бы за это «нельзя» ей язык бы отрезал. Девушка не отвечает, только пальцами за его руку, лицо держащую, цепляется и пытается вдохнуть кислорода. Хосров слишком напорист, не делает пауз, он в сладкие губы вгрызается, жадно ее испивает, языком рот исследует.

Внезапно главная дверь распахивается, уличный свет заливает коридор и заставляет Хосрова отойти и потянуться к кинжалу, прикрепленному к ремешку на боку.

– Наконец-то я свободен, – в сопровождении своего главнокомандующего идёт к ним Арслан. – Сегодня хотя бы перед завтрашней дорогой высплюсь, а, нет, – он останавливается рядом с ними и жадно разглядывает девушку. – Я забыл, какой сладкой ты была ночью, так что не высплюсь, – проводит по ее щеке. – Мой слуга прекрасен, выбрал мне сокровище, – подмигивает Хосрову Арслан и идёт в сторону зала, а девушка, поклонившись, возвращается в комнату, из которой вышла.

Хосров так и стоит в снова погруженном во мрак коридоре и, только почувствовав влажность на ладони, поднимает её к лицу и видит, что так сильно кинжал сжимал, что порезался.

Значит, девушка из гарема Арслана.

Весь ужин Хосров сидит темнее тучи, всё на входящих женщин поглядывает, но та девушка больше не появляется. Гуук пару раз интересуется причиной плохого настроения брата, но Хосров молчит. После ужина почти все удаляются, Арслан уходит первым, готовясь к завтрашнему отбытию, Гуук собирается перед сном выйти к войскам. Хосров требует вызвать к себе мужчину, отвечающего за его гарем и выбирающего ему девушек. Он допивает вино, ставит кубок на скатерть и поднимается на ноги.

– В чём дело, господин? – обеспокоено спрашивает остановившийся перед ним мужчина. – Я что-то не так сделал?

Гуук, передумавший покидать зал, удобнее располагается и, окружённый девушками, следит за братом.

– Ты не выбрал мне самую красивую девушку, – Хосров медленно обходит мужчину.

– Я всегда выбираю вам самых красивых. Я лично просмотрел гарем Йибира…

– Самую красивую сейчас трахает Кан Арслан, а это значит, что его человек работает лучше тебя, – хлыстом рассекают воздух слова Хосрова.

– Но, господин…

Договорить несчастный не успевает, Хосров взмахивает мечом, и голова мужчины, забрызгав всё вокруг кровью, под крик девушек катится в сторону.

– Он потерял работу, – утирает меч о край скатерти Хосров и удаляется из зала.

Проходя мимо спальни Арслана и несмотря на выставленных перед дверью стражников, Хосров приближается к ней и вслушивается. Он не знает, что именно он хочет услышать и зачем ему это, но мысли о девушке не дают ему покоя. Он слышит короткий вздох и, сразу же отойдя от двери, идёт к себе, не в силах справиться с желанием влететь к Арслану, порубить его на куски и на этой же постели взять его женщину. Женщина брата – не женщина. Хосров всю ночь повторяет себе эту фразу, но всё равно пять раз прогуливается по коридору, радуясь, что в спальне Арслана тишина.

Весь путь до Иблиса Хосров косится на паланкин, где, по его мнению, та самая девушка, а каждый привал скачет прочь от лагеря, потому что если он ее увидит, то правило не трогать женщину брата может быть нарушено. Хосров уже сомневается, что у него рука дрогнет Арслану голову отрубить.

***

После долгих недель в пути Гуук возвращается в Иблис и объявляет в городе семь дней празднеств, по истечении которых говорит Арслану и Хосрову, что выдвигается на юг. С собой Гуук решает брать только Хосрова, а Арслан остаётся за главного в отсутствии Дьявола.

– Я никогда вам не рассказывал, но я из Мираса. Пора мне вернуться домой, – Гуук задумчиво поглаживает лезвие сделанного для него мастером До меча.

Глава 3. Моя кровь на твоих руках

Мирас сдался без боя. Городом-государством вот уже шесть лет как управляет потомок одного из древних племён – некий Кану. Он в своё время тоже получил Мирас без боя от Мин Джихёна, которому взамен обещал целостность его дворца и разрешение, чтобы тот забрал некоторую часть своей казны. Кану – степной воин, абсолютно далёкий от управления, оставил Джихёна при себе как одного из советников и связующий «мост» с уже привыкшим к старому правителю населением.

Увидев надвигающуюся к крепостным стенам армию и узнав, кто именно её ведёт, Кану выехал встречать устрашающего гостя лично. Гуук боя и не ожидал, учитывая, что Мирасу бы никто и не помог, не желая навлечь на себя гнев Дьявола. Гуук вместе с главными людьми своей армии и небольшим количеством солдат расположился во дворце правителя, а основная масса войск разбила лагерь за пределами города, своей численностью чуть ли не создавая вокруг него живое кольцо. После обмена мнениями Гуук поставил Кану перед фактом, что отныне он подчиняется ему и должен высылать ему ежемесячную дань. Кану, понимая, что других вариантов у него нет, скрепя сердце, согласился. Гуук невзначай поинтересовался судьбой бывшего управляющего и, узнав, что тот проживает в своём дворце в южной части города, довольно улыбнулся. Кану приказал накрыть праздничный ужин для гостя и выполнил просьбу Гуука, чтобы на нём присутствовали только он сам, Хосров и его военачальники. «В целях безопасности», – подмигнул ему Дьявол.

– Джихён – мой верный помощник. Он один из тех, кто, несмотря на то, что с моим приходом лишился власти, сильно помог установлению моего авторитета среди населения, – лично подливая вина в кубок уважаемого гостя, рассказывает Кану. – Завтра вечером в его семье счастливое событие, он женит своего наследника и единственного законного сына Джисона. Если вы остаётесь в Мирасе, то мы можем сходить на пир. Для Джихёна это будет честь, что такой великий правитель, как вы, разделит его счастье, а вы заодно убедитесь, что, может, мы, как город, и поменьше великого Иблиса, но наши яства, вина и прекрасные девушки ему не уступают.

– Свадьба, значит, – усмехается Гуук, посматривая на проводящего указательным пальцем по положенному рядом клинку Хосрова. – Я думаю, что с удовольствием навещу Джихёна и поздравлю молодых. Только я отправлюсь на свадьбу со своим Вороном и парой человек.

– Конечно, как вы пожелаете…

– Ты туда не пойдёшь, – перебивает его Гуук.

– Простите?

– Ты останешься во дворце, займёшься своими обычными делами, обсудишь как раз с моим человеком детали нашего соглашения, – спокойно объясняет Гуук.

– Джихён – мой верный соратник, он примет моё отсутствие, как оскорбление, – растерянно смотрит на него Кану.

– Поверь мне, он не успеет оскорбиться, – скалится Дьявол.

– Но…

– Довольно, – громко говорит Хосров и прошивает его ледяным взглядом. Кану сразу притихает и даже забывает, что хотел сказать.

– Хосров у меня терпением не отличается и очень не любит, когда меня не сразу понимают, – хлопает по плечу брата Гуук. – Мы с тобой обо всём договорились, – смотрит он на побледневшего Кану. – Ты совсем не глуп, ты – воин, что я, кстати, уважаю, и ты отныне работаешь на меня. Я забочусь о своих людях, и если я говорю, что ты не пойдёшь на свадьбу, значит, это для твоего же блага, – Кану шумно сглатывает от предупреждающих ноток в тоне собеседника. – Более того, что бы не произошло на свадьбе у Джихёна и что бы до тебя не донесли, ты не покинешь свой дворец, а твои люди туда не сунутся, иначе одно моё слово, и моя армия войдёт в город. Думаю, я всегда могу найти нового управляющего.

– Как скажете, господин, – опускает глаза Кану и больше за весь ужин не разговаривает, если к нему не обращаются.

***

Неделю назад Юне исполнилось семнадцать лет, а сегодня она перед всем городом возьмёт себе фамилию Мин. Официально обряд бракосочетания был проведён ещё месяц назад, но свадьба, которую готовили в течение двух месяцев, и переезд в дом супруга состоятся только сегодня.

Юна родился в семье когда-то доблестного воина, а ныне одного из самых зажиточных людей города – Хван Динха. Динх двадцать лет верно служил Джихёну и только пять лет назад отправился на заслуженный покой. Юна единственная дочь Динха. Остальные трое – мальчики. Девушка росла без рано покинувшей этот мир мамы, ее воспитывала прислуга и специально нанятая отцом няня. Как и все девушки из зажиточных семей, Юна получала домашнее базовое образование, изучала языки, училась управлять домом и бытом. Помимо дел, которыми обычно занимались девушки, в Юне рано проснулась любовь к оружию. Ещё в детстве, пользуясь тем, что она единственная дочь отца и тому сложно отказать, Юна выпросила у него учителя и научилась биться на мечах. Отец на четырнадцатилетие даже подарил ей отделанный драгоценными камнями короткий меч, которым она могла легко размахивать, в отличие от тяжелых мечей братьев. Динх дочке ни в чём не отказывал, всё убеждал себя, что после свадьбы та изменится и сконцентрируется на семье. Единственное, что по-прежнему было запрещено Юне – это покидать территорию двора, и сколько раз бы она не сбегала, прячась в повозках или перелезая через стены, ее всегда ловили, а потом долго ругали. Несмотря на всё это, она всё же смогла уломать отца и участвовала два раза с ним вместе на охоте, что было недопустимо для девушек того времени. Юна, будучи сама прекрасной наездницей, любила лошадей и подолгу проводила время в конюшне отца, где лично ухаживала за животными.

Юне мысль о жизни в четырёх стенах претила, она хотела свободы, хотела встречать рассветы в степи, путешествовать, мечтала посмотреть мир, увидеть битву хоть краешком глаза, ведь отец столько ей про них рассказывал. На все возмущения отца, что в ее распоряжении огромный дом, а ей всё на волю хочется, Юна заявляла, что это потому что она птица.

– Ты птица, но без крыльев. Пока. Твои крылья – твой муж, – поглаживая бороду, любил говорить отец.

Юна на это сильно обижалась, злилась, могла по несколько дней с ним не разговаривать. Девушка искренне не понимала, чего ей не хватает и чем она уступает мужчинам, если в бою на мечах пару раз младшего, а один раз старшего брата победила. Отец голоса на Юну никогда не повышал, всегда терпеливо выслушивал, и это раздражало ее больше всего – ведь даже когда хотелось излить душу, закатить скандал и громко заявить, что она не хочет соглашаться на то, что якобы должна, она не могла. Расстраивать отца – единственное, на что Юна не была способна. Поэтому она проводила пару дней, не выходя из комнаты, а потом приходил отец, устало повторял: «Ты самая упрямая из моих детей», – и они вновь мирились.

Юна всегда знала, что ее судьба – это свадьба с парнем тоже из хорошей семьи, которого она впервые увидит только в день церемонии, а дальше дети и быт. Порой она со своей участью смирялась, сама себе внушала, что всё не так плохо, ведь у нее отличная семья, благосостояние, и будет свой дом, где она будет хозяйкой, и ей не придётся голодать или находиться в гареме, где у девушек не было абсолютно никаких прав. Но порой, что случалось куда чаще, она запиралась в своей комнате и сутками оттуда не выходила, прогоняя своих демонов и не желая портить настроение отцу. Юна не была против создания семьи, но она не хотела ещё и в доме у мужа всю жизнь сидеть в четырёх стенах, выбирая, что подадут на ужин, и получать осточертевшее «это не женское дело» на все попытки заняться чем-то другим. Именно поэтому Юна мечтала о воине. Она рассказывала братьям, что ее муж будет сильнее даже их, научит ее ловко управляться с мечом, будет брать с собой в походы и покажет ей весь мир. Братья смеялись, «в Мирасе таких нет» говорили, потому что «самые сильные воины – это мы».

Динх пользовался огромным уважением в городе, к нему на поклон шли сразу же после визита к управляющему, и, конечно же, многие хотели породниться с таким человеком. К Юне присылали сватов c момента, как ей исполнилось четырнадцать лет, отец их достойными не считал, а девушка радовалась. Она уже смирилась, что однажды отец согласится, ведь годы шли, а семнадцать для девушки в этой части света уже не маленький возраст. Юна стала себя убеждать, что не стоит ждать своего воина, что любовь – это сказки, рассказываемые ей прислугой, и почти смирилась со своей судьбой, пока однажды из окна своей комнаты не увидела сходящего с красивого буланого коня парня. Если любовь с первого взгляда и существует, то это была она, хотя Юне не с чем сравнивать, она чужих парней и не видела почти, и будь тот парень не сыном Мин Джихёна – Джисоном, а любым другим, то она, вполне возможно, тоже бы влюбился.

Джисон прибыл к Динху с поручением отца и забрал с собой не только ответ воина, но и сердце юной девушки. Юна в тот вечер доставала отца вопросами о незнакомце, и Динх, быстро смекнув, что к чему, вызвал Джисона к себе через пару дней якобы по делам. Пока парня угощали кумысом в главном зале, Динх отправил прислугу за Юной и, заметив, как молодые друг на друга смотрят, понял, что не прогадал. На следующий день Джихён выслал к ним сватов. На церемонии бракосочетания девушки обычно не присутствуют. Юна, в своей комнате нервничая, дождалась отца, а потом даже уговорила его позвать Джисона в гости. Юна хотела хотя бы немного пообщаться с будущим супругом, проверить для себя, насколько эти бушующие в ней чувства реальны, а не самоубеждение. Динх с трудом, но согласился. Короткий диалог состоялся в зале дома Динха и в присутствии отцов молодых. Джисон оказался начитанным и умным парнем, который увлечённо рассказывал Юне про походы, в которых участвовал, и с восхищением смотрел на будущую супругу. Он окончательно покорил Юну тем, что пообещал брать ее с собой на охоту и в соседние города, показать величие империй и подарить личную конюшню.

Сегодня Юна увидит его в третий раз и останется с ним жить. Она чувствует, как загнанной в клетку птицей бьётся сердце в груди, как сводит конечности – не понятно, от предвкушения или от страха перед таким важным для нее событием, – но виду не подаёт. Юна принимает ванну в воде с добавлением эссенции розы, стойко терпит, пока ее волосы смачивают маслами, промывают и, высушив, долго расчёсывают, заставляя блестеть, пока на губы наносят жидкий мед, а глаза обводят сурьмой. По традиции девушка сама на своей свадьбе не присутствует, но в течение пира она должна три раза выйти к гостям, поприветствовать их и вернуться в свои покои. Все три раза она должна надевать новые наряды и украшения, показывая этим богатство и щедрость ее новой семьи.

Пиршество начинается в полдень. В разбитом перед дворцом саду, в тени деревьев, расстелены ковры, на которых лежат подушки и протянутые вдоль скатерти, заставленные блюдами. Гости слушают музыку, которую исполняют на инструментах музыканты, пробуют всё время обновляющиеся блюда и пьют вина.

В первый раз Юна выходит к гостям в ярко-красном, исшитом золотыми нитями наряде, представляющим собой шелковую рубашку, ниспадающую на свободные шаровары. В ушах девушки поблёскивают серьги с рубинами, опоясывающий рубашку пояс отделан драгоценными камнями. Медленно, смотря прямо перед собой, не задерживая ни на ком взгляда, она проходит мимо двух рядов, пока ее будущий супруг бросает ей под ноги золото и украшения. Второй раз Юна выходит на закате, она одета в тёмно-синий наряд, вышитый серебряными нитками и красиво контрастирующий с ее белой от рождения и не нуждающейся в отбеливании кожей. В ушах девушки серьги с нефритом, с шеи свисает тяжёлая, сделанная из чистого золота подвеска. Она мягко ступает по ковру, вызывая восторженные возгласы гостей, и вновь скрывается во дворце в ожидании третьего и последнего выхода.

Солнце отправляется на покой, слуги зажигают факелы и прикреплённые к деревьям фонари. Джихён щедро кормит и поит гостей, нервно поглядывая на ворота, ожидая своего правителя, которого ждали так же и все присутствующие, ведь визит Кану показал бы, насколько этот день важен для города. Железные ворота наконец-то распахиваются, привлекая взор всех пирующих во дворе, но вместо Кану в них входит тот, о визите кого никто и мечтать не осмеливался. Шум и гам вмиг прекращаются, все гости, поднявшись со своих мест, в глубоком поклоне выражают своё почтение двум великим воинам и правителям, осчастливившим их своим визитом. Джихён, с трудом справляясь с радостными эмоциями, что его свадьбу посетил сам Дьявол, сразу уступает ему своё место и, заикаясь, благодарит за оказанную честь. Гуук располагается на подушках, принимает вино из рук хозяина дома после того, как тот сам из чаши отпивает, и взглядом рассматривает окружающих. Хосров опускается на подушки рядом с братом. Слуги выносят новые блюда, разливают по новому всем вина. Каждый присутствующий пытается хоть на миг обратить на себя внимание Дьявола. Гуук каждому кивает, внимательно слушает, радость с ними разделяет. Время близится к полуночи, оглашают третий выход девушки, и все занимают свои места.

В этот раз Юна выходит восседающей на светло-сером жеребце, подаренном будущим мужем, как свадебный подарок. Она одета в белую, расшитую золотом накидку, длинный шлейф которой касается земли, на голове девушки венок из серебра, украшенный бриллиантами, с мочек ушей висят тонкие, расползающиеся по шее, как змеи, серьги. Жеребца за поводья ведёт Джисон. Юна, которая прекрасный наездник, сильно нервничает, еле держится в седле. Она чувствует, что что-то поменялось в саду, но что – не понимает. Смотреть на лица ей не положено, это может оскорбить будущего мужа, поэтому всё, что ей остаётся – это смотреть прямо и бороться с внезапно окутавшим ее с ног до головы липким страхом. Все взгляды присутствующих устремлены на нее, но только один из них Юна чувствует кожей. Этот взгляд расползается по ней, пробирается под дорогой шелк, и Юне приходится сжать зубы, чтобы не обернуться на него, не встретиться глазами с тем, кто так откровенно ее рассматривает.

Взгляд этот принадлежит Дьяволу.

Гуука красотой не удивить – его гарем состоит из самых красивых девушек этой части света. Эта девушка – сплошная невинность, словно ангел, вся в белом, с венком вместо нимба на голове. Он смотрит на девушку на коне, любуется ее точёным профилем, мысленно, как и ей шею свернёт, представляет. Невеста врага ему не интересна. Она, может, и симпатичная, но ничего такого, чтобы Гуук был заинтересован. Дьяволу ангелы скучны и пресны.

Джисон уводит девушку в его покои, где та будет готовиться и дожидаться его для брачной ночи, а сам возвращается к гостям проводить семью Динха, которая по обычаю должна покинуть свадьбу первой, и большую часть гостей.

В спальне, которая отныне станет и ее местом покоя, Юна терпеливо ждёт, пока с нее снимают головной убор и все украшения, кроме серег. Девушка, стесняясь, помогает слугам избавить ее от всей верхней одежды и, оставшись в нижней рубашке из тончайшего белого шёлка, присев на кровать, с трепетом ждёт своего супруга. Музыка во дворе стала громче, даже в комнате её слишком сильно слышно. Юна от нервов раздирает пальцы, переживает перед неведомым. У нее никого не было, и Джисон станет первым и последним, ведь они поклялись месяц назад, что до самого конца.

Она слышит шум со стороны коридора, возню у двери, странный звук, похожий на рассекающую воздух саблю, и, повернувшись к проходу, видит остановившегося в нём воина. Воин, затянутый в чёрную кожу и инкрустированные драгоценными камнями доспехи, прислоняется к косяку двери и скрещивает руки на груди. Его чёрные, как смоль, волосы ниспадают на лоб, а пронзительный взгляд обсидиановых глаз вышибает весь дух. Юна ёжится от этого взгляда, но сразу его узнаёт, он, как шлейф, за ней, пока девушка во дворце не скрылась, следовал.

Оказалось, Гуука красотой всё-таки можно удивить. Он не особо разглядел ее лица на улице, но сейчас, даже стоя в двадцати шагах от нее, откровенно тонкими чертами любуется. Ее кристально чистая и светящаяся кожа соблазняет прикоснуться, напуганный взгляд из-под пушистых ресниц только манит. В Гууке его зверь по имени «голод», который доселе только на поле битвы о себе знать давал, пробуждается. Дьявол свои мысли во взгляде не прячет, напротив, довольно усмехается, заметив, как девушка подбирается, как пытается прикрыть свои стройные ноги, от одного взгляда на которые у него всё нутро трещинами, словно после вековой засухи, покрывается, к живительному источнику тянется. Эту девушку в сто слоев парчи наряжать – грех, в гареме Гуука она бы обнажённой ходила, его взор ублажала. Гуук и пальцем к ней не прикасался, но то, что с этой кожей ни китайские шелка, ни бархат не конкурируют, не сомневается. Она светится так же, как и лезвие его любимого, сделанного До меча, и Гуук думает, что если об эту девушку тоже можно было бы порезаться, то было бы очень интересно. Он зубами скрипит, как здесь же на белые перины ее завалит, плотью насытится, криками насладится и в крови этого ангелочка умоется, представляет. Он будет ее последним мужчиной, заберёт ее последний вдох с собой и оставит ее на брачном ложе, как плату за грехи отцов. Очередная красивая кукла на одну ночь. Гуук лукавит, мысленно «красивая кукла» на «невероятно красивая кукла» исправляет.

Юна убеждает себя, что сейчас придёт Джисон, ей все объяснят, а этот пугающий ее мужчина уйдёт. Но сколько бы она не объясняла себе, что причин бояться нет, ведь двор полон воинов и гостей – желание спрятаться не отпускает, хоть под кровать заползти, лишь бы этот ее на лоскутки распарывающий взгляд чувствовать перестать. В комнате, в которой до этого было тепло, даже жарковато, принесённый воином словно из его ледяных чертог сквозняк гуляет. Он даже не моргает, эту невидимую нить, между ними проложенную, не рушит, въедается в кожу Юны жутким взглядом, от которого страшно настолько, что застрявший в глотке немой крик спазмами горло сводит.

Юна, натянув рубашку на колени, всё пытается заглянуть за спину мужчины, но никто больше не идёт.

– Кто вы? – не выдерживает девушка, не понимая, что происходит.

Ее грудной голос в Гууке жидкой патокой разливается. Как же она, наверное, сладко стонать будет, когда он ее медленно глубокими толчками в эту постель втрахивать будет, но сперва, как и обычно, она будет умолять оставить ее в живых. Зверь в Гууке от одних мыслей урчит, хозяина торопит.

– Жениха нет, но брачная ночь будет, – расползается на губах Гуука жуткая улыбка, желание спрятаться в Юне достигает своего апогея.

Сейчас всё будет по заезженному сценарию – крики, истерика, мольба, капитуляция. Гуук это уже сотню раз видел, с каждого дома, в который его войска входили, слышал, но девушка удивляет. Гуук отталкивается от косяка и только делает шаг в сторону кровати, как Юна, спрыгнув с постели, бежит мимо него к двери. Он даже не пытается ее поймать, усмехается только, когда девушка, споткнувшись о трупы, усеявшие коридор, падает лицом вниз в лужу пока ещё теплой крови несчастных слуг. Юна оборачивается к двери, в проёме которой стоит ухмыляющийся мужчина, и, продолжая соскальзывать на крови, с трудом поднимается на ноги. Ее руки дрожат, она подносит их к лицу, без единого звука вытирает окровавленные ладони о рубашку и бежит дальше в зал, зайдя в который, бессильно падает на колени. Зал дворца Джихёна усеян трупами. Сам глава дома с торчащим в боку кинжалом сидит в углу перед высоким, тоже одетым в чёрное мужчиной.

– Что происходит? – одними губами спрашивает Джихёна Юна и вскрикивает от неожиданности, когда ее, подхватив за локоть, волочат в середину комнаты и швыряют у ног испустившего дух одного из охранников.

– Согласитесь, было скучно, – расхаживает между трупами Гуук. – Но, как я появился, сразу стало веселее, – следит он за попытками девушки отползти к Джихёну и, схватив ее за плечо, оттаскивает вновь на ее место. – Сиди тихо, не порть мне настроение, – приказывает он ей.

– Так, значит, вспомнил, – подходит он к Джихёну и опускается напротив на корточки. – Я и не забывал. Каждую ночь видел, как твоей кровью умоюсь. Я ведь не мечтаю, я делаю.

– Я знал, что не стоило им верить, – сплёвывает кровь на пол Джихён. – Не зря я чувствовал, что от твоей собачьей породы хорошего ждать не придётся. Надо было лично ехать, лично тебя, сосунка, тогда удушить.

– Вот и я об этом, хочешь хорошо – делай сам, – соглашается Гуук. – Я твой род уничтожу и хоронить вас, мразей, не дам, пусть стервятники полакомятся, – говорит он и оборачивается ко входу, следя за тем, как его воины волокут к нему окровавленного, еле дышащего Джисона. – А твоего сына, точнее, то, что от него останется, я прикажу привязать к его же коню и пущу в город. Всем, кто посмеет к нему подойти или попытается его снять, я прикажу отрубить головы. Он так и сгниёт, не удостоившийся чести быть похороненным. Так ведь ты поступил с Уном?

– Ты сгоришь в Аду, – рычит Джихён, но Гуук, выдернув из его бока кинжал, вонзает снова. Мужчина хрипит, посылает побледневшими губами ему проклятия, Гуук, вновь вынув кинжал, в живот вонзает и резко наверх, к грудной клетке, поднимает, распарывает всё ещё дышащего мужчину.

– Не сегодня, – наблюдает он за окончательно умолкшим, сидящим в луже своей крови и обнимающим свои вываленные наружу внутренности Джихёном.

Юна, вскрикнув, прикрыла лицо ещё, когда Гуук первый раз в Джихёна кинжал вонзил, она только по утихшим звукам то, что ее так и не состоявшийся тесть дух испустил, поняла. Гуук утирает руки о подол не заляпанного кровью, дорогого халата Джихёна и, встав, идёт к креслу хозяина дома.

– Иди ко мне, дикарка, – хлопает он по бедру, разглядывая голые ноги сидящей на деревянном полу девушки.

– За что? – убирает руки и поднимает на него перепуганный взгляд Юна. – Зачем ты сделал это?

– Юна, – слышит слабый голос девушка и, повернувшись к двум воинам, волочащим Джисона, бросается к нему.

Гуук с непроницаемым взглядом следит за обхватившей лицо парня девушкой.

– Юна, беги, – разбитыми губами молит Джисон.

Юна проводит ладонями по пропитанной кровью рубашке Джисона, понимает, что он тяжело ранен, и с трудом держится, чтобы не разрыдаться. Только не плакать. Юна из семьи воина, она имя отца своими слезами не опозорит, пусть внутри всё и клокочет, а от ужаса не просто плакать, а в истошных рыданиях биться хочется. Но ещё больше Юна хочет домой. Она хочет уткнуться в широкую грудь отца и больше никогда его не отпускать, потому что он единственный, кто может защитить Юну, и даже от этого Монстра, восседающего в кресле позади.

– Ты чудовище! – поворачивается она к Гууку. – Ты хоть знаешь, кто я, из какой семьи? Ты в помойной яме вырос? Не знаешь обычаев? – кричит на него девушка. – Кто может себе позволить нападать на свадьбу, собачье отродье!

– Ты смотри, сколько пыла, – поворачивается к Хосрову Гуук, – не то что эти воины, молящие их не убивать. Ну же, иди ко мне, чертёнок, ты явно не ангел.

– И приду, – со второй попытки поднимается на дрожащие ноги девушка и, схватив тяжелый меч мертвого невдалеке воина, направляется к нему. Гуук даже с места не двигается, а Хосров, закатив глаза, отворачивается к окну.

– Мне нравятся дикарки, кажется, впервые во всяком случае такую встречаю, – усмехается Гуук, издевательски подзывая ее к себе пальцем. – Давай, замахнись, а потом те пары секунд, пока ты будешь жива, я буду учить тебя повиновению.

За три шага до кресла Гуук поднимается на ноги, и Юна понимает, насколько он выше и крупнее, но это уже не имеет значения. После стольких трупов и убийства Джихёна Юне пощады ждать не приходится, как и помощи. Судя по всему, пока помощь дойдёт, она уже и так испустит дух. Она крепче обхватывает пальцами эфес меча, удивляется, почему чудовище не тянется к поясу, а так и стоит перед ней безоружным. Гуук медленно обходит ее, как хищник, готовящийся к прыжку. Юна глаз с него не сводит, ничего не упускает.

– Я не знаю, зачем ты это сделал, но крови достаточно, – с вызовом смотрит в его глаза Юна. – Меня убьют твои люди, но я до этого убью тебя.

– Крови никогда не достаточно, именно поэтому я пролью кровь ещё двоих в этой комнате – твою и твоего жениха. Хочешь, я вас вместе похороню? – подмигивает ей Гуук, голодным взглядом по ее фигуре скользит, облизывается.

– Сдохни, – кричит Юна и замахивается, Гуук уходит влево, но меч делает прореху на рукаве его рубашки.

– Совсем неплохо для девчонки, я поражён, – в удивлении цокает языком мужчина.

Юна вновь нападает, снова и снова, но Гуук двигается, как пантера, и при очередном ударе хватает меч за клинок, и, несмотря на порезы на ладонях, тянет ее резко на себя, и отвешивает ей сильную пощёчину, от которой та падает на пол. Гуук отбрасывает меч в сторону и вновь опускается в кресло.

– Веди себя хорошо, и, возможно, твой жених выживет.

– Юна, он лжёт, он убьёт и тебя тоже, – кричит Джисон и получает эфесом по голове.

Юна поднимается на ноги, утирает окровавленную губу, смотрит то на своего жениха, то на Гуука и не двигается.

– Он прав, я всех убью, но сперва я позволю ему насладиться твоими стонами, пусть их из тебя вытрахивать будет и не он, – ухмыляется Гуук и поворачивается к стоящим у стены воинам: – Поиграйте с дикаркой, у нее сегодня день свадьбы, пусть она и плохо закончилась, но я милостив, так что брачной ночи быть.

Юна пока ещё только с зарождающимся на дне глаз ужасом смотрит на двинувшихся на него троих солдат и медленно отступает назад.

– А вы, – обращается Гуук к удерживающим Джисона, – если жених будет отключаться, поливайте водой. Я хочу, чтобы он всё видел.

Воины молча кивают.

Юна, прекрасно видя стоящих на входе солдат, всё равно срывается к нему, но ее перехватывают сразу же и валят на пол прямо под ноги медленно умирающего уже не от ран, а от вонзающегося осколками в израненную плоть взгляда беспомощной девушки Джисона. Юна кричит, бьётся изо всех сил, но мужчины сильнее, один ее ноги к полу прижимает, второй, присев прямо на живот, на лоскутки рубашку рвёт. Юна вырывает руку, впивается пальцами в глазницы нависшего над ней и что есть силы давит, но взвывший от боли мужчина, беспорядочно ударив ее пару раз, кое-как вновь ее руки поймав, над головой соединяет. Юна будто на самой грани, стоит на линии, она её под ногами чувствует, то, что она её перейдёт – не сомневается, но сделает это на своих условиях, надо будет, любую боль выдержит, но просто так им своё получить не позволит. Она чувствует на губах привкус не только своей крови, продолжает вгрызаться куда только удается: в руки, в плечи, в лицо, кусает неистово, зубами чужую плоть рвёт. Гуук расслаблено сидит в кресле, заинтересованным взглядом следит за творящимся на полу и явно не скучает. Девушка дикая. Она не просто борется, она за свою жизнь, за свою свободу, словно не чувствуя боли, покрытыми уродливыми пока ещё покраснениями руками и зубами до последнего бьётся. А ей ведь больно, Гуук это прекрасно знает, ее стойкости поражается. Достойный противник. Мирас – дыра, боя не было, Джихён быстро сдох, его сынок уже почти, Гуук умирал от скуки, а невысокая и бледная девчонка вот уже почти час так его развлекает, как никому из смертных доселе не удавалось.

– Не трогай ее, – сплёвывая на пол густой комок крови, молит Дьявола Джисон.

– Не слышу, – лениво тянет Гуук.

– Прошу тебя, отпусти ее, она не виновата.

– Твой отец лишил меня семьи и дома, хотя ни я, ни мой брат ни в чём, кроме того, что носили фамилию Джеон, виноваты не были, – встаёт на ноги Гуук и медленными шагами направляется к нему. – А эта девчонка носит твою фамилию. Сейчас ты понаблюдаешь за тем, как я ее по кругу пущу, всем воинам попробовать дам, если, конечно, после этих троих она выживет, – улыбается мужчина и поворачивается к взвывшему от боли своему воину. Он видит, как мужчина, до этого прижимающий к полу девушку, придерживая рукой стремительно окрашивающееся в красный горло, заваливается на бок. Пока другие воины заняты раненым товарищем, девушка, опираясь на локти, сплёвывает на пол чужую кровь.

– Да ты безумна, – зачарованно выдыхает Гуук, любуясь пугающей и одновременно притягивающей картиной, на которой одна мелкая безоружная девчонка зубами чуть не вырвала глотку рослого, наученного войнами воина. На миг их взгляды пересекаются, интерес сталкивается с ненавистью, Гуука ударной волной чуть с ног не сбивает.

Дьявол в замешательстве, он не знает, ему этой девушке похлопать или казнить приказать, и завороженного взгляда от нее оторвать не в силах, в ее сторону двигается. Почему она такая интересная, почему огонь в ее глазах огню Гуука, из самой преисподней, не уступает, почему в этой богом забытой дыре, которую он раньше домом называл, он человека с булатным стержнем вместо позвоночника, как и у себя, встретил, только Гуук свой стержень из года в год, скитаясь, ковал, эта девчонка за одну ночь другой стала. Слишком много почему, и Гуук знает ответ на каждый. Потому что жизни в этих глазах, даже сейчас, на самой грани – океан, пусть Гуук его никогда не видел, в то, что выглядит он именно так, не сомневается. Потому что в зажатые кулаки, где ногти в первую очередь на ее же коже следы оставляют, столько силы вложено, сколько ни в одном из здесь собравшихся воинов не наблюдается. Потому что она разбитая, поверженная, в своей же крови по полу размазана, буквально на ниточке, то ли от обморока, то ли уже от смерти висит, но эти потрескавшиеся, уже покрывающиеся корочкой губы не размыкаются, ни одной просьбы или мольбы не выдают. Потому что Дьявол не только ее дурманящий голову запах переспелой сливы, он ее силу духа чувствует. Гуук щелчком пальцев на колени весь город поставить может, а ее ни оружие, ни люди, – ничего не берёт. Эта девушка потрясающая, и интерес в Гууке из тлеющих угольков в огромное пламя его внутренности лижущее превращается. Он смотрит в глаза самого тёмного меда и давит в себе восхищение чужой стойкости, заменяет его злостью на неподчинение и идёт к ней. Раненого выводят наружу, остальные, увидев Гуука, сразу же отступают.

– В руки, значит, не даёшься, – облизывает губы Гуук и, нагнувшись, ловит за щиколотку пытающуюся отползти девушку, примеряет пальцы, как браслет, тонкую ножку обхватывает, зверь в нём от первого прикосновения, как проткнутый сотней игл, дёргается. – Знаешь, – давит ладонью на ее живот, пригвождая к месту, – на всех управа найдётся, и даже на тебя, дикарку.

Он нарочно медленно водит ладонью по обнаженному телу, поднимается к груди, пальцем прямо от выемки меж ключиц вниз до пупка спускается, откровенно тем, как под его руками чужое тело подрагивает, наслаждается. Юна уверена, могла бы она его взглядом убить, то Гуук сейчас в чудовищной агонии бы метался. Она всю свою ненависть, всю ярость в свой взгляд вкладывает, но Дьявола он только возбуждает и призывает. Гуук сам себя испытывает, насколько далеко он готов зайти, думает, когда у него в руках одна сплошная непредсказуемость с глазами, как у той красивой лисы, которую он пару месяцев назад на охоте стрелой к дереву прибил. Эта ненависть и огонь, которые ему посылает девушка, Гуука только веселят, ведь рождённому в огне он не страшен. Эта девчонка от одного сильного удара дух испустить может, но как она боролась, как так и не позволила к ней прикоснуться, более того, чуть не лишила армию Дьявола воина. Гуук ей восхищается, красотой любуется, а ее запах ноздри обжигает.

Он обхватывает руками ее бёдра, Юна издаёт рык, Гуук смех давит, на себя девушку тянет. Он разводит ноги плюющейся и кусающейся девушки, из уст которой льётся поток ругани, молча слюну с лица утирает. Юна продолжает отбиваться, но Гуук смыкает пальцы на ее горле и, приподняв ее голову, прикладывает пару раз затылком о деревянный пол не столько, чтобы отключить, сколько лишь бы усмирить, чтобы она так отчаянно биться перестала, а Гуук ей больнее делать. В глазах темнеет, но Юна сознание не теряет, она так же перед собой чёрную бездну видит и чувствует, как холодный вечерний воздух лижет ее обнаженную кожу.

Почти все силы ушли на борьбу с теми воинами, Юне кажется, у нее кости внутри все изломаны, где-то даже в порошок стёрты, от того, как болит челюсть, хочется выть, но она всё равно просить не будет. Она и без Джисона поняла, что сегодня они умрут, так почему умирать, видя торжествующую улыбку на отвратительном ей лице. Юна так просто не сдастся, она вновь подаётся вперёд, бьёт его лбом и не останавливается, даже получив обжигающую пощёчину.

Страха больше нет. Там, на самой грани, когда ещё секунда и можно закрыть глаза навеки, бояться уже поздно. Попробовав человеческую кровь тем более. Она бы тому воину горло сгрызла, если бы ее ударом не оглушили. Юна не знает, кто это и чего он от них хочет, но живым отсюда не выйдет, уверена. В глазах этого мужчины море чёрное, никаких волн, сплошной штиль. Его абсолютно безэмоциональное лицо, хладнокровие, с которым он кромсал Джихёна, его взгляд, в ещё живом человеке кости обугливающий, – Юне век жить, его не забыть, по ночам в холодном поту от кошмара просыпаться, отпечатки его рук со своего тела ножом вырезать, но не избавиться. Гуук ее грубо ласкает, ладонями по бёдрам, животу проводит, и под каждым прикосновением, Юне кажется, нарывы образуются, кожа расходится, будто она прямо сейчас на этом полу на куски распадётся, и никто в этой вселенной ее обратно в единое целое не соберёт. Этот воин не человек, он посланник Сатаны, и Юна делает последнюю попытку, свойственную всем грешникам – притворяется.

Она расслабляется, слышит мерзкое «хорошая девочка», тянется руками к его бокам. Джисон прикрывает веки, не в силах смотреть на то, как мучается так и не ставшая его девушка, но его бьют по лицу и следом выливают на голову ушат воды выполняющие поручения своего господина воины. Юна в сторону жениха не поворачивается, она поглаживает спину мужчины, вдавливающего ее в пол и заставившего обвить его ногами, и изучает туманным взглядом покрытый цветочными узорами потолок.

Когда Гуук касается губами ее шеи, параллельно пальцами водя меж ягодиц, Юна его приобнимает, вызывая довольную ухмылку на лице мужчины, и выхватывает его кинжал, висящий на боку, но замахнуться не успевает. Гуук перехватывает ее руку, прижимает к полу и, отобрав кинжал, вонзает его в ладонь девушки. Лезвие проходит насквозь и вбивается в пол, вырвав из Юны истошный крик боли.

– Я же предупреждал, что теряю терпение, – вспышками выводится где-то в сознании Юны слова мужчины, которые сквозь густой туман до нее с запозданием доходят.

Юна от разливающейся горящим свинцом боли в руке не дышит, воет внутри так, что уши закладывает, но правой всё равно продолжает бить его по плечу. Ни единого слова, ни мольбы, только монотонное битьё по его груди и беззвучные слёзы, которые бриллиантовыми каплями разбиваются о пол и мешаются с кровью, прокладывая причудливые дорожки на дереве. Она будто умирает, и смерть ее самая чудовищная – она никак не наступит. Юна умирает словно уже час, она уже даже мечтает отдать Богу душу, лишь бы перестать на себе его тяжесть, а между ног его руки чувствовать, но высшие силы сегодня заняты другими, оставляют несчастную девушку в руках зверя, буквально распятой на полу гостиной жениха, но не под женихом. Даже если все армии мира объединятся, вся земля Гууку войну объявит, он ее не отпустит, бессильное тело не оставит – Юна это понимает. За Гуука Ад воевать будет, и пусть семья Юны религиозной не была, она молится. Она сама не знает, к кому обращается, но пощадить, спасти просит, сама же своим мыслям улыбается, против Сатаны никому не выстоять, понимает. Ее к такому не готовили, ее всю жизнь в шелках и обставленной прислугой держали, почти все желания выполняли, знала бы Юна, что на окровавленном полу дух испустит, не рождаться бы выбрала. Потому что очень больно, больнее разбитых коленей и вывиха, когда она впервые с коня упала, больнее случайного ранения, когда она сама на меч брата напоролась, больнее даже той проклятой ночи, когда мама умерла. Сейчас будто всю боль мира в один сосуд собрали и его разом на голову Юны обрушили, оставили ее одну с ней справляться. Ее убийца лучший в мире, Юна ему мысленно аплодирует, так искусно и так чудовищно человека пытать, последние минуты на земле в сущий ад превратить, уметь надо. Самый счастливый день Юны – самый несчастный. Она словно вывернута наизнанку, нет защитного слоя и каждый миллиметр тела болит и кровоточит, а этот Дьявол ее страданиями упивается. Очень хочется выть и себе «скоро утро» говорить, но лучше его не встречать, потому что больно так, что каждая следующая минута – страшная пытка, пусть всё закончится до рассвета.

Перед глазами начинает темнеть, Юна кусает губу, чтобы не отключиться, и, собрав остатки последних сил, воспользовавшись тем, что Гуук стягивает с себя доспехи, перегнувшись, без единого писка выдергивает из руки кинжал и, сжав зубы, молниеносно вонзает его в него. Раз уж смерть так медленно идёт за ней, она её приход ускорит, от страданий избавится. Юна метит в горло, но лезвие скользит и попадает чуть ниже ключиц. Гуук хватает ее руку, сжимает так сильно, что Юне кажется, ее кожа лопнет, мясо обнажит, и оно по кости расползётся. Он, испепеляя ее взглядом налившихся кровью глаз, медленно, с трудом сдерживаясь, Юна не понимает от чего, но эту борьбу в его глазах отчётливо видит, он осторожно, даже аккуратно опускает ее руку на пол. Гуук, разомкнув пальцы, так и не прерывая зрительный контакт, где в одних глазах безумие, а в других чудовищный страх, поглаживает ее запястье, себя ей руку не сломать уговаривает и выдыхает. Он резко выдёргивает из себя кинжал, останавливает взглядом идущего к нему с мечом в руках Хосрова.

– Она пустила твою кровь, – злится Хосров.

– Убей его, – кивает Гуук в сторону Джисона.

– Нет, – хрипит отошедшая от шока Юна и поворачивается на бок, последний раз смотря на того, кому не суждено было стать ее супругом, – и голова Джисона, проложив кровавый след, катится под кресло.

Гуук цепляет пальцами ее подбородок и, так и прижимая ее к полу, заставляет смотреть на себя. И Юна смотрит. Она вкладывает в этот взгляд всё то, что хочет выплюнуть этому воину в лицо, но стремительно утекающие вместе с кровью силы не позволяют даже губы разомкнуть. Гуук в этой неприкрытой, дурманящей, самой чистейшей из всех ненависти тонет. Он нагибается вплотную к ее лицу, утирает окровавленной рукой ее щеки с застывшими дорожками от слёз и касается губ губами.

– Ненавижу, – по слогам, глаза в глаза, с трудом связь с реальностью удерживая, выговаривает Юна. – Ненавижу, – повторяет, уже не соображает, просто губами двигает.

– Твоя ненависть мне любой любви ценнее, – он внюхивается в смешанный с запахом крови аромат сливы, продолжает губами ее касаться, глубоко вдыхать, то, что эта девушка его дурманит, больше даже для себя не отрицает. – Твоя ненависть изысканна и прекрасна, – пальцем подбородок обводит, – меня к ней влечёт. Я тебе другую жизнь покажу, я тебя обучу, буду есть с твоей кожи, пить с твоих губ, твой голос меня усыплять будет, а мой запах тебя обволакивать.

Гуук давит на ее губы, раскрывает их языком, проводит им по чужим деснам, углубляет поцелуй. Он с ума от нее сходит, от испытываемого наслаждения и желания в нее зубами вгрызться, чуть голову не теряет. Гуук хочет прекратить, но не может – целоваться с этой девушкой пусть и со вкусом железа, но безумно сладко, он хочет ещё и ещё, хочет ответа, хочет ее рук на своей шее, ближе притягивающих, но взамен ничего. Он пальцами в деревянное покрытие вонзается, скребётся, лишь бы девушку не сломать, своим безумным желанием не задушить. Гуук целует грубо, с бешеным напором, все только затянувшиеся ранки вскрывает, и сам же с ее губ капельки крови слизывает. Вкусно, и зверь не то чтобы наелся, он, только попробовав, впервые истинное значение слова «голод» понял. Несмотря на ломающее его желание продолжить, он, понимая, что девушка от потери крови в его же руках умрёт, с трудом отрывается от сладких, как мёд, губ и поднимается на ноги.

Юна прикрывает веки, прижимая к груди раненую руку, собирает под себя ноги и так и лежит на боку, тихо поскуливая, ждёт, когда и ее голова покатится, а эта поглощающая боль отступит. Дьявол отходит, требует кого-то позвать, а потом возвращается к ней.

– Ты носишь его ребёнка? – придерживая плечо, опускается рядом Гуук, но Юна молчит, даже думать не хочет, зачем ей задают такой вопрос.

– Хорошо, можешь не отвечать, тебя в Иблисе проверят, и если ты и носишь отродье Минов, ты его не родишь.

– В Иблисе? – словно просыпаясь от болезненного сна, переспрашивает девушка.

– Да, дикарка, ты поедешь со мной в Иблис. Будешь украшением Идэна и венцом моей коллекции, – поглаживает испачканной в крови девушки рукой ее же волосы. – Я люблю войны, но ещё больше я люблю тех, у кого стержень внутри несгибаемый. Я привык ломать позвоночники, и это очень легко, но у тебя он не из костей, и если я правда не ошибся, то нам с тобой будет очень весело.

– Лучше сдохнуть, – морщась от боли, шепчет Юна.

– Сдохнешь, если будешь моё терпение испытывать, не сомневайся, и именно поэтому ты выплюнешь этот стержень мне под ноги, там же и ползать будешь, моля о внимании. Лично отвечаешь за ее жизнь, раной займись, – приказывает Гуук вбежавшему лекарю, а сам идёт на выход.

– Что за чертовщина? Почему ты не прикончил ее? – догоняет его Хосров.

– Я увидел в ее глазах такую ненависть, я будто выпил лучшего вина, – поднимает глаза к усеянному звёздами небу Гуук. – Никто в этой части света не бился со мной до последнего, никто не смотрел так бесстрашно в мои глаза, никто не осмеливался руку на меня поднять, не то, чтобы кровь пролить. Этот чертёнок меня цепляет. Я могу убить ее в любой момент, зачем мне торопиться.

Юну, обработав и перевязав рану, волокут через сад к коням. Ее выворачивает во дворе прямо на ступеньках от количества убитых в саду воинов Джихёна и обилия крови. Юна отныне ненавидит красный – Гуук будет одевать ее только в красный.

Глава 4. Чертоги Дьявола

Динх падает на колени перед Маммоном прямо у городских ворот. Гуук взмахом руки требует своих воинов не вмешиваться и внимательно смотрит на смелого или же скорее глупого мужчину.

– Верни мне мою дочь, – молит старик и протягивает Гууку свой меч. – Возьми взамен мою жизнь.

Гуук сразу понимает, о ком говорит незнакомец, ведь точно такую же смелую девушку он сейчас увозит с собой в Иблис. Видать, у них это семейное, считать себя бессмертными и лезть на рожон. Дьявол натягивает поводья коня, взглядом останавливает пытающихся оттащить с его пути старика воинов.

– Она была твоей с рождения, – возвышается над мужчиной в ореоле сгущающейся вокруг тьмы Гуук, – но отныне она моя. Если не хочешь быть затоптанным, уйди с моего пути.

– Отец, – доносится крик из одного из паланкинов, в которых армия Гуука увозит с собой девушек, подаренных Кану.

– Дочь, – протяжно завывает мужчина и заглядывает на паланкины в середине процессии, пытаясь понять, из какого доносится голос Юны, но с колен подняться не осмеливается. Хосров достаёт свой меч, готовясь замахнуться, но Гуук останавливает его, вслушиваясь в голос девушки.

– Отец, со мной всё хорошо, – продолжает выкрикивать Юна. – Пожалуйста, иди домой. Умоляю тебя, уходи, знай, что я в порядке, я обязательно к тебе ещё вернусь.

– Я поражён силой духа твоей дочери, – обращается к старику Гуук. – Ты воспитал прекрасную дочь, и именно поэтому я не буду лишать тебя головы, – договаривает, и процессия обходит так и оставшегося сидеть на коленях в дорожной пыли и с опущенными плечами от потери любимой дочери мужчину.

Дорога для не приученной к походам, так ещё вдобавок и раненной Юны проходит тяжело. Первую неделю в пути она сильно мучается от болей в руке, терпит перевязки, промывку раны отварами, и из паланкина выходит только по нужде, питаясь там же. Два привала, которые делали воины в течение этой недели, Юна не выходила, хотя хотелось размять ноги, походить, подышать свежим воздухом. Она смотрела на мир через отодвинутый полог паланкина и почти сразу же бросила идею бежать, понимая, что находится в центре огромной армии.

Остальные девушки выходили, сидели у отдельного костра, даже проводили ночи в шатре Гуука и Хосрова. Юна, видя, как они стараются понравиться мужчинам и как быстро забыли, из чьего гарема вышли, плевалась.

Во время небольшой остановки уже на второй неделе пути за Юной приходит воин, требуя ее идти за ним. Девушка, прекрасно понимая, что если не пойдёт, то ее заставят, придерживая перевязанную руку, плетётся к главному костру, разведённому у самой реки, у которого сидит ее похититель. Справа от него, на земле, лежит крупный чёрный пёс, словно Цербер, охраняющий подступы к своему господину. Издали мужчина похож на демона, хотя в душе Юна уже его им и окрестила. В его глазах отражаются блики огня, волосы сливаются с чернотой неба над головой, вокруг разлетается хлопьями пепел, он полностью сосредоточен на ворошении углей, ни на что не отвлекается. Он палкой перетаскивает угольки к себе и на них поджаривает нанизанное на короткий меч шипящее мясо. В этой абсолютной тишине, необычной для поля, которое заняла многотысячная армия, словно никто не дышит. Юна понимает, почему, – потому что рядом с этим Демоном сама пару секунд, оказывается, не дышала.

– Подойди ближе, – Гуук даже голову не поворачивает, он ее чувствует. Стоит ей появиться в ближайшем радиусе, зверь в мужчине замирает. – Не бойся, я хочу тебя угостить.

– Обойдусь, и я тебя не боюсь, – огрызается Юна, вызывая у мужчины улыбку.

– С огнём играешь, чертёнок, – качает головой мужчина и поднимает на нее взгляд, заставляя Юну пальцами сжать рану, чтобы боль отвлекла от страха перед сочащейся из чужих глаз темнотой. – Как рука? Моё плечо вот ноет.

– В следующий раз глубже воткну, – выпаливает девушка, косясь на собаку.

– Может, мне оторвать твой язык? – задумывается Гуук, а Юна покрывается холодным потом, и всё время, пока тот размышляет, даже вдохнуть не пытается. – Подойди, возьми мяса.

– Я с твоих рук ничего не возьму.

– Но при этом греешься в увешанном шкурами паланкине и ешь то, что ем я сам, – злится Гуук. – Ты не заслуживаешь такого ухода.

– Так верни меня домой! – восклицает Юна.

– Нет, – сверкает глазами мужчина. – Увидишь Иблис, сама возвращаться не захочешь. Будь покладистой, и будешь жить во дворце, купаться в золоте и шелках. Я выделю тебе десяток прислуги, с ног до головы драгоценными камнями увешу.

– Я лучше сдохну, чем буду тебе в рот смотреть, как это делают все, кто тебя окружает, – кривит рот Юна.

– Хорошо, – снимает с меча мясо и кормит пса Гуук. – Раз уж ты неблагодарная и моё внимание не ценишь, оставшуюся часть пути проделаешь в повозках, в которых мы утварь везём. Посмотрим, как тебе одна ночь в холоде понравится. Уже к утру на коленях передо мной ползать будешь.

– Даже если я умирать буду от холода, я к тебе за теплом не приду, не сомневайся, – цедит сквозь зубы девушка.

– Уведите ее, – приказывает Гуук стоящим невдалеке воинам и продолжает кормить пса.

Это была не просто угроза. Уже светает, а Юна, постукивая зубами, сильнее кутается в тонкую ткань, выдернутую из-под посуды в углу повозки. Днем в степи прохладно, а ночью холодно настолько, что даже река тонким слоем льда покрывается. Юна трясётся от холода, дышит на ладони и уже не сомневается, что не доживёт до следующего вечера. После осмотра раны, ей приносят ячменную похлебку, хотя в паланкине ее кормили мясом и даже давали смоченные в мёде лепёшки. Она просит одеяльце у лекаря, но тот только качает головой. После еды, немного согревшись, девушка засыпает. Проснувшись, Юна понимает, что войска сделали привал. Она почти не чувствует ног, усиленно растирает их и внюхивается в умопомрачительный запах жареного мяса, идущий со стороны разведённых костров. Юна не знает, чего ей больше хочется – поесть жареного мяса или хотя бы на пару минут посидеть у костра и погреться. Она слышит заливистый смех девушек, обрывки разговоров воинов, доносимые до нее ветерком, и чувствует, как вновь тяжелеют веки. Пришедший под вечер осмотреть рану лекарь понимает, что у девушки жар, и незамедлительно докладывает об этом Гууку. Он приказывает перевести ее в свой шатёр и там оказать надлежащий уход.

Юна лежит под тремя одеялами, но трясется так, что ей кажется, это не она, а всё вокруг нее двигается. Ей всё так же невыносимо холодно, она будто лежит посередине заснеженного поля, а ее обнажённое тело ледяные ветра лижут. Юна долго смотрит на расписанный матерчатый потолок шатра и, так и не в силах понять, кто она и где, вновь засыпает. Она бредит, всё время зовёт отца, лекарь вливает ей в рот настойки и, оставив так и не пришедшую в себя девушку, покидает шатёр господина. После ужина Гуук общается с войском, благодарит племя, встретившееся на пути, предводитель которого уступил ему свой шатёр, и уходит к себе отдохнуть перед завтрашней дорогой.

Гуук уже и забыл о своём дневном распоряжении, поэтому сперва удивляется, увидев торчащую из-под нескольких одеял чёрную макушку лежащей на разбросанных по ковру подушках строптивой девушки. Гуук проходит вглубь, снимает с себя доспехи и по одному расставляет оружие в углу. Только нож он оставляет в сапоге, потому что от этой девчонки можно ожидать что угодно, и подходит к ней. Он тянет одеяло немного вниз, открывая лицо девушки и, приложив ладонь к ее покрытому холодным потом лбу, понимает, что лекарь был прав.

– Невозможно упёртая, – качает головой мужчина и снимает с девушки одеяла. Юна лежит в позе эмбриона спиной к нему и, бормоча что-то несвязное, дрожит. Гуук опускается на подушки рядом с ней, подтаскивает к себе только одно одеяло и, соединив его с меховой шкурой, накрывает их обоих. Он обхватывает девушку за живот и, притянув к себе, обнимает. Сильнее прижимает ее к себе, пытается дыханием согреть ее шею, но Юна всё равно дрожит. Гуук даже имени ее не спрашивал, но услышал от сына Джихёна и запомнил. Он пока не понимает, почему так много внимания ей уделяет, почему хочет, чтобы она, несмотря на свой гнусный язык, выздоровела, но то, что его к ней влечёт, не отрицает. Для Гуука эта девушка как диковинная игрушка, о которой он никогда не мечтал, но случайно найдя, отпускать не хочет. Тот, чьё имя ещё раньше него самого нагоняет чудовищный страх, кто привык к быстрой капитуляции и беспрекословному выполнению своих приказов, с открытым сопротивлением столкнулся, но впервые его ни на корню уничтожить, а наоборот, дров в этот огонь ненависти подбрасывать и пусть даже сам обожжётся, любоваться хочет. Несгибаемая, своевольная, упёртая. Гууку даже мужчины так не сопротивлялись. Эта девушка сутки в повозке замерзала, но к Гууку никого не послала, не то чтобы сама пришла. А он ждал. Он всё на повозку поглядывал, когда же она свою гордость сожрёт, и как и все остальные к его ногам, моля о тепле приползёт. Она снова выиграла, она так и не попросила. Гуук сам ее забрал, и сам же теперь отогреть пытается, проклятую болезнь прогоняет. Он поглаживает ее впалый живот через рубашку, потом разворачивает лицом к себе и сильнее кутает в одеяло, надеясь, что та перестанет дрожать.

– Если умрёшь, с того света достану, – шепчет и горячим дыханием лицо обдувает.

– Отец, – бормочет Юна.

– Отныне я твой отец, брат, любовник, – поглаживает бледную щёку Гуук.

Он опускает палец к ее губам и медленно по ним проводит. Ее кукольное лицо подарено ей богами, притом никто из них своё время и талант на ней не сократил. Идеальный носик, словно высеченный из гранита, поражающие своей глубиной и лисьим вырезом глаза, губы цвета переспелой черешни, к которым так манит, что ему приходится торговаться с собой, чтобы не наброситься на них в голодном поцелуе. Вкус того кровавого поцелуя после свадьбы всё ещё на губах, Гуук его с себя чужими губами стирал, не стёр. И сейчас не сдерживается, всё равно целует, нежно и мягко касается ее губ губами и сразу отстраняется, не желая провоцировать своего зверя. Смесь запаха переспелой сливы и костра создаёт безумный аромат, который, вдохнув, хочется ещё и ещё. Ему ничто не мешает попробовать девушку тут и сейчас, но Гуук хочет большего, а не просто ее тело. Он знает, что если девушка сама к нему потянется, сама себя подарит, то эти ощущения с просто близостью будет не сравнить, Гуук в ней захлебнётся. Он хочет, чтобы и Юна хотела. Эта дикая мысль не даёт покоя, и у него она впервые. Обычно Гууку плевать на чувства партнёра, он особо не церемонится, а тут никак. Эта девушка должна его целовать в ответ, должна зарываться тонкими пальчиками в его волосы, сама должен тянуться, и за собой на дно самой глубокой впадины манить, и Гуук нырнёт. Он пугается своей последней мысли, вновь ее обнимает, согревает, и дрожь понемногу отступает. Девушка теперь уже сама тянется к теплу, она приближается, удобнее в его руках располагается и шумно сопит в шею Гуука, вызывая у того улыбку. Мужчина, убедившись, что Юне удобно, и сам засыпает.

Гуук просыпается до рассвета, опираясь на локоть, пару минут смотрит на мирно спящую девушку, на лице которой уже появился румянец, и вызывает дежурящего у шатра воина, чтобы перенести ее в паланкин.

Юне кажется, она за всю свою жизнь выспалась. Она потягивается на ковре, заваленном меховыми шкурами, и чувствует, как урчит живот. Она удивляется, что ее вернули обратно в паланкин, и, выглянув за полог, просит себе поесть. Вернувшись под одеяло, Юна вспоминает вчерашний сон. Ей приснилось, что она лежит на мягких перинах в обнимку с воином, который ее забрал из Мираса, и ей было безумно хорошо. Так хорошо, что одно воспоминание о сне, и у девушки по всему телу разливается сладкая истома. От воина исходил невероятный жар и тепло, которыми он делился с ней. Юна в его руках нежилась, дышала забившимся в ноздри запахом костра, сама в нём сгорала, и ей настолько это нравилось, что пальцы на ногах поджимались. Даже сейчас от одних только воспоминаний о сне поджимаются.

Юна сама себя ругает и, отогнав неуместные мысли, бросается на принесённую миску с мясом и кувшин разбавленного с водой вина. Днём с руки снимают повязку – рана затягивается, и пальцы нормально двигаются. Оставшиеся пять дней она проводит в паланкине и радуется, что ее больше не вызывают. Гуука она видит мельком пару раз, когда выглядывает за полог. Один раз, только приподняв полог, Юна уже сталкивается с впившимся в ее паланкин взглядом чёрных глаз. Гуук взгляд сразу убирает, Юна моментально полог отпускает и до следующего дня не высовывается.

На подходе к Иблису Гуука встречает Арслан и его свита. Юна восхищенно смотрит на городские стены, которые в два раза выше стен Мираса, но настоящий восторг у нее вызывает сам город, по которому медленно двигается процессия. Основную часть войск Гуук распустил ещё до Иблиса, отправив отряды каждый в свой город. В Иблисе завораживающая архитектура, сады, утопающие в зелени, возвышающиеся над городом купола, на которых, переливаясь, играют лучи солнца. Все повстречавшие процессию в почтении склоняют голову и с громкими возгласами празднуют возвращение своего Дьявола. Когда процессия останавливается в ожидании открытия ворот, Юна понимает, что они дошли до дворца. Во двор дворца проходят только груженные награбленным и подаренным добром повозки, паланкины и сами хозяева.

***

Звуки шлепков голых тел друг о друга, отскакивая от толстых стен, смешиваются с хриплыми стонами и шумным дыханием. В пропитанной запахом секса комнате полный беспорядок. По полу разбросана одежда, тут и там валяются скинутые с кровати подушки. Гибкая девушка с тонким станом быстро двигается на лежащем под ней мужчине. Широкая ладонь мужчины на ее ягодицах, острые зубы на ее шее, цепкие пальцы в волосах цвета золота. Ещё пара толчков, и Хосров кончает в нее и, скинув ее с себя на постель, сразу же встаёт на ноги.

Не то.

Хосров разучился получать удовольствие от единственного, что ему его доставляло после войн. Битв в ближайшей перспективе не ожидается, а секс безвкусен. Всё это время Хосров вгрызается остервенело в меняющиеся тела: худые, полные, брюнетки, рыжие, рождённые блондинками – всё не то. Тела и голоса меняются – удовольствие не возвращается. У него в ушах только один голос, перед глазами одно, всё никак не отпускающее лицо, и Хосров уверен, что отныне «то» может быть только с ней. Он пытался ее представлять, отбирал в гареме хоть мало-мальски похожих, заставлял их срывать голос, а в самом опять пустота. Та девушка вклинилась в душу, застряла костью в глотке зверя, и Хосров до нее либо дорвётся, либо так и догорит в этом пламени внезапно вспыхнувшей страсти.

– Уходи, – не оборачиваясь, приказывает он девушке, которая, поспешно собираясь, покидает спальню, а сам, натянув на себя одежду, идёт в сад.

Надо попробовать успокоить мысли, перестать прокручивать в голове раз за разом их короткую встречу. Он опускается на скамью рядом с искусственным прудом, смотрит на отражение склонившей к воде голову ивы, но её не видит. Там, на зеркальной глади воды, он видит ее лицо, конкурирующее по красоте с отражающейся луной.

Эта девушка в этом же дворце, ведь Арслан пока к себе не уезжал. Хосров даже точно знает, какой этаж и какая дверь, но в то крыло даже ступить не смеет. Ему кажется, что в этот раз он точно не устоит, он просто заберёт ее к себе, закроет за ней дверь, а потом обнажит меч перед Арсланом. А так нельзя. Арслан – верный друг и воин. Да и Гуук Хосрова не поймёт, и причина одержимости женщиной вовсе смехотворна. Хосрову цепями своего зверя бы обмотать, вызвать к себе ещё девушек, утонуть в вине и в их ласке, и плевать, что он уже сейчас знает, что всё равно будет не то. Всё не то.

Просидев так, несмотря на холод, до первых лучей солнца, он идёт обратно к себе и замирает на полпути от забившегося в ноздри знакомого запаха жасмина. Он, передумав идти в спальню, двигается на запах и, не пройдя и десяти шагов, сталкивается, с пытающейся дотащить до крыла прислуги большой глиняный кувшин девушкой.

– Господин, – опускает взгляд девушка, а Хосров, отобрав у нее кувшин, ставит на пол.

– Что ты здесь делаешь с утра пораньше? – спрашивает мужчина и любуется ее красотой, обладать которой жаждет настолько сильно, что это желание его внутренности в узлы скручивает.

– Я наказана, поэтому помогаю прислуге. Прошу вас, не разговаривайте со мной, – испуганно смотрит по сторонам девушка.

– За что ты наказана?

– Я говорила с садовником, – запинается девушка. – Но вы не подумайте, – поднимает на него глаза и сразу же опускает, – я просто узнавала у него, как ухаживать за розами, а другие девушки сказали господину, и тот передал главному господину.

– Арслану?

Девушка кивает.

– Это всё наказание?

Девушка отрицательно качает головой.

– Что ещё?

– Пятьдесят ударов плетью.

– «Чёртовы правила и чёртовы сплетницы гарема», – со злостью думает Хосров.

– Наказание уже исполнено?

– Будет исполнено, когда у господина будет желание.

– Как тебя зовут?

– Ани, – услышав шум, хватает кувшин девушка и, с трудом двигаясь с ношей, идёт к кухне, провожаемая долгим взглядом мужчины. Даже имя ее словно музыка для ушей. Хосров до самой спальни повторяет про себя «Ани».

Вечером Хосров, в отличие от обычных дней, первым спускается в зал, где прислуга пока только накрывает ужин. Он заваливается на подушки справа от места Гуука и с нетерпением поглядывает на двери. Понемногу вокруг огромной скатерти, спокойно умещающей человек сто, собираются самые приближенные Гууку воины. Арслан опускается на подушки рядом с Хосровом, слева от места Дьявола. Гуук приходит последним.

Хосров почти не ест, попивает вино, всё злится, что Ани нет как среди прислуги, так и среди девушек из гарема. Он уже думает, что Арслан ее наказал, и девушка, видимо, не в состоянии передвигаться, как в комнату среди слуг, несущих наполненные кувшины с вином, заходит и Ани. Хосров взгляда с нее не отрывает, даже не думает, что может быть замечен, впитывает в себя каждое ее движение, запоминает. Как и положено, первым обновляют кубок Гуука. Когда Ани, поклонившись, обходит Хосрова, чтобы налить вина Арслану, Хосров, резко толкнув ножны меча назад, подставляет их под ее ноги, и та, споткнувшись, опрокидывает кувшин со всем содержимым на него. Ани сама в ужасе от того, что случилось, пару секунд, не моргая, смотрит на мужчину.

– Простите, господин, – опомнившись, падает на колени готовая разрыдаться девушка.

– Ты мало того, что не слушаешься, ты ещё и слепая, – хмурится Арслан. – Ещё тридцать ударов плетью, тебя уму разуму научат.

– Она вылила вино на меня, оскорбила меня своим глупым взглядом, не планируя даже на колени падать, – продолжая утирать тканевыми салфетками грудь, со злостью говорит Хосров. – Позволь мне привести наказание в исполнение.

– Имеешь право, – соглашается Арслан. – У меня сейчас новая фаворитка, всё внимание перенаправлено на нее, так вот бывшие совсем разошлись, – усмехается. – Я бы ей лично эти восемьдесят ударов всыпал, но, зная тебя, я ей даже сочувствую. Делай, что хочешь, но чтобы дышала, у меня на нее есть планы, – договаривает и вновь возвращается к общению с Гууком.

После ужина Хосров сразу идёт к себе и приказывает привести Ани. Заплаканную девушку приводит в спальню смотритель за гаремом Арслана. Хосров требует смотрителя покинуть комнату, и тот, хоть и недоволен тем, что лично в ходе наказания присутствовать не будет, поклонившись, скрывается.

– Подойди, – зовёт дрожащую, как осиновый лист, перед ожидающей ее карой девушку Хосров.

Ани, с трудом передвигая ноги, подходит к мужчине, не желая получить ещё дополнительные удары за ослушание. Она останавливается напротив сидящего на изножье кровати мужчины и восклицает от неожиданности, когда тот резко тянет ее на себя и опрокидывает на постель.

– Господин, нельзя, – опирается ладонями о его грудь девушка, прекрасно чувствуя чужое возбуждение бедром.

– Ещё раз скажешь мне «нельзя», – шепчет ей на ухо Хосров и зубами цепляет мочку, – и это будет последним, что ты сможешь произнести.

Он вжимает ее в постель своим телом и касается губами губ, отстраняется, повторяет. Хосров своего зверя дразнит, только наслушавшись его нетерпеливого воя, в губы жадно впивается. Ани сперва медлит, а потом отвечает, зарывается руками в его волосы, размыкает губы, сама вовлекает его в долгий танец языками. Они целуются мокро, глубоко, жадно, мешают запахи и вкусы, создают один на двоих коктейль. Ани послушно поднимает руки, и Хосров снимает с нее рубашку, следом на пол летят шаровары, и теперь уже полностью обнаженная девушка лежит под разложившим ее на своей постели воином. У нее кожа горит там, где Хосров ее касается, а он касается везде, исследует каждый сантиметр, своими отпечатками ее покрывает. Ани всё равно сомневается, что Хосров пойдёт до конца, что возьмёт то, что принадлежит другому, пусть и получил сомнительное согласие. Она сомневается даже, когда он разводит ее ноги, когда толкается в нее пальцами, когда она, чуть ли не до крови прикусывая щеку, принимает следом его член и, выгнувшись, боится выдохнуть от распирающего чувства наполненности. Хосров приподнимает ее под поясницу и, придерживая руками за бёдра, сразу переходит на быстрые толчки, заставляя Ани вонзаться пальцами в его плечи и пытаться сдержать свои крики, боясь быть обнаруженной. Арслан ее убьёт, однозначно, но откажи она Хосрову, то и он ее убьёт. Хосров будто с разумом прощается, он в нее толкается и толкается, скользит по обильно выделяющейся смазке возбуждённой девушки так глубоко, насколько можно, рычит от удовольствия наконец-то вбиваться в ту, кого настолько безумно хотел.

Ани привыкла быть красивой куклой, переходящей в постель победителей, без права голоса и даже мысли о протесте. Она научилась раздвигать ноги, выгибаться и стонать, даже когда не хочется. Научилась имитировать страсть, показывать желание, даже если его в ней нет, и очаровательно улыбаться на все предложения мужчин. С этим пока притворяться не пришлось, его прикосновения возбуждают, его поцелуи заставляют прикрывать веки и хотеть ещё, а его запах дурманит голову. Это какое-то безумие, но Ани его выпускать из себя не хочет, отдалиться даже на сантиметр не позволяет, она будто в нём смысл всего видит и сама его не останавливаться молит. Ей так горячо и дико, что хочется кричать, но взамен приходится кусать свой язык, чтобы не услышали. Каждый участок ее кожи – сплошная эрогенная зона; Хосров ее касается, и на месте каждого прикосновения огонь вспыхивает. Она даже не стонет уже, она ноет, сама его, за бедра придерживая, в себя направляет и злится, что он на ней следов и укусов не оставит, Хосров бы каждый хной обвёл и подолгу бы на себе носил.

Йибир любил лежать, заставляя Ани всё делать самой, Арслан думает только о своём удовольствии, а этот воин не просто груб и нетерпелив – он голоден. Ани видела его потрясающе красивых девушек и слышала о том, как он порой уводил к себе сразу четверых, но сейчас с ней в постели этот мужчина будто после нескольких лет воздержания. Он трахает ее грубо, целует жадно, любит до самого дна. И Ани нравится. Она никогда и не выпускала коготков, давила внутреннего зверька, даже если было неприятно на грани невыносимости. Но сейчас Ани сама ластится, сама подставляется, урчит от ласки, как воск в его руках тает и любую форму принимает. Желание этого мужчины осязаемо, ее оно обволакивает и заражает, заставляет чувствовать себя особенной, забывать про то, что она девушка из гарема и, скорее всего, на одну ночь. Она сама на него взбирается, седлает его бедра и медленно двигается на его члене. Ани придерживает ладонями свои ягодицы, лижет свои распухшие от жестких поцелуев губы, дразнит зверя, позволяет ему проникать в себя до самого конца. Она ладонями мощный торс под собой поглаживает, каждый боевой шрам целует, языком излечивает. Она сам в коленно-локтевую позу становится, подмахивает, рассыпается под ним в крошку, в вихре страсти вновь в одно целое собирается. Ани не знает, откуда такая уверенность, но чувствует, что этот мужчина только с ней такой, и с грустью в окно поглядывает, рассвет мысленно не наступать молит.

Вот оно именно то. Вот кого Хосрову не хватало. Эта девушка только в комнату вошла, в нём уже кровь забурлила. Никто в этом дворце одним своим присутствием в нём такую бурю не поднимал. Хосров ее пробует, ласкает, тело терзает и только так к утерянной после того рокового вечера жизни возвращается. Он не может насытиться, он словно одержим ее вздохами, ее бархатной кожей, этими губами, жаром ее тела. Будто стоит Хосрову отстраниться, и вновь тьма и холод верными спутниками станут, так долго ожидаемое тепло и свет отнимут. Он крепче ее прижимает, берёт, но ещё больше отдаёт, не оставляет ни сантиметра на ее теле не целованным и не обласканным.

За окном уже начинает светать, Ани сладко потягивается на скомканных после бурной ночи простынях и, открыв глаза, смотрит на одевающегося мужчину.

– Расскажи про себя, только не лги, – возвращается к постели Хосров и, присев у изножья, тянет ее на себя. – Расскажи всё.

Ани отвечает на короткий поцелуй, долго в лицо напротив смотрит и медленно в прошлое возвращается.

– Мне семнадцать, – тихо начинает девушка. – Меня продали Йибиру сами родители. Мы были очень бедны, и денег на пропитание не хватало. У меня было ещё шесть сестер, я вторая дочь. Меня продали напрямую в гарем два года назад, а потом пришли вы.

– Я слышал о случаях, когда родители продавали детей в гарем, но это считается редкостью, – озабоченно потирает переносицу Хосров.

– Я сама напросилась, – говорит Ани и уводит взгляд в сторону.

– В смысле?

– Я сама попросила, чтобы меня продали, – девушка притягивает колени к груди и обнимает. – Вы, наверное, не знаете, но нищета пахнет, – поворачивается к мужчине и треснуто улыбается. – Я ненавидела этот запах. Ненавидела настолько, что мечтала из него вырваться или умереть. Мы делили одну лепешку на восьмерых, носили обноски друг друга, спали на земляном полу, неважно, летом или зимой. Отец говорил, что это нормально, что многие так живут. Я не хотела быть «многими». Я хотела спать в тепле и наедаться. Хотела красивую одежду, – запинается. – Я стала замечать, что на меня заглядываются, а когда однажды на базаре один из купцов спросил у моего отца, не хочет ли он показать меня смотрителю гарема, я решилась. Моя семья получила неплохую сумму, а я тепло и еду.

– Иди ко мне, – зовёт Хосров после затянувшейся паузы, и девушка послушно идёт к нему в руки. Он вновь ее целует, только в этот раз нежно и долго. Ани уходить не хочет, могла бы управлять временем, то остановила бы его на этом моменте, когда ее такой лаской окутывают, и так бы и замерла навеки.

– Мне идти? – наконец-то отстраняется Ани, когда мужчина расслабляет руки.

– Уйдёшь, но позже, – Хосров выходит в коридор и через пару минут возвращается обратно с плетью. Ани, побледнев, натягивает одеяло до подбородка и со страхом смотрит на орудие пытки.

– Тебе полагается восемьдесят ударов плетью, ты должна вытерпеть хотя бы десять, чтобы наказание считалось исполненным, – спокойно говорит мужчина, примеряя рукоятку.

– Я думала… – запинается Ани.

– Что твоё наказание секс? – выгибает бровь Хосров. – Ты вернёшься в гарем, и первым делом проверят твою спину. То, что я тебя трахнул, не отменяет того, что ты должна быть наказана, – убирает взгляд от наполнившихся влагой глаз мужчина.

– Теперь мне кажется, что я не случайно упала на ужине, – горько улыбается Ани и соскальзывает с постели.

Одна мысль о том, что Хосров нарочно подстроил ее падение, чтобы взять наказание в свои руки и этим снизить количество ударов, вселяет в нее силу, которая и двигает ее к нему. Она, как и есть, обнажённая останавливается перед ним, а потом, повернувшись к нему спиной, зажмурив глаза, ждёт первый удар.

– Кричи во весь голос.

Ани кивает. Стараться и не приходится, – как только плеть обжигает ее спину, истошный крик девушки оглушает весь этаж. Хосров бьёт хаотично, оставляет красные полосы, не делает пауз и старается не слушать плачущую и продолжающую кричать девушку. Ани не в состоянии стоять уже после шестого удара, она цепляется руками в изножье кровати и, сжимая дерево до побеления костяшек, уже воет.

Если бы Ани выпороли слуги или сам Арслан, то, возможно, она бы осталась без кожи. Хосров же плеть смазал маслом, силу в удар не вкладывает, но всё равно понимает, что боль это особо не унимает.

Закончив экзекуцию, он кое-как натягивает на продолжающую плакать девушку одежду, оставив израненную спину неприкрытой. Он обхватывает ладонями ее лицо, приближает к себе и долго целует в солёные губы. Пару секунд простояв лбом ко лбу с теперь уже только всхлипывающей девушкой, Хосров провожает ее за порог и передаёт слугам Кана. Он возвращается к постели и обещает себе, что последний раз делает больно той, с чьих рук ест его зверь. Хосров не знает, что обещание – это приманка для Дьявола, который, пока оно нарушено не будет, не успокоится.

***

Когда Юна выходит из паланкина, то во дворе нет ни Гуука, ни его войск. Суетящаяся вокруг прислуга разгружает богатство, а сильно накрашенный мужчина средних лет разгуливает между рядов девушек в струящемся отливающим серебром халате и пристально рассматривает каждую. Юна смотрит на ворота и с сожалением понимает, что через стены, на которых дежурят воины, не перелезет. Когда она поворачивается лицом ко дворцу, то от восхищения застывает в немом оцепенении. Невероятной красоты строение впечатляет своим размером, но Юне не позволяют долго лицезреть творение рук человека.

– А эта чего отдельно? – слышит она голос и поворачивается к тому странному мужчине, теперь уже внимательно разглядывающего ее.

– Ее господин лично выбрал, – отвечает ему один из спутников Юны.

– У моего господина воистину прекрасный вкус, – разглаживается морщинка на лбу мужчины по мере того, как он подходит к Юне. – Какое чудесное личико! – костлявыми руками обхватывает подбородок и вертит туда-сюда. – А кожа! А волосы! – тянется и к ним, но Юна, оттолкнув его, резко отступает.

– Боже, – прикрыв ладонью рот, театрально вздыхает мужчина. – Неужели дикая? – поворачивается к собравшимся во дворе, и те дружно смеются. – Солнце моё, один день в гареме, и ты у меня покладистой станешь, – опасные нотки в голосе меняют даже лицо мужчины. Скулы заостряются, подбородок вытягивается, и Юна решает про себя, что мужчина похож на ястреба. – Меня зовут Риал, и я отвечаю за гарем Дьявола.

– Дьявола? – выдыхает Юна: – «Как же я сразу не поняла», – мысленно бьёт себя по лбу. – Так, значит, это сам Гуук?

Юна уже пару лет как слышит о непобедимом, чудовищно жестоком правителе Востока, прозванным Дьяволом и якобы пьющим человеческую кровь. Насчёт последнего Юна после кровопролития на своей же свадьбе уже не сомневается. Когда отец или братья говорили про Гуука, то ужас от их слов в девушке сменялся диким интересом. Юне всегда хотелось поглядеть на великого воина, пусть после столкновения с ним и не выживали. Только если раньше она и мысли не допускала, что настолько близко познакомится с Гууком, то теперь уже уверена, что это ещё не предел.

– Да, это он, а тебя надо срочно в купальню, – недовольно морщится мужчина, рассматривая натянутую на Юну и явно уже не свежую одежду.

– Хоть сто таких дьяволов, но я рождена свободной, свободной и умру, – сплёвывает под ноги девушка.

– За что мне это наказание, – закатывает глаза мужчина. – А всё могло бы быть по-другому, мне бы не пришлось ломать тебе пальцы, запирать в особой комнатке, где я держу голодных крыс, или, что ещё хуже, случайно так толкнуть, что ты бы переломала свою шею и испустила бы дух. Ты могла бы быть покладистой, я бы тебя научил разным секретам, а ты бы ублажала моего господина. Меня взамен озолотят, а ты будешь кататься, как сыр в масле.

– Сам кого хочешь ублажай, я под этого урода не лягу, – Юна игнорирует полный возмущения взгляд собеседника. – И вы тоже, – громко обращается она к остальным собравшимся, смеющимся над ней, – все можете под него лечь, хоть по очереди, и заикаться, и ноги его лобызать, действуйте, а меня ещё раз тронешь, я тебе руку откушу, – клацает зубами девушка мужчине.

Внезапно во дворе наступает полная тишина, и все в поклоне сгибают головы. Резкий холодный ветерок проносится по двору, раскидывая собранные в кучи садовниками листья, и Юна уже знает, кто стоит за ней. Девушка, выдохнув, поворачивается и не ошибается.

– Риал, она может отгрызть тебе не только руку, но и голову, не сомневайся, – обращается Гуук к собеседнику Юны. – Проверьте ее, я не уверен, что она не спала со своим неудавшимся муженьком до свадьбы. Хочу знать, не несёт ли она в себе отродье Минов.

– Я девственница! – возмущается Юна и сразу осекается под вспыхнувшими огоньками пламени на дне чужих глаз.

Гуук легонько наклоняет голову к левому плечу, разглядывает одетую в одежду на пару размеров больше, вымотанную долгим путём девушку взглядом, от которого Юне хочется прикрыться, и языком проводит по своим клыкам.

– Простите меня, господин, что вам пришлось слышать то, что выдавал грязный рот этой девчушки. Помилуйте, и я обещаю, завтра вечером она будет шелковой, – заикаясь, просит Риал.

– Пусть ее приведут ко мне сегодня ночью, – безапелляционно заявляет Гуук. – И проверять ее не надо, я верю ее слову, – он усмехается и покидает двор.

Стоит Дьяволу и его свите выйти за порог, как Юна получает по лицу непонятно откуда взявшейся в руке Риала кожаной дубинкой. Девушка, не ожидающая удара, до крови прикусывает щеку и, придя в себя, сразу же бросается на мужчину с кулаками, но ее подхватывают двое парней и волокут в сторону правой части дворца.

– Ещё раз попробуешь вызвать гнев господина, я тебе так больно сделаю, что все слёзы иссякнут, – шипит идущий позади Риал. – Я бог этой части дворца, и все здесь слушаются только меня.

Юна перестаёт биться, только когда они входят в длинный коридор, по бокам которого двери, ведущие во многочисленные комнаты. Она с разинутым ртом рассматривает богатое убранство комнат, пока ее вверх по коридору тащат в сторону гарема. Они входят в огромный зал, где одну стену полностью занимают окна. Зал выдержан в тёмно-красном цвете, стены и потолок украшены золотистыми узорами и изразцами. Прямо в центре комнаты установлен небольшой фонтан, струи воды поднимаются до самого свода и падают в круглый бассейн, по краям которого разбросаны шелковые подушки. Красивые полуголые девушки восседают на коврах и, поедая фрукты, слушают музыку, которую играют музыканты. У стен располагаются диваны, накрытые красным бархатом, перед ними стоят низкие столики, заставленные кувшинами с вином и блюдами с фруктами.

Ведущие Юну слуги не останавливаются, они минуют зал и ещё несколько комнат и заходят в облицованную полностью из белого мрамора купальню. Посередине купальни два небольших бассейна, чуть дальше восемь встроенных в пол ванн, к стенам прикреплены скамейки, на которых сидят голые, отдыхающие после купания парни. Юну наконец-то отпускают, но она никуда не бежит, озирается по сторонам, ждет следующих действий.

– Раздевайся, с тебя сперва смоют пыль и грязь, а потом посидишь в ванне, – приказывает ей Риал и подзывает пальцем рыжего мужчину такого же возраста, как и он. – Биби, времени мало, поэтому делаете всё быстро. Этот бродяжка должна быть готова до полуночи.

Мужчина кивает и подзывает слуг. Юну опять насильно волокут в угол купальни, с трудом, но сдирают с нее всю одежду и несколько раз поливают с головы до ног водой из медного ковша. Закончив обливания, ее ведут к одной из наполненных ванн, в воде которой прислуга разбавила эссенцию цветов, и подталкивают к ней.

– Я не пойду.

– Слушай сюда, сучка, – хватает ее за плечи Риал и встряхивает. – Ты думаешь, ты такая дерзкая, думаешь, на тебя управы не найдётся, а он сам ведь терпением не отличается. Знаешь, мне его дожидаться и не обязательно, сколько у меня таких было и будет, кто-то неудачно упал, кому-то после вина плохо стало, поэтому последний раз предупреждаю, лезь в ванну, или ты будешь четырнадцатой, кто пытался мне что-то доказать в этом гареме и кто сейчас гниёт на городском кладбище.

– Ты такое же чудовище, – выплёвывает слова ему в лицо Юна.

– О нет, я хуже, – хохочет Риал. – И поверь мне, от меня даже он тебя не спасёт. Если ты думаешь, что ты его так сильно интересуешь и этот интерес не закончится через одну ночь, очень сильно ошибаешься. Поняла меня?

– Поняла, – цедит сквозь зубы Юна и нехотя опускается в воду.

Девушка, оказавшись в воде, в блаженстве прикрывает веки и впервые за столько дней отбрасывает все заботы и расслабляется. Сидящие на полу вокруг ванны слуги стригут ее ногти, втирают в волосы маску из масел. Когда Юна выходит из ванной, она чувствует себя заново родившейся, но это вплоть до того момента, как она видит идущего к ней слугу с разогретым воском. Она, стиснув зубы терпит, пока ее избавляют от нежелательных волос. После болезненной процедуры в ее кожу втирают масла, а потом ставят перед ней там же в купальне большой поднос, нагруженный разными блюдами. Юна с удовольствием ест, запивает пищу яблочной водой и слушает опустившегося рядом Биби.

– Я помощник Риала, и я слежу за всеми в гареме, кроме фаворитов господина, – начинает мужчина. – Ты должна беспрекословно выполнять любые поручения и приказы Риала и меня.

– Сейчас только доем и сразу начну, – набитым ртом отвечает ему Юна.

– Ты шутки шутишь, сразу видно, гарема не видела никогда, но ты не просто в гареме, ты в гареме самого могущественного повелителя этой части света, поэтому если хочешь жить, то отнесись серьёзно ко всему, что я скажу, – терпеливо продолжает Биби. – Ты новенькая, но ты должна знать, кого как приветствовать и кому какую честь оказывать. Там, у бассейна, сидит девушка, – Юна поворачивается туда, куда показывает мужчина, и видит красивую девушку с белыми волосами, которая полулежит на мраморе и, опустив руку в воду, забрызгивает девушку с длинными, почти что до лопаток иссиня-чёрными волосами, которая в воде. – Это Рин, она фаворитка господина, и, как ты понимаешь по ее внешности, не из местных. Она единственная, на кого не распространяется наша с Риалом власть. Она напрямую подчиняется господину, остаётся с ним до утра и пользуется с его стороны особым вниманием. Рин, возможно, и родит господину наследника, и перейдёт на уровень хозяйки дома. Та, которая в воде, это Сария, она вторая после Рин, кого господин часто вызывает к себе.

– А где третья? – смеётся Юна.

– Рин и Сария ее убрали, – спокойно отвечает мужчина.

– Не поняла, – растерянно смотрит на него девушка. – А куда ваш господин смотрит, если его фаворитки друг друга убирают?

– Господину по большому счёту плевать, если кто-то имел неосторожность споткнуться или съел что-то не то и отравился, – пожимает плечами Биби.

– Вы ужасные люди.

– Тут выживает самый хитрый и самый коварный, – невозмутимо отвечает Биби. – Ты должна кланяться Рин и Сарие, выполнять их поручения и научиться не спать, потому что если тебя вызовут на вторую ночь, то, возможно, ты больше никогда не проснёшься.

– Не хочу больше слушать этот бред, – поднимается на ноги Юна.

– Твоё дело, я просто считаю, что предупреждён, значит, вооружён, – пожимает плечами и тоже поднимается на ноги Биби.

Юну одевают в тёмно-зелёный шёлковый костюм и ведут обратно через зал в небольшую комнатку, где на диване сидит и попивает вино Риал.

– Через полчаса ты отправишься в его покои, но до этого открой свои уши и запоминай всё, что я говорю, – презрительно кривя рот, начинает мужчина.

– Ещё один, – вздыхает Юна и, косясь на дверь, в проёме которой стоят два стражника, проходит в комнату и опускается в кресло в углу.

– Раз уж ты девственница, ты не знаешь, как ублажать мужчину. Мой господин любит опытных партнёров, но, видимо, захотелось разнообразия. В случае с тобой, мне не оставили достаточно времени, поэтому приходится делать всё второпях, – вздыхает Риал. – Так вот, пока он не один в комнате, смотришь в пол, голоса при нём не повышаешь, оставшись наедине, выполняешь всё, что он хочет. Если господин доволен, то я получаю золото, а ты прекрасную жизнь, если он недоволен, я не получаю золото, а ты сдохнешь. Всё ясно?

– Куда ещё яснее, – усмехается Юна.

– Теперь о соитии, тут главное, чтобы ты не вела себя, как бревно…

– Всё! – подскакивает на ноги Юна. – Я не собираюсь слушать то, что вы будете дальше говорить, даже если вы меня привяжете.

– Я не могу сейчас сделать тебе больно без следов, – подлетает к ней и хватает ее за горло Риал, – но клянусь небесам, если он сам тебе шею не свернёт и вернёт сюда, то ты проведёшь ночь с голодными крысами. Уведите ее, чтобы глаза мои не видели, – приказывает он прислуге и идёт к дивану.

Юна возвращают в большой зал, где она полчаса сидит в углу в центре внимания всех остальных. Ни одного доброго, участливого или хотя бы безразличного взгляда. На нее смотрят не только с неприкрытой ненавистью, в нее будто стрелами её высылают, и будь девушка чуть слабее духом, то уже бы, забившись в угол от такой несправедливости, разрыдалась. Но Юна стойко выносит все взгляды, выдёргивает из себя эти стрелы и, обмакнув их кончики в яд злости, отправляет обратно. Юна думала, что ее враг – это Гуук, но именно здесь она чувствует себя в стане врага.

Через полчаса за ней приходит прислуга, и, петляя по коридорам и лестницам, девушка в сопровождении Риала и Биби останавливается на пороге огромной спальни. Риал толкает ее в спину, но Юна удерживает равновесие, с места не двигается и только со второго толчка буквально влетает в комнату. Первое, что замечает девушка, оказавшись в помещении, – это огромные окна на всю стену, с которых открывается вид на сад. Они увешаны тяжелыми занавесями из синего бархата, оконные переплеты сделаны из красного дерева, покрыты резьбой, а железные оковки усыпаны золотой крошкой. Пол устилает мягкий бежевый ковёр, в ворсе которого тонут ступни девушки. Гуук сидит в кресле рядом с большой даже для четверых человек кроватью, застеленной чёрным сатином, и смотрит на нее.

– Почему не красный? – хмуро спрашивает Риала правитель.

– Мой господин, я подумал…

– В следующий раз не думай. Одевай ее в красный. Это ее цвет, – перебивает его Гуук.

– Да, господин, – учтиво опускает взгляд Риал.

– Иди ко мне, – хлопает по бедру Гуук, смотря на Юну.

Девушка с места не двигается.

– Ну же, чертёнок, иди ко мне, – голодным взглядом рассматривает ее Гуук, чувствует, как сводит конечности от желания сорвать с нее эти тряпки и насладиться красивым телом, которое с той ночи забыть не может. – В постели мне свою дикость покажешь, даже оседлать разрешу. Будь хорошей девочкой.

– Я тебе не собака, – медленно, с паузой после каждого слова выговаривает Юна.

– Простите, господин, она неуправляема, дайте мне пару дней, я пока пришлю к вам ваших любимых, – встревает явно сильно нервничающий Риал.

– Умолкни, – бросает ему Гуук и вновь обращается к девушке: – Если ты не подойдёшь ко мне, Риалу придётся очень плохо, он ведь за тебя отвечает.

Юна с трудом выдерживает его тяжелый взгляд, который буквально придавливает ее к полу, но свой не прячет.

– Я не собака, чтобы выполнять твои приказы.

– Я прикажу отрубить ему голову.

– Дай мне меч, и я сама это сделаю, – зло смотрит на него Юна.

Зверь в Гууке от слов девушки в экстазе бьётся. Сколько бы он ни пытался припомнить, такую он точно не встречал. Были те, кто его сразу принять отказывались, но они бы сломались ещё на том моменте, когда Гуук приказал своим воинам с ними поиграться. Эта не то чтобы держится, ее сила будто с каждым днём только растёт, а стены, которые она вокруг себя выстраивает, дополнительными слоями обкладываются. Гуук и восхищается, и в то же время из последних сил держится, чтобы тараном не пойти, в пыль и прах эту ее с трудом, но пока что сдерживаемую оборону не разнести. Эта девушка просто не понимает до конца, с кем связалась, или Гуук к ней недостаточно строг был. Но так ведь интереснее, так слаще, она неосознанно момент оттягивает, Гуука до предела доводит. Она сама же потом настрадается, своей же крови и плоти лишится, потому что Гуук до своего дорвётся, и тогда его ничто не остановит. Он сожрёт ее идеальное тело, вместе с костями проглотит, ещё и оближется.

– Сколько ты мне служишь? – поворачивается к Риалу Гуук и, встав на ноги, направляется к нему.

– Почти четыре года, господин, – кланяется бледный мужчина, взглядом испепеляя Юну.

– Думаю, Биби уже готов тебя заменить, – отпивает вина Гуук и, поставив кубок на столик в углу, кивает охраннику. Юна не успевает опомниться, как Риал, придерживая хлещущую из горла кровь, забрызгивая ею ковёр, валится на пол у ее ног.

– Вот что бывает, когда ты не хочешь меня слушаться, – останавливается напротив девушки Гуук и впивается взглядом в ее лицо, ожидая эмоций, которыми питается. Гуук запах страха чувствует, в воздухе ощущает, но не видит. Юна стоит перед ним прямо, глаза в глаза смотрит, как бы правитель проявление страха уловить не пытался, она его глубже зарывает, не ломается. – Ну же, – хрипло, уже вплотную, пальцы невесомо щеки касаются, губы с губ чужое дыхание срывают. – Опустись на колени, будь послушной.

– Я тебе не собака, – еле губами двигая, отвечает Юна, опускает взгляд на двигающуюся под ее ноги лужу крови и сжимает руками подол рубашки.

– Биби, отдай ее Бао, пусть назначит убирать конюшни и двор, кормит сухарями и водой. Не будет работать, чтобы не кормили, будет самовольничать – наказывали. Только чтобы не убивали. Всё понятно? – перешагнув через истекающий кровью труп, идёт обратно к постели Гуук. – И пришлите слуг, пусть приберутся.

Юна выходит из спальни, впервые идёт сама, без помощи слуг, молча двигается за Биби с уставившимся в его лопатки взглядом. Она не меняет шага, не роняет ни слова, не слышит, что у нее спрашивает Биби, она продолжает идти, вцепившись глазами в узор на халате мужчины, боясь, что если его потеряет, то замертво свалится. Когда они минуют центральный коридор, Юна внезапно прислоняется к стене и, скомкав на груди рубашку, еле слышно просит Биби дать ей пару минут. Она шумно вдыхает, но вместо кислорода чувствует только запах сырости, смешанный с запахом арома-масел. Юна задыхается, тонет в красном, обволакивающим ее с ног до головы, пытается выплюнуть эти сгустки чужой крови, в лёгкие забившиеся и весь кислород вытеснившие, но безуспешно. Она сгибается от тяжести картины так и стоящей перед глазами, ни на секунду не может забыть мёртвые глаза лежащего у ее ног мужчины.

Осознание, что Гуук не угрожал и убил человека и что Юна в этом тоже виновата, в нее не умещается. Юна и так, сколько могла, в себе все последние события утрамбовывала, каждое зарывала, вырваться не позволяла. До этого момента. Убийство Риала вырывается наружу полузадушенным воем, и слёзы крупными каплями падают на дрожащие ладони, разъедая их чуть ли не до мяса. Юне век в купальне просидеть, от чужой крови, ее забрызгавшей, не отмыться, потому что в каждой капле она видит отражение себя. Она пережила столько смертей в Мирасе и нечеловеческую боль, но она размазана по полу из-за смерти пусть даже и не совсем хорошего, но человека. Его смерть на руках Юны. Она обнимает колени, всхлипывает, всё ещё пытаясь надышаться, но сжавшиеся лёгкие не только забиты ненавистным запахом костра, они горят изнутри, и Юне кажется, с каждым выдохом из нее чёрный и густой дым прёт, который перед глазами в буквы складывается, а в ушах, им вторя, протяжное «Гуук» разносится.

Биби стоит, прислонившись к противоположной стене, и терпеливо следит за приступом.

– Жизнь в стенах дворца скоротечна, жизнь за его пределами ещё короче. Хочешь жить, учись слушаться. Ты очень хочешь, просто сама этого пока не осознаёшь, – разрывает давящую тишину, в которой слышны только отчаянные попытки девушки сделать вдох, Биби.

Первый раз Мин Юна убила в возрасте семнадцати лет.

Глава 5. Черное и черное

Два дня после ночи, которую Хосров хранит в самых потаённых уголках памяти, он Ани не видит. Это было ожидаемо, учитывая раны девушки и время, которое требуется на лечение. За эти дни три раза в спальне Хосрова меняли постельное бельё и саму комнату убирали, но до сих пор, входя туда, он чувствует ее запах и не вызывает других девушек, не желая его перебивать. На третий день Гуук поручает Арслану и Хосрову сделать обход, навестить свои владения, а сам отправляется в один из крупных городов империи, откуда ему доносят новости о недовольствах. Главным в Иблисе остаётся помощник правителя и управляющий пехотой в войнах – Винх. Стоит господам покинуть Идэн, как дворец превращается в личное царство любимой наложницы Дьявола – Рин.

Рин девятнадцать лет, и она досталась Гууку во время набегов на северные земли. Девушка рано поняла, что необыкновенно красива, и научилась умело пользоваться своей красотой. У Рин нежная, как шёлк, кожа, белокурые волосы, красивые черты лица, а главное, большие, смотрящие прямо в душу глаза цвета неба. Когда пала крепость отца девушки, то она сама вышла к воину, облачившись в свой самый лучший наряд, и получила за одну ночь с Дьяволом не только помилование для себя – семью Гуук, как и всех правителей захваченных городов, казнил – но и стала его фавориткой. Рин всегда знает, чего хочет, пусть время и обстоятельства периодически корректируют, порой даже отменяют её планы, но она придумывает новые и никогда не сдаётся. Сейчас Рин хочет успеть первой родить Гууку наследника. Первый ребёнок будет главным претендентом на трон правителя, обеспечит Рин безбедное и безопасное существование и вытащит её, наконец-то, из гарема, превратив в официальную пару Дьявола. Только Гуук ребёнка заводить не спешит, более того, Рин не может рисковать и понести без его на то разрешения, ведь мужчина может ребёнка не принять, а её за вольность наказать. Рин по этому поводу сильно не переживает, предпочитает свою энергию на конкретные действия расходовать. Она долгими ночами, когда они, выдохшиеся после любовных утех, лежат в постели, медленными шажками подводит Гуука к необходимости успеть завести наследника.

У Рин нет конкуренток, за последний год только двое, кроме неё, посещали спальню господина несколько ночей. Гуук повторно никого больше не звал. Джиу, очаровательную девушку, проданную в гарем два года назад и успевшую побывать в постели Гуука больше десяти раз, Рин отравила. Гуук тогда особо сильно не горевал, но повара казнить приказал. Сария, верная шавка Рина, и последняя скорее готова терпеть её в постели своего мужчины, чем кого-либо ещё. После смерти Джиу девушки от страха особо в постель господина не стремятся или, может даже, себя в полной мере не показывают. Рин живёт припеваючи и ни о чём не беспокоится. Не беспокоилась. Девушка, которую Гуук привёз из Мираса, Рин не нравится. У неё уже нюх на потенциальных конкуренток, и как бы она себя не убеждала, что мелкая девчонка ей не угроза, чувство тревоги внутри не затыкается. Теперь, после смерти Риала, оно вообще Рин спать не даёт. Девушка по несколько раз допрашивала слуг, проводивших девушку из Мираса в покои господина, и хотя не особо поняла, почему погиб Риал, но догадывается, что из-за неё.

Первая неделя в качестве прислуги для Юны проходит сущим адом. Бао оказывается пятидесятилетним обозлённым на весь свет мужиком, который не считает прислугу людьми, а его любимым занятием является издевательство над ней. Бао подчиняется весь обслуживающий персонал дворца, начиная с поваров и заканчивая садовниками. Если покойный Риал называл себя богом гарема, то Бао оказался дьяволом прислуги. Он не просто наказывает прислугу за нарушения, он будто делает это для собственного удовольствия. Наказание для него целый ритуал. Бао заранее требует вынести своё кресло на задний двор, берёт в руки чашу кумыса и с удовольствием наблюдает за тем, как очередной несчастный получает палками тяжёлые удары, притом не всегда заслуженные. К причинам ненавидеть Гуука у Юны добавляется ещё одна – вседозволенность управляющих среднего звена, которым правитель эту власть дал. Короткий диалог с Бао, скорее монолог последнего, произошёл с Юной в её первое утро в крыле прислуги. Мужчина долго, в презрении скривив губы, рассматривал девушку, а потом, почесав жирный подбородок, заявил:

– Не работаешь – не ешь. Плохо работаешь – не ешь. Не выполняешь приказы – наказание. Ослушаешься – наказание. Будешь продолжать так на меня смотреть – наказание.

В первый же день Юну отправили на задний двор в конюшню помогать ещё четверым слугам её чистить. На заднем дворе дворца помимо конюшни находятся бараки для слуг, где они живут, скотобойня и летняя кухня. Господа в эту часть двора не заглядывают.

Такой огромной конюшни и настолько красивых лошадей Юна не видела ни у отца, ни у Джисона.

– Большая часть в походе с хозяевами, – прислоняется о черенок лопаты симпатичный молодой парень лет двадцати. – Ты ещё не видела Маммона, Хана и Дамира. Увидишь, дышать перестанешь.

– Это кони Дьявола? – поднимает на него глаза вычищавшая денник девушка.

– Маммон – конь хозяина, Хан принадлежит господину Хосрову, а Дамир господину Арслану. Ты откуда? Не похожа на местную. Меня Дунг зовут.

– Из Мираса. Юна, – бурчит девушка и переходит к следующему отсеку, показывая, что не заинтересована более в диалоге.

Уже ко второй половине дня Юна еле разгибает спину. Не привыкшая к физическому труду девушка, которая вечно жила в окружении прислуги, еле передвигает ноги и мечтает рухнуть где-нибудь и заснуть. Желательно вечным сном. Когда объявляют обед, Юна с трудом доползает до столовой для прислуги и с таким аппетитом поедает гороховую похлёбку, будто перед ней зажаренный ягнёнок. Замечаний Юна не получает, исправно делает свою работу и старается не навлекать на себя гнев смотрителей. Спит девушка ещё с четырьмя прислугами в одноэтажном бараке, в котором около тридцати крохотных комнаток. Стены и пол комнат покрыты глиной. В каждой комнате висит по фонарю, один сундук в углу для складывания одежды и узкие кровати у стен.

Слуги просыпаются до рассвета и собираются во дворе, где назначенные Бао люди, они же смотрители, распределяют кого куда. Смотритель за конюшнями, чьё имя Юна не запомнила, вечно пропадает в сарае, где хранятся садовые принадлежности, то с одной девчонкой, то с другой, работников не достаёт, и хоть в этом Юне везёт. Юна всё ищет поводы и часто на передний двор ходит, лазейки высматривает, идею о побеге не оставляет.

К концу недели Юна впервые присутствует на исполнении наказания, когда одного несчастного парня, разбившего поднос с посудой, бьют палками на заднем дворе при всех. Юна смотрит в землю, отказываясь наблюдать за муками несчастного, но его крики всё равно рвут барабанные перепонки и не дают сконцентрироваться. Когда наказание заканчивается, Юну вызывают на кухню к Бао, где тот обычно и проводит большую часть своего времени.

– Поработаешь теперь во дворце, будешь мыть полы, отвечаешь за коридоры. К концу недели будешь на замене обслуживать гарем. Всё понятно? – чавкая, поглощает пищу мужчина.

– Найдёте пылинку и выпорете? – зло спрашивает всё ещё не отошедшая от наказания во дворе Юна.

– О нет, порка – самое легкое наказание, – гогочет Бао. – У меня фантазия куда обширнее. Будешь вот так со мной разговаривать, мы по пунктам весь мой список пройдём. Прислуга не те люди, с которыми надо мягко и нежно, они только язык силы понимают. Дай им волю, и обленятся, а потом меня же прирежут, поэтому и держу всех в ежовых рукавицах. Ты слишком мала, чтобы это понимать. А теперь дуй работать.

– А вы пробовали с ними, как с людьми? – не сдаётся девушка.

– На порку нарываешься? – откладывает в сторону бокал вина и зло смотрит на нее мужчина. Юна, повернувшись, покидает кухню.

***

Вторая неделя в роли прислуги подходит к концу. Юна обошлась без наказаний, но сильно похудела из-за недоедания и непосильного труда. С самого рассвета и до глубокой ночи она не может найти даже пару минут присесть. Она сперва бежит в конюшню, потом убирать сад, оттуда на кухню мыть посуду, снова конюшня, уборка заднего двора после приготовления еды, опять посуда.

Сегодня вместо кухни Юна обслуживает обитателей гарема, которые нежатся под лучами весеннего солнца у бассейна, но в воду нырять из-за холода не осмеливаются. Юна несёт к бассейну поднос, нагруженный бокалами щербета, и вновь бежит обратно, теперь уже за сладостями. Пока она, петляя по коридорам, идёт к бассейну из кухни, ее нос щекочет запах разложенной по подносу в руках свежей выпечки, и она, глотая слюну, с трудом сдерживается, чтобы не съесть хотя бы одну. Юна боится, что, если кражу обнаружат, ее накажут, и не рискует. Вчера одного из парней били палкой по рукам за то, что он потянулся за хлебом раньше, чем смотритель разрешил приступать к еде. Юна раскладывает блюдца со сладостями на столики у воды, усиленно игнорирует направленные на нее презрительные взгляды и шепот, напоминающий шипение змей.

– Каким же надо быть страшилищем, чтобы, только увидев тебя, господин решил, что вы с навозом идеальная пара.

– А высокомерия-то сколько, оно и понятно, ты ведь себя в зеркале никогда не видела.

– Может, покойный Риал спутал и вместо шута тебя в гарем взял?

Юна слышит всё, но уговаривает себя не реагировать, глаз с пола не поднимает.

И только Рин молчит. Она, перекинув ногу на ногу, сидит на низком лежаке и задумчиво за всем наблюдает. Этот громкий гогот и смех раздражают Рин.

«Глупые девчонки, которым только брось кость, и они, даже не разобравшись, по зубам ли она им, сразу же на неё накинутся. Господин выслал ее убирать навоз в наказание, но за что он ее наказывает? Почему не наказал так же, как и всех? Почему не выпорол прилюдно? Кто тут кому что доказывает, а главное, зачем? Эта девчонка та, из-за кого убили Риала. Сама девчонка при этом жива. Что-то не сходится. Что-то здесь не так», – думает озадаченная Рин. Девушка решает, что она ее разгадает, а пока просто понаблюдает.

– Налей мне вина, – подняв бокал, постукивает по нему ногтем Рин.

Юна, схватив кувшин, подходит и аккуратно, боясь пролить, наполняет бокал, заставляя себя не смотреть на девушку, хотя хочется. У Рин большие глаза, густые ресницы, сочные и пухлые губы, но несмотря на это кукольное личико, взгляд ее острый, как лезвие – Юна на миг его ловит, но уже режется. Девушка возвращается на кухню, а Рин долго ей вслед смотрит.

Она – опасность, а предчувствие Рин ее никогда не обманывало. Лучше убрать эту опасность сейчас, пока она не разрослась, пока в своих руках хоть маломальскую власть не ощутила. Рин поднимается с места и вальяжной походкой идёт во дворец.

– Бао, Бао, Бао, – обходит стол в комнате отдыха, скользя по нему своим бокалом, Рин и с улыбкой смотрит на обнимающего какую-то девчонку мужчину. – Всё не надоело по углам девчонок зажимать?

– Госпожа Рин, давно не навещаете старика, – подскакивает на ноги Бао и, поцеловав ее руку, выгоняет всех и приглашает ее присесть.

– Я ненадолго, по небольшому делу, – опускается в кресло Рин. – У тебя появилась новенькая, которую из гарема выкинули.

Бао кивает.

– Неужели она такая трудяга и умница, что я вижу ее в полном здравии и на своих двоих? – изогнув бровь, смотрит на него девушка.

– А вы бы так не хотели? – пытается сообразить Бао.

– Она мне не нравится, – хмыкает Рин. – Уберёшь ее, вышлю тебе такую девушку, что умрёшь от восторга.

– У меня приказ, чтобы она жила, – растерянно говорит мужчина.

– Вот оно как, – с трудом сдерживает вырывающиеся ругательства Рин. – Так изведи ее до такой степени, пусть руки на себя наложит.

– Всё будет сделано.

– Чудесно, – девушка поднимается на ноги и, улыбнувшись Бао, как ни в чём не бывало покидает комнату.

Поднявшись в свои покои, и выставив оттуда прислугу, Рин вдребезги разбивает поставленное в углу зеркало.

«Приказ, чтобы она жила, мой господин? Серьёзно?» – негодует девушка. – «Не позволю. Только через моё бездыханное тело», – плюётся Рин и, завалившись на подушки, требует к себе музыкантов.

***

Первым во дворец, спустя почти три недели, возвращается сам Дьявол. Юна по ажиотажу на кухне и во дворе понимает сразу, кто именно вернулся. Сама девушка лишний раз на переднем дворе не мелькает и весь день чистит конюшню, в которую возвращают теперь уже всех лошадей. Юна заканчивает уже свою работу, когда видит, как конюх за поводок ведёт к доселе пустующему стойлу удивительного по своей красоте коня. Она, не отрывая взгляда от животного, подходит ближе, мечтая прикоснуться к вороному красавцу.

– Даже не думай, – угрожает конюх. – Убирать денник Маммона лично моё дело, как и ухаживать за ним. Господин слишком сильно любит своего коня, а я отвечаю за него головой. Увижу рядом, убью.

– Я не причиню ему зла, – просит Юна и протягивает руку, но получает по ней рукояткой хлыста.

– Я всё сказал, – конюх скрывается с конём в конюшне, а Юна понуро плетётся на кухню.

***

Завтра Арслан покидает свой город, чтобы возвратиться с отчётом к Гууку. В Иблисе их ждут долгие разговоры о следующем походе и усиленная подготовка.

Арслан очень любит пешие прогулки по городу на закате, а учитывая, что вновь покидает родные земли на неопределённый срок, то, взяв с собой двух воинов, выходит в центр погулять. Обычно свой путь он начинает с центрального базара, особенно с той его части, где продают специи. Арслан обожает медленно ходить меж рядов, втягивать в себя терпкий запах пряностей, слушать болтовню торговцев и подолгу рассматривать каждый мешочек. Торговцы любят его визиты не меньше, всегда оставляют для главного правителя лучшее и знают, что он щедро за всё заплатит. Нагулявшись на базаре, Арслан обычно через узкие улочки идёт в сторону маленьких парков, где под вечер на низких табуретах восседают и пьют кумыс старцы. Он уделяет им хотя бы час своего времени, внимательно слушает сказания о прошлом, чему-то учится, а сам почтенно молчит.

Просидев со старцами достаточное количество времени, Арслан решает закончить вечер пешей прогулкой до дворца. Он выбирает не центральные, а внутренние улочки и дворы и, размышляя, медленными шагами двигается ко дворцу, когда внезапно замирает на месте, услышав звонкий смех, идущий с противоположной стороны каменного забора. Заливистый, искристый смех манит, он подходит к забору вплотную, понимая, что на ту сторону заглянуть не получится, вслушивается и слышит на что-то жалующийся голосок. Этот голос словно пропитан мёдом, Арслан им упивается, пропускает в самое нутро и думает, что груженных золотом лошадей бы к ногам хозяйки этого голоса приводил, лишь бы та не умолкала. Смех возобновляется, и Арслан, отправив воинов обойти забор слева, сам идёт справа в поисках ворот. Не увидев, кому принадлежит этот смех и сладкий голос, – он не уйдёт. Арслан замечает ворота раньше своих воинов. Он подходит к ним, на ходу придумывая, зачем правителю города понадобилось резко навестить дом, судя по всему, или купца, или зажиточного гражданина, и только протягивает руку к кольцу на воротах, как дверь распахивается, и в него со всего разбега налетает девушка. Арслан с трудом удерживает равновесие, а растерянная девушка, за которой, оказывается, несётся маленький пёс, его не удерживает. Он ловит уже готовящуюся приземлиться на пыльную дорогу девушку и, притянув ближе, сам теряет почву из-под ног.

Необыкновенная.

Арслан так и держит ее за плечи, не слушает подбежавших и запыхавшихся воинов, смотрит в глаза цвета янтаря и с разумом прощается. Такой красоты свет не видал. Арслан точно. Девушке на вид лет семнадцать. Ее отливающие под солнцем, как драгоценный металл, локоны обрамляют красивое личико, Арслану хочется жмуриться от этого блеска, но он лучше ослепнет, чем хоть на миг глаза от нее оторвёт. Ее губы будто созданы для поцелуев, они такие же сочные на вид, как мякоть опробованных днём персиков на базаре. Девушка смотрит на него сперва испуганно, потом с интересом, Арслан в глубине ее глаз ночное полотно неба с усеявшими его бриллиантами звёзд видит. Мало было такой чудовищной пытки волшебной внешностью, так она и пахнет ещё золотом среди пряностей – она пахнет шафраном. Арслан ее про себя золотой девочкой называет, как она своей красотой и блеском любую драгоценность в его дворце затмит, представляет.

– Кто ты? – наконец-то отходит от немого восхищения Арслан, а интерес на дне чужих глаз вновь испугом сменяется.

Девушка опускает глаза, вздыхает, смотрит в сторону, заставляя и мужчину туда повернуться, и, резко его толкнув, срывается вниз по улице.

– Поймать и привести, – приказывает Арслан воинам, а сам на поднявшуюся за девушкой пыль смотрит. Воин поражён в самое сердце. Тот, кто думал, что видел всё и ничто не удивит, минутной встречей повержен, как в нём его новая одержимость корни пускает, чувствует. Она уродливая и жадная, она в нём без разрешения поселяется, в каждый уголок нутра проникает, «она должна быть только твоей» нашёптывает. Арслан уже и не сомневается.

Воины возвращаются ни с чем, девушка смогла ускользнуть. Арслан не расстраивается, входит во двор дома, из которого выбежала незнакомка, и требует хозяина. Дом принадлежит мелкому купцу, а сам хозяин оказывается не в городе. Правителя встречает супруга, которая, поняв, кто перед ней, сразу же чуть ли на колени не падает, думая, что чем-то вызвала его гнев. Арслан спрашивает о златовласой, но женщина оказывается не в курсе. Она вызывает прислугу и узнаёт, что девушка приходила за семенами и живёт в доме одного из приближенных воинов Арслана – Хуана, который раньше командовал одним из отрядов Гуука. Арслан довольным возвращается во дворец.

***

Не спится. Юна ворочается по расстеленной на деревянной скамье, служащей ей кроватью, грязной материи и продолжает вслушиваться в храп и сопение соседей. Всё тело чешется, притом так сильно, что хочется собственноручно содрать с себя кожу. Баней прислуге можно пользоваться только раз в неделю, но учитывая, сколько работы она выполняет в день и то, что большая её часть – это буквальное копание в дерьме, она бы купался каждый вечер.

Сколько бы девушка ни старалась, от чесотки не может заснуть. Невыносимо хочется купаться, хотя бы на пару минут бы в бассейн нырнуть, но даже если Юну не увидят, утром грязный бассейн точно заметят. Голова чешется так, что Юне начинает казаться, что у нее вши завелись. Так продолжаться не может. Можно попробовать хотя бы в пруд в саду разок окунуться, это уже будет блаженством. На дворе середина весны, и пусть пока всё ещё прохладно, Юна готова перетерпеть холодную воду, лишь бы смыть с себя запах навоза. Она осторожно поднимается с места и тихо, чтобы никого не разбудить – хотя уставших после тяжелого труда слуг даже нашествие врагов не разбудит – выходит из барака. Она на цыпочках пробирается к пруду и прислушивается. Слышно только коней и сверчков, порой доносятся голоса воинов, охраняющих дворец, но в сад они вряд ли придут. Девушка второпях снимает с себя лохмотья, служащие ей одеждой, и, морщась от ледяной воды, ныряет в воду сразу с головой, не давая себе шанса испугаться холода. Она выныривает в блаженстве, тело привыкает к температуре, вода ласкает кожу, и начинает мыть волосы. Выходить уже не хочется, но надо, ведь если ее обнаружат, то точно накажут. Она решает ещё пару минут поплавать и, в очередной раз выныривая, внезапно чувствует забившийся в ноздри запах костра, хотя нигде не разведён огонь. Юна лихорадочно оглядывается в темноте, прекрасно зная, кто именно так пахнет, но никого не видит.

Юна уверена, у нее уже паранойя, и это смешно, ведь правитель, вернувшись с поездки, ни разу о ней не вспоминал, а она ни разу о нём не забывала. Это из-за него она вынуждена тайком купаться в ледяной воде, из-за него она недоедает, так далеко от дома и лишена всего. Юна захочет, его не забудет, поэтому, не выслав ему мысленно ежедневную дозу проклятий, ни в коем случае не засыпает.

Гуук даже не ложился. После долгого разговора с Хосровом о предстоящем нашествии он провёл час с Рин и вышел подышать ночным воздухом и заодно проверить охрану, когда услышал всплески воды со стороны сада. Гуук решил, что это птицы или гуляющие во дворе псы, но всё равно забрёл в сад. Он узнал ее по макушке. Мужчина, не создавая шума, сразу встал за большую колонну, любуясь купающейся в свете луны девушкой.

Гуук всё это время хотел ее увидеть и сам же в себе подавлял это желание. Во время визита в соседнюю империю, всю дорогу, с момента прибытия во дворец – неважно, Гуук не может перестать о ней думать, но при этом категорически запрещает себе переходить в крыло прислуги и вообще как-то ей интересоваться. Одержимость другим человеком вряд ли похвальная черта для правителя, тем более, если учесть, что предмет его одержимости спит и видит, как перережет ему глотку. Но сейчас, стоя здесь и наблюдая за ней, он понимает, насколько сильно соскучился по её мечущим огни глазам, по грудному голосу, посылающему большей частью проклятия, по вздернутому носику и этому испепеляющему взгляду, где ростом метр с половиной она всё равно умудряется смотреть на него свысока. Девушка выходит из воды, Гуук не дышит. Её фарфоровая кожа светится под лунным светом, у него ладони в кулаки, чтобы зверя удержать, сжимаются. Желание в горле колючим комом собирается, Гууку с каждым разом его проглатывать всё сложнее. Он ведь может подойти, перекинуть ее через плечо и унести в свою спальню, где долгими часами будет учить повиновению, выбивая из неё всю непокорность. Но Гуук боится, он только сейчас понимает, что боится не её ненависти, ему даже на чувства девушки плевать, он боится, что потушит огонь в этих глазах, сломает это бешеное желание не подчиняться, превратит её в одну из тех нескольких сотен в своём гареме. Юна похожа на степного орла. Гуук ее длинными красивыми крыльями восхищается, ломать их не хочет и очень надеется, что не придётся. Этого орлёнка хоть в клетку посади, он всё равно будет свободным, потому что свобода у него внутри, под грудной клеткой таится. Именно поэтому всё, что остаётся зверю – это жадно разглядывать сводящее его с ума тело, которое заметно схуднуло, и он это замечает. В девушке эстетично всё: её выпирающие рёбра, которые хочется ласкать, тонкая талия, которую, ему кажется, он ладонями обхватить может, красивые бёдра, маленькая грудь, и главное, несмотря на недоедание, округлая и сводящая с ума попка. Гуук пожирает её взглядом, капая слюной на мраморный пол, но расстояние не сокращает, иначе даже страхи его не остановят. Пока Гуук может, он будет терпелив, надеясь, что девушка первой сдастся.

Второпях нацепив на себя одежду, Юна вновь всматривается в темноту и, никого не обнаружив, бежит в сторону бараков. Гуук возвращается обратно в спальню, требует к себе девушку с тёмными волосами и невысоким ростом и до утра заставляет ее громко стонать, представляя вместо нее девчонку из Мираса.

***

Ясмин сегодня исполнилось семнадцать лет, и она уже уверена, что из-за собственной глупости вряд ли будет праздновать восемнадцатилетие. Девушка родилась и выросла в семье известного воина Пак Хуана, долгое время служащего в армии «империи черепов». Ясмин не знает, что такое нищета, всегда жила в достатке и является одной из четырех дочерей Хуана. Две уже замужем, а Ясмин и сестра, которая старше на год, пока дома. Ясмин самая красивая и самая взбалмошная дочь Хуана. Девушка, красота которой не может оставить равнодушным никого, отца не слушается и отправляет всех сватов обратно с пустыми руками. Все знают, что у Хуана две незамужние дочери, но если старшую видели, то младшую нет. Согласно негласным правилам империи, семья, в которой рождается красивая девушка, при достижении ими возраста четырнадцати лет должна представить их в гарем главы города. Если смотритель за гаремом их не выберет, то они могут вернуться домой и строить свою жизнь как хотят. В случае скрытия и последующего обнаружения такой девушки, родителей и саму девушку может ждать жестокая кара. Хуан знает, что его ждёт, если кто-то обнаружит, что он скрывает дочь, но уговорить её показаться во дворце за эти годы так и не смог. Все разговоры об этом заканчивались скандалами, где девушка грозилась в случае, если её насильно потащат во дворец, наложить на себя руки. В итоге старик сдался, а Ясмин практически не покидала дом, боясь быть замеченной. У Ясмин есть весомая причина так сильно рисковать – она влюблена. Ясмин безумно любит одного воина вот уже на протяжении четырёх лет и с нетерпением ждёт, когда он уже придёт за ней. Впервые они встретились в доме Ясмин в Иблисе, где раньше и проживала вся семья. Воин, который приходил к отцу, попросил его дождаться, и Ясмин пообещала. Она будет принадлежать только этому воину, а явно не тому, от кого столько лет пряталась, ставя под огромный риск отца и всю семью.

Но сегодня Ясмин сделала глупость. Мало того, что вместо того, чтобы отправить за семенами слугу, она решила прогуляться и сама пошла, она ещё и голову не покрыла, как обычно, и столкнулась у ворот с тем, кого бы предпочла никогда не встречать. Ясмин, ещё убегая, успокаивала себя тем, что это ничего ещё не значит, вряд ли она вызовет интерес того, кому руки целуют все девушки города, но увидев за собой погоню, поняла, что попалась. Ясмин хитрит и не бежит в сторону дома, а избавляется от преследователей на одной из улочек. Придя домой, она поднимается на второй этаж и запирается там, пытаясь успокоить бешено бьющееся от испуга сердце. Ночь для Ясмин проходит беспокойно и почти без сна. Только утром следующего дня она наконец-то расслабляется – ее не нашли или ей не заинтересовались. Ясмин подходят оба варианта.

Она сытно завтракает с семьей и весь день проводит в саду, помогая садовнику и ухаживая за цветами. Разомлевшая после ужина девушка поднимается к себе, планируя лечь пораньше, и только снимает с себя одежду, как слышит со двора громкий стук в ворота. Маленькая заноза отчаяния, поселившаяся в ней вчера днём, вмиг разрастается до огромного колючего куста, который изнутри ее кожу распарывает, не умещается. От внезапно обуревающего неконтролируемого страха дрожат руки, челюсть парализуют сухие рыдания, а примерзшие к ледяному полу ноги отказываются двигаться. Нет ни единой попытки уговорить себя, представить, что это просто гости, попробовать успокоиться. Ясмин будто летит головой в зияющую пропасть, но даже на её дне она отчётливо различает чужой голодный взгляд. Она подходит к окну, прислоняется к нему лбом и чувствует, как ее накрывает такой тяжелой волной отчаяния, из-под которой ей уже не выбраться. По тому, как их двор заполняет чуть ли не целая армия, Ясмин понимает, что сомнений быть не может – сам хозяин города явился в их дом.

– Господин, чем обязаны такой чести? – встречает почтенного гостя прямо во дворе Хуан и приглашает пройти в дом.

– Я сам пришёл за тем, что ты должен был привести ко мне лично, – холодно отвечает ему Арслан и проходит в просторную гостиную.

– Простите меня, раба своего, если я и сделал какую-то оплошность, но видят высшие силы, я ни разу не позволил себе поступка, способного вызвать ваш гнев…

Арслан взмахом руки заставляет умолкнуть мужчину и, подойдя к креслу, опускается в него.

– Покажи мне свой гарем.

– Как скажете, – опускает глаза Хуан после пары секунд непонимания и подзывает прислугу.

Арслану достаточно и одного взгляда, чтобы понять, что ту, кого он ищет, нет среди гаремных девушек. Но он не сомневается, что она в этом доме – запах шафрана ноздри щекочет, его зверя дразнит.

– Это все девушки в доме? – хмурится Арслан. – Я хочу видеть всех, и прислугу вызови.

Пак выполняет поручение господина, с ужасом осознавая, кого именно так рьяно может искать Кан. Когда Арслан не находит ее и среди прислуги, он в своих мыслях убеждается.

– Ты точно мне всех девушек в доме показал? – подходит к нему Арслан и нависает сверху, буравя острым, как клинок, взглядом. – Дело в том, что у меня есть подозрения, что ты скрыл одну от меня, нарочно или неосознанно, неважно. Скрывать что-то от своего господина – преступление, и плата за это будет для тебя очень высока. А я не хочу так, учитывая, как верно ты служил и Гууку, и мне эти годы. Поэтому даю тебе последний шанс. Вызови сюда всех девушек.

– Да, господин, – дрожащими губами отвечает напуганный Хуан. – У меня есть дочь, я позову и её.

«Пожалуйста, отец, молю, не выдавай меня», – шепчет про себя подслушивающая весь разговор, спрятавшаяся за балкой на втором этаже Ясмин.

Хуан приказывает прислуге привести сестру, и Ясмин, выдохнув, возвращается в свою комнату. Отец выиграл для нее время, и девушка этим воспользуется. Она накидывает на ночную сорочку халат и перелезает через окно. Девушка, хватаясь за выпирающие кирпичи и плющ, аккуратно спускается вниз и крадётся к воротам позади дома, которыми пользуется прислуга.

– Не она, – рычит теряющий терпение Арслан, взглянув на старшую дочь Хуана.

Он отложил отъезд в Иблис на завтра из-за девушки, которая словно под землю провалилась, но он её найдёт. Надо будет, он прикажет каждый дом в городе обойти, но её получит.

Аккуратно, без шума открыв калитку, Ясмин выбегает на улицу и сразу бьётся лбом о железные доспехи воина Кана. Ее хватают, скручивают руки и волокут обратно в дом.

Арслан, услышав крики со двора, победно скалится, а Хуан просит себе воды. Через минуту Ясмин втаскивают в комнату и швыряют под ноги довольного Арслана.

– Я выставил войска по всему двору, не простил бы себе, если бы опять тебя упустил, – поднимается на ноги правитель и, подойдя к сидящей на полу девушке, обхватывает пальцами ее подбородок, заставляя смотреть на себя.

Великолепная.

Арслан смотрит и насмотреться не может. Он красоты доселе, оказывается, и не знал, потому что вся она в одном человеке собрана. Отныне синонимом этого слова для Арслана будет эта сидящая на полу и метающая в него взглядом молнии девушка.

– Ты знаешь, что скрывать красоту нельзя? Знаешь, что кара за это так же высока, как и за убийство, ведь такое сокровище, как ты, должно принадлежать господину, – жадно смотрит на дрожащие губы.

– Знаю, – еле слышно выговаривает девушка.

– Так почему ты не была мне представлена?

– Потому что я люблю другого, – девушка говорит твёрдо, смотрит прямо в глаза.

– Какая жалость, – кривит рот Арслан, – но твоё тело принадлежит мне, – приближается к лицу, пальцем пухлые, в нём все барьеры в пыль стирающие губы, обводит. – А сердце мы вырвем и скормим псам вместе с тем человеком, которого ты в нём хранишь, – поглаживает ее по щеке и получает плевок в лицо.

Бесстрашная.

Арслан утирает лицо, а потом, размахнувшись отвешивает девушке сильную пощёчину, от которой та, покачнувшись, с трудом удерживается, чтобы не завалиться на бок.

– Во дворец её, – приказывает он воинам, и Ясмин выволакивают во двор.

Проводив безуспешно пытающуюся вырваться из рук воинов девушку взглядом, Арслан достаёт кинжал из-за пояса и протягивает его Хуану.

– Ты не просто обманул меня, ты сделал это два раза, поэтому или ты сам лишишь себя жизни, или я прикажу закрыть двери и окна и спалю этот дом вместе со всеми, кто в нём. Выбирай, только быстро.

Ясмин отбивается, кусается, один раз даже отбегает, но её валят на выложенный камнями двор, оставляя на коленях и локтях синяки, а потом, пару раз ударив в живот, перекидывают скулящую девушку через лошадь и связывают руки и ноги.

– Отец, – сквозь слезы, задыхаясь от боли, зовёт Ясмин. – Помоги мне, отец.

Но из дома никто не выходит.

Арслан выдёргивает кинжал из живота замертво свалившегося у его ног когда-то доблестного воина и, вытерев лезвие, убирает его за пояс.

– Где отец? Позови отца, – кричит увидевшая вышедшего мужчину и пытающаяся соскользнуть с коня Ясмин.

Арслан смеряет её презрительным взглядом и, не удостоив ответом, взбирается на Дамира.

Процессия покидает двор Паков, который Ясмин больше никогда не увидит.

***

Юна не может себя заставить перестать хоть издали любоваться Маммоном. Каждый раз, когда коня выводят из конюшни, девушка провожает его зачарованным взглядом. Величественный конь горделиво вышагивает по двору, его шерсть красиво переливается под солнцем, а пышный хвост развевается по ветру. Маммон словно знает, что он прекрасен, и знает, кому именно принадлежит. Юна так раз за разом и провожает его восторженным взглядом, умирая от желания подойти и хоть разок по его шерсти ладонью провести.

Сегодня после обеда, закончив кормить лошадей, Юна, пока все слуги заняты на переднем дворе, пробирается к стойлу Маммона и, впервые в жизни побаиваясь коней, подходит к нему. Она несмело протягивает руку и медленно поглаживает его. Конь не противится, напротив, подставляет ей холку, и девушка, радуясь такой странной и только зарождающейся дружбе, ярко улыбается. Довольная собой и тем, что всё-таки добилась желаемого, Юна возвращается к работе.

Пару дней проходят, как в тумане, – у Гуука гости, дворец кишит людьми, все носятся по нему, потеряв головы. Юне, как и другой прислуге, от количества работы приходится спать по три часа в сутки и даже пропустить несколько раз приём пищи.

Следующим утром после ухода гостей Юна возвращается снова в конюшню и приступает к своим каждодневным обязанностям. Маммон в стойле, значит, Дьявол во дворце. Юна неосознанно вычисляет присутствие и отсутствие Гуука по его коню. Закончив уборку навоза, она, воспользовавшись тем, что остальные слуги вывозят его на тележках за пределы двора, подбегает к Маммону поздороваться. Конь, который, кроме конюха и хозяина никого к себе не подпускает, словно узнаёт девушку, ржёт, принимает ласку. Юна становится ближе, и конь трётся носом о ее лицо, девушка чуть ли не визжит от счастья, но оно меркнет вмиг, когда сильные руки хватают ее за плечи и волокут во двор. Схватившие девушку слуги швыряют ее под ноги восседающего в уже вынесенном во двор любимом кресле Бао.

– Правила, значит, нарушаешь, – довольно усмехается мужчина. – Привяжите её к дереву, – приказывает он слугам.

– Я ничего не сделала! – кричит Юна, пока ее тащат к дереву, наматывают на руки верёвку и задирают рубаху. – Я просто погладила его.

– Тебя предупреждали, что к коню господина подходить нельзя. Ты ослушалась, – выбирает из поднесённых к нему палок мужчина.

– Ты, жирный ублюдок, меня не за что наказывать! Я просто его погладила! – продолжает кричать девушка, мысленно готовясь к боли.

– Мне плевать, даже если ты вообще ничего не сделала, не заходила в конюшню. Скажем, у меня такое настроение. Хочу тебя наказать – наказываю, – скалится Бао и, передав выбранную палку своему помощнику, готовится наблюдать за наказанием.

Юна сжимается, мысленно собирается, но ей это не помогает, первый удар палкой по обнажённой спине, и у девушки от боли из глаз искры сыпятся. Второй удар, и Юна кричит так, что сама от своего вопля глохнет. Крику девушки вторит доносящееся из конюшни ржание коня, стук копытами, и через минуту оттуда выбегает парнишка, кричащий, что Маммон взбесился. Конюх бежит успокаивать коня, который встал на дыбы и грозится переломить денник, а Бао приказывает продолжить наказание.

Гуук в главном зале дворца общается со своими людьми, когда слышит громкое ржание Маммона. Он, бросив все дела, быстрыми шагами идёт на задний двор, в конюшню.

Конюх и мальчишка, ему помогающий, заметив господина, сразу отходят в сторону, а Маммон, увидев хозяина, моментально успокаивается.

– Простите, господин, – молит стоящий уже на коленях конюх, – эта девчонка взбесила коня.

– Какая девчонка? – рычит на него Гуук, продолжая поглаживать коня, и слышит крик со двора, от которого Маммон опять начинает биться в стойле.

Гуук, оставив коня, выходит из конюшни и, обойдя её, натыкается на мини представление, поставленное Бао.

Бао и слуги, увидев господина, сразу склоняют голову, а правитель подходит к привязанной к дереву девушке.

– Что она натворила? – смотрит на Юну, но спрашивает Бао Гуук.

– Она посмела подойти к вашему коню, хотя мы запрещали и предупреждали, – запинаясь, отвечает Бао.

– Я просто погладила коня, – глотает слёзы Юна, не позволяя им вырваться наружу.

– Моего коня трогать нельзя, а вызывать у него симпатию – тем более, – усмехается мужчина. – Я сам её накажу, – поворачивается к Бао. – Приведите её ко мне вечером, только сперва смойте с нее эту грязь, воняет, как из помойной ямы, – морщится Гуук и идёт обратно во дворец.

Юна не знает, ей радоваться или плакать отмене наказания, ведь оно заменится другим, и кто знает, какое в итоге будет хуже. Весь оставшийся день девушка на нервах, дёргается от каждого подходящего к ней человека, думая, что уже пора. Юна даже не ужинает, боится попадаться на глаза и, забившись в барак, мечтает, чтобы Дьявол о ней забыл. Но мечты в случае Юны скорее больше склонны не сбываться, чем наоборот, поэтому с наступлением сумерек ее тащат в купальню для слуг и, отмыв всю грязь и одев в чистую одежду, сопровождают в покои господина.

Ковёр сменили – это первое, о чём думает Юна, стоит пройти в спальню, и чувствует, как сдавливают грудь свежие воспоминания.

Гуук стоит у стены и задумчиво рассматривает гобелен. Заметив девушку, он обходит кровать и, опустившись на неё, требует ее подойти. Юна и с места не двигается, Гуук и не ждал. Слуги насильно волокут ее к ногам господина, а он, обхватив девушку поперёк, укладывает ее животом на свои бёдра. Юна не видит палки или плети, но легче от этого не становится – никогда не понятно, что у Гуука на уме. Она брыкается, пытается соскользнуть с его бёдер, но Гуук сильно перехватывает ее за шею и вжимает лицом в постель, второй рукой он рывком стаскивает с нее и так еле держащиеся на ней штаны и сразу же обжигает ягодицы болючим шлепком.

– Это не больно, это обидно, – сильно сжимает в руке одну половинку Гуук. – Зная тебя, ты бы лучше под палкой простояла, но я люблю твою злость и не доставлю тебе такого удовольствия, – ещё один шлепок.

Гуук бьёт сильно, не жалеет. Он не прав, что не больно – больно. Но глаза Юны жгут вовсе не слёзы боли, а слёзы обиды. Она кусает покрывало, жмурится так, что боится, что больше никогда веки поднять не сможет, но терпит унижение, не просит, не плачет. Юна не бросает попыток соскользнуть, но после каждой из них получает всё новый и ещё более сильный шлепок. Гуук любуется красными отпечатками своей ладони на белоснежных ягодицах, зубы до крошащейся эмали сжимает, чтобы не погладить, ещё хуже – укусить. Хочется сомкнуть клыки вокруг этой плоти до крови, пусть кричит и бьётся, пусть клянётся убить и век ненавидеть, Гуук ее всё равно сожрал бы. Он делает паузу, медленно и даже нежно проводит по ягодицам ладонью, Юна замирает, дыхание задерживает и вновь вскрикивает, получив шлепок. Она уже потеряла счёт шлепкам, задница горит огнём, терпеть сил нет. Она немного двигается под его руками назад, а потом согнувшись, что есть силы, вонзается зубами в его бедро. Гуук за волосы с силой отдирает ее от своей плоти и, кинув на постель, вжимает в неё, блокируя конечности.

– Ну же, давай, вырывайся, плюйся, кусайся. Меня это всё не пугает, не отталкивает, ты во мне своей дикостью костры разводишь, – шумно внюхивается, носом вниз ото лба до подбородка скользит. – Скажи, как сильно ты меня ненавидишь. Скажи, как мечтаешь мою кровь пустить, – обхватывает ее губы зубами, оттягивает. – Скажи.

– Ненавижу, ненавижу, ненавижу, – Юна пытается, упершись ладонями в его грудь, его оттолкнуть, но Гуук даже на сантиметр не отодвигается. Юна брыкается, клацает зубами, пытаясь его укусить, но мужчина откровенно над ней смеётся, издевается, не позволяет к себе приблизиться.

– Чтобы ты сдох, чтобы сгорел в аду, чтобы тебя четвертовали, чтобы на куски порезали. Я тебя так ненавижу, что сама бы это сделала, я бы тебя зубами разорвала, – рычит, на дне глаз Гуука огонь густой, тягучей, как смола, похотью заменяется. – Ненавижу, – уже несмело добавляет, испугавшись этой темноты в его глазах, и шумно сглотнув, умолкает.

– Не надоело навоз убирать? – Гуук зарывается в выемку меж ключиц. – Не надоело питаться похлёбками, спать на досках? – подбородок целует, вновь к губам возвращается. – Не надоело притворяться сильной? – с силой на губы надавливает, размыкает, целует жадно, пальцами вокруг запястий кандалы из синяков оставляет. Юна кусает, Гуук опять не удивляется.

– Я не притворяюсь, – шипит девушка. – Я такая и есть, – ёрзает под ним, себе же хуже делает.

Гуук даже от взгляда на нее возбуждается, а тут она лежит под ним запыхавшаяся, в тонкой одежде, такая желанная, такая тёплая, в ней утонуть с головой хочется. Гуук вновь целует, вновь на своих губах свою кровь чувствует, злится.

– Хватит упираться, – рычит.

– Не делай этого, – храбрится девушка, у самой сердце на тонкой нити висит, как лист, на ветру дрожит. Гуук смотрит так, что Юне кажется, сегодня она эту спальню просто так не покинет, он её, не вкусив, не отпустит. Его возбуждение на дне глаз адским пламенем горит, Юна отчётливо треск горящих поленьев слышит, запах горелого чувствует. Она на ходу себе спасение придумывает и, ничего не придумав, самое первое, что на ум приходит, выпаливает: – Ты можешь взять меня силой. Я не справлюсь с тобой, ты сильнее физически.

Гуук не хочет слушать, разговаривать, он хочет её голой в своих руках, хочет, чтобы его простыни запахом сливы пропитались, а сорванный к утру голос девушки только его имя выстанывал, но Юна не умолкает.

– Неужели ты, правитель Востока, тот, перед кем падают ниц даже короли, настолько опустишься? – вкрадчиво спрашивает Юна, в самую правильную точку бьёт.

Мужчина мрачнеет, отстраняется, обхватывает пальцами ее горло и резко давит.

– Ты дышишь, потому что я тебе разрешаю, – зло говорит Гуук. – Ты испытываешь моё терпение. Это было весело в начале, но если ты не уберёшь когти, я их с мясом вырву. Ты хоть понимаешь мою власть над тобой? Осознаешь её? Я надавлю чуть сильнее, и тебя не будет.

– Так надави, – сквозь зубы цедит девушка.

И Гуук давит. Видит, как задыхается Юна, как бессильно открывает и закрывает рот, не в силах вдохнуть кислорода, но пальцы не размыкает.

– Убей меня, – шипит красная от удушения Юна, вцепившись в руку на своём горле. – Почему ты не убьёшь меня?

Гуук моментально убирает руку, а потом, привстав, швыряет девушку на ковер. Юна встав на четвереньки пытается откашляться и массирует горящее горло, на котором всё ещё чувствуются чужие пальцы.

– Уведите, – приказывает Гуук слугам стоящим за дверью.

– Ответь мне! – кричит Юна, пока ее по полу волокут на выход. – Почему ты не убьёшь меня?

Гуук продолжает слышать её голос даже из коридора. Он тяжело опускается на кровать и массирует виски.

– Надо бы убить, пока ты не убила меня.

Глава 6. Белый мрамор с красным крапом

Ясмин насильно забравшего ее из дома Арслана больше не видела. Ночь она провела во дворце под охраной двух стражников, а на рассвете ее с завязанными руками затолкали в паланкин, и только на полпути девушка узнала, что они направляются в Иблис. Это и есть основная причина того, почему Ясмин всё ещё держится. В Иблисе есть возможность встретить или самой отыскать того, кого она столько времени ждёт. Ясмин надеется и верит, что он жив и что искал, но не нашёл пока. Думать о том, что он её забыл, она себе запрещает. Ясмин очень хочет вернуться домой к семье, но понимает, что сбежать не получится – ее паланкин охраняют пятеро, руки ей развязывают только для приёма пищи или когда выводят по нужде, поэтому она терпеливо переносит долгий путь и надеется найти в Иблисе свою любовь, а если нет, то смерть.

Сразу после прибытия Ясмин приводят в гарем Кан Арслана и передают в руки управляющего Диаса, который, узнав, что господин вызовет девушку этой же ночью, созывает помощников и начинает хлопотать над ней. Ясмин не ругается, не дерётся, отрешенно смотрит сквозь приводящих ее в порядок слуг и думает о своём. Она даже не разговаривает, на вопросы не реагирует, только один раз на вопрос Диаса, знает ли она, как надо радовать господина, отвечает, что она лучше умрёт. Диас сразу же прогоняет помощников и, присев напротив девушки, всматривается в янтарного цвета глаза:

– Ты красива. Безумно красива. На сегодня в гареме ни у одного из господ нет такой красоты. С такой внешностью ты можешь получить всё, что хочешь, в том числе сердце господина.

– Оно мне не нужно, меня не его сердце интересует, – спокойно отвечает девушка.

– Больше никогда такое вслух не произноси! – восклицает Диас, в ужасе прикрыв рот. – При нём ни в коем случае. Ты не представляешь, насколько он жесток и как ужасен в гневе.

– Он забрал меня насильно. Я ему не дамся, я лучше умру, потому что моим первым должен быть тот, кому принадлежит моё сердце, – твёрдо заявляет Ясмин. – Иначе я эту боль не вынесу.

– Не сходи с ума! Что ты знаешь о боли! – у Диаса язык от возмущения путается. – Одно упоминание имени другого мужчины смерти равно. Он прикажет вбивать тебе под ногти нагретые иглы, прикажет оставить тебя на ночь в комнате с крысами, они будут жрать твою плоть, а ты будешь очень долго умирать. Он отдаст тебя своим воинам, и от тебя ничего не останется. Это не просто слова, это то, как всё здесь и бывает. Береги свою красоту, себя, завоюй его сердце, и он положит к твоим ногам весь мир.

– С чего это ты такой добрый? – угрюмо смотрит на него Ясмин.

– И мне перепадёт, – улыбается Диас. – Ублажи его, прошу тебя, не заставляй меня выносить из его спальни твой труп, в лучшем случае, потому что скорее всего так легко тебя не убьют, – договаривает и вновь зовёт помощников продолжить.

Ясмин слышит, но не слушает. Она только кивает на всё и послушно разводит руки, пока ее заворачивают в тонкий, расписанный дивными птицами, серый шелковый халат. Ближе к полуночи сидящую в углу и так и не притронувшуюся к еде девушку требуют идти за стражниками. Ясмин ступает по застеленному коврами коридору босыми ногами, уговаривает себя не лечь на него лицом и не биться в припадке, как в детстве, когда не хотела куда-то идти или что-то делать, только тогда её бы погладили по голове и успокоили, а здесь скорее всего сломают ноги. Она отчётливо помнит ту пощёчину, будто она была вчера, щека вновь ноет, а во рту чувствуется омерзительный привкус крови. Ясмин, не позволяя страху вырваться наружу судорожными рыданиями, продолжает свой путь и останавливается напротив двери, открыв которую, её толкают внутрь.

В спальне никого нет. Огромная кровать с изумрудного цвета балдахином, два кресла, низкий столик, инкрустированный слоновой костью, рядом с ними тумбы по углам, на которых стоят изящные подсвечники. Пламя от свечей бросает причудливые тени на стены, которые в воображении Ясмин похожи на разинувших пасти чудовищ, как и хозяин этой комнаты, который вызывает в девушке парализующий животный страх.

Вся комната отделана в тёмных тонах, тяжёлые винного цвета шторы, расшитые золотистыми узорами, полностью закрывают окна, не позволяя лунному свету просочиться внутрь и вдохнуть жизнь в пристанище Монстра. Спальня под стать своему хозяину, такая же опасная и заставляющая покрываться ознобом. Стражники остаются за дверью, а Ясмин проходит к окнам, намереваясь открыть шторы и хоть в небе найти себе успокоение. Отодвинув тяжёлую ткань, девушка видит, что между окнами есть ещё и дверь, которая ведёт на маленький балкончик. Ясмин толкает легко поддавшуюся дверь и выходит наружу, наконец-то вдыхая свежего ночного воздуха. Спальня находится на четвёртом этаже дворца, внизу снуют туда-сюда заканчивающие последние дела слуги. Ясмин поднимает лицо к небу и как зачарованная любуется россыпью звезд на чёрном полотне. Одна из звёзд срывается и стремительно летит вниз навстречу своей гибели. Хотя, может быть, она так избавляется, думает Ясмин, отдыхает, может, она сбегает от своего тирана, ищет свободу. Ясмин никогда не узнать о дальнейшей судьбе звезды, но свою-то она держит в своих руках.

Тот, кого она любила, за ней не приехал, обещание не выполнил, не нашёл. Ясмин попала в лапы чудовища, которого искренне от всей души ненавидит. Вчера у неё были дом и семья, сегодня она позволяла над ней измываться, потому что «господин любит гладкую кожу». Ясмин чувствует, как одинокая слеза, прокладывая дорожку по щеке, катится вниз и разбивается о воротник халата. Жаль, что Ясмин так же легко, как эта звезда или даже слеза, распутать её удерживающие узы и сорваться вниз не может.

Или может.

Она подходит к парапету и, оперевшись о него ладонями, смотрит вниз. Внизу вымощенный белым мрамором пол и ещё три этажа полета. Красиво, наверное, разбрызгать красное на белом, как любимое лакомство Ясмин с вишней, где ягоды утопают в разведенном мукой сладком молоке. Такой же великолепный контраст. Один шаг, удар о мрамор, красное покроет белое, и Ясмин перестанет что-либо ждать. Она, ведомая внезапным желанием увидеть эту картину, пусть сознание и вопит, что она ей не полюбуется, что будет мертва, и мрамор не холст для брызг крови и вывернутых костей, перелезает через парапет и, свесив вниз ноги, прикрывает веки. Надо собраться силами для последнего шага, чуть-чуть податься вперёд, и мысли, которые столько времени не давали спокойно жить, вытекут из головы вместе с мозгами. «Я смогу», – шепчет сама себе: – «Я не хочу», – вторит. – «Я не смогу», – понимает. Потому что надежда. Потому что она не сдыхает никогда, сидит в ней и даже в шаге от вечного покоя: «А вдруг ты всё-таки будешь счастливой, вдруг ты должна была все испытания пройти, чтобы счастье обрести, а ты на полпути всё закончила», – шепчет. Этот голос не даёт сконцентрироваться, Ясмин обхватывает руками голову и продолжает слушать про то, что пытки со смертью не заканчиваются, что там, на том свете, куда изощрённее пытают, там всё то, чего можно было бы добиться, оставшись в живых, яркими картинками показывают. Вот только в царстве смерти выбора не дают, оттуда уже не вернуться обратно, чтобы всего этого дождаться и реализовать. А здесь, пока ещё жив, этот последний шаг зависит от самого человека. И Ясмин его не делает. Она уже собирается слезть с парапета, когда чувствует внезапный толчок в спину, и на миг будто летит вниз навстречу гибели.

Выбор делают за неё.

Она висит с балкона, удерживаемая рукой того, кто её толкнул и кого сейчас ненавидит больше всех.

– Ты правда хочешь умереть? – ненавистный голос, заставивший залезть на этот парапет и впервые задуматься о смерти, просачивается в каждую пору.

Он смотрит на неё сверху вниз, то расслабляет пальцы, и запястье девушки скользит вниз, то сжимает так сильно, что будто руку оторвёт.

– Потому что если да, то я тебе помогу, – поднимает уголки губ в обещающей страдания улыбке.

Ясмин кажется, она так и умрёт от остановки сердца, потому что ей страшно, хуже самоубийства оказывается страх насильственной смерти. Она сама за него пытается пальцами уцепиться, не понимает, почему он медлит, её не поднимает, и уже сомневается, что он не разомкнёт пальцы. Неужели картина кровью на мраморе будет тешить его взор? Ясмин такое удовольствие ему доставлять отказывается.

Арслан резко тянет ее наверх и, перехватив поперёк, поднимает и прижимает к себе.

– Я так и думал, – шепчет он и прядки волос за уши убирает.

Ясмин, как только паника отпускает, отталкивает его и, посмотрев разъярённо, даже обиженно, что её так подло ударом в спину вниз столкнули, возвращается в спальню.

Арслан на это только усмехается и проходит следом. Ясмин рядом с ним с трудом на ногах стоит, его аура настолько тяжелая, что на плечи давит, и каждый шаг требует затраты всех сил. Он подходит со спины, кладёт руки на её плечи. Ясмин шепчет себе «терпи», но не слушается, разворачивается, отталкивает его и уже через секунду утопает в постели, прижатая к ней его тяжестью.

– Я твой господин, ты или научишься повиноваться, или умрёшь, – Арслан отпускает её и, приподнявшись, стаскивает халат с пытающейся его удержать девушки. – Смерть тут не так легка, как кажется. Я просто так тебя не убью, я тебе такие пытки покажу, что в следующий раз, дорвавшись до парапета, ты сразу прыгнешь.

– Ты можешь забрать моё тело, но моё сердце принадлежит ему, – выплёвывает слова ему в лицо Ясмин, пока он выворачивает ей руки и водит носом по её шее.

– Ещё одно упоминание о нём, и я вырву твоё сердце голыми руками, – Ясмин знает, что не угрожает, нет в этом пропитанном ядом голосе и намёка на пустую угрозу. Девушка притихает, руки расслабляет. – Я найду его, – целует в губы. – Прикажу привязать к четырём коням и разорву. Потом ты успокоишься?

– Потом я возненавижу тебя ещё больше, хотя куда больше.

– Ты можешь ненавидеть меня всей душой, но ты в моих покоях, лежишь подо мной в моих объятиях, поэтому мне плевать на твою ненависть, если по факту ты и с ней, и без неё принадлежишь мне, – он проводит пальцами меж её ягодиц, резко разворачивает её спиной к себе и, оставив на них шлепок, любуется.

Девушка без одежды ещё красивее, ее кожа будто отливает золотом, а изящные изгибы манят. Арслан носом по всей длине позвоночника проводит, ладонями талию обхватывает, под себя всё пытающуюся уползти девушку притягивает. Он сжимает упругую задницу, вновь оставляет лёгкий шлепок, с тем, что такую красоту нашёл, сам себя мысленно поздравляет. Арслан не в силах сдержаться и не полакомиться, нагибается к попке, покусывает каждую половинку, поцелуи оставляет. Он дуреет от запаха шафрана, смешанного с маслами, скользит пальцами вниз и требует расслабиться. Вновь давит, окончательно не впитавшиеся в кожу масла по попке растирает, раздвигает ноги и толкается в нее сразу двумя пальцами. Ясмин и голоса не подаёт, пихает в рот подушку и, крепко зубами сжав, терпит.

Первый раз с любимым не получится.

Ясмин проиграла бой, подушка под её лицом стремительно мокнет. Арслан, рукой её под животом приподняв, на поясницу давит, не убирая пальцев, заставляет выгнуться, глубже толкается, царапает бока, кусает лопатки, вылизывает спину. В Ясмин идёт борьба между вырваться и опробовать на себе все пытки или смиренно терпеть, но не чувствовать боли. Когда он разворачивает её лицом к себе, когда целует глубоко и жадно, высасывает из неё словно всю жизнь, когда разводит колени в стороны и трётся головкой члена, Ясмин выбирает первое. Она отползает назад и даже бросается вниз с кровати, но он хватает её поперёк и вновь вжимает в постель. Перед глазами девушки блеск металла, она замирает, как завороженная, на занесённый над ней красивый кинжал, отделанный камнями, смотрит. Арслан проводит лезвием по губам, давит на них, не заточенной стороной поглаживает, потом спускает его к горлу и, прижав к нему, вплотную приближается.

– Одно твоё движение, и оно рассечёт твою кожу, а ты захлебнёшься кровью, – после каждого слова языком по его губам проводит, в том, что его новое увлечение надолго, убеждается. – Ты пока не жила в моём гареме, не знаешь правил и обычаев, и я тебя прощаю. Со следующего раза до кровати на коленях ползти будешь. Попрощайся с мечтами о любви и том парне. Это последний раз, когда ты о них помнишь. Отныне ты моя. Нравится тебе это или нет, – он спускает клинок ниже и обводит сосок почти не дышащей девушки.

– Меня зовут Кан Арслан, и я твой господин, – выговаривает чётко, с паузой после каждого слова и, обхватив одной рукой ее горло, шепчет: – Не делай резких движений.

Ясмин вскрикивает, когда лезвие по нежной коже проходит, но шелохнуться боится, затуманенным от страха взором рукоятку из своего сердца торчащую видит. Арслан на ней с хладнокровностью бывалого палача свои инициалы выводит, одно осознание этого стержень силы девушки разом с треском ломает.

Ясмин хрипит, потому что мужчина сильнее пальцы на ее горле сжимает, в ужасе на моментально краснеющую и вздувающуюся под лезвием кожу смотрит. Арслан давит глубже, и капли крови на вздувшейся полоске стекают по подмышке, находя покой на простынях. Рука на горле расслабляется, и Ясмин осторожно, боясь, что лезвие пройдёт ещё глубже, делает вдох. Она смотрит блестящими от слёз глазами на балдахин и мысленно молит его прекратить.

– Разведи колени, или я напишу своё имя полностью.

Ясмин глотает последние мысли о борьбе со слезами обиды и боли и подчиняется.

Больше никакой боли, Ясмин её боится.

Арслан вжимает ее в подушки, пристраивается и, толкнувшись до конца, сразу же переходит на грубые и сильные толчки. Ясмин расслабляется настолько, насколько возможно в её положении, но боль от горящей груди, раздробленной жизни и члена внутри соединяются в общую агонию, которую девушка не выдерживает. Она пытается хотя бы не дать себя поцеловать, но все её попытки перед Арсланом смехотворны. Он соединяет её запястья над головой, несмотря на укусы, всё равно целует, будто от запаха крови ещё больше звереет.

– Я познакомил тебя с болью, познакомлю и с удовольствием, – толчок до самого упора, рваный всхлип и выгибающаяся от желания слезть с его члена девушка. – Но ты должна быть покладистой, иначе боль будет всем, что ты будешь чувствовать, – снова толчок, Ясмин будто надвое разрывают.

Арслан фиксирует её лицо пальцами, нависает сверху, заставляет смотреть себе прямо в глаза и двигается в ней. Ясмин наклоняет голову, обхватывает зубами его ладонь между большим и указательным пальцами и вгрызается в неё, вкладывая всю свою боль в укус. Арслан руку не отбирает, только скалится и даже на собственную кровь, стекающую по подбородку девушки, не реагирует, продолжает её трахать, насаживая на свой член до упора и, смыкая пальцы на её подбородке.

Он как дорвавшийся до долгожданного блюда оголодалый зверь, он терзает её тело, кромсает, рвёт на куски и не насыщается. Он пьёт её кровь, забирает воздух из лёгких, мог бы – сожрал бы, в себя бы вшил, с собой носил. У Арслана одержимость, и она шафраном пахнет. Он всё золото из своего дворца выбросить готов, потому что главный слиток нашёл и с ума сейчас сходит.

Тело больше ей не принадлежит, ей не подчиняется, она лежит под ним распластанная, видит мощную грудь, над ней нависшую, считает его шрамы, самый большой сама оставить планирует. Ясмин отпускает его руку, облизывает кровавые губы, которые сразу накрывают болючим поцелуем. Каждое движение Арслана делает больно.

Больно между ними обязательно.

И больно не от укусов и кинжала, больно где-то глубоко внутри, там, куда всё существо девушки забилось, куда он, только ее грудную клетку вскрыв, добраться может. Ясмин себя тем, что, когда его грязные руки туда дойдут, уже чувствовать ничего не будет, успокаивает.

– Ты получил моё тело, – кроваво улыбается девушка. – Но я твоей никогда не буду.

– Ты уже моя, – толкается ещё несколько раз и, кончая, зарывается лицом в ее ключицы, переводя дыхание.

Уже через мгновенье дворец оглушает вырвавшийся из Ясмин душераздирающий вопль, когда Арслан вгрызается зубами в свои инициалы, закрепляя ее принадлежность своей меткой. Арслан обрывает все верёвки, держащие Ясмин привязанной к прошлому, к так и не достигнутому будущему, вырывает её из её жизни, насильно толкает в новую. Она будет облачена в шелка, усыпана драгоценностями, займёт место первой фаворитки, кровью и слезами в этой спальне не раз давиться будет, станет одержимостью Монстра, навеки к нему буквами и следами зубов на груди прибитая. Прошлая Пак Ясмин умирает, испускает последний вздох в руках своего личного чудовища.

Девушку, которая не в состоянии стоять на ногах, забирает из спальни Арслана вызванная им прислуга. Ясмин обессиленной валится на диван в комнате Диаса и, услышав от него «умница, ты получила его метку», отключается.

***

Хосров, не видя Ани, места себе не находит. Он, как коршун, над левой частью дворца кружит, объект своей одержимости высматривает, а стоит увидеть – камнем вниз летит, грудью о мрамор разбивается. Хосров только вокруг ходит, расстояние сократить не в силах. Он, как пёс на привязи, цепь до кровавых ран натягивает, до нее дорваться не может, в своей страсти в одиночестве сгорает.

Ани боль от наказания и после из-за него терпела, его ласки вспоминая, поцелуи вновь и вновь в голове проигрывая, следующий рассвет встречала. Она, как запертая в клетке птица, только меж двориков ходит, всё его запах, присутствие поймать хочет, а увидев разок во дворе на Хане, как идеальный мрамор под ногами трещинами покрывается, чувствует. Ани хочет ближе, а может только издали, не осмеливается. Между ними Кан Арслан, и Ани могла бы самую толстую стену пробить и пройти, но его ей не обойти. С каждым следующим днём без него она всё больше мрачным мыслям сдаётся. А вдруг это последний раз, вдруг Ворону она больше и не нужна, думает. Червь сомнения ее изнутри грызёт, полной грудью вдохнуть не даёт. Ани спит и вместо одеяла его руки представляет. Она, кажется, умом тронулась – там, где Хосров проходит, она по следам ступает, его запахом дышит, пальцами стен касается, его тепло забирает. Никогда ранее Ани никого своим смыслом не делала.

Никогда за почти тридцать лет своей жизни Хосров никого так сильно не хотел. А эту девушку хочет. Так, что зверь в нём с цепи срывается, по ночам воем уши закладывает, весь покой нарушает. Хосров мрачнее тучи, нелюдим хуже, чем раньше, в бою кровавый монстр, за его пределами на конфликты нарывается. В нём эта одержимость не уменьшается, напротив, с каждым днём растёт. Хосров её в крови, Ани в вине топит.

Так было до этого дня. Теперь и Ани о крови думает, только она, в отличие от Хосрова, о своей. Девушку вызывает смотритель и страшные новости докладывает. Ани почтительно выслушивает, благодарность выражает, руки господина целует, а потом, у себя скрывшись, уголок подушки прикусывает и плачет так горько и громко, что птицы с деревьев в саду разлетаются.

Жгучая обида на свою судьбу на пол слезами капает, хоть бы в лужу собралась, разъела бы своей горечью эти доски и её бы поглотила. Потому что невыносимо. Потому что раньше было легче, ведь, никого не любя, не было важно, кто тебя целует, кто в простыни вжимает, кто ласку выбивает или просит. А сейчас всё по-другому. Сейчас она никого ни за что к себе подпускать не хочет, ни на кого даже с фальшивой улыбкой смотреть не желает. Ани на себе его запах, его отпечатки носит, она своё тело под чужие прикосновения не подставит, то, что отныне только Хосрову принадлежит, осквернить никому не позволит. Но кто её слушает, кто её мольбам внемлет. Откажется – голову отрубят. Ани впервые кажется, что смерть не страшна, ведь каждые ночь и день с другим, без него – и есть смерть, самая чудовищная из всех.

Согласно принятым обычаям в гареме, господин, пресытившись фавориткой и будучи ей довольным, может подарить ее своему приближенному, как супругу или как наложницу. Арслан дарит Ани одному из своих воинов за услуги.

Нарыдавшись вдоволь, Ани умывается и, как и есть, с распухшим лицом спускается в сад. После Хосрова она не будет никому принадлежать и умрёт с его именем на устах. Пусть даже её чувства не взаимны, пусть даже ей это всё показалось. Ани бежала от нищеты, искала хорошей жизни, но она её не нашла, зато нашла кое-что куда большее – любовь. И если бы не она, она так бы и продолжила влачить привычное ей существование, меняя покровителей, но теперь уже не получится. Ани скрыть своё отвращение к каждому следующему мужчине не сможет, значит, её новый покровитель сам её придушит или казнить прикажет. Тогда зачем вообще пачкаться, зачем позволять кому-то трогать то, что Ани мысленно отдала Хосрову. Она сама это всё прекратит и сама уйдёт.

На дворе середина весны, в саду тихо, кто-то отдыхает в своих покоях, кто-то у бассейна, к пруду вряд ли кто до вечера наведается. Ани, пряча под рубашкой верёвку, незаметно утащенную из сарая, доходит до воды и оглядывается по сторонам. Убедившись, что она в полном одиночестве, девушка наматывает верёвку на одну из сложенных для маскировки кромки пруда глыб, второй конец крепко привязывает к ногам. Кое-как, пыхтя, она подталкивает тяжелый камень к воде и, подняв глаза к небу, мысленно прощается с жизнью, когда вздрагивает от резкого:

– Ты чего творишь?

Ани ошарашено смотрит на хмурую, измазанную в грязи девушку по ту сторону пруда.

– Имей почтение! – визжит от неожиданности Ани. – Что ты себе позволяешь?

– Это ты что себе позволяешь? – выгибает бровь Юна. – Ты зачем мне композицию испортила! – возмущается. – Я тут убирала, начищала камни, а ты его по влажной земле прокатила, и опять тут грязно! Меня за это накажут! И потом, пока обнаружат пропажу, твой труп из пруда достанут, он разбухнет, будет вонять, придётся воду менять! Ты хоть понимаешь, сколько у меня из-за тебя будет работы!

– Да ты умом тронулась! Как ты смеешь так со мной разговаривать! – топает ногой уже забывшая, зачем сюда пришла, Ани.

– Ты без пяти минут труп, мне плевать, как общаться с мертвецами, со слабаками тем более, – фыркает Юна и, отложив лопатку, с которой собиралась полоть сорняки, подходит к девушке.

– Я не слабая, – бурчит Ани и, сев на камень, который должен был отправить её на тот свет, беззвучно плачет. – Тебе меня не понять. Ты не жила в гареме, тебя вряд ли так изводили или наказывали. И уж тем более тобой вряд ли распоряжались, как вещью, ведь слуги по большому счёту сами вольны выбирать себе мужчин.

– Нет, мне тебя не понять, – пожимает плечами Юна и кривит рот. – Меня похитили в день свадьбы, убили моего жениха перед моими глазами, вонзили мне в руку кинжал, чуть не изнасиловали, заставили чуть не умереть от холода, пролежать сутки в бреду, убили из-за меня человека, выкинули убирать навоз. Я не говорю про то, что меня выпороли и били палками, а что такое сладкое на вкус – я не помню, а я та ещё сладкоежка. Но мне всё равно тебя не понять, потому что я руки на себя не накладывала и вряд ли наложу, не доставлю такое удовольствие этому сукиному сыну, – девушка пинает камушек, который, булькнув, пропадает в воде.

Ани с разинутым ртом слушает её, а потом, опустив глаза на ладони, задумывается.

– А меня отдают очередному воину, – наконец-то прерывает тишину девушка, – не спросив моего мнения, и я бы это стерпела, но я люблю другого.

– Ох, любовь, – закатывает глаза Юна, – тут я не помощница. Но даже она не стоит того, чтобы заканчивать свою жизнь. Умереть легко, буквально один бульк, и тебя бы не было. Жить тяжело. Жить требует сил и смелости, и порой, когда просто невыносимо, я применяю придуманный мной метод – я кончаю жизнь самоубийством каждый день.

– Это как? – в удивлении хлопает ресницами Ани.

– Я говорю себе «завтра», – смеётся Юна и, нагнувшись, распутывает верёвку на ногах девушки. – Ну смотри, сегодня уже вечер, лень, или там я хлев ещё не почистила, ну или грязная, а умирать хочу чистой, и так и оставляю на завтра.

– И сколько у тебя таких завтра?

– Пара месяцев. Я планирую жить долго и счастливо, так что этих завтра у меня будет не один десяток лет, если, конечно, господин Гуук, – в отвращении кривит рот девушка, – не решит свернуть мне шею и испортить мои планы.

– Ты забавная, – смеётся Ани. – Как тебя зовут?

– Юна, – выпрямляется девушка, – и мне надо работать, а то опять побьют.

– Я принесу тебе завтра пирожные сюда в это же время, – стряхивает с себя невидимую пыль Ани. – Я решила умереть завтра, – подмигивает ей и, услышав шум с главного двора, поднимается на ноги. – Интересно, это он вернулся, – задумчиво выпаливает.

– Кто?

– Неважно, – опускает взгляд Ани, а Юна ловко взбирается на ближайший дуб.

– Вернулся тот угрюмый воин вечно в чёрном, от которого у меня мурашки. У него ещё и конь красивый.

– Хосров.

– Наверное.

– Ладно, я побежала, не забудь про завтра, – машет ей Ани и скрывается во дворце.

Ани прячется за одной из колонн главного коридора и терпеливо ждёт, когда пройдут воины. Если ее заметят, то, минимум, поругают, максимум, накажут, потому что она не должна гулять свободно по дворцу, показываясь другим мужчинам, но человеку, который пару минут назад чуть не записался в утопленники, на наказание плевать. Ани не знает, как привлечёт его внимание, как позовёт и вообще ответит ли он ей, но всё равно стоит, провожает взглядом высокого, затянутого в чёрную кожу с поблёскивающим на поясе мечом мужчину.

Она тяжело вздыхает, стоит всем воинам скрыться в главном зале, понимая, что так позвать и не осмелилась. Она, развернувшись, понуро плетётся в сторону гарема, когда ее, резко схватив за талию, утаскивают в один из боковых коридоров и, открыв первую попавшуюся дверь, толкают в комнату.

– Господин, – не в силах скрыть счастливую улыбку выпаливает Ани, но Хосров не дает нарадоваться, обхватывает ладонями ее лицо и долго и сладко целует.

– Я тебя почувствовал, – отстраняется на миг и вновь припадает к долгожданным губам.

Ани горячо отвечает, обвивает руками его шею, ластится, показывает, как скучала, в Хосрове последние барьеры своей податливостью крошит.

– Почему ты не присутствуешь на ужине? Почему тебя вообще не видно?

– Господин Кан, он сделал мне подарок, – вмиг погрустнев, опускает глаза Ани.

– Что за подарок? – тень недовольства ложится на лицо Хосрова.

– Он отдаёт меня своему воину, – самоконтроль прощается с девушкой, повисшая на реснице слеза срывается и разбивается о палец мужчины.

– Какому воину? – цедит сквозь зубы Хосров, с трудом сдерживаясь, чтобы не раскрошить стену позади парня.

– Ли Хаону.

– Щедрый подарок, – цокает языком Хосров, – отдаёт тебя самой последней мрази, значит.

В Хосрове котлы ярости бурлят, и он не знает, к кому именно она сейчас направлена, но готов в них и Арслана, и Хаона утопить.

– Тебе не о чём беспокоиться, – вновь притягивает к себе девушку, зарывается лицом в её шею, пытается хоть немного свою ярость прикосновениями к той, кто его с ума сводит, унять. – Ни один мужчина в этом мире и пальцем к тебе отныне не прикоснётся, потому что ты моя.

***

Хосров, оставив Ани, быстрыми шагами покидает комнату. Он выбегает во двор и сразу идёт к Хану, которого конюх собирается увести в конюшню. Хосров отнимает поводья и запрыгивает на коня. Его воины, которые только уселись в саду и взяли в руки чаши, второпях несутся к своим коням и срываются за своим господином. Поглядывающая из-за кустов в саду на двор Юна, думает, интересно, каково это, когда любишь вот так сильно. Следующую горькую мысль о том, что она вряд ли узнает, её так никогда не полюбят, она сплёвывает с травинками, которые жевала, и возвращается копаться в саду.

Арслан вместе с войском находится за городскими стенами, где был до этого и Хосров, который взял перерыв. Гуук ставит новую тактику, и в сборе весь командующий состав и основные отряды. Арслан видит несущегося к ним галопом Хана, из-под бьющихся о камни копыт которого разлетаются искры. Клубы пыли поднимаются над землёй, оставляя за всадником и его верным конём серо-ржавое облако, в которое сразу же попадают следующие за ним воины.

– По чью он душу? – натянув поводья Маммона, останавливается рядом с Арсланом хмурый Гуук.

– Сейчас увидишь, – подмигивает ему Кан и следит за стремительным приближением Хосрова. – Раз, два, три.

Хосров на скаку вынимает из ножен меч и, пролетая мимо коня, на котором сидит Хаон, замахивается. Голова мужчины катится под ноги Хана и отлетает в сторону. Хосров убирает меч, на всей скорости натягивает поводья Хана и останавливается напротив Арслана. Кан с ухмылкой всматривается в забрызганное чужой кровью лицо, а потом, вздохнув, тянется за мечом:

– Скольких уже ты убил из-за неё? Двоих? Так вот я третий.

– Я не подниму против тебя меч из-за женщины, – одаривает его надменным взглядом Хосров.

– Из-за женщины? – хмурится Гуук. – Я убью её, и проблема решена. Или же вы убьёте друг друга, и я похороню вас втроём. Представляю, как удивятся те, кто будут проводить раскопки вашей могилы.

– У тебя вечно были проблемы с чувством юмора, – поворачивается к нему Арслан.

– У него этого чувства просто нет, – отрезает Хосров.

– Именно, – зло отвечает Гуук. – Потому что я не люблю шутить. Так что решите вопрос, или я прикажу её поделить надвое. Никого не обижу.

– Попроси, – пристально смотрит на Хосрова Арслан.

Хосров суживает глаза, взглядом стаскивает Арслана с коня, рубит ему конечности и, вспоров брюхо, набивает его сеном, и чучело у ворот вывешивает. Всё равно не насыщается. Арслан отчётливо запах своей крови в воздухе чувствует, сгущающиеся над Хосровом тучи видит, ждёт, руку на мече держит. Хосров, ещё пару секунд простояв, резко разворачивает коня и уносится обратно в город. Остыть.

– Посаженную на цепь собаку нельзя дразнить, рано или поздно она вырвется и перегрызёт твою глотку, – поглаживает гриву Маммона Гуук.

– Я хотел избавиться от Хаона, он сеял смуты среди войск, и я хотел хоть раз в жизни увидеть эмоции Хосрова. Я получил и то, и то. Я доволен, – усмехается Арслан.

***

Вечером Хосров, вернувшись в покои, застаёт сидящую на его постели Ани.

– Господин сказал, это подарок, – протягивает руки к воину девушка и вмиг оказывается в его объятиях.

Хосров прижимает ее к себе и сразу вовлекает в долгий поцелуй. Теперь Хосров Арслану должен.

***

Юна просыпается уставшей. Она кое-как заставляет себя встать, чтобы, опоздав на раздачу указаний, не получить ударов палками по пяткам, и, запомнив все свои поручения, идёт начинать день с конюшни, а потом планирует пойти к бассейну. К Маммону после того инцидента никак не подступиться. Юна только со стороны любуется вороным красавцем и втайне грустит, что потеряла друга, только обретя. Она пробовал прокрасться к коню ночью, когда все спят, но остальные лошади сразу начали шуметь, и прибежал заспанный конюх. Юна, спрятавшись за вёдрами, почти не дышала, чтобы её не заметили. С тех пор она больше не рискует и только встречает и провожает коня взглядом.

Время близится к обеду, Юна уже вычистила стойла, убрала оставленный обитателями гарема мусор у бассейна, вымыла мрамор до блеска и только направилась на задний двор мыть посуду, как к ней подбегает Дунг и просит идти за ним. Как бы Юна ни старалась не заводить ни с кем дружбу, она скучает по человеческому общению, а Дунг не из тех, кто понимает с первого раза. За эти дни, будучи назначенными в одинаковые места, они сдружились. Дунг трещит без умолку, отвлекает Юну, и с ним рабочее время пролетает незаметно. Дунг сам живёт в Иблисе. Он перешёл во дворец три года назад и продолжает настаивать, что о такой работе мечтать можно, потому что сколько платят в Идэн, не платят нигде в городе. Дунг невысокий, коренастый парнишка с приятными чертами лица. Он знает сотни забавных историй, каждый день рассказывает Юне всё новые и не позволяет грустить. Юна рассказала Дунгу, как именно попала во дворец, опустив при этом некоторые детали, в частности то, что она на конюшне из-за наказания. Юна сказала, что её отбирали для гарема, но господину её внешность не понравилась, и поэтому она будет отныне прислугой.

– Помнишь, ты спрашивала, удавалось ли кому-то сбежать из дворца и возможно ли это, – оглядываясь по сторонам, утаскивает за дерево девушку Дунг.

Юна кивает.

– Ты всё ещё хочешь сбежать?

– Конечно, – не задумывается девушка.

– Завтра в обед во дворе дворца пройдёт небольшая ярмарка для обитательниц гарема, – тихо говорит Дунг. – Лучшие торговцы со своим товаром тут соберутся. Правители все дворец покинут, кроме тех, кто стены охраняет, чтобы девушки всех трёх гаремов смогли свободно гулять и делать покупки. Поэтому есть шанс забраться в одну из повозок, проверять на выходе её не будут.

– Они проверяют всё, даже сёдла!

– Не завтра, потому что повозка, в которой ты спрячешься, будет принадлежать моему дяде, – прикладывает ладонь к его губам Дунг. – Не кричи, не привлекай внимание. Так вот в этой повозке второе дно, даже если обыщут, не найдут. И потом, мой дядя старик болтливый, он охрану заболтает. Просто не бери с собой много вещей, ты сама туда еле поместишься.

– Да у меня ничего и нет, – смеётся воодушевленная шансом вырваться Юна. – Только котомка с двумя рубахами.

В обед Юна находит на камне у пруда завернутые в тканевую салфетку, оставленные Ани пирожные. Она делится с Дунгом и с удовольствием поедает пропитанную мёдом выпечку.

Дунг оказывается прав. С утра слуги устанавливают во дворе дворца столы, накрывают их бархатом, на котором будут раскладывать свои товары купцы. К обеду во двор въезжают груженные повозки торговцев. Купцы раскладывают по столам дивные шелка, меха, индийский муслин, одежду и украшения. Юна носится между двором и дворцом, успевая везде, и периодически поглядывает на Дунга, который должен указать ей нужную повозку. Девушке не верится, что она наконец-то вырвется из плена. У Юны нет денег и в Иблисе ей идти некуда, но она планирует выжить и добраться до Мираса, чего бы это не стоило.

Получив знак от Дунга, Юна, пока двор кишит обитателями гарема и гудит, забирает свою котомку из барака и пробирается сперва в крытую повозку, а потом, отодвинув доску на дне, прячется под ней и стопками парчи. Она сильно нервничает, когда повозку останавливает охрана у ворот, и, кажется, они всё-таки заглядывают внутрь, луч готовящегося ко сну солнца падает на доску и просачивается под неё. Через пару минут повозка вновь начинает двигаться, и Юна выдыхает. Девушке до последнего не верится, что она вырвалась из лап Гуука.

***

Пропажу Юны первым обнаруживает конюх, которому девушка таскала воду после обеда. Новость доходит до Бао, и тот приказывает тщательно обыскать дворец. Девушки нигде нет, надо докладывать господину, а у Бао от страха поджилки трясутся. Он нервно поглядывает на ворота в ожидании Гуука, и стоит тому въехать во двор, как падает на колени перед Маммоном, моля помиловать.

– В чём дело? – устало спрашивает Дьявол, уговаривая себя не затоптать его.

– Девушка, господин. Та девушка сбежала, – прикрывает ладонями рот и вновь склоняет голову до земли Бао.

Гуук сразу понимает, о ком он говорит, и разворачивает коня лицом к стражникам.

– Найти. А тех, кто виновен в том, что из Идэна сбежала девушка – наказать. А ты, – поворачивается он к Бао, – молись, чтобы она нашлась, иначе я прикажу сварить тебя в одном из котлов, из которых ты жрёшь, – сплёвывает он и, обойдя скулящего мужчину, идёт ко дворцу.

Гуук нервными шагами меряет главный зал, выгоняет всех прочь, никого не желает слушать и всё ждёт новостей, пару раз порываясь лично пойти искать девушку.

– Если она покинет Иблис, я спалю этот город, – он терзает пальцами ни в чём не повинный подлокотник кресла.

– Не покинет, я выставил людей на каждом выезде, правда, огромные столпотворения у ворот, но проверяют всё, вплоть до ручных котомок, – останавливается рядом Хосров.

– Как? Как она могла выйти за пределы дворца сама? У неё есть союзник извне, я до всех доберусь, я найду этих мразей, ей помогающих, – рычит Гуук. – Это моя девчонка. Она принадлежит мне! Я её цепями к себе прикую, чтобы неповадно было.

– Нашли, – вбегает в зал запыхавшийся воин, и Гуук наконец-то выдыхает.

***

Для Юны всё складывалось просто замечательно. На одной из улочек хозяин повозки, как они в пути и договорились, постучав по дну, ушёл поесть, а Юна, выбравшись, внутренними двориками направилась к стенам города. Девушка планировала, что, выйдя за пределы Иблиса, примкнёт к первому же каравану. Юна не успела далеко отойти от повозки, как ее схватили и, перекинув через коня, привезли опять во дворец. Юна не сомневается, что в этот раз точно умрёт, и она к этому готова.

Девушку волокут в главный зал Идэна и, толкнув на каменный пол перед Гууком, отходят. У стены расхаживает Хосров, на полу на коленях продолжает заливаться слезами Бао, воины стоят позади девушки, готовые в любой момент свернуть ей шею.

Юна поднимается с пола, чтобы, как минимум, не уподобляться отвратительному ей Бао, но получает сильный удар по ногам дубинкой от стоящего позади воина и вновь падает на колени перед Гууком.

– Я не разрешал, – Гуук смотрит сверху вниз, Юна корочкой льда покрывается, обычно привычные отблески огня в чужих глазах острыми льдинками сменились. Даже колени к полу под ледяным взглядом словно примерзают.

– Мне не нужно твоё разрешение, – она сама себя издалека будто слышит, всё пытается снова подняться, но в этот раз удар ещё сильнее. У Юны из глаз искры сыпятся, она больше попыток не делает.

– Ты нарушила мои указания. Вместо того, чтобы ползать под моими ногами, моля о прощении, ты смеешь мне перечить. Научись уже покорности, моё терпение на самой грани, – Гуук нагибается вплотную, обхватывает ее за горло и удерживает. – Мне надоело играть, – губы в губы, глаза в глаза. У Юны сердце по стенкам вниз сползает, впервые она не то чтобы не хочет отвечать, она не может. Она в угольного цвета глаза, на дне которых смола закипает, всматривается, как в этой смоле живьём сгорает, видит.

– Мой господин, – отвлекает Гуука вошедшая, скорее вплывшая в комнату Рин.

Юна в который раз поражается тому, как красиво она двигается, и мысленно благодарит её за вмешательство, потому что только что Гуук её одним только взглядом чуть не сломал.

– Прошу простить за вмешательство, – опустив взгляд, останавливается напротив правителя Рин. – Но вчера днём у бассейна я забыла ожерелье, ваш подарок, – Рин делает паузу, утирая скатывающиеся слезы, – простите мне мою забывчивость, знаю, что это я виновата. Так вот мы обыскали весь дворец, допросили слуг, и ожерелья нет. Эта девушка, – поворачивается она к Юне, – единственная, кто не участвовал на допросе и обыске, и услышав, что она сбежала, я сразу пришла сюда.

– Мне ничьи украшения не нужны, – вскипает Юна, явно понимая намёк.

– Веди себя учтиво, – подойдя, останавливается рядом с ней Бао. – Пока слово не дали, молчи.

– Пусть ещё раз дворец обыщут, – хмурится Гуук. – Не думаю, что этой нужно ожерелье.

– Как скажете, господин, – кланяется Рин и медленно идёт в сторону выхода, но не дойдя до двери, замирает: – Я просто в отчаянии, то ожерелье было мне очень дорого, может, я и сглупила, я подумала, что обычно сбегают, что-то натворив.

– Или ради свободы, только тебе о ней вряд ли что известно! – выкрикивает в ярости Юна и получает по губам от Бао.

– Обыщите её, – решает успокоить любопытство своих людей и, главное, Рин Гуук.

На ругающейся в ходе обыска Юне, как и ожидалось, ничего не оказывается, но когда разворачивают ее котомку, ожерелье с громким звуком падает на пол.

– Я его не брала, – вмиг бледнеет Юна и в ужасе наблюдает за тем, как Рин, вернувшись, поднимает с пола украшение.

– Это оно, – улыбается Рин, прижимая колье к груди. – Потерю вашего подарка я бы себе не простила, – утирает теперь уже слёзы радости.

Гуук продолжает, нахмурившись, смотреть на Юну, девушку этот взгляд по полу расплющивает.

– Я не воровка! – отчаянно машет головой Юна. – Я не брала это ожерелье!

– Очень жаль, что, подавшись соблазну лёгкого заработка, ты пошла на это, – вздыхает Рин. – Воровство – грех, и за него рубят руки. Мне правда очень жаль.

В Мирасе, если украденная вещь была дороже невольника на рынке, то за это вору рубили руку. Тут скорее всего правила такие же. Ожерелье, судя по всему, стоит десятерых невольников, и Юна понимает, что из-за чьей-то подставы может лишиться руки, а может обеих.

– Я не крала, мне оно не нужно, – подскакивает на ноги Юна, но в этот раз ее бьют в живот, заставляя согнуться надвое.

Гуук так и стоит посередине зала, обдумывая произошедшее. Все его люди в ожидании смотрят на правителя и ждут вердикт, от которого зависит не просто то, захочет ли ещё кто-то что-то красть во дворце, но и его образ. Любого другого Гуук бы даже казнить приказал, но отрубить девушке руку, притом он сильно сомневается в том, что Юна украла ожерелье, он не прикажет. Нужно заменить наказание, но оно должно быть жестоким и запоминающимся, чтобы неповадно было. Гуук от ее выходок устал, и если бы не воровство, он бы её лично в своих покоях наказал, притом так, что девушка бы ещё пару дней ни ходить, ни разговаривать бы не смогла.

– Пусть её высекут.

– Господин? – уточняет удивлённый Бао.

– Сто ударов кнутом. Во дворе. Соберите всех, пусть видят.

Бао в шоке кланяется, думая, что лучше бы девушке отрубили руку. Она не выживет после хлыста и умрёт ещё в процессе или от потери крови, или от болевого шока.

– Думаю, ты будешь довольна наказанием, – смотрит Гуук на Рин.

– Я буду довольна любым вашим решением, – учтиво кланяется девушка, а сама закипает изнутри, что он заменил наказание.

– Я не воровка! Я ничего не крала! Я не буду отвечать за кого-то! – продолжает кричать Юна, пока её волокут во двор. – Ты не можешь так со мной поступить! Ты не можешь… – умолкает от пронзившей боли, получив ещё один удар в живот от Бао.

– Мой господин, – шипит Бао, – и только так ты можешь обращаться к правителю.

Девушку подтаскивают к одному из столбов, удерживающих навес перед дворцом, и, подняв руки над головой, соединив запястья, привязывают к нему. Юна не умолкает ни на секунду, она продолжает слать проклятия и утверждать, что она не виновна, но её будто никто не слышит. Вокруг собирается вся прислуга, на балконы выходят гаремы трёх правителей. Ясмин сидит за парапетом на полу и, потирая продолжающую ныть метку, отказывается смотреть и слушать. Ани, приложив ладони к ушам, забилась в свою комнату.

Прямо на Юне разрезают рубаху и избавляют её от неё. Её палач, один из воинов, кто обычно стоит у ворот, рассекает кнутом воздух и ждёт приказа для начала. Белоснежный двор забит обслуживающим персоналом, Юна, прислонившись лбом к столбу, делает паузу от постоянных криков, которые утопают в гуле толпы, даёт отдохнуть своему горлу. Она поглядывает на бьющий невдалеке фонтан, на фонари, установленные на столбах, и блики пламени, играющие на блестящем полу, и понимает, что совсем скоро заляпает ей самой же натёртый мрамор кровью. Юна чувствует себя пятилетним ребёнком, под кроватью которого поселился монстр, которым её в детстве пугала прислуга. Она тогда бежала к отцу или братьям, и до самого утра лежала в их кровати, боясь вернуться к себе. Она вновь встретила монстра, только этот не прячется под кроватью, а Юне бежать некуда, кроме как к нему же. Остановить это может только тот, кто начал. Задыхающаяся от внутренней истерики девушка поднимает глаза к ночному небу, на котором даже звёзд, отказавшихся наблюдать за ее агонией, сегодня нет, и молит небеса, чтобы они напомнили Гууку о человечности, нашли в его душе тот крохотный островок отвечающий за милосердие. Вот только даже небеса перед Дьяволом бессильны.

Гуук выходит к людям, останавливается в десяти шагах от привязанной к столбу девушки и смотрит.

– Не поступай так со мной, – Юна его не видит, но по наступившей вмиг тишине понимает, что он вышел во двор. – Единственное, что я бы украла, это твою жизнь, и ты это знаешь, – кусает губы, радуясь, что спиной к нему и слёзы страха Дьявол не увидит.

Гуук знает. Уже даже уверен. Но его недаром дьяволом зовут. Он подходит к девушке, невесомо пальцами по спине проводит, а потом, нагнувшись к уху, вкрадчиво шепчет:

– Желаю тебе поскорее потерять сознание.

– Я не воровка, – кричит ему в спину Юна, и последнее слово тонет в истошном крике, стоит хлысту пройтись по нежной коже, оставляя моментально вздувшуюся полосу.

– Один, – объявляет палач.

– Один, – вторит ему толпа глазеющих.

Гуук смотрит, и на высеченном словно из камня лице ничего не прочесть. Дьявол всё так же непоколебим и безжалостен. Слушает чужие крики, в очередной раз, что с этой девушкой всё идёт не по плану, понимает.

– Я не крала! – продолжает кричать разрываемая хлыстом на куски девушка, чувствуя, как всё ее самообладание под невыносимой болью ломается.

– «Я знаю», – мысленно отвечает Гуук.

– Ты не можешь так со мной поступать. Останови это, – она уже умоляет, потому что к чёрту гордость, потому что болит так, что хочется самой с себя кожу снять, лишь бы от этой боли избавиться.

Семь. Юне кажется, она сейчас уже точно умрёт, но она не умирает и считает вместе с толпой. Юна чувствует, как по спине стекают вниз тёплые струйки крови, каждый раз, когда хлыст отходит от кожи, он будто забирает с собой клочок плоти. Она словно падает головой вниз в колодец, стены которого усеяны копьями, ножами и стрелами, но никак не достигнет дна. Она оставляет куски себя и кровь на его стенах и продолжает лететь вниз, мечтая, чтобы всё уже закончилось. Но дно для неё, видать, роскошь, не полагается. Дьявол, скалясь, дно всё дальше вниз спускает, встретиться с ним и покой обрести не позволяет. Юна уже рыдает в голос, не в силах выдерживать, продолжает, размазывая слёзы по столбу, слать проклятия Гууку.

Гуук смотрит на подрагивающие в рыданиях плечи девушки, на превращающуюся в одну сплошную рану спину, на капли крови, разбрызгивающиеся по белому мрамору, и тоже считает. Всего лишь пятнадцать.

– Ненавижу тебя, – хрипит Юна еле слышно, но Гуук слышит так, будто она ему это в ухо шепчет. И он верит. Это «ненавижу» на стенках лёгких оседает, при каждом вдохе иглами в горло Гуука вонзается.

Между ними вечно ненависть и будет, она их познакомила, она их и погубит.

Гуук не выдерживает, никакого удовольствия от того, что скормил Юне её гордость и непослушание не чувствует. Он разворачивается, быстрыми шагами в зал возвращается. Он Дьявол, правитель, Бог, но власть его на этой девушке вмиг закончилась. Он ту, кого хотел поцелуями до исступления довести, в итоге болью самой чудовищной одарил. Гуук должен был наказать, и он хотел, но не так и не столько. Эта девушка как хрупкий цветок, она только кричит и ругается, а сил в ней – даже меч Гуука поднять не хватит, она эту пытку не переживёт. Гуук, если её потеряет, себе этого не простит.

Дьявол опускается на свой трон и, прикрыв веки, продолжает слышать крики Юны, они в него вплетаются ядовитым плющом, кровь травят. Гуук может за стены выйти, город покинуть, эти крики в его ушах эхом век отдавать будут.

На Юне от Гуука нет живого места, но она дышит, и сила в ней пусть и слабо, но всё ещё горит. Гуук без единой раны, но изнутри разодранный, своим же зверем истерзанный, за боль девушки наказанный.

Он подзывает воина: «Если она потеряет сознание, пытку прекратить», – приказывает.

Юна уже минуты две как молчит, Гуук её не слышит, мысленно: «Ну же, чертёнок, отключись», – требует.

Юна не кричит, не плачет и, кажется, больше боли не чувствует. Юна наконец-то умерла. Она так думает, улыбнуться пытается, радуется, но не тут-то было. Палач делает паузу, меняет хлыст, и те пары минут, пока удары один за другим не сыпятся на спину девушки, она понимает, что такое Ад. Сейчас она чувствует боль вдвойне, ведь пока ее били, она не успевал на ней сконцентрироваться, ожидая следующий удар, а в минуту покоя боль чудовищная. Будто с нее живьём кожу содрали, а в обнажённую плоть соль втирают. Будто на кровоточащие и пульсирующие раны расплавленный свинец капают, сверху кипятком ошпаривают. Тут ни один человек не вынесет, как она выносит-то? Почему не умирает, почему от страданий себя не избавляет. Перед глазами темнеет, она чувствует, как сгибаются колени, и бессильно виснет на верёвках.

Двадцать четыре.

Разочарованная концом представления толпа расходится, все возвращаются к своим обычным делам. Гуук идёт обратно во двор, наблюдает за тем, как так и не пришедшую в себя девушку снимают со столба.

– Отведите её в покои во дворце, – приказывает он Бао, – и приставь к ней главного лекаря. Когда придёт в себя, пусть мне доложат.

– Да, господин.

Он подходит к уложенной лицом на пол девушке, пока слуги пошли за носилками, и, опустившись на корточки рядом, проводит пальцами по щеке. Даже истерзанная, еле дышащая, истекающая кровью – она самое прекрасное творение Всевышнего. Гуук до этого с пленительного цветка листья обрывал, но сегодня он его сорвал, втоптал в мрамор перед сотнями глаз и искупал в собственной крови. Он вокруг неё бы оранжерею возвёл, лучших садоводов приставил, даже солнцу бы когда вставать, когда на покой уходить приказал бы, лишь бы его цветок ничто не беспокоило, но Мин Юна так не захотела. Юна выбрала бороться, а её противник самый сильный воин этой части света. Пусть Гуук и сорвал цветок, но не уверен, что из его корня другой, более покладистый, склонивший голову вырастет. Гуук подождёт, и если девушка всё равно для себя из этой пытки урок не извлечёт – он его снова сорвёт. Снова и снова до тех пор, пока Юна сама не придёт, глаза в пол опустив, руки к нему протянет.

– Ненавижу.

Гуук не уверен, кто это говорит, девушка или его собственный воспалённый мозг, учитывая, что Юна без сознания.

– Твоя ненависть меня не пугает, но твоё безразличие меня убьёт.

Глава 7. Ближе, глубже, дальше

Юна укутана в боль, как в кокон. Она сотнями игл в кожу впивается, всё глубже и глубже проходит, когда, казалось бы, давно достигла дна. Она не уходит, чтобы дать надышаться, не делает пауз, не снимается ни примочками, ни бурой отвратительной настойкой, которой её насильно поят и которая на языке противным привкусом оседает. Она не приходит приступами, не бьёт резко, она в ней, как огненный шар, раздувается, всё внутри выжигая, наружу рвётся. Юну тошнит от неё, от запаха собственной разодранной плоти, тошнит от немощности и невозможности прекратить эту агонию длиной в вечность. Юну рвёт подряд несколько раз, но вместо желаемого облегчения только привкус желудочного сока на языке, и вновь она, усиливающаяся и ни на секунду не оставляющая. Она сплошной комок боли, ни подойти, ни дотронуться, ни помочь. Юна запуталась в ней, как в паутине, и ей никогда не выбраться, так же, как из своих кошмаров, которую ночь её мучающих.

Веки налиты свинцом, дыхание настолько тихое и медленное, что приставленный к ней для круглосуточного наблюдения лекарь несколько раз за ночь проверяет, жива ли она. Её поят настойкой опиума, чтобы унять рвущую её на части боль, хоть как-то облегчить страдания, но девушке будто только хуже. Юна так и не в состоянии прийти в себя, сидит укутанной в свою боль в полной темноте и очень редко слышит просачивающиеся сквозь пелену тумана голоса. Она с ней не борется, она ей, ещё на мрамор упав, сдалась. Юна позволяет ей утащить себя в этот кокон, гладить усеянными шипами ладонями кожу, на которой она оставляет рваные полосы. Юна не слышит и не видит; всё, что за пределами этого кокона, умерло, солнце погасло, а мёртвые птицы с небес сотнями посыпались. Она будто при жизни в царство мёртвых попала, вот только, как самая страшная грешница, она свои круги ада за раз все проходит. Она остался с ней один на один, кормит её своей плотью, поит кровью. Для Юны нет ночи или дня, для нее стоит вечная тьма, и она в этой темноте одна в углу сидит, всё о свете молит. Лекарь, слушая её бред и мольбы, просьбу выполнил. Каждую ночь в комнатке раненой горят сотни свечей, но она сухими губами всё равно свет просит. Потому что там, куда не падает пламя свечей, она его видит. Она различает его в этой тьме только по поблёскивающим в темноте глазам. Один и тот же кошмар в эту длящуюся для девушки вечность ночь, пусть она и не осознаёт, что она давно уже не первая. У него нет лица или тела, есть только красным отливающие глаза. Он будто сгусток дыма. Сперва он только своим присутствием её пугает, заставляет даже не дышать, не то чтобы двигаться, а потом этот дым струйкой к ней когтистые лапы протягивает. Юна начинает снова метаться по постели, открывает только собравшиеся затянуться раны, кричит громко и истошно, в реальности только хрипит. Уставший лекарь подбегает к постели, проверяет примочки, которые девушка в агонии скидывает, пытается успокоить, но это никогда не работает. Она задыхается, вновь вырывается, молит о помощи, но её никто не слышит, у нее даже губы не двигаются. Она захлёбывается в своих слезах, сжимается в комочек, лишь бы чудовище до неё не дотянулось, в вечную тьму не утащило. Юна отползает от него в угол, комкает простыни, лицо орошают слёзы страха, и она вновь ищет спасение там, где не хочет. Она называет его имя, хотя сама бы себе язык отрезала, она тянет к нему руки, хотя сама бы их отрубила. Складывает губы в трубочку и со свистом повторяет «Гуук», потому что чудовища людей не боятся, а других чудовищ – очень. Одно его имя, и дым на месте застывает, только у Юны сил имя часто повторять нет, и стоит умолкнуть, он опять к ней тянется, сожрать пытается.

Лекарь, понимая, что девушке снится очередной кошмар, идёт к стражникам у двери. В первую ночь, когда Юна билась в припадке, Гуук якобы проходил мимо и заглянул, чтобы проверить её. На самом деле он в ту ночь всё к себе уйти не мог, по этажу, на котором девушка, ходил. Стоило Гууку приблизиться к кровати, как Юна перестала скидывать на пол подушки, притихла, а когда он прикоснулся к ней, у нее сразу выровнялось дыхание, и она окончательно успокоилась.

Лекарь уже в седьмой раз просит стражников найти господина, если тот во дворце. Юну парализует от ужаса, она не в состоянии даже веки поднять, беззвучно молвит только одно проклятое «Гуук» и надеется на спасение. Наконец-то она чувствует его запах, который не отравляет девушку, не обжигает лёгкие, напротив, он разгоняет кошмар. Юна протягивает руку, прикрывает ладонью чужую на своей щеке и медленно впадает в глубокий сон. Он пришёл, разорвал монстра на куски, спас ее, и плевать, что Юна ищет спасение от чудовища в чудовище. Сильнее Гуука Ад никого не порождал, и Юна готова держать его руку хоть вечность, пусть только к ней больше ни один монстр не подойдёт. Этот – ее личное чудовище.

***

Юна окончательно приходит в себя на пятый день. Боль никуда не ушла, но она уже терпимее. Гуук поручает лекарю не покидать покои девушки до того, пока она окончательно не встанет на ноги. Стражникам запрещено впускать к ней кого-либо под страхом смертной казни, вся еда и напитки девушки проверяются до того, как к ним прикасается Юна. Гуук понимает, что её подставили, пока не знает точно кто, но, не убедившись в подозрениях, действий предпринимать не собирается. Пока он постарается обеспечить её безопасность.

Армия Гуука уже собралась и ждёт за городскими стенами. Все воины империи расположились у Иблиса, точат клинки в ожидании команды выступать. Три правителя выдвигаются в большой поход, который может продлиться на месяцы. Гуук идёт войной на государство на севере.

За день до выступления Гуук зовёт к себе Бао на разговор. Он красочно и долго рассказывает Бао, что с ним произойдёт, если, вернувшись из похода, он не найдёт Юну в полном здравии.

– «Жизнь за жизнь. Только за жизнь Юны я заберу не только твою, но и всех твоих ублюдков», – обещает Гуук Бао.

К Юне он больше не заходит, так как девушка в сознании, и он боится, что, не выдержав очередного потока проклятий, сам свернёт ей шею. Последнюю ночь во дворце до похода он проводит с Рин.

– Мне так жаль бедную девчушку, – вздыхает раскинувшаяся на подушках и разомлевшая после утех Рин. – Мой господин справедлив и знает, как с кем поступать, безусловно, но я жалею, что нашла то ожерелье, пусть оно и дорого моему сердцу.

Гуук молчит, лежит на спине, уставившись в потолок, и думает только о том, что сейчас делает Юна.

– Надеюсь, она сможет окончательно прийти в себя, и это будет для неё уроком, потому что в тот вечер моё сердце кровью обливалось, и ещё одной такой картины я не переживу.

– Ты не заставляла никого воровать или сбегать, – поворачивается лицом к ней Гуук и пристально смотрит в глаза. – Это ведь не твоя вина? – задаёт вопрос, всматриваясь в красивое лицо, считывает мимику.

Рин бледнеет, растерянно хлопает ресницами, готовясь разрыдаться в знак протеста против такого обвинения, но Гуук усмехается и, приподнявшись на локтях, продолжает: – Не твоя вина, что она сбежала и украла.

Рин выдыхает.

– Виновных надо наказывать, – говорит он и, протянув руку, поглаживает шелковистые волосы. – Она за свою вину ответила, и так будет с каждым, кто посмеет меня ослушаться или, скажем, поступит так, как мне бы не понравилось, – темнота в глазах мужчины топит зрачок, и девушка часто-часто кивает.

– Конечно, мой господин, – кладёт голову на его грудь Рин. – Вы, как и всегда, правы.

***

Ясмин из гарема до отбытия правителей не выходит, её и не вызывают. Девушка сидит в отведённой ей комнатке и под наблюдением Диаса зализывает раны, оставленные Монстром, и оплакивает свои обречённые так и остаться мечтами надежды.

Ани ночует у Хосрова эти ночи и в одну из них просится навестить Юну, о диалоге с которой она рассказал ему. Ани получает строгое предупреждение от Хосрова и категорический запрет на попытку любого контакта.

Правители империи покидают столицу, и в Идэне воцаряется относительный покой.

***

Через две недели Юна встаёт на ноги, а ещё через десять дней возвращается к своим обязанностям во дворце. Раны затянулись, но их всё равно периодически просматривает лекарь и продолжает мазать специальными мазями, чтобы шрамы рассосались. По словам лекаря, Юне повезло, что хлыст не успели сменить, и так как он уже был промокшим в ее крови, это смягчало удары и не позволяло рвать кожу. Глубоких шрамов на спине девушки всего три, а остальные со временем совсем потускнеют. Юна узнаёт, что дядю Дунга не трогали, он смог убедить стражников, что девушка сама взобралась в повозку, но стражников, выпустивших её за пределы дворца, наказали хлыстами. Бао, как ни странно, молчит, увидев девушку, отворачивается, лишней работой, как было доселе, не грузит. Юна думает, что в нём, наконец-то, человек проснулся, а Бао после разговора с господином за свою жизнь боится. Рин, получив открытое предупреждение от Гуука, осторожничает, обдумывает, только наблюдает. Юна понимает, что у неё во дворце есть враги, спит плохо, ест с опаской, постоянно оглядывается и ото всех ждет подвоха. Плохое питание и отсутствие нормального сна делают своё дело – она еле стоит на ногах, сильно теряет в весе.

Самым невыносимым для девушки становится обслуживание обедов гарема. Вся еда гаремных пробуется их людьми, они могут себе позволить спокойно и вкусно поесть без страха свалиться замертво, а Юна даже похлёбку прислуги не ест, заменяя её сухарями, потому что умереть от яда она не планирует, пока не узнает, кому обязана шрамами на спине. Всё, что ей остаётся, – это, глотая слюни, наливать им вино и уговаривать себя не терять достоинство и не наброситься на очередной недоеденный кусок мяса, пока она несёт грязную посуду на кухню.

С Дунгом Юна ещё больше сближается. Парень, видя, как она плохо питается, начинает меняться с ней тарелками, заставляя Юну кушать. Дунг помогает всё ещё слабой девушке с обязанностями, закончив свои дела, спешит доделывать и её и не оставляет в одиночестве. Чудовище из снов снова возвращается, не позволяет сомкнуть глаз. Юна, которая отказался верить словам лекаря, что от кошмаров её спасал Гуук, даже мысли об этом не допускает и, не в силах мучиться очередную ночь, часто встречает рассвет у пруда. Дунг эти ночи проводит с ней, отвлекает, рассказывает истории и не даёт скучать. Юне с ним было легко и хорошо, пока в одну из таких ночей парень её не поцеловал. Юна сразу же прервала поцелуй и отодвинулась, о том, что ей не понравилось, не сказала, но попросила не повторять. Дунг не стал давить, просто предложил попробовать, а там посмотреть, как сложатся их отношения, но Юна честно сказала, что смотрит на него только как на друга.

Юна, несмотря на периодически ноющие раны на спине, на ворота поглядывать не перестаёт, надежду вернуться домой к семье не оставляет. Она будто ради этого и живёт. Хотя бы разок к груди отца прижаться, а потом пусть хоть Ад в лице Гуука наступит – Юна переживёт.

***

Через семьдесят пять дней во дворец возвращается Гуук с победой. В Иблисе праздник. Горожане ликуют, с песнями встречают правителей и бросают под ноги коней цветы. В городе за счёт правителей накрываются столы, и весь Иблис будет этой ночью есть и пить, празднуя расширение «империи черепов». Гуук направляется прямиком во дворец, Арслан отделился и отбыл к себе, а Хосров пока всё ещё за стенами города, распределяет между отличившимися воинами награбленное добро и земли.

В Идэне страшная суматоха. Слуги носятся, как угорелые, готовясь к пиру в честь победы. Юна, не покладая рук, работает, в душе думая о несчастных, которым пришлось положить свою жизнь, чтобы Гуук смог отметить еще одну победу.

Нагретый воздух летнего вечера пропитан умопомрачительными запахами жарящегося на заднем дворе мяса, в главном саду расстелены скатерти, за которые способны уместиться более двухсот человек, наружу выкачены бочки с вином, на деревьях развешаны фонари. Главные девушки дворца разодеты в свои лучшие наряды и с нетерпением ждут своих правителей в гареме. На мраморных ступеньках дворца Гуука встречает одетая в белый наряд, расшитый золотистыми нитками, Рин, ветер треплет ее белоснежные волосы, на пальцах и запястьях поблёскивают под лучами готовящегося спать солнца дорогие украшения. Девушка напоминает спустившегося с небес на землю ангела.

Юна вешает на дерево очередной фонарь, когда видит короткой поступью идущего к Рин Маммона. На коне восседает облаченный в черное её личный дьявол. Его лицо стало суровее, рука, держащая поводья, покрыта свежими шрамами, взгляд острее обычного. Каждая битва будто накладывает на Гуука свой отпечаток. Он только вернулся с боя, должно быть, вдоволь напился крови, но взгляд всё такой же голодный и ненасытный. Гуук, не слезая с коня, принимает чашу с вином из рук Рин и, испив до дна, возвращает её ему. Юна чувствует, как неприятное чувство изнутри скребётся о грудную клетку, но отгоняет от себя все мысли о зависти Рин или тем более ревности. Девушка убеждает себя, что лично бы всыпала в эту чашу яда, а ревность скорее к Маммону, который так послушно стоит перед Рин. Она слезает с дерева и понуро плетётся делать остальную работу, не разделяя всеобщего ликования. Юна по поручению Бао тоже сегодня обслуживает праздничный ужин.

Гуук лично провожает Маммона в денник, благодарит верного друга за службу и очередную победу и, побыв с ним пару минут, идёт в сад. Юны нигде нет. Гуук с момента прибытия во дворец ищет её глазами, но не находит. Кажется, она нарочно прячется. Гуук опускается на подушки во главе скатерти, к нему присоединяется прибывший наконец-то во дворец Хосров. Он продолжает оборачиваться, смотрит на слуг, снующих туда-сюда, но Юны не видно. Гуук решает после ужина проведать барак, плевать, какую причину придётся придумать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.