Людмила Мартова
Запретные воспоминания

© Мартова Л., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

А то, что шло, уже настало
И так над нами и застыло.
И закипает, и вскипает,
И жжет, и лишь бы не остыло.
На перекошенных пуантах
Сама судьба заходит с тыла.
И по ее горчащей милости
За все грехи и невиновности
Мне из души твоей не вылезти.
Такие новости.

Анна Озар

А.К. с благодарностью

Все события вымышлены, любые совпадения случайны.

* * *

Зарево заливало небо там, где и положено было начинаться зимнему восходу, – на юго-востоке. Оно было необычайно ярким: оранжевым с малиновыми всполохами, расцвечивающими темное, словно предгрозовое небо. Хотя какая может быть гроза в январе. Да и восход – Радецкий скосил глаза на стоящие на тумбочке электронные часы – в половине четвертого утра в январе невозможен, а значит, зарево означало что-то совсем другое. Тревожное.

Он проснулся от всполохов, потому что терпеть не мог штор и никогда их не закрывал, предпочитая смотреть на небо и на бьющие в стекло ветви яблонь, а не на кусок пыльной ткани. Он вообще не терпел никаких ограничений своей свободы, будь то введенные запреты, какие-то нелепые женские требования, задраенные люки, закрытые двери или задернутые шторы. И, несмотря на любые посягательства, всю жизнь оставался ничей.

Полыхало довольно далеко. Точно не в его поселке, расположенном в тридцати километрах от города. Фантазия построить здесь дом, чтобы переехать жить «на природу» на постоянной основе, пришла ему в голову семь лет назад, и года три ушло на то, чтобы воплотить ее в жизнь до мельчайших деталей, которые Радецкий продумывал тщательно и с искренним азартом. Именно так он делал все, за что брался.

Он был уверен, что жизнь дана для того, чтобы получать от нее удовольствие, и черпал его большой ложкой отовсюду – из скрипящего под ногами свежевыпавшего снега во дворе, хорошего фильма, удачной книги, порции суши в любимом японском ресторанчике, скорости, на которой привык гонять по трассе, фитнеса и даже легкого скепсиса, с которым он относился к этим занятиям и к самому себе.

И от дома своего – добротного, основательного, комфортного, отделенного от соседей надежным забором, за который никто даже и не думал соваться, ибо все в поселке знали, что Владимир Радецкий – человек крайне замкнутый, практически нелюдимый, – он тоже получал искреннее удовольствие, пусть с недавних пор и жил здесь один. Точнее, вдвоем с собакой.

Собаку купили дочке на день рождения, когда та училась в одиннадцатом классе. Радецкий, разумеется, был против, потому что знал жизнь. Для того чтобы предсказать, что будет дальше, не надо быть провидцем. Спустя полгода дочка уехала в Санкт-Петербург поступать в университет, откуда в их областной центр уже не вернулась, а невероятно породистая псина с красивым именем Сильва Фелисия осталась в безраздельной собственности Радецкого, которого почитала за бога. Он звал ее Фасолькой и просто обожал.

Сейчас Фасолька сидела рядом с кроватью и глядела на хозяина с вопросом: волноваться уже или пока не стоит?

– Не стоит, – вслух заверил ее Радецкий, слез с кровати, подошел к незашторенному окну.

Разбудившее его зарево становилось все ярче, занимая собой уже примерно с половину видневшегося в окне неба. Пожар, а это был именно он, полыхал с такой силой, что сомневаться в его гибельности не приходилось. Судя по направлению, откуда доносились всполохи, и легкому, но отчетливому запаху гари, горело на территории небольшого дачного товарищества, расположенного километрах в трех от его поселка.

Дачи там были старые, еще советских времен, с участками в три-пять соток и небольшими щитовыми постройками, огонь мог легко перекидываться с одной на другую и мгновенно распространяться, неся беду. Конечно, зимних домов там не было, по осени дачники консервировали свои жилища, увозя из них все мало-мальски ценное, что могло вызвать интерес граждан без определенного места жительства, но эти самые бомжи все равно забирались внутрь в призрачной надежде поживиться хотя бы оставленными запасами круп, а также немного погреться. Скорее всего, огонь, разведенный с этой целью, как уже не раз бывало, и стал причиной пожара.

Вернувшись в кровать, Радецкий позвонил в спасательную службу, а потом, немного подумав, набрал номер врача, дежурившего сегодня в Центре катастроф. Он всегда знал, кто именно сегодня дежурит во всех отделениях областной больницы, которой руководил. Это было давно взятое за основу правило, потому что оно позволяло в нужные моменты существенно экономить время.

Трубку взяли только с пятого гудка, из чего следовал вывод, что ночь сегодня проходит спокойно.

– Да, Владимир Николаевич, – услышал он голос в трубке и улыбнулся краешком губ от сквозившей в голосе покорности злодейке-судьбе, в очередной, который уже раз, не давшей возможности выспаться на дежурстве.

– Илья Сергеевич, простите, что разбудил, но недалеко от Покровки сильный пожар. Спасатели выехали, так что, возможно, вам сейчас пострадавших привезут. Будьте готовы.

– Принял, – голос в трубке стал сосредоточенным. – Пострадавших-то много?

– Понятия не имею, – признался Радецкий, – но, судя по тому, как полыхает, могут быть. Хотя… Если честно, при такой силе огня, скорее всего, не будет.

– Будем готовы на всякий случай, – спокойно сказала трубка.

Цинизм начальника никого удивить не мог, ибо к этой форме защитной реакции – бесконечной циничности – все они приходили рано или поздно, и была она таким же обязательным атрибутом профессии, как когда-то белый халат, а сейчас цветной костюм. Любой врач постоянно ощущает всю меру колоссальной ответственности за принятые им решения. Излишняя чувствительность же – главный враг четкой работы мысли, и тратить время на эмоции, когда каждый день видишь, насколько тонка грань, отделяющая жизнь от смерти, ей-богу, непозволительная роскошь.

Радецкий и не испытывал сейчас никаких эмоций. Бушевавший по соседству пожар не мог иметь к нему никакого отношения, поэтому, сделав все, что возможно в подобной ситуации, он снова лег в постель и тут же уснул. До звонка будильника, который каждое утро раздавался ровно в шесть, оставалось два часа.

* * *

Влада ненавидела рано вставать, причем к понятию «рано» относилось любое время до девяти утра. Проснувшись, она не спеша пила кофе, бездумно глядя в окно, потом шла в душ, контрастный, чтобы окончательно прогнать сонную одурь, затем делала обязательные упражнения на растяжку, готовила какой-нибудь полезный и, что важно, красиво сервированный завтрак, потом гуляла с собакой – одышливым мопсом Беней, которого она забрала себе после того, как его подбросили в ветеринарную клинику.

Влада тогда заехала за работавшей там подругой, потому что у них был запланирован девичник, и обнаружила ту в ярости из-за найденного под дверью клиники пса. Его поводок просто привязали к дверной ручке и ушли, несмотря на двадцатипятиградусный мороз. Хорошо еще, что заметили мопса довольно быстро, минут через двадцать, и лапы он отморозить не успел, как и простудиться, но все равно с найденышем нужно было что-то делать. Они и сделали – Влада забрала пса, которому на тот момент, судя по состоянию зубов, было около трех лет, домой, и вот уже шесть лет он жил с ней, превратившись в немолодого, но пока еще не дряхлого степенного господина, довольно привередливого, как и положено избалованному донельзя существу.

После прогулки с Беней следовало вымыть собачьи лапы, насыпать в миску корм, придирчиво подобрать себе наряд, соответствующий задачам сегодняшнего дня, соорудить на голове приличную прическу, накраситься и поехать наконец в офис. Как правило, Влада появлялась там в районе одиннадцати утра, хотя весь коллектив работал с девяти. Будучи единоличной владелицей фирмы и директором в одном лице, Влада Громова вполне могла позволить себе подобную роскошь.

Она была классической «совой» и пика работоспособности достигала часам к двум, а потому все важные переговоры назначала на вторую половину дня, зато и работать могла до восьми-девяти часов вечера, задерживаясь в офисе позже всех и оставляя под конец дня работу с документами, бухгалтерскими проводками, деловыми письмами и анализом отчетов сотрудников.

Ей нравилось, что в эти минуты она остается одна и ее никто не отвлекает сторонними разговорами, неминуемыми в любом достаточно дружном коллективе. Нет, она ценила и уважала своих подчиненных, которых вдумчиво собирала много лет, отслеживая и оценивая сильные стороны, переманивая у конкурентов и покупая по цене гораздо выше рынка, но лучше всего ей работалось в тишине.

Днем она была «зажигалкой», стимулятором, мотиватором, «жилеткой», «мамой» и старшим товарищем, удачливой бизнесвумен, не боящейся риска и готовой на самые неожиданные финансовые схемы, а вечером становилась вдумчивым и осторожным контролером. В первую очередь для себя самой.

К счастью, работать в этом крайне удобном для себя режиме, выработанном и отточенном за много лет до мелочей, она вполне могла себе позволить, поскольку дома ее никто, кроме Бени, не ждал. Взрослый сын как уехал учиться на факультет фундаментальной медицины в МГУ, так по его окончании там и остался, поступив теперь в аспирантуру. Сыном Влада гордилась и из-за его отсутствия не скучала: во-первых, ее род деятельности подразумевал частые командировки в столицу, а во-вторых, современные технологии позволяли постоянно оставаться на связи, даже находясь в разных городах.

Беню днем выгуливала домработница, она же закупала продукты и готовила нехитрый ужин, так что в позднем возвращении домой не было ничего некомфортного. Загнав машину за ворота элитного дома, в который она переехала год назад, Влада заходила в квартиру, переодевалась в спортивный костюм, собирала волосы в хвостик, цепляла на поводок сопящего Беню, выходила на берег реки, окна на которую были решающим фактором при выборе новой квартиры, полчаса неспешно гуляла, вдыхая речной воздух и проветривая голову от всех проблем дня, после чего возвращалась домой уже насовсем, быстро ужинала, наливала чашку чаю и залезала с ногами на диван перед телевизором, где ее ждал очередной эпизод какого-нибудь сериала.

Беня укладывался в ногах и уютно похрапывал, иногда открывая один глаз, чтобы убедиться, что хозяйка никуда не делась. Это был ее способ отдыха, проверенный и любимый, и во сколько начинался вечерний релакс – в десять или в половину одиннадцатого, – не имело никакого значения. Перед сном Влада еще читала книгу и пролистывала ленту соцсетей, выключая свет в спальне в час, а то и в два ночи, и прекрасно высыпалась до звонка будильника, установленного на девять утра. Это был удобный для нее распорядок дня, который никому не мешал и никого не касался.

Но только не сегодня. Нынче в девять утра ей уже надлежало явиться на деловую встречу к главному врачу областной больницы Владимиру Радецкому. Фирма Владиславы Громовой выиграла тендер на поставку и оснащение под ключ новой гибридной операционной. Для того чтобы уложиться в сроки контракта, который Влада подписала пятнадцатого января, начинать нужно было немедленно, и если все предварительные раунды переговоров она проводила с руководителем контрактной службы, то непосредственно ход работ собирался курировать лично главный врач.

Влада его, разумеется, знала, но не любила: эстет и сноб, он всегда смотрел свысока, что, впрочем, с разницей в их росте было вполне объяснимо, и с каким-то странным выражением в серых глазах. Однозначно назвать его презрением Влада бы не решилась, но смутное сходство было, и, будучи женщиной гордой, она всякий раз испытывала какой-то внутренний протест, заставляющий ее, нет, не избегать главврача областной больницы, но общаться с ним как можно меньше.

Его заместители, с которыми она обычно работала, знали об особенностях ее биоритмов и относились к ним с пониманием. На все деловые встречи Влада обычно приезжала в больницу к двум часам дня, но от Владимира Радецкого снисхождения к ее слабостям ждать не приходилось – встречу он назначил на девять утра, и тон его голоса в телефонной трубке почему-то совершенно отбивал желание спорить.

Будильник пришлось поставить на половину седьмого, потому что в непривычное время организм все делал гораздо медленнее, чем обычно. Контрастный душ не помогал проснуться, хотя Влада сегодня попеременно лила на себя то практически кипяток, то ледяную воду, выпала из рук и разбилась кофейная чашка, напяленные впопыхах колготки оказались с дыркой, новые Влада зацепила ногтем, и по ним тут же поползла отвратительная дорожка. Психанув, пришлось нацепить брюки, хотя обычно на деловые встречи Влада старалась их не носить.

Она была маленького роста – метр пятьдесят семь, – и платья и юбки подчеркивали хрупкость ее фигурки, скрывая главные внутренние качества – целеустремленность, умение идти до конца, несгибаемую волю и цепкий деловой ум, позволивший двадцать лет назад открыть сложный, очень мужской бизнес и все эти годы не просто выживать, а состояться в нем, не давая себя не то что сожрать, а просто откусить долю больше, чем она позволяла.

Ее образ ввел в заблуждение многих сильных мира сего, выдавали Владу обычно лишь глаза – взгляд человека, за сорок семь лет много раз сталкивавшегося с подлостью, несправедливостью, предательством, обманом и разрулившего слишком много проблем. Глаза ее сокрушали имидж слабой, во многом наивной дурочки, который помогал обводить вокруг пальцев конкурентов. Обычно те обнаруживали, что имеют дело не с порхающим эльфом, уже тогда, когда вокруг их горла сжимались стальные челюсти. Платья, облегающие изящную фигурку и колышущиеся вокруг стройных ног, отвлекали внимание от глаз. Но сегодня пришлось надеть брюки, потому что возиться с колготками было уже совсем некогда.

В довершение ко всем неприятностям в брелоке от машины села батарейка, и Влада, уже отчаянно понимая, что опаздывает, все дергала ручку дверцы, как будто это могло помочь попасть внутрь, а потом все-таки, чертыхаясь, побежала обратно в квартиру, вызвав у Бени припадок неожиданной радости оттого, что хозяйка вернулась, а потом такого же острого горя оттого, что она все-таки уходит. Когда она, визжа шинами своего BMW, вылетела со двора, едва не задев створку не успевших до конца раскрыться ворот, часы показывали 8:40. Для того чтобы добраться до областной больницы, ей требовалось не менее получаса. Представив ироничное лицо Радецкого, выразительно смотрящего на часы, она неприлично выругалась и вдавила в пол педаль газа.

– Анечка, я опоздала, уже сердится, да? – спросила она у секретарши, влетев в приемную главного врача областной больницы и кое-как пристроив шубку на вешалку.

– Ничего страшного, Владислава Игоревна, – неожиданно успокоила ее та. – Владимир Николаевич просил обождать, он как по отделениям ушел, так не вернулся еще. Вроде в хирургии случилось что-то.

Наверное, радоваться приключившемуся в больнице ЧП было некрасиво, но Влада испытала острый укол облегчения. Не придется краснеть из-за того, что она опоздала на встречу, потому что Радецкий не узнает, что ее не было в приемной вовремя.

– Ты ведь меня не выдашь? – спросила она секретаршу. Та с улыбкой кивнула, мол, какой разговор.

Влада села на стул, чинно сложив руки на коленях и придав взору смирение. Пай-девочка, да и только. Сделала она это вовремя, потому что открылась дверь и в приемную влетел Радецкий.

– Прошу прощения, – отрывисто бросил он, – проходите. Анечка, кофе.

– Мне – чай, – безмятежно пропела Влада, скорее из чувства противоречия, чем из нежелания кофе. Вторую положенную с утра чашку она выпить не успела, и спать хотелось по-прежнему, ужасно.

– Владиславе Игоревне – чай, – легко согласился хозяин кабинета и распахнул перед Владой дверь.

Что ж, по крайней мере, он помнит ее имя-отчество. Оказавшись внутри, Влада быстро разложила на столе для переговоров принесенные документы и чертежи. Ремонт в помещении под новую операционную был уже сделан: поменена электропроводка, установлен свинцовый защитный экран, усилена конструкция потолка и пола, поскольку вес оборудования, поставляемого в рамках контракта, составлял без малого две с половиной тонны.

Под гибридные операционные вообще не годились стандартные помещения, привычные для врачей. Выполняемые в них операции требовали удобного размещения команды из восьми-двадцати человек, включая анестезиологов, хирургов, медсестер, технических специалистов, перфузиологов и другого персонала поддержки. На картинках, разложенных Владой, изображенные в 3D-проекции помещения больше напоминали центр управления полетами, чем больницу. Даже не стадии проекта Влада гордилась этим своим детищем, на подготовку к которому потратила почти год. А уж когда оно будет реализовано…

Не обращая внимания на принесенный чай, она быстро и обстоятельно докладывала о первых шагах, которые намеревалась предпринять в ближайшее время, а также о содействии со стороны персонала больницы, которое ей было необходимо. Радецкий слушал, делая пометки в лежащем перед ним блокноте. Вопросы задавал по делу, без язвительности, иронических взглядов не кидал, и на том спасибо. Через полчаса Влада чувствовала себя так, словно сдала какой-то неведомый ей экзамен.

– Мы вместе с партнерами старались продумать все до мелочей, – говорила она, вполне довольная, что голос ее звучит твердо и уверенно, – но мы готовы выслушать пожелания всех ваших специалистов, которые в будущем будут здесь работать. Ваши возможные дополнительные требования повлияют на конечный дизайн помещения, поэтому мы предлагаем провести работу в несколько итераций. В результате мы получим индивидуальное решение в той конфигурации, которая будет удобна всей вашей команде.

– Помещение вы уже осмотрели?

– Да. Конечно, и не один раз. Еще на стадии проекта. Мы выдвигали свои предложения по ремонту, Олег Павлович их учел все до единого. Мои специалисты вчера начали завозить на объект необходимые инструменты и оборудование, сегодня эта работа продолжается.

Олег Павлович Тихомиров был заместителем главного врача по хозяйственным вопросам, и, готовясь еще к первому проекту в больнице, Влада провела с ним немало времени, чтобы найти общий язык. Хороший он оказался мужик: простой, веселый, готовый до бесконечности балагурить, снимая напряжение, то и дело возникающее, когда сложных задач много, а времени на их решение совсем наоборот. Владе с ним было легко.

– Чудесно. Работайте с Олегом Павловичем, но эта операционная слишком важна для больницы, так что не обессудьте, весь процесс я буду контролировать сам, – сообщил Радецкий.

Влада открыла рот, чтобы сообщить, что ничего не имеет против, но не успела, потому что дверь распахнулась и в кабинет ввалился Сергей Королев, заведующий хирургическим отделением. То, что это именно он, Влада поняла скорее по общему образу, потому что на Королеве, что называется, лица не было. Видимо, случилось что-то серьезное, и Влада неожиданно напряглась, хотя к ней происходящее не имело ни малейшего отношения.

– Простите, Владимир Николаевич, – скороговоркой проговорил он, – я понимаю, что вы заняты, но еще полчаса прошло. Я просто не представляю, что делать.

– Идите домой, Сергей Александрович, – ровным голосом сказал Радецкий. – Дежурство сдали? Идите домой.

– У меня сегодня три операции назначены.

– Вас сегодня к столу точно подпускать нельзя, – в голосе Радецкого прорезалась жесть, и Влада внутренне поежилась. – Перераспределите пациентов между своими хирургами и идите.

– Домой я не пойду.

– Идите куда хотите. Подозреваю, что вы отправитесь объезжать адреса, по которым может находиться эта ваша Юля. Кстати, когда она найдется, попросите ее прийти на работу с готовой объяснительной, почему она не вышла на дежурство.

– Владимир Николаевич, я же вам говорил, что наверняка с ней случилось что-то страшное. Она не могла пропустить дежурство. Тем более не предупредив меня. И родители не знают, где она. Они были уверены, что она в больнице, и теперь с ума сходят.

– Так вы, Сергей Александрович, их с ума и сводите. С собой за компанию. У исчезновения этой вашей Юли есть вполне простое объяснение, которое вы чуть позже узнаете. Как я понял, больницы и морги вы уже обзвонили?

– Да, разумеется, еще ночью.

– Значит, все хорошо. Найдется ваша красавица. Идите, Сергей Александрович, распределите операции и приведите себя в порядок. Что за детство, ей-богу.

На Королева было жалко смотреть. У него тряслось лицо, прыгали губы и мелко-мелко дрожали руки. Даже Владе было совершенно очевидно, что оперировать он сегодня не сможет. В глазах у него стояли слезы. Коротко кивнув главврачу и пробормотав что-то среднее между «спасибо» и «черт тебя подери», он скрылся за дверью.

– Детский сад, – в сердцах сказал Радецкий, – взрослый же человек, и такие страсти.

– Что-то случилось? – спросила Влада, скорее из вежливости, чем из искреннего интереса. Она редко испытывала любопытство по поводу того, что ее не касалось.

– Да ничего не случилось. Медсестра из отделения кардиохирургии не вышла на ночное дежурство. Я ее на работу-то взял перед самым Новым годом, и вот тебе, месяц прошел, а она уже такие фортели выкидывает. И не хотел же, знал, что ничего хорошего из этого не выйдет, но позволил себя уговорить.

– Почему не хотели? Она плохой специалист?

– Да хороший она специалист. Наверное. Не в этом дело. Королев очень просил, чтобы она у нас работала, пусть даже не в его отделении. Не буду вдаваться в детали, но там личное.

Влада представила бледное лицо с трясущимися губами и все поняла. У Королева с медсестричкой Юлей случился роман. Встречаться со своей пассией женатому человеку особенно некогда, а в больнице очень даже удобно, особенно если ставить в график совместные дежурства. А график оформляет кто? Завотделением, так что никаких проблем, и не важно, что отделения разные. Королев может свои дежурства под график медсестрички с соседнего отделения подогнать либо со своим коллегой из кардиохирургии договориться. А того, что всего через месяц такой совместной работы девушка вильнет хвостом и Королева цинично бросит, да еще пропустив смену, этого Сергей Александрович, разумеется, предвидеть не мог. А зря. Из служебных романов никогда ничего хорошего не выходит.

– Владислава Игоревна, давайте вернемся к работе, – голос Радецкого вывел ее из мыслей, в которые она погрузилась, – времени осталось не так много, у меня вот-вот следующее совещание.

– Во-первых, отведенное мне время сократилось не по моей вине, – тут же парировала Влада, – а во-вторых, я почти закончила. Нам нужен перечень ваших предпочтений по этим вопросам, – она протянула Радецкому заранее приготовленный листок. – Нам обоим очень важно не выбиться из сроков, потому что они и так крайне сжатые. Ответ я бы хотела получить сегодня к вечеру, максимум завтра утром. Всего доброго, Владимир Николаевич. Не смею больше вас задерживать.

– Всего доброго, – он встал, демонстрируя хорошие манеры.

Манеры Влада ценила, особенно в мужчинах, поскольку в привычной повседневности хорошее воспитание случалось встретить нечасто. Не парились современные мужчины галантностью. Или это был побочный эффект женской борьбы за равноправие?

Свой бизнес Влада Громова открыла, когда ей было двадцать семь лет. За плечами у нее уже имелся первый развод, после которого она оказалась одна в чужом городе с пятилетним сыном на руках. В этот областной центр она приехала вслед за мужем, который был отсюда родом, и, оставшись одна, могла рассчитывать только на себя. За прошедшие с той поры двадцать лет она исколесила всю страну, одна за рулем сначала старенькой «семерки», а потом и других своих машин, которые меняла по ходу того, как рос ее бизнес.

Поставки лекарств сначала дополнились медицинскими расходниками, а потом и сложным диагностическим и лечебным оборудованием. Влада умела выстраивать отношения с поставщиками, быстро разобралась в сложном мире тендеров и госзакупок, контракты исполняла четко и быстро, открыла сервисное направление, которое сопровождало технику уже после того, как все гарантийные обязательства были исчерпаны, за длинным рублем не гналась, на качестве не экономила, а потому репутацию имела крепкую, хотя из-за несгибаемой воли и умения разговаривать жестко считалась жуткой стервой. С ее точки зрения, это был комплимент.

Несмотря на то что всю свою жизнь она выстроила самостоятельно и проблемы всегда решала только сама, не рассчитывая ни на чью помощь, и не родился еще тот мужчина, от которого бы она зависела, в гендерное равноправие Влада Громова не верила. В ее картине мира женщины, даже самые сильные и самостоятельные, все равно имели право на слабость, а мужчины должны были как минимум отрывать пятую точку от стула, когда дама встает, открывать ей дверь и подавать пальто. Вот такая она была несовременная.

Дверь в приемную Радецкий перед ней распахнул и невесомую шубку подал, быстрым взглядом (Влада заметила) оценив ее качество и стоимость. Легкая ухмылка, та самая, которую она терпеть не могла, на мгновение исказила его лицо и пропала. Тьфу. И почему под его взглядом ей хочется украдкой глянуть в зеркало, чтобы проверить, все ли в порядке.

Зеркало в приемной, впрочем, было, и Влада, завязывая шелковый шарфик на шее, встала перед ним с невозмутимым видом. С отражением все было хорошо, насколько это возможно при условии, что тебе сорок семь, у тебя взрослый, состоявшийся в жизни сын, а также косметолог с золотыми руками и деньги, чтобы его услуги оплачивать. Тьфу. Она уже и не помнила, когда последний раз думала о том, как выглядит, ибо обладала железобетонной уверенностью в себе.

– Я жду перечень предложений, – чуть более жестким тоном, чем этого требовали обстоятельства, сказала Влада, – до свидания.

– До свидания, Владислава Игоревна, – ответила ей секретарша Анечка, а Радецкий молча повернулся и скрылся в своем кабинете. Конечно, он уже попрощался с ней до этого, но почему-то его безразличие Владу задело.

Чувствуя себя сердитой и от этого еще более невыспавшейся, она отправилась искать завхоза. В кабинете его не оказалось, но Владу это не смутило. Тихомиров постоянно мотался по больнице, требовавшей его хозяйского глаза. Конечно, можно было позвонить, но, немного подумав, Влада решила для начала посмотреть в помещении, отведенном под новую операционную. Ее ребята как раз перетаскивали завезенное оборудование, так что, скорее всего, Олег был там.

Местоположение для гибридной операционной выбрали таким образом, чтобы, с одной стороны, было возможно провести укрепление стен для защиты от радиоизлучения, а с другой – чтобы будущая транспортировка больных осуществлялась максимально быстро. Именно поэтому для нее отвели часть левого крыла первого этажа, грузовой лифт из которого вел на третий, к отделению хирургии, и на четвертый – в реанимацию.

Администрация больницы располагалась на втором этаже, поэтому Влада не спеша двинулась по коридору, миновала клиническую лабораторию и вышла на лифтовую площадку. Здесь же был и выход на лестницу.

На мгновение она задумалась, спуститься на два пролета пешком или все-таки вызвать лифт. Она не любила физическую активность и всегда старалась ее минимизировать, но лифтов было только два, и ждать ради одного этажа казалось довольно глупо. Кроме того, она знала, что Тихомиров лифтами никогда не пользуется, предпочитая ходить пешком. Этажей за день получалось пройти много, но он утверждал, что так борется с лишним весом.

Интересно, как с ним боролся Владимир Радецкий, в высокой, подтянутой фигуре которого не было ни одного ненужного килограмма? Тоже не пользовался лифтами? То, что ее мысли снова вернулись к главному врачу, да еще применительно к его внешности, Владу неожиданно рассердило. Из-за этой внезапно вспыхнувшей злости на саму себя она, нажав было кнопку вызова лифта, резко шагнула к двери на лестницу, чтобы в наказание себе идти пешком.

За дверью, которую она не успела открыть, кто-то шептался. Точнее, говорил, понизив голос, но так, что слова все-таки можно было разобрать.

– Он ушел. Только что. Он так расстроился, что я думала, у него гипертонический криз будет. Слушайте, мне как-то не по себе. А вдруг она не пришла на работу из-за того, что я сделала? Может быть, надо рассказать? Нет? Вы уверены?

Почему-то Влада сразу поняла, что речь идет о не вышедшей на дежурство медсестре Юле и расстроившемся из-за этого завхирургией Королеве. Впрочем, ей эта тема была ни капельки не интересна, да и подслушивание не входило в жизненные правила Влады Громовой, поэтому она сделала еще один шаг к двери, чтобы выйти на площадку к возможному смущению стоящей там девушки, ибо приглушенный голос точно был женский, однако тут наконец пришел вызванный ею лифт и из него вышел Тихомиров собственной персоной.

– О, звезда моя, – приветствовал он Владу, раскрывая объятия, но почему-то без привычной улыбки, – я так рад тебя видеть. Не по мою ли ты душу?

– По твою, Олег, – улыбнулась она, моментально забыв про голос на лестнице, который к тому же уже стих, едва зазвучал баритон Тихомирова. – Давай вместе в будущую операционную сходим, там ребята мои должны работать, покажешь, куда и чего складывать.

– А я как раз оттуда, – сообщил завхоз. – Пацанчику, который у тебя за старшего, две связки ключей выдал, где доступ к электрощитку, показал. Обижаешь ты меня, звезда моя. Думаешь, не справится дядя Олег без контроля? Не доверяешь, да?

«Пацанчик», руливший проектом и всеми рабочими на объекте, был Владе ровесником и уж точно лет на пять старше «дяди Олега», – но указывать на это несоответствие она не стала, с некоторых пор тема возраста была для нее если не болезненной, то уж не радостной точно.

– Доверяю, Олежек, – сказала она, – разумеется, доверяю, но все-таки не сочти за труд, спустись со мной туда еще раз, вопрос слишком серьезный, чтобы мы с тобой пускали его на самотек.

– Веревки ты из меня вьешь, – пробурчал завхоз, – ладно, пошли, ни в чем не могу тебе отказать.

– Лифт вроде не уехал, – сказала Влада.

– Нет, лучше пешком, – ответил завхоз.

Да, он никогда не пользовался лифтом, и Влада вдруг застыла от осознания того, что минутой раньше Тихомиров вышел именно из него, хотя вся больница знала, что он предпочитает подниматься и спускаться по лестнице.

– Олег, а как ты в лифте оказался? – выпалила она. – Ты же их терпеть не можешь. В жизни не поверю, что ты с первого этажа на второй вдруг решил в лифте прокатиться.

– Так я и не с первого, – ответил он довольно нервно, – а с двенадцатого, у нас там капремонт урологии. Ты что, не в курсе?

– Так ты же сказал, что из будущей гибридной операционной идешь, – оторопело сказала Влада. Это было совсем неважное уточнение, но выходящий из лифта Тихомиров был явлением, прямо скажем.

– Так я сначала туда спустился, потом в урологию поднялся. Звезда моя, да тебе-то какое дело до моих перемещений, я никак в толк не возьму?

– Да никакого, – пожала плечами Влада, – ты со мной вниз пойдешь или нет?

– Да я уже пошел, это ты стоишь и болтаешь, – в сердцах сказал Тихомиров. Впрочем, тон его голоса тут же сменился на заискивающий: – Влад, ты это, никому не говори, что меня в лифте видела. Я им иногда пользуюсь, ноги-то все-таки не казенные, но только так, чтобы никто не знал. Не порти мне имидж, я тебя умоляю.

Так вот в чем было дело. Влада внезапно рассмеялась, что «мальчуковые» тайны могут быть такими же глупыми и детскими, как и «девочковые». Типа съеденного на ночь пирожного.

– Клянусь, что никому не скажу, – заверила она и приложила руку к груди. – Пошли, Олег, посмотрим вместе все еще раз.

* * *

На 9:30 утра у Радецкого было назначено ежедневное совещание с заместителями и заведующими отделений, которые к этому времени успевали принять отчеты у дежурных бригад. В течение часа они вместе сводили «температуру по больнице». Врать никто давно не пытался, так как свой рабочий день Радецкий начинал в восемь утра с обхода отделений, в половине девятого заходил в реанимацию, поскольку именно там находились самые тяжелые больные, где-то без десяти девять возвращался в свой кабинет, чтобы в одиночестве выпить чашку кофе, сидя на диване и бездумно глядя в окно. Эти десять минут он считал своеобразной медитацией и очень ценил.

Ровно на девять назначалась первая аудиенция кому-нибудь из сторонних посетителей, как, например, сегодня Владиславе Громовой, владелице и директору фирмы «Мед-Систем», реализующей в его больнице большой и сложный контракт на оборудование гибридной операционной – ультрасовременной, сложной, требующей совершенно иных подходов и к монтажу, и к будущему лечению пациентов.

На то, чтобы убедить областное министерство здравоохранения в необходимости реализации такого амбициозного и, что греха таить, дорогостоящего проекта, Радецкий потратил больше года. У него даже поставщики были на примете – крупная московская компания, в репутации которой он не сомневался. Поэтому когда по итогу конкурса выяснилось, что победителем стала фирма «Мед-Систем», тоже в течение года разрабатывавшая свой проект, он не то чтобы расстроился, но слегка огорчился, ибо обладал немного снобистским убеждением, что ничего хорошего провинциальные специалисты сделать не могут. Не в состоянии.

Изучив историю работы «Мед-Систем» на рынке, он малость успокоился, потому что репутация у Владиславы Громовой была безупречная. Объекты она сдавала без малейших претензий, гарантийный сервис и обучение специалистов брала на себя без дополнительных расходов больницы и послегарантийное обслуживание тоже оставляла за собой, причем делала это по очень божеским ценам, отправляя нужных специалистов, если это было необходимо, даже ночью, в выходные и праздники.

Радецкий и Громова раньше встречались, он видел ее мельком на каком-то совещании, где обсуждалась закупка для больниц региона эндоскопических стоек, но только сегодня впервые разглядел по-настоящему. Она была очень маленькой и хрупкой, но при этом от нее исходило такое ощущение внутренней силы, что становилось интересно разгадать, откуда она берется.

На совещании с заведующими отделений Радецкий вдруг поймал себя на том, что ему требуется некоторое усилие, чтобы сосредоточиться на привычных утренних отчетах, потому что мыслями он все время возвращался к тонкой гибкой фигурке в черном брючном костюме и пепельно-розовой шелковой блузке с большим бантом. Бант отчего-то хотелось развязать, что было совсем уж глупо. Так, надо сосредоточиться.

Впрочем, сосредоточиться Радецкий не успел, потому что распахнулась дверь и на пороге показалась Мария Степановна Петровская, старшая сестра кардиохирургического отделения, одна из старейших и самых уважаемых сотрудников больницы. Главной особенностью Марии Степановны была ее полная невозмутимость, которую она сохраняла даже в самых экстремальных ситуациях. Вот и сейчас лицо ее было совершенно неподвижно, только грудь вздымалась под белым халатом, который Петровская по старинке носила, не соглашаясь переходить на современные костюмы. И еще левый кулак был сжат, что выдавало наивысшую степень волнения.

Сзади маячила секретарша Анечка, не решившаяся остановить идущий напролом крейсер, коим, несомненно, была Петровская. При взгляде на нее заведующий кардиохирургией Максим Сергеевич Петранцов вскочил со своего места, с грохотом уронив кресло. Радецкий движением брови заставил его поднять кресло и сесть. Суматохи он не любил.

– Что-то случилось, Мария Степановна? – спросил он на правах хозяина кабинета. – Аня, стакан воды принеси, пожалуйста.

Секретарша тут же исчезла, из приемной послышалось звяканье стекла и шум льющейся воды.

– Владимир Николаевич, Максим Сергеевич, у нас ЧП, – с некоторым трудом выговорила Петровская.

Радецкий вдруг напрягся, подумав, что случившееся связано с не вышедшей вчера на работу медсестрой. Мысль пришла откуда-то из глубины подсознания, хотя еще час назад до прогульщицы Юлечки, зазнобы завхирургией Королева, ему не было никакого дела.

– Что такое?

– У нас в отделении умерла пациентка. Сейчас Катя пришла капельницу ставить и обнаружила тело.

Конечно, каждый случай больничной смертности сильной радости не приносил, но и чем-то из ряда вон выходящим, могущим привести Петровскую в такое состояние, не являлся. Особенно в отделении кардиохирургии. Что-то было не так, и Радецкий вдруг отчетливо понял, что после того, как Петровская объяснится, ничего уже будет не поправить.

– Мария Степановна? – с чуть большим нажимом в голосе произнес он.

Пожилая медсестра приняла стакан с водой из рук подоспевшей Анечки, сделала несколько глотков, шумно, некрасиво, как никогда не позволяла себе, будучи всегда преисполнена чувства собственного достоинства.

– Это Ираида Сергеевна Нежинская, – сказала она наконец, сунув Анечке обратно стакан, – пациентка восьмидесяти трех лет, поступила с приступом мерцательной аритмии в ночь на воскресенье, изначально речь шла об установке кардиостимулятора, но приступ ей сняли, готовили к выписке.

Бормотание Петровской, надо признать, мало что объясняло. Старушку готовили к выписке, а у нее случился новый приступ, который персонал прошляпил и своевременно помощи не оказал. Нехорошо, но если эта самая Нежинская не была подключена к монитору, то такое вполне могло быть. Правда, странно, почему, почувствовав себя плохо, она не нажала кнопку вызова медсестры. И странно, что Петровская так волнуется.

– Мария Степановна! – теперь в голосе Радецкого проступил металл.

Он умел разговаривать так, что сотрудники съеживались на глазах, стараясь стать невидимыми. До сего момента на старейшую медсестру больницы, на «крейсер» Петровскую этот тон никогда не распространялся. Когда-то она была его, Радецкого, хирургической сестрой, с которой он шел на свои первые в этой больнице операции, те самые, благодаря которым запатентовал свой уникальный в сосудистой хирургии метод и написал диссертацию. Тогда, после защиты, он честно сказал Марии Степановне, что добрая половина этой диссертации – ее заслуга.

Металл подействовал. Петровская встрепенулась и словно собралась. Даже кулак разжался.

– Нежинская умерла не от нового приступа, – сказала она тихо. – Она вообще не умерла, Владимир Николаевич. Ее убили. Задушили подушкой прямо в палате.

В кабинете Радецкого воцарилась гробовая тишина. Он тоже молчал, пытаясь осознать услышанное. Пациентку убили в больничной палате, задушив подушкой. Это же бред какой-то.

– С чего вы это взяли, Мария Степановна? – спросил он, вставая из-за стола, подошел к Петровской, обнял за плечи, чувствуя, как она дрожит под его руками. Не такой уж она была и «крейсер», да и не девочка уже, семьдесят два года.

– Когда Катя в палату зашла, у нее подушка на лице так и лежала, – тихо пояснила медсестра. – Катя закричала, я прибежала, девочки с поста, потом мы Александра Яковлевича позвали, Максим Сергеевич же на совещание к вам ушел.

Александром Яковлевичем звали самого опытного в их больнице кардиохирурга.

– Он сказал, что Ираида Сергеевна умерла от асфиксии. Отправил меня сюда, чтобы я вас в известность поставила. Ну, и Максима Сергеевича тоже.

Завкардиохирургией криво усмехнулся, ибо все в больнице знали об особых нежных отношениях, которые связывали Радецкого и Петровскую.

– Я, пожалуй, пойду к себе, Владимир Николаевич, – сказал он, – надо посмотреть, что к чему, палату закрыть, чтобы там ничего не затоптали, проследить, чтобы до пациентов раньше времени информация не дошла. Мария Степановна, я надеюсь, Александр Яковлевич догадался панику остановить?

– Да, он палату запер, сестрам велел пока не болтать. – Петровская уже заметно успокоилась, к ней возвращалась ее привычная невозмутимость. – Правда, Катя громко кричала, стойку с капельницей уронила от испуга, так что, думаю, пересуды по отделению уже пошли.

– Идите, Максим Сергеевич, – кивнул Радецкий. – Позвоните мне, пожалуйста, все ли действительно так обстоит, как Мария Степановна рассказывает, а то я буду смешно выглядеть, если позвоню в полицию, а потом выяснится, что мы переполох на пустом месте устроили.

– Я не устраиваю переполоха на пустом месте, уж вам-то, Владимир Николаевич, это прекрасно известно, – величаво сказала Петровская. Вот теперь он ее узнавал. – Я сама убедилась в том, что ситуация именно такова. Но воля ваша, пусть Максим Сергеевич еще раз все проверит.

– Позвоните мне, я вызову полицию и поднимусь к вам, – кивнул Радецкий. – Коллеги, пока Максим Сергеевич ходит, у нас есть с вами минут семь-восемь, чтобы обсудить самые важные вопросы. Подозреваю, потом у нас времени не будет. Итак, у кого что?

Ему показалось или Петровская посмотрела на него с уважением и какой-то почти материнской гордостью. Что ж, он всегда умел отделять важное от незначительного и время использовал максимально, каждую имеющуюся минуту. До звонка Петранцова он успел обсудить тяжелого больного, поступившего в травматологию с открытой черепно-мозговой травмой, и необходимость консультации с нейрохирургами из института Поленова в Санкт-Петербурге, которую пообещал организовать, а заодно, вспомнив утренний пожар, выяснить, что в ожоговое отделение Центра катастроф поутру никого не привозили. Значит, в том пожаре не было либо пострадавших, либо выживших.

Телефон зазвонил, и все присутствующие вздрогнули.

– Да, Максим Сергеевич, – бесстрастно сказал Радецкий, заранее зная, что услышит.

– Пациентка действительно задушена, вызывайте полицию, Владимир Николаевич, – немного задыхаясь от волнения, сказал завкардиохирургией.

– Понял. Сделаю. Иду к вам, – односложно ответил Радецкий. – Коллеги, на сегодня все. И в прямом, и в переносном смысле. Анечка, – секретарша заглянула в открытую дверь, – отмени на сегодня все остальные совещания. Как минимум до трех.

– Владимир Николаевич, в 10:30 представители территориального фонда ОМС придут. Они уже явно выехали, – напомнила девушка.

Встреча с фондом была действительно важной, но не проводить же ее в то время, когда двумя этажами выше ходит полиция.

– Звони на мобильники и отменяй. Только, ради всего святого, не говори, что у нас тут убийство, будь добра, не пугай господ чиновников раньше времени.

– Да я ж понимаю, Владимир Николаевич, – с укоризной сказала секретарша.

– Кстати, всех касается. Постарайтесь пока удержаться от того, чтобы разнести эту чудесную новость по своим отделениям, по крайней мере пока мы сами не поймем, что именно случилось. Хорошо?

Уже покидающие кабинет заведующие отделениями что-то забурчали вразнобой, но, зная человеческую природу, особо Радецкий не обольщался. Он был уверен, что информация о том, что в кардиохирургии задушили пациентку, разнесется по больнице со скоростью огня, а затем так же стремительно вырвется за ее стены, а также выплеснется в интернет. На последней мысли он поморщился и, вздохнув, начал искать в телефонной книге нужный ему номер.

Полковник Иван Бунин, возглавляющий городское управление внутренних дел, был ему, нет, не другом, но приятелем, с которым они столкнулись лет пять назад на каком-то из официальных мероприятий и с тех пор периодически общались. До этого момента Иван Александрович к помощи Радецкого пару раз прибегал, а вот оказать обратную услугу пока повода не было. Надо же, Радецкий был искренне уверен, что и не будет, а зря. Как говаривал Плиний-старший, можно быть уверенным лишь в том, что ни в чем нельзя быть уверенным.

Трубку Бунин взял после второго гудка, что при его должности и степени занятости было сродни чуду, коротко поздоровался, выслушал четкое, по-военному, сообщение Радецкого, в сантименты впадать не стал, сообщив, что все понял и группу сейчас пришлет, после чего отключился. Видимо, и правда был занят.

Телефон тут же завибрировал снова. Радецкий бросил взгляд на экран и вздохнул – звонил тот самый директор территориального Фонда обязательного медицинского страхования, встречу с которым он пять минут назад отменил. Будучи сам фактически если не чиновником от медицины, то уж администратором точно, всех околомедицинских чинуш он терпеть не мог, считая их паразитами, присосавшимися к и так обескровленному организму российского здравоохранения.

Однако финансирование больницы зависело от мнения этих похожих на снулых рыб мужчин и женщин с пустыми, ничего не выражающими глазами. Для врачей за каждым пациентом стояла его жизненная история, полная боли, страха, волнений близких. Для чинуш – только цифры горизонтального подушевого финансирования прикрепленных лиц, если речь шла об амбулаторном звене, и КПГ с КСГ, когда речь шла о стационарах.

– Слушаю, Григорий Михайлович, – смиренно сказал Радецкий в трубку.

– Нет, это я тебя слушаю, Владимир Николаевич. Ты что, совсем охренел, что за сорок минут до назначенного тобой же времени встречу отменяешь? Это мне, что ли, надо? Это же тебя доведенные тарифы не устраивают, это же ты срыв подписания тарифного соглашения пытаешься устроить, так с какого ежа ты себе такое позволяешь?

Всех людей в своем окружении, за исключением самых-самых близких, Владимир Радецкий звал по имени-отчеству и на «вы». Это была привычка, въевшаяся в кровь с первого курса мединститута, где им, юным студентам, читали лекции по деонтологии. Панибратство он терпеть не мог и пресекал всегда жестко и бескомпромиссно.

– Вы, Григорий Михайлович, так сильно-то не напрягайтесь, – ласково сказал он, делая упор на слове «вы». – У меня, знаете ли, больница. Это хозяйство большое и довольно беспокойное. Тут много чего случиться может. Вот и случилось. У нас ЧП, из-за которого встретиться я с вами, – он снова выделил это слово, нарочито, с нажимом, – не могу. И поверьте мне, уважаемый, – последнее слово было произнесено так, что интонация полностью меняла смысл на противоположный, – вы сами потом скажете мне спасибо, что наша встреча не состоялась в запланированное время.

– Да что у вас там такое случилось-то? – с тревогой спросил голос в трубке. – Владимир Николаевич, что-то серьезное?

– Позже узнаете, мне пора идти, – ответил Радецкий и отключился.

От того, что ему предстояло, его немного знобило. Несильно, но довольно ощутимо. Убийство в больнице… Мало что могло с этим сравниться по разрушительной силе последствий. Когда это произошло? В районе семи утра сестры разносят пациентам градусники. В семь пятнадцать – семь тридцать начинается уборка палат. В восемь утра завтрак. Сейчас его тоже разносят по палатам, чтобы минимизировать общение пациентов друг с другом. Получается, что в это время Нежинская была еще жива.

После девяти утра начинается выполнение врачебных назначений. Медсестра Катя пришла в палату Нежинской, чтобы поставить капельницу, так сказала Петровская, и обнаружила старушку задушенной. К нему в кабинет Петровская прибежала в девять сорок пять, какое-то время, разумеется, ушло на переполох, значит, можно предположить, что Катя появилась в палате старушки между девятью двадцатью – девятью тридцатью пятью. И та уже была мертва.

С восьми тридцати, когда забирают посуду после завтрака, до девяти утра, когда сестры начинают выполнять предписания, есть тридцать минут, в которые в палаты никто не заходит. Ну да, убийца мог все успеть. Времени у него было с запасом. Пожалуй, эту информацию нужно будет донести до полицейских, хотя они и сами, разумеется, догадаются спросить о больничном распорядке дня.

Самым противным во всех этих рассуждениях являлся непреложный факт, что убийцей старушки был кто-то свой, из персонала. Из-за карантина доступ посторонних в стационары был давно прекращен, да и точное время, когда в палате пациентка гарантированно находилась одна, мог знать только свой. И в палату зайти так, чтобы не вызвать подозрений, тоже мог только свой – врач, медсестра, санитарка – человек, чьему появлению на этаже никто не придал бы значения.

Никого из своих сотрудников Радецкий даже на мгновение не мог представить в роли хладнокровного преступника, накрывающего подушкой лицо пожилой женщины. И именно эта неготовность признать очевидное и не давала ему выйти из кабинета и подняться на шесть лестничных пролетов. Кардиохирургическое отделение располагалось на пятом этаже, над блоком интенсивной терапии – реанимацией, что с точки зрения логистики было удобно. Иногда, а вернее, всегда от скорости перемещения зависела человеческая жизнь.

Оба лифта были заняты, и Радецкий решил подняться в кардиохирургию пешком. По дороге он позвонил своему заместителю по хозяйственной части, чтобы тот попросил охрану на входе пропустить приехавших сотрудников полиции и проводить до места.

– Полиция? В кардиохирургию? Хорошо, – если Тихомиров и изумился, то вида не показал.

– Вы сами-то где?

– На первом этаже, в гибридной операционной, мы тут с Громовой помещения осматриваем. Я бы сам полицию встретил, но мне Владислава Игоревна претензии выговаривает по качеству ремонта, так что, если это не очень важно…

– Олег Павлович, просто организуйте все. А сами или нет, не имеет значения. И про претензии давайте вы мне рассказывать не будете, хорошо? Это ваша зона ответственности.

Не дослушав какое-то бормотание в ответ, Радецкий отключил телефон и, дойдя до нужной лестничной площадки, дернул за ручку двери, с некоторым удивлением обнаружил, что она заперта, и тут же вспомнил, что вчера в холле кардиохирургического отделения меняли половую плитку, а потому на сутки выход на лестницу был заблокирован. Попасть в кардиохирургию можно было только на лифте.

Беззлобно ругнувшись, потому что собственная забывчивость давала еще пусть и небольшую, но передышку, он спустился на четвертый этаж, к реанимации, и там вызвал лифт, на котором поднялся на нужный ему пятый. Ну да, тропинка от лифтов была огорожена красной лентой, пройти за которую к выходу на лестницу было невозможно.

У палаты номер десять толпился народ. Радецкий усмехнулся. Конечно, кто же добровольно откажется от такого развлечения. Дверь в палату была открыта, но перед ней в позе императора стоял Петранцов, перекрывая доступ внутрь потенциальным любопытствующим. Больных в коридоре было немного, и на том спасибо.

– По рабочим местам разойдитесь, пожалуйста, – сухо сказал он, подходя ближе. – Максим Сергеевич…

– Все, что смог, – признался заведующий.

– Девочки, давайте, все за мной, – Мария Степановна и тут оказалась на высоте, взяв бразды правления медсестрами в свои надежные руки. – Жду вас в моем кабинете, поговорим.

– А как же капельницы? – робко сказала рыженькая девушка в конопушках, та самая Катя, которая нашла тело. – Я не закончила, когда, когда… – Лицо ее сморщилось. Девушка явно собиралась зарыдать.

– Лида закончит, – твердо сказала Мария Степановна. – Лидушка, забери у Кати лист назначений, ей с полицией общаться.

– Так я еще со своими назначениями не разобралась.

– Вот и разбирайся, а не стой в коридоре столбом, – в голосе Петровской возникла жесткость. – Девочки, хлопот сегодня предстоит много, давайте сделаем так, чтобы это минимально сказалось на работе.

Толпа у палаты изрядно поредела. Сейчас здесь остались только врачи Максим Сергеевич и Александр Яковлевич.

– Посмотрите? – спросил Петранцов у Радецкого.

– Не считаю нужным топтать еще больше, – ответил тот. – Расскажите.

– Я был в ординаторской, на обход собирался, – начал Александр Яковлевич. – У меня на одиннадцать часов операция назначена, вот, хотел успеть. В коридоре послышался дикий визг, такой, знаете, по которому сразу понятно, что действительно что-то случилось. Я выскочил в коридор, увидел Марию Степановну, которая бежала к десятой палате, а на пороге Катюшу. Она стояла в дверях и кричала. Мария Степановна подбежала, обняла ее за плечи, тут и я подоспел. В общем, Катя твердила «убили, убили», я никак не мог понять, что она имеет в виду, заглянул в палату и увидел.

– Что именно?

– Пациентку с подушкой на лице.

– Получается, Катя ее не поднимала?

– Нет, это сделал я. Я в первый момент не поверил, что случилось что-то плохое. Знаете, Владимир Николаевич, эта Нежинская была немного со странностями, так что я решил, что она сама положила подушку себе на лицо.

– Зачем?

– Не знаю. Может, чтобы медсестру напугать, или чтобы темнее было, или еще по какой-то неведомой причине. Когда я поднял подушку, я понял, что Нежинская мертва.

– Она ваша пациентка?

– Что? Нет, Светочки Балуевой. Но пациентка была крайне общительна, поэтому с ней все отделение было хорошо знакомо. И врачи, и сестры.

– А Светлана Георгиевна сама где? – отсутствие на месте преступления лечащего врача выглядело странно.

– На операции. У нее сегодня первая операция, у меня – вторая.

Получалось, Балуева до сих пор не знала о том, что ее пациентку задушили.

– Понятно, что вы, с вашим опытом, с первого взгляда можете отличить мертвого человека от живого. Но как вы поняли, что она именно задушена?

– Так же, как и я, – вмешался в разговор Петранцов. – Выраженный цианоз лица и шеи, а еще на губах кровоизлияния видны от того, что их с силой к зубам прижимали.

Александр Яковлевич кивнул, соглашаясь, что да, так и есть.

– Я, конечно, пульс проверил на всякий случай, хотя и так все было понятно. И да, тело еще теплое, так что к тому моменту, как Катя ее обнаружила, времени прошло немного.

– От двадцати до сорока минут, – мрачно сообщил Радецкий. – Но точно меньше часа.

– Откуда вы знаете?

– Из нашего внутрибольничного расписания. Александр Яковлевич, подушку вы куда дели?

– На место вернул.

– Что????

– И я тоже, – вмешался Петранцов. – Было понятно, что бабульке уже не помочь, а для полиции каждая мелочь важна. Так что я тоже оставил все так, как было.

В отделении появились полицейские, сопровождаемые охранником Василием Петровичем. У Радецкого была привычка запоминать имена-отчества всех сотрудников больницы, включая охранников, которые, правда, довольно часто менялись. Но именно этот работал довольно давно, больше года точно.

Отправленную полковником Буниным оперативную группу возглавлял довольно симпатичный парень лет тридцати пяти, представившийся майором Асмоловым. Следователь назвался Михаилом Евгеньевичем Зиминым. Судмедэксперт и еще два молодых парня-оперативника никак не представились, а просто прошли в палату.

– Кто тут старший? – спросил Зимин.

– Я главный врач, меня зовут Владимир Николаевич Радецкий. Это заведующий отделением Максим Сергеевич Петранцов. Это доктор Теплицкий Александр Яковлевич, он первым констатировал смерть нашей пациентки.

– Вы нашли тело? – повернулся следователь к Теплицкому.

– Нет, наша медсестра. Катенька. Вот она, – он жестом подозвал дрожащую крупной дрожью девушку, стоявшую чуть в стороне.

– Хорошо. Для начала, Владимир Николаевич, я получил распоряжение от руководства начать разговор с вас. Сейчас я посмотрю, что там, – он кивнул в сторону палаты, из которой раздавались негромкие голоса его коллег. – Потом вы нам с Олегом все расскажете, а после этого мы уже опросим всех остальных. Можно попросить, чтобы никто не покидал больницу, пока мы не закончим?

– Да, пожалуйста, – кивнул Радецкий.

– У меня операция через полчаса, – растерянно сказал Теплицкий. – Пациента уже подготовили, я не могу на нее не прийти или опоздать.

– Идите в операционную, Александр Яковлевич, – мгновенно принял решение Радецкий. – Мы с Максимом Сергеевичем расскажем все, что знаем, да и Мария Степановна нам поможет, она же была в палате вместе с вами. Вон она идет. Господин Зимин, вы сможете поговорить с доктором Теплицким позже?

Тот полоснул всех острым, внимательным, но не злым, а скорее оценивающим взглядом.

– Да, конечно. Работайте. Владимир Николаевич, где мы можем поговорить?

– Проходите в мой кабинет, – предложил Петранцов. – Там будет удобно.

– Хорошо. Олег, – обратился следователь к Асмолову, – ты пока с девушками поговори, – он кивнул в сторону дрожащей Кати и подошедшей к ней Марии Степановны.

Та, видимо, успешно отправила остальных медсестер по рабочим местам и вернулась в эпицентр событий. Петровская всегда оказывалась именно там, где в данный момент была нужнее всего, такая у нее имелась особенность.

В кабинете Петранцова Радецкий быстро, но обстоятельно рассказал все, что ему было известно о случившемся, а также о собственных выводах, которые он успел сделать. Следователь слушал его внимательно, не перебивая, делая пометки в своем блокноте.

– То есть вы считаете, что убийство совершил кто-то из персонала? – спросил он, когда Радецкий закончил.

– Я ничего не считаю, но с учетом карантина и особенностей внутреннего распорядка больницы у посторонних практически не было шансов попасть в палату незамеченным.

– А вы спрашивали у персонала, они видели кого-то незнакомого?

– Нет, не успел. Думаю, это ваши сотрудники сделают и без меня.

– А вы, как заведующий отделением, могли бы составить план примерных перемещений ваших сотрудников? – обратился следователь к Петранцову.

– Да, это довольно просто, – пожал плечами тот.

– Пока получается, что в палату к Нежинской точно заходила дежурная медсестра, которая разбудила старушку и принесла ей градусник, затем она же, когда забирала градусник и приносила дневную порцию таблеток, затем раздатчица, которая оставила завтрак, и снова она же, когда уносила пустые тарелки. Следующей уже была эта самая Катя, которая нашла труп. Так?

– Да, пожалуй, так, – согласился тот. – Лечащий врач была с утра на операции, поэтому обход у нее планировался позже. Да, никто больше к Нежинской не должен был заходить.

– Но, возможно, заходил, – задумчиво сказал Зимин. – Причем необязательно кто-то посторонний, если принять во внимание слова Владимира Николаевича, это вполне мог быть кто-то из персонала больницы или даже непосредственно этого отделения.

– И кому из моих сотрудников могло прийти в голову задушить старушку, – чуть нервно, но иронически уточнил Петранцов. – Сразу скажу, что пациентка была болтливая, но совершенно беззлобная. Недовольства существующими порядками не выражала, особого внимания к себе не требовала, персонал жалобами не изводила, лечением была вполне удовлетворена. Вот ни у кого из сотрудников отделения не имелось ни малейших причин желать ей смерти. Да не просто желать, а еще и в прямом смысле слова приложить к этому руки.

– А, кстати, – Радецкий вскинул голову, как норовистый конь, решивший выяснить отношения с чужаком, – это же основной вопрос на самом деле. Кому нужно лишать жизни старую больную женщину, да еще в больнице? Может, ее наследники ждут какого-то огромного состояния?

– Разумеется, мы изучим ее семейные связи и проработаем все версии, – сухо сказал Зимин. – Однако, как вы верно заметили, в нынешние времена в больницу трудно проникнуть посторонним, да еще так, чтобы их никто не видел. Странно, что преступник даже не пытался имитировать естественную смерть. Если бы пожилая женщина, лежащая в кардиохирургическом отделении, просто умерла во сне, вряд ли это кого-нибудь удивило бы. Ему стоило всего лишь убрать подушку обратно ей под голову, и криминальный характер смерти был бы неочевиден.

– Недолго, – Радецкий пожал плечами. – Я, конечно, не патологоанатом, но моих знаний хватает для того, чтобы предположить, что именно судмедэксперты увидят на вскрытии. Во-первых, волокна ткани в дыхательных путях. Наволочки у нас не самой тонкой выделки, так что волокна будут довольно грубыми. Плюс венозное полнокровие внутренних органов, переполнение кровью правой половины сердца, пересыщенная углекислым газом, а оттого очень темная кровь в крупных сосудах. Плюс пятна Тардье – мелкие точечные кровоизлияния под наружными оболочками сердца и легких, поскольку при обтурационной асфиксии, впрочем как и при любой другой, повышается проницаемость капилляров. Оба моих коллеги при первичном осмотре тела установили наличие характерных синяков на губах.

– У нее на щеках виден отпечаток от подушки, – с некоторым усилием сказал Петранцов. – И еще, я, конечно, смотрел не очень внимательно, но нос и губы как будто вмяты и более бледные, чем остальное лицо. Так что Владимир Николаевич прав – хоть убирай подушку, хоть оставляй, а для профессионала очевидно, что Нежинская умерла насильственной смертью. И даже если на стадии обнаружения трупа это как-то удалось бы скрыть, убедить медсестер, что смерть естественная, то при вскрытии все равно выяснилось бы, что это не так.

– Но, скажем, если бы убийцей были вы, вы бы попытались хотя бы на время оттянуть выяснение этого плачевного факта? – спросил следователь, внимательно глядя на Петранцова.

Тот побледнел.

– Я не могу быть убийцей, – сказал он с некоторым усилием. – Я привык людей спасать, а не лишать жизни, да еще так варварски – перекрывая доступ кислорода. Да и незачем мне это совсем. Эта пациентка не моя, я ее не вел и ни разу с ней даже не разговаривал.

– Но вы сказали, что она была крайне общительной. Из чего вы сделали такой вывод, если с ней не разговаривали?

Радецкий с интересом смотрел на своего заведующего отделением. Логическая нестыковка была налицо, и ему стало интересно, как Максим Сергеевич из нее выкрутится. Того, впрочем, никак не взволновал вопрос, он просто слегка пожал плечами.

– Я в курсе всего, что происходит в моем отделении. Нежинская поступила в отделение в ночь с субботы на воскресенье, мы быстро стабилизировали ее состояние, об операции речь уже не шла, так что она почти сразу смогла вставать с постели. Я дежурил в воскресенье, поэтому видел, как она активно общалась с медсестрами на посту. И в остальные дни я тоже обращал внимание на то, что она находила любые свободные уши, чтобы пообщаться. К счастью, это был не я, да и не мог быть я, потому что мой перечень служебных обязанностей довольно широк, знаете ли.

– А вы можете сказать, с кем Нежинская общалась больше всего? Я не поверю, что все люди без исключения одинаково настроены на то, чтобы тратить свое время на болтовню с надоедливой старухой. Кто был готов вести с ней обстоятельные разговоры больше других?

Надо было отдать следователю должное, он был очень профессионален и умел вычленять главное. Радецкий ценил умных и профессиональных людей, поэтому Зимин вызывал у него симпатию.

– Из сестер, пожалуй, с Юлей Кондратьевой, – сказал Петранцов, подумав. – Она как раз дежурила в воскресенье, и я видел, что Нежинская довольно долго на посту сидела и что-то рассказывала.

– Вы не слышали, что именно?

– Нет, не слышал.

– Что ж, тогда об этом мы спросим саму Кондратьеву, – кивнул Зимин. – Вы сказали, из сестер, а был еще кто-то из постоянных собеседников?

– Да, пациенты всегда разговаривают друг с другом. Конечно, у Нежинской была отдельная палата, но я во время обхода несколько раз заставал ее у моей пациентки Ольги Аркадьевны Гореловой. Она восстанавливается после операции по стентированию, лежит в палате номер восемь.

– Ясно, значит, с ней мы тоже поговорим.

– Боюсь, сегодня вам придется ограничиться одной Гореловой. С Юлей вы побеседовать не сможете.

– Почему?

– Дело в том, что она не вышла на работу. Вчера вечером не явилась на ночное дежурство и с утра тоже не давала о себе знать.

– Вот как. – Сейчас следователь был похож на большую сторожевую собаку, которая навострила уши, услышав что-то подозрительное.

Впрочем, подозрительное действительно было – в отделении убивают старушку, а наиболее часто контактировавшая с ней медсестра пропадает в неизвестном направлении. Такое совпадение Радецкому тоже категорически не нравилось.

– Ладно, видимо, придется поинтересоваться, куда затерялась эта ваша пропажа, – сказал Зимин. – Что еще вы оба можете мне рассказать?

– Я – ничего, – Радецкий пожал плечами. – Я имею привычку каждое утро выборочно обходить отделения, но в кардиохирургии сегодня не был.

– Я тоже рассказал все, что знаю, – кивнул Петранцов. – Понятия не имею, за что могли убить эту пациентку. Женщина была интеллигентная, тихая и вежливая. Убежден, что ни у кого из персонала не было ни малейшей причины плохо к ней относиться.

– И тем не менее она мертва, – мягко сказал Зимин. – И вы же оба уверяете меня, что шансов на то, что сюда проник посторонний, практически нет.

– Я не страус, чтобы прятать голову в песок при виде возможных неприятностей, – жестко сказал Радецкий. – Посторонним попасть в больницу сейчас крайне затруднительно, да и обстоятельства говорят в пользу того, что это сделал кто-то свой. Но вы же проверите все возможные вероятности, уважаемый Михаил Евгеньевич?

– Несомненно.

– Тогда, если у вас больше нет вопросов, мы с Максимом Сергеевичем вернемся к своим прямым обязанностям. Ему еще отделение успокаивать. Персонал на ушах стоит, и больные волнуются, что, с учетом специфики отделения, совсем не на пользу.

Дверь кабинета отворилась, и в него заглянула Светлана Балуева, лечащий врач убитой старушки, по всей видимости освободившаяся с утренней операции.

– Проходите, Светлана Георгиевна, – разрешил Радецкий.

– Здравствуйте, Владимир Николаевич, – поздоровалась та, входя и закрывая дверь. – Максим Сергеевич, извините, что без вызова, но что за ужасы мне тут рассказывают? Я выхожу из операционной и слышу, что Нежинскую задушили. Это же бред какой-то.

– Это не бред, это явь, – сообщил ей Радецкий. – Вот, познакомьтесь, следователь, который будет вести это дело. Думаю, он захочет с вами поговорить, а я пока, с вашего позволения, откланяюсь. Максим Сергеевич, я очень вас прошу, наведите порядок в отделении, пока мы еще пару трупов не получили.

Восприняв молчаливый кивок Зимина за разрешение уйти, он вышел из кабинета и задумчиво остановился на пороге. До селектора с департаментом здравоохранения оставалось полчаса. По-хорошему их нужно было потратить на то, чтобы предупредить начальство о случившемся в больнице ЧП и визите полиции. Не докладывать же об этом во всеуслышанье, право слово.

Оглянувшись на дверь, за которой Зимин остался разговаривать с Балуевой, он принял решение потратить эти полчаса иначе и быстрым шагом направился к палате номер восемь. В ней было четыре кровати и все, разумеется, заняты, однако Горелову он вычислил сразу, лишь бросив беглый взгляд на происходящее в палате. Три женщины, собравшись в кучку, о чем-то шептались, четвертая лежала ничком и горько плакала. Радецкий пододвинул стул и сел рядом.

– Ольга Аркадьевна, вам нельзя так расстраиваться, – мягко сказал он. – Надо успокоиться. Слышите? Я сейчас попрошу медсестру сделать вам укол.

Плачущая пожилая женщина открыла глаза и посмотрела на него.

– Вы кто? – спросила она с испугом. – Я вас не знаю.

Он почти физически считывал ее страх, практически панику. Интересно, она услышала о том, что ее приятельницу убили и так сильно испугалась? Почему?

– Я главный врач, – сказал он еще мягче. – Меня зовут Владимир Николаевич. Пожалуйста, не бойтесь меня, я не причиню вам вреда. Наоборот, мне важно, чтобы с вами и вашим здоровьем все было в порядке.

– Как же может быть что-то в порядке, когда Ираиду Сергеевну убили, – судорожно вздохнув, сказала Горелова. – Такая милая приятная женщина, мы так с ней сдружились. Она, конечно, казалась немного фантазеркой, но так увлекательно рассказывала, что я прямо заслушивалась.

– Почему фантазеркой? – Радецкий и сам не знал, почему пришел в эту палату и задает вопросы.

Это было делом полиции и следователя, но какая-то сжатая пружина внутри не давала ему просто повернуться и уйти к своим ежедневным делам, которых, судя по бесконечно вибрирующему в кармане телефону, с каждой минутой становилось все больше.

– Мы с ней познакомились в воскресенье. Она к вечеру стала чувствовать себя лучше, вышла из палаты, чтобы с кем-нибудь перекинуться словом. Девочки, – она кивнула в сторону остальных трех соседок, которые прекратили шептаться и с интересом взирали на Радецкого, – ушли в холл смотреть телевизор, а я осталась. Я не люблю телевизор, мне кажется глупым все, что там показывают, – голос ее стал чуть извиняющимся, – и Ираида Сергеевна заглянула ко мне и стала рассказывать про свою жизнь. И знаете, она так это делала, словно пересказывала какой-то роман.

– Роман?

– Ну да. У меня было ощущение, что в обычной простой жизни так не бывает. К примеру, у меня не так, и у всех моих знакомых тоже.

– Так – это как?

– Она рассказывала какие-то невероятные истории о своем муже. Знаете, в советское время он у нее был каким-то крупным начальником, в обкоме партии работал, а потом после перестройки тоже не пропал, сначала был заместителем губернатора, а потом создал довольно крупную фирму, много зарабатывал, пока не умер скоропостижно, от инфаркта. Вот у вас много есть знакомых, которые работают заместителем губернатора?

Один из заместителей губернатора курировал социальную сферу, а потому Радецкий регулярно встречался с ним на любых профильных совещаниях, поскольку тот опосредованно являлся его начальником. Вице-губернатор в их регионе когда-то работал врачом, а потому с Радецким они часто общались и относились друг к другу с уважением. Еще один заместитель губернатора, правда отвечающий за сельское хозяйство, был его соседом и жил в том же коттеджном поселке. Все они, с точки зрения Радецкого, были самыми обыкновенными людьми, о которых вовсе не требовалось говорить с придыханием, однако снижать уровень значимости мужа убитой в глазах лежащей перед ним пациентки он не стал.

– Несомненно, муж Ираиды Сергеевны был крайне достойным человеком, – сказал он, – но я не вижу в этом ничего особенно фантазийного.

– Да, но она говорила, что после своей смерти он оставил ей миллионы, – Горелова перешла на шепот. Чтобы расслышать, Радецкому пришлось наклониться почти к ее лицу. – Она рассказывала, что перед смертью он спрятал ключ к этим миллионам. Вот скажите, разве это не похоже на приключенческий роман гораздо больше, чем на обычную жизнь?

Ключ к миллионам? Не мог ли он быть поводом для убийства?

– Ольга Аркадьевна, а когда случилось все то, о чем рассказывала Нежинская?

– Давно, больше двадцати лет назад, в начале двухтысячных. Тогда ее муж помог провернуть какую-то аферу с продажей самолетов с военной базы в Аксеново. Помните же, какие времена были, все, что плохо лежало, утекало сквозь пальцы. Такие состояния делались, что голова кружилась. Вот и муж Ираиды Сергеевны не устоял перед искушением. Она не очень подробно рассказывала, но, кажется, было три друга, один из которых служил начальником военной базы. Он эти самолеты списал, второй сделал так, чтобы по итогу никто не сел, а Нежинский нашел покупателей и перевел деньги на счет в швейцарском банке.

Пожалуй, эта действительно интересная история вряд ли могла объяснить смерть старушки, приключившуюся в больнице спустя два десятилетия.

– Владимир Николаевич, вы, кажется, сказали, что вас так зовут, я очень боюсь.

– Чего же?

– А что, если Ираиду Сергеевну убили из-за этих денег? Преступник может решить, что я что-то знаю, и убить меня.

Она снова заплакала и начала задыхаться. Радецкий машинально посчитал пульс. Тахикардия была не критической, но весьма приличной.

– Разумеется, вас никто не тронет, – мягко сказал он. – Рассказы вашей приятельницы действительно выглядят фантазией. Если двадцать лет назад существовали какие-то миллионы, то почему она их не забрала? Почему у нее их стали искать именно сейчас? Я думаю, что вам совершенно не о чем тревожиться. Вы не одна в палате, ваши соседки не дадут вас в обиду. Да и в случае любой опасности вы всегда можете нажать на кнопку вызова медсестры.

На этих словах он чуть запнулся. А в самом деле, почему убитая Нежинская не нажала на тревожную кнопку, не закричала, в конце концов, когда к ней в палату вошел убийца? Получается, она его не испугалась? Или просто не успела? Впрочем, это было уже совсем не его дело. Пусть следствие разбирается.

– Ольга Аркадьевна, я сейчас отправлю к вам медсестру с успокоительным. Пожалуйста, не думайте ни о чем плохом, в вашем состоянии это вредно. Максим Сергеевич не для того вас оперировал, чтобы из-за волнения сошел на нет весь положительный эффект операции. С вами будет разговаривать следователь, вы просто спокойно расскажите ему все, что знаете. Но не берите это все близко к сердцу, хорошо?

– Хорошо, – сказала Горелова, заметно успокоившись.

Он знал это свое свойство – успокаивать больных одним только фактом своего присутствия. Как говорил академик Бехтерев, «если больному не стало легче после разговора с врачом, значит, это плохой врач». Владимир Николаевич Радецкий был не просто хорошим, а отличным врачом, и знал это так же ясно, как собственное имя.

– Ольга Аркадьевна, а вчера Ираида Сергеевна не рассказывала вам ничего особенного? Может, она с кем-то поссорилась или на кого-то обиделась? На врачей? На сестер? Или, может, ее расстроил кто-то из родственников?

– Так нет же у нее никого, – всплеснула руками Горелова. – Она же бездетная была. Как муж ее умер, сразу в Москву переехала, к своей старшей сестре. Так и коротали век вдвоем. Свою обкомовскую квартиру она давно продала. Не могла жить там, где с ее мужем беда приключилась. И вот сейчас после многолетнего перерыва приехала.

– С чего это вдруг?

– Владимир Николаевич, сколько вам лет? – усмехнулась вдруг женщина.

– Пятьдесят четыре.

– А мне семьдесят шесть. А Ираиде Сергеевне было восемьдесят три. Это много, очень много. Особенно в наше непростое время, когда люди вокруг умирают как мухи. К примеру, у меня за последний год половины записной книжки не стало. Вот она и приехала напоследок сходить поклониться могиле мужа. Отдать последний долг, так она сказала. Приехала, расчувствовалась, и буквально в первую же ночь у нее приступ случился. Она «скорую» вызвала, ее в больницу привезли.

Иногороднюю пациентку привезли в больницу и положили в отдельную палату. Пожалуй, это было интересно. Радецкий сделал себе зарубку на память, выяснить, почему Ираида Сергеевна заслужила подобные преференции. Впрочем, разговор с Гореловой его слегка успокоил. Ольга Аркадьевна не могла рассказать следователю и оперативникам ничего опасного для его больницы. Ее убитая приятельница ничего не знала о конфликте Нежинской с кем-то из персонала. Она вообще ничего не знала, кроме каких-то детективных историй двадцатилетней давности. Он поднялся со стула, собравшись уходить.

– Вчера Ираиду Сергеевну что-то расстроило, – сообщила ему лежащая на кровати женщина.

Он остановился.

– Что именно?

– Она не сказала. Я пришла к ней в палату, чтобы вместе перед сном выпить чаю. У нас за четыре дня сложилась такая традиция – пить чай с ватрушками. Здесь в буфете внизу продают прекрасные ватрушки. Ираида Сергеевна ходила за ними в буфет, потому что мне пока не разрешают спускаться вниз. Вернувшись, она была немного бледна, я даже предположила, что ей стало плохо, но она заверила меня, что все в порядке, и попросила отменить чаепитие из-за того, что ей надо побыть одной и подумать.

– О чем?

– Она не сказала, а я не стала навязываться. Когда я уходила, она пробормотала, что надо попросить Юлечку, чтобы она его скорее привела.

– Кого – его?

– Я не знаю, – жалобно сказала Горелова. – Я правда не знаю, Владимир Николаевич. Похоже, она в буфете кого-то увидела. Из знакомых.

– Расскажите это все следователю, – повторил Радецкий. – И ни о чем не волнуйтесь. Я вам обещаю, что мы о вас позаботимся.

– Спасибо, – сказала Горелова тихо.

* * *

Переноска и складирование оборудования шли полным ходом. В отремонтированных помещениях будущей гибридной операционной сновали люди, переносились ящики, складывались километры кабелей и проводов. Обстановка напоминала хаос, но Влада точно знала, что это впечатление обманчиво. Во всем, что происходило сейчас в этих помещениях, был четкий смысл, слаженная работа команды, которой рулил главный инженер фирмы «Мед-Систем» Павел Белов. Несколько лет назад Влада перекупила его у конкурентов, предложив зарплату в два раза больше рынка, и ни разу об этом не пожалела.

Павел был совершенно неутомим, если надо, проводил на объекте несколько суток подряд. Он одинаково хорошо разбирался в «железе» и электронике, мог ночами корпеть над нерешенной и пока не поддающейся мозгу задачкой, проглатывал техническую литературу на английском языке, списывался с фирмой-производителем, если ему что-то было неясно, и не признавал слова «невозможно».

– Вон твой пацанчик, – тронул Владу за руку Тихомиров. – Давай подойдем, все обсудим, да я к себе в кабинет побегу. У меня ведь и без тебя работа есть, звезда моя.

Уже во второй раз бесцеремонное отношение к Белову почему-то болезненно резануло ухо, но делать замечания Тихомирову Влада не стала. В ближайшие пару месяцев от нормальных взаимоотношений с Олегом зависело своевременное выполнение контракта. Он мог если не испортить, то значительно усложнить жизнь представителям «Мед-Систем», а Владислава Громова никогда не шла на поводу у эмоций, ставя во главу угла исключительно интересы дела. Как говорится, назови хоть горшком, только дай работать спокойно.

– Паша, – позвала она и замахала рукой, привлекая внимание Белова, – привет. Как дела?

Увидев начальницу, тот подошел, впрочем не роняя собственного достоинства, степенно и вальяжно, как двигался всегда.

– Да все нормально, Владислава Игоревна, – сказал он, недовольно косясь на Олега. Видимо, между этими двумя уже успела пробежать кошка. Влада вздохнула. – Разгрузка заканчивается. Я все контролирую, потому что цену этого оборудования знаю. Бригада, которая будет тянуть систему медицинских газов, уже пришла, я им фронт работ очертил.

– Много бегать приходится, Паша? – спросила она.

– Да не без этого. Фигаро здесь, Фигаро там. Но это ничего, мы ж привычные.

– К Олегу Павловичу вопросы или пожелания есть? Пока я здесь, давай сконнектимся, – попросила она.

– Так как не быть. Я настаиваю на том, чтобы взять пробы с усиления пола, чтобы убедиться, что технология соблюдена, а Олег Павлович отказывается.

– Да какие, на хрен, пробы? – возмутился Тихомиров. – Все сделано как полагается, я лично работу принимал. Вы что, мне не доверяете? Так это ваши проблемы. Я вам ничего доказывать не собираюсь. И нарушать целостность только что сделанного покрытия не дам.

– Вот проблема – керн отобрать, – Белов презрительно скривился. – Владислава Игоревна, у нас тут оборудования на двести миллионов, а если под его весом пол просядет? Чтобы все работало нормально, поверхность должна быть идеально ровной, тут каждый миллиметр имеет значение. И еще, я должен быть уверен, что там баритобетон применен для рентгенозащиты. Нельзя рисковать только из-за того, что лишнее движение сделать лень.

– Кому лень? Мне? – Тихомиров вдруг покраснел, словно у него резко поднялось давление. – Я тут за все своей головой отвечаю. Керн он отберет. А дырку потом заделывать как?

– Что такое керн? – дипломатично спросила Влада, гася начинающийся скандал. Этот объект не обещал быть легким, это она понимала, но не ожидала, что первые трудности начнутся так быстро.

– Керн – проба твердого вещества. Выбуривается цилиндрический столбик, отбираемый с целью изучения состава материала. Посмотрим на соответствие техническому заданию, потом вставим обратно, швы зальем бетоном. И следов не останется. Вообще-то, Олег Павлович, это еще на стадии приемки работ у строителей нужно было сделать и протокол составить. Мы бы сейчас в него посмотрели и лишних вопросов не задавали.

– Олег, у тебя ведь есть акт выполненных работ? – уточнила Влада, повернувшись к Тихомирову. – Там есть что-то подобное, о чем Паша говорит?

– Не отбирали мы пробный образец, – буркнул тот. – Акт подписан, конечно. Что тут сложного – пол бетоном выровнять.

– К этой работе существуют определенные требования, – угрюмо сказал Белов. Он вообще почему-то был сегодня мрачнее обычного. То ли волновался перед началом большого проекта, то ли успел устать с утра. – В частности, между бетоном и баритобетоном, знаете ли, есть разница, а без керна мы этого не узнаем. Ну и хотя бы малейший перекос, и оборудование работать не будет или фонить начнет. Кто за это потом ответит? Белов с Громовой. А мне это не нужно. Либо составляем официальную бумагу, что в случае выявленных на более поздних этапах несоответствий мы ответственности не несем, либо бурим минимум два керна. Я все сказал, Владислава Игоревна.

Вообще-то в словах Белова была логика. Он заранее видел возможные узкие места в реализации контракта и пытался их профилактировать. В частности, за это Влада ему и платила.

– Олег, Паша прав, – мягко сказала она. – На кону немалые деньги и высокий уровень ответственности каждого из нас. Цена ошибки будет слишком велика. Я не очень представляю, чтобы Радецкий подписал бумагу, снимающую с нас ответственность, по крайней мере без того, чтобы вынуть из тебя душу, почему ты не даешь бурить этот самый керн. Так что, думаю, будет лучше, если мы просто дадим Павлу это организовать. Паша, ты уверен, что потом сможешь восстановить целостность пола?

– Абсолютно, – все так же мрачно сказал тот.

– Да делайте вы что хотите, – взвыл Тихомиров.

– Это еще не все, – было похоже, что угомонить сегодня Белова точно не получится. – Я нигде в отчетной документации не нашел подтверждения, что электрические кабели в стенах проложены с достаточной степенью изоляции.

– А это ты как хочешь проверить? Стену взломать? Громова, ты бы уж тогда на стадии ремонта ставила сюда своих надзирателей, чтобы они теперь к каждой ерунде не прикапывались.

– Как ты помнишь, я и собиралась, – отбрила его Влада, – ты же мне не дал. Вспомни, как ты утверждал, что раз мы еще не выиграли конкурс и не подписали контракт, то не можем появляться на объекте, чтобы нас не обвинили в сговоре.

– И что? – Завхоз уже орал в голос, ничуть не озабочиваясь тем, что вокруг посторонние уши. – Ты хочешь сказать, что было бы не так? Да тебя бы конкуренты первую сожрали за то, что ты тут шныряешь. И меня заодно с тобой.

– Ладно, в чем-то ты прав, – примирительно сказала Влада. Не нужен был ей скандал, совершенно не нужен. – С кабелями по ходу разберемся, а керн возьмем. Все, Паша, занимайся. Олег, спасибо, что спустился сюда со мной.

Тихомиров только рукой махнул, показывая, что ему ни к чему ее благодарность. Все еще красный от злости, он повернулся и направился к выходу, оставляя Владу и Белова наедине.

– Я пойду, Владислава Игоревна? – уточнил главный инженер. – Не хочу парней без присмотра оставлять. Да и показывать им нужно, что куда заносить.

– Да, Паша, иди, конечно, – улыбнулась Влада. – И спасибо тебе за то, что так за дело радеешь.

– Не за что. Любую работу нужно делать хорошо или не делать совсем, – ответил Белов и ушел в соседний кабинет, куда заносили очередной очень тяжелый ящик.

Оставшись в одиночестве, Влада прошлась по помещениям, вызывая в памяти чертежи, которые, казалось, впечатались в мозг. Интересно, какие дополнения попросит внести в первоначальный проект Радецкий и во сколько это обойдется. Понятно, что о глобальных изменениях речи не шло, но врачам должно быть удобно, и, если для этого нужны какие-то небольшие вложения, то Влада готова на них пойти. В конце концов, с фирмы – поставщика оборудования она выбила очень неплохие преференции, поэтому можно потратить часть своей прибыли на комфорт и обучение сотрудников больницы, пусть даже сверх сметы.

Завозимое оборудование было в заводской упаковке, защищающей от повреждений. В рамках контракта новая гибридная операционная должна была быть оснащена КТ-томографом экспертного уровня, интегрированным с системами видеонавигации в автоматическом режиме, фиксированными С-дугами, ангиографической установкой, сразу двумя операционными столами и эндоскопическими стойками. Специалистам «Мед-Систем» также предстояло установить два вида источников света над каждым из столов: хирургический направленный свет для открытых операций и рассеянный для интервенциональных процедур, соблюдая при этом важное требование – располагать светильники так, чтобы они освещали весь хирургический стол, но при этом не находились на уровне головы членов хирургической бригады, а также не сталкивались при перемещении с другими установками.

Большая часть оборудования напоминала приборы для космической станции, по крайней мере в фильмах про инопланетян и космос показывали нечто подобное. Управлялось все это великолепие ультрасовременными компьютерами, а вход в систему требовал введения сложного пароля. У Влады все это вызывало чувство благоговейного восторга. Оттого, что она имела отношение к этому особому миру, в котором новейшие достижения науки тесно переплетались со спасением человеческой жизни, у нее чуть холодело в груди. В такие минуты Влада Громова знала, что выполняет очень важную и нужную работу и вообще живет не зря.

Между двумя ящиками на полу что-то блестело. Влада нагнулась и подняла небольшую прямоугольную карточку, чья ламинированная поверхность и давала замеченные Владой блики. На зеленом фоне довольно крупным шрифтом была напечатана последовательность латинских букв и цифр. Владе она совершенно ни о чем не говорила. Вряд ли карточка выпала из пока еще наглухо запечатанных коробок, однако она вполне могла быть неким паролем для входа в какую-нибудь из телекоммуникационных систем, и оставлять ее валяться на полу было неразумно.

Влада повертела головой, чтобы найти Пашу Белова и вручить неопознанный предмет ему, но ее главный инженер успел куда-то запропаститься. Кроме того, в нынешней неразберихе он мог куда-нибудь карточку сунуть и забыть, поэтому, покрутив ее в руках, Влада положила твердый, холодящий пальцы прямоугольник в сумку, решив отдать его Белову позже. Пожалуй, на сегодня ей было больше совершенно нечего делать в больнице. Ранний подъем давал о себе знать, затылок наливался тупой болью, которую могла снять чашка крепкого кофе.

До офиса, расположенного на другом конце города, она могла добраться не меньше чем за полчаса. Заехать по дороге в какое-нибудь кафе? Так там тоже придется ждать заказ, на что уйдет время. Немного подумав, Влада решила напроситься на кофе к Олегу Тихомирову. У того в кабинете стояла вполне приличная кофемашина, да и повод, чтобы не расставаться на неприятной ноте взаимных претензий, очень даже достойный. Влада чувствовала, что Олег обижен, а это было явно не полезно. Никто так быстро не превращается во врага, как обиженный друг.

Не став дожидаться лифта, она быстро поднялась по лестнице на один этаж и пошла по коридору административного блока, то и дело натыкаясь на толпящихся людей, что-то увлеченно обсуждающих. Это было довольно странно, потому что обычно сотрудники больницы не тратили время на досужие разговоры в коридорах. Впрочем, Владу это совершенно не касалось, поэтому ломать себе голову над некоей странностью происходящего она не стала.

Тихомиров был у себя в кабинете. Он сидел за столом, закрыв лицо руками, и, когда он отнял ладони, Влада даже немного испугалась, таким белым и неподвижным было это лицо.

– Олег, что случилось? – спросила она с тревогой. – Тебе плохо? Может, позвать кого-нибудь?

– Не надо никого звать, – проскрежетал он.

– Воды? Валидол? Что?

– Можно подумать, у тебя есть валидол. – Он вдруг усмехнулся, и в этой ухмылке, перекосившей лицо, было что-то жуткое. – Ты же молодая и красивая, звезда моя.

– У меня есть валидол, потому что я всегда ношу в сумке лекарства, необходимые для оказания первой помощи, – сообщила Влада. – Никогда не знаешь, в какой ситуации окажешься. Так что, дать?

– Да не надо мне, – с некоторым усилием сказал Олег, – ничего у меня не болит.

– Тогда почему ты такой опрокинутый?

– Звезда моя, а какой бы ты была, если бы в твоем офисе убили человека?

– Не поняла, – осторожно сказала Влада.

– Что тут непонятного. В больнице совершено убийство. У нас над головой ходит полиция, и все это чревато сильными неприятностями.

– Кому? Тебе? И что значит «над головой»? Над нами отделение хирургии. Там кого-то убили?

Она вспомнила дрожащее, словно стертое лицо заведующего отделением Королева и невольно вздрогнула.

– Нет, это я так, образно сказал. Убили пациентку кардиохирургии. Наверное, я не должен тебе этого говорить, но шила в мешке не утаишь. Уверен, что в интернете это уже вовсю обсуждают. А неприятности будут не у меня, конечно. Я-то тут при чем, – голос его чуть дрогнул. – Но Радецкому мало не покажется, это точно.

Почему-то мысль, что у Владимира Радецкого будут неприятности, не понравилась Владе чрезвычайно. Ее мозгу, всегда сразу включающемуся в анализ ситуации, явно не хватало информации, однако, глянув на поникшего Тихомирова, она поняла, что расспросы бесполезны и не приведут ни к чему, кроме раздражения. Взяв со стоящего в углу холодильника бутылку воды, она молча поставила ее перед Олегом. Кофе хотелось все больше, но не хозяйничать же в чужом кабинете без разрешения.

– Чай или кофе? – спросила она, словно других вариантов и не существовало.

Тихомиров сорвал пробку с бутылки, начал пить так жадно, что вода проливалась на свитер, текла за ворот рубашки, оставляя неровные пятна. Он действительно очень переживал и волновался. Пожалуй, таким Влада заместителя главного врача областной больницы по хозяйственным вопросам никогда не видела.

– Кофе, – снова не сказал, а скорее каркнул он. – Свари кофе, если можно.

Сдерживая внутреннее ликование, Влада метнулась к кофемашине, поколдовала над кнопками, сварила две чашки эспрессо, одну поставила перед Тихомировым, вторую на маленький приставной столик, с удобством уселась и полезла в интернет. За три минуты она успела не только выпить свой кофе, но и узнать о случившемся в больнице убийстве. Олег был прав, в нынешнем цифровом мире сплетни распространялись мгновенно, поэтому в одном из городских пабликов уже вовсю обсуждалась странная гибель 83-летней старушки, задушенной в больничной палате при помощи подушки.

Основные комментарии проходили по линии «врачи-убийцы», но эта глупая версия Владу не интересовала. В силу специфики работы у нее было много знакомых врачей, и все они, профессиональные и не очень, умные и дураки, душевные и циничные, все-таки стремились спасать, а не убивать. Тем не менее у любого убийства обязательно была если не причина, то повод. «Кто шляпку спер, тот и бабку пришил», – вспомнилась ей вдруг строка из пьесы Бернарда Шоу «Пигмалион». Не удержавшись, Влада даже пробормотала ее вслух.

– Что ты хочешь этим сказать? – взвился вдруг Тихомиров, так и не притронувшийся к своему кофе. – Ты на что намекаешь?

– Олег, тебе нервы подлечить надо, – сказала Влада, вставая. Орать на себя она не позволяла никогда и никому. – Ты сегодня так странно на все реагируешь, что я уже не знаю, что и думать. Я тебя очень прошу, в манию преследования не впадай. Никто не хочет тебе никаких неприятностей. Поэтому успокойся, пожалуйста. На сегодня я прощаюсь, вернусь, когда тут у вас обстановка будет менее нервной.

Он вяло кивнул и снова закрыл лицо руками.

Уехав из больницы, Влада отправилась на работу. За повседневными делами она и не заметила, как покатился своей чередой, а потом и закатился день. Постепенно опустел офис, закончившие свою работу сотрудники разошлись по домам, стихло гудение принтеров, легкое жужжание ламп дневного света под потолком, клацанье компьютерных клавиатур, гомон голосов, телефонные звонки, шум шагов. Повисла та самая тишина, которую Влада так сильно любила, потому что в ней ей особенно хорошо думалось и работалось. Вздохнув, она открыла бухгалтерскую программу, чтобы посмотреть проведенные за день платежи, поступления и баланс.

Негромко брякнул телефон, сообщая, что в WhatsApp пришло сообщение. Влада взяла его в руки и обомлела. «Радецкий Владимир Николаевич» было написано на экране. А, ну да. Она же сама просила дать ей предложения по гибридной операционной сегодня. Конечно, с учетом приключившегося в больнице ЧП она вошла бы в положение и не стала сильно гнуть пальцы, но то, что даже в сложившихся обстоятельствах главврач областной больницы помнил о своих обязательствах, вызывало уважение.

Она открыла сообщение. «Владислава Игоревна, необходимые дополнения с заведующими отделениями обсужу завтра в первой половине дня. Обещаю, что к концу завтрашнего дня документ со всеми предложениями будет у вас. Простите, но сегодня было не до тюнинга. Поэтому несколько дней придется поработать в ограниченном функционале. Исправимся, не переживайте», – было написано там.

«Раз вы не переживаете, то и мы не будем», – ответила она.

«И правильно. И без этого есть из-за чего переживать», – сообщил телефон и тут же звякнул снова, выдав картинку, на которой забавный пес обнимал кота.

«Если нервничаете, возьмите себя в руки или отдайте в хорошие», – гласила подпись к картинке. Влада оторопело смотрела на экран, пытаясь понять, что все это значит. Меньше всего на свете она была готова к тому, что Владимир Николаевич Радецкий начнет с ней флиртовать. Или она все неправильно поняла?

«Второе вселяет больше надежд. А то все сама, все сама», – быстро отстучала она, отдавая себе отчет, что вступает в зыбкую трясину.

Ей не нужны были никакие сложности. На данном этапе своего жизненного пути у Влады Громовой было все, чтобы жить безбедно и спокойно: профессиональная репутация, успешный бизнес, обеспечивающий весьма приличный доход, прекрасная квартира, любимый взрослый сын, строящий свою, отдельную от материнской карьеру, а главное – полная свобода, в первую очередь эмоциональная, выстраданная в результате сложного развода.

Двадцать лет назад муж оставил ее лежать в руинах, которые погребли под собой самое важное – чувство самоуважения. Она восстанавливала его по камушку, по кирпичику, собирая остатки гордости. Ей пришлось выкупать у него собственную квартиру, которая была на ее деньги, но оформлена на свекровь. Ставить жесткий блок на попытке по-прежнему вмешиваться в их с сыном жизнь, приходить в ее дом, есть ее еду, приводить каких-то баб, чтобы уязвить ее самолюбие еще больше, заставить ревновать.

На то, чтобы собрать свое «я», ушло три года, немалые деньги были потрачены на психолога, но Влада справилась и вот уже довольно долго жила в полном ладу с собой и окружающим миром, выйдя из всех испытаний тем человеком, которым ее сегодня знали окружающие: сильным, жестким, с несгибаемой волей. Мужчин, способных пробиться сквозь ее броню, она избегала. Разумеется, романы у нее случались, но все они были необременительными, ничего не значащими, затрагивающими только тело, но никак не душу.

К примеру, сейчас где-то на заднем плане болтался Женюсик. Женечка, Евгеша, Жешенька, работающий торговым представителем в одной из фирм, с которыми сотрудничал «Мед-Систем». В ее город он приезжал по служебным делам два-три раза в месяц, и такая периодичность встреч, проходящих всегда по заранее известному сценарию, вполне Владу устраивала.

В день приезда Женюсика они сначала встречались в ресторане за обедом, где заодно обсуждали рабочие вопросы, а вечером, по дороге из офиса, Влада забирала его из гостиницы и привозила к себе домой, где готовила ужин, за которым следовал не очень разнообразный, но довольно добротный секс. Иногда любовник оставался ночевать, но чаще всего Влада вызывала ему такси и отправляла в гостиницу, испытывая при этом некоторое облегчение оттого, что можно наконец больше не держать спину и лицо, а стать собой.

Она любила ходить по квартире голая, а Евгеша ужасно стеснялся такого ее поведения, считая его проявлением порочности. Ей нравилось собрать волосы в хвостик, перевязав их резинкой для денег, а он предпочитал, чтобы ее прическа была тщательно уложена, и даже в постели следил за тем, чтобы ничего не помять и не испортить, видимо, был эстетом, в глазах которого женщина всегда должна выглядеть идеально. От попыток сохранять идеальность еще и в постели Влада очень уставала.

Телефон снова звякнул, сообщая, что пришло новое сообщение.

«Не надо прибедняться! Где-то на горизонте наверняка маячит сильное плечо», – прочитала Влада. Да что такое происходит-то?

«Владимир Николаевич, сильное плечо, несомненно, есть и не может не есть. И это, как мне кажется, несомненный плюс. Наличие любых жизненных якорей, как известно, не мешает путешествовать, но предохраняет от уноса в открытое море. Да, и пиратам, наверное, спокойнее. Кто знает, чего ждать от сирен без якоря», – написала она и поставила смайлик. Господи боже ты мой, зачем она это делает.

Открытая бухгалтерская программа светилась на компьютере немым укором. Тяжело вздохнув, Влада отложила телефон и усилием воли заставила себя погрузиться в мир цифр, от которых зависела стабильность компании и ее собственный доход. Это было важнее любого флирта. Но телефон снова звякнул, принеся очередное сообщение.

«Наличие якорей я всегда расцениваю положительно! Они хорошо характеризуют их владелицу! Должен же кто-то нести ответственность за все наши безобразия!» – было написано в нем. И тут же пришло следующее: «В жизни главное послевкусие», и за ним еще одно: «Я банален, к сожалению».

«Великие умы никогда не боялись банальности», – отбила свой ответ Влада и добавила: «Для меня предвкушение важнее послевкусия. Однако с годами я получаю от него все меньше удовольствия, потому что слишком хорошо все понимаю. Это главный недостаток возраста».

«Вот и договорились. Предвкушайте», – прочитала она спустя мгновение и тут же поймала себя на том, что совершенно дурацким образом улыбается во весь рот. Как пятиклассница, честное слово. Новое сообщение, впрочем, стерло улыбку с ее лица. «Вернемся к поводу, – было написано в нем. – Завтра мы оформим свои предложения в виде итогового документа и передадим его вам. Доброго вечера, Владислава Игоревна».

Почему-то от осознания, что на сегодня обмен сообщениями закончен, Владе стало грустно. «Совсем ты, мать, сдурела», – строго сказала она себе и с ожесточением защелкала мышкой, входя в бухгалтерскую программу. Она никогда не уходила домой, пока все запланированные на сегодня дела не оказывались выполненными, и это правило неукоснительно соблюдалось в любых обстоятельствах. Поэтому, выбросив из головы все, что не имело отношения к работе, Влада погрузилась в платежи и бухгалтерские проводки.

Домой она приехала, когда на часах было уже без пятнадцати девять. Под ноги клубком выкатился Беня. Соскучившийся и выспавшийся за день, он был искренне рад хозяйке, хотел играть и гулять, а лучше все сразу. В тепле квартиры на Владу вдруг навалилась усталость. Она, в отличие от Бени, сегодня не выспалась, и гулять и играть ей совершенно не хотелось, вот только собака в этом была совершенно не виновата.

– Сейчас пойдем, малыш, – ласково сказала она и пошла переодеваться в зимний спортивный костюм, в котором всегда ходила на прогулки с Беней.

Эти прогулки были неплохим способом скинуть напряжение дня. Идя по берегу, Влада с удовольствием вдыхала холодный, чуть колкий зимний воздух, глядя на ровную белую гладь реки, которая в темноте казалась безбрежной. Беня скакал по сугробам, смешно проваливаясь в снег своими короткими лапками. И не было сейчас в окружающем мире ни проблем, ни забот, ни бизнес-процессов, ни тем более убийств.

Дойдя в своих размышлениях до этого слова, Влада запнулась и на мгновение остановилась. Интересно, что все-таки произошло в областной больнице? Что за старушку убили и кому она помешала? Спросить у Радецкого или не стоит? Вообще-то у них были не такие отношения, чтобы напрямую задавать подобные вопросы. Кроме того, будучи умной женщиной, Влада точно понимала, что ее мозг ищет подходящий повод, чтобы написать сообщение, несмотря на то что ей явно дали понять, что на сегодня общение закончилось.

Осознание этого факта неожиданно рассердило ее. Двадцать лет назад она дала зарок, что никогда не будет никому навязываться, и сначала потратила много лет, чтобы сдержать данное себе обещание, а потом спокойно жила, уже не думая об этом. И что изменилось? Почему ей должно быть дело до убийства человека, которого она не знала и никогда не видела?

«Тебе же может быть просто интересно, – вкрадчиво шептал тоненький голос внутри головы. – В конце концов, ты же любишь детективы. И убийство случилось на объекте, на котором ты сейчас работаешь. Поэтому, несомненно, ты имеешь к этому отношение».

Ах так! Стащив с руки перчатку, Влада полезла в карман за телефоном и решительно влезла в интернет. Есть и другие способы получить информацию, не прибегая к неудобным и несвоевременным вопросам. Она снова зашла в паблик, в который, как в канализацию, сливались все городские нечистоты, и на ходу начала скролить ленту, отыскивая то, что имело отношение к случившемуся в больнице.

Никаких новых фактов почерпнуть, правда, не удалось. С разной степенью детализации обсасывалось все то же: черствость врачей, состояние современного здравоохранения, бесправность пациентов, жуткие подробности отпечатка подушки на лице, описание приезда полиции. Естественно, что, как и при любом происшествии, в сети тут же нашлись очевидцы описываемых событий, люди, реагировавшие по принципу: «Кто свидетель? Я, а что случилось?», просто зеваки и сочувствующие. Все это было неинтересно, потому что ни на шаг не приближало к пониманию, что же произошло на самом деле.

Выйдя из ветки, посвященной убийству, Влада собиралась уже поставить телефон на блок и убрать в карман, но тут ее внимание привлек еще один пост. В нем сообщалось о пожаре в дачном товариществе «Рассвет», где в сгоревшем дотла деревянном доме был найден обгоревший труп девушки, личность которой пока не установлена. Надо же, еще одна трагедия, что ж за день-то такой. Влада поежилась. Рука без перчатки замерзла, поэтому она спрятала телефон и свистом подозвала к себе Беню, с интересом обшаривающего кусты у самой кромки речного льда.

– Пойдем домой, псина, – сказала она подбежавшей собаке, отчего-то остро ощущая, что находится в темном пустынном месте совсем одна. Во время прогулки она довольно сильно удалилась от дома, и теперь до ближайшего жилья – новых блочных девятиэтажек, приветливо светивших окнами, – было метров триста, не меньше. Если какому-то злоумышленнику придет в голову на нее напасть, то, пожалуй, ее криков никто не услышит. А если и услышит, то на помощь точно не побежит.

«И кому ты нужна, неврастеничка», – громко сказала Влада. Этому приему – проговаривать свои страхи вслух ее научил психолог, с которым она когда-то работала. Звук собственного голоса действительно немного успокоил ее, разгоняя давящую на уши тишину. Прицепив Беню на поводок, чтобы не отставал, Влада довольно быстро пошла обратно к дому, напевая вслух песенку. Почему-то это был «Солнечный круг», непонятно как всплывший из недр памяти. Через пять минут быстрого шага она уже вышла на импровизированную набережную, обустроенную строителями, возводившими ее квартал, отчего-то именуемый «Французским».

Пятиэтажные дома с большими элитными квартирами от берега отделяла не очень широкая, выложенная плиткой дорожка с кованым заборчиком и установленными вдоль него фонарями. Здесь уже никто не мог внезапно выскочить на тебя из окружающего мрака, да и темноты, собственно, не было вовсе, и в мягком желтом свете фонарей взявшийся ниоткуда страх так же в никуда исчез, не оставив и следа.

«Не в себе ты, матушка», – пробормотала себе под нос Влада, поворачивая с набережной на улицу, ведущую к воротам. Дома она насыпала Бене корма, долила воды, переоделась в мягкий домашний костюм, легкий и уютный, собрала волосы в хвост, смыла косметику и начала неторопливо наносить вечерний уход, на котором не экономила. Вот уже несколько лет она использовала весьма дорогие японские сыворотки, но результат стоил потраченных на них денег до копейки. В принципе, своим изображением в зеркале Влада была вполне довольна. Для ее возраста очень даже неплохо.

«Интересно, а я еще могу кому-нибудь понравиться? – задумчиво размышляла она, глядя в зеркало в ванной, и тут же рассердилась на себя за саму постановку вопроса. – Что за глупости. Конечно, можешь и нравишься. На следующей неделе приедет Женюсик и это тебе докажет». Почему-то при мысли об этих унылых «доказательствах» ей стало тоскливо.

Выйдя из ванной, Влада прошлепала на кухню, открыла дверцу холодильника, чтобы выбрать что-нибудь на ужин, но есть не хотелось. Это было странно, потому что из обеда, заказанного из расположенного неподалеку от офиса кафе, она впихнула в себя только порцию вареников с картошкой и больше за весь день ничего не ела. Обычно потеря аппетита означала, что она нервничает, вот только поводов для волнения у Влады Громовой не было. Ни одного.

Критически осмотрев содержимое холодильника, она вытащила бутылку фруктового завтрака с овсяными хлопьями и прошла в спальню, стащила покрывало, залезла под одеяло, подоткнув подушку под спину, и включила телевизор, чтобы уткнуться в любимый сериал. Это был ее надежный способ утешения, хотя с чего бы сейчас-то? Просто странное настроение.

По привычке анализировать все, что с ней происходит, Влада попыталась найти его причину. Нет, абсолютно все было либо хорошо, либо под контролем. Ничто не вызывало опасений и не давало поводов для расстройства.

«Совсем ты, матушка, зажралась. Сама не знаешь, что тебе надо. Есть люди, у которых действительно проблемы. Вон, старушку задушили, девушку сожгли, а не это твое томление духа. Давай уже, бери себя в руки, хватит дурью маяться», – сказал ее внутренний цензор. В ее психотерапевтических беседах с собой эта рациональная часть сознания всегда одерживала верх. Но не сегодня.

«Предвкушайте!» – вспомнилось ей недавно полученное сообщение от Владимира Радецкого, и Влада вдруг поняла, что действительно находится в состоянии ожидания чего-то хорошего. И именно это ожидание, а не тревога и есть причина ее странного состояния. «Совсем с ума сошла на старости лет», – пробормотала она и погрузилась в перипетии сериала, отбросив дурацкие мысли. Уснула она около часа ночи, совершенно успокоившись.

* * *

Он и сам не знал, почему целый день то и дело возвращался мыслями к этой женщине, она словно незримо присутствовала рядом, когда он проводил планерку с замами, разбирал ворох документов, получал взбучку от начальства и даже разбирался с непонятно откуда взявшимся в больнице трупом.

Владислава Громова занозой сидела в голове, и Радецкий искренне не понимал, откуда эта заноза взялась. Он и раньше встречал ее на различных мероприятиях и даже провел пару совещаний с ее участием, но почему-то заметил только сейчас. Точнее, только сейчас она почему-то вызвала его интерес, который вылился в зачем-то посланное ей в половине седьмого вечера сообщение.

У Радецкого как раз закончился рабочий день, и, подводя его итоги, как делал всегда, он вспомнил, что не обсудил ни с кем из коллег начавшийся монтаж оборудования в гибридной операционной и связанные с этим дополнительные просьбы и предложения компании-подрядчику.

Громова просила дать ответ завтра, и время на то, чтобы проработать вопрос, разумеется, было. Более того, в свете приключившегося ЧП она вряд ли обвинила бы больницу и ее главного врача, если бы они даже и затянули сроки. Понятно, что, когда у тебя по этажам бродит полиция, делать ты будешь только то, что нельзя отложить. Вопрос «Мед-Систем» отложить было можно.

И тем не менее Радецкий все равно написал первое свое сообщение, которое являлось проявлением вежливости, не более, а следом за ним еще целую кучу других, которые были уже на грани фола. Он был готов к тому, что она не ответит или проявит холодное недоумение по поводу его вольностей, но она вступила в диалог, который из неформального довольно быстро стал пикантным. Интересно, и что все это значит?

Владимир Радецкий знал себе цену. Красавцем, в прямом смысле этого слова, он не был, но высокий, ладно сложенный, острый на язык – всегда нравился женщинам и пользовался этим, когда возникало желание, не будучи ни ханжой, ни моралистом. Правда, что именно делать с женщинами, к своим пятидесяти четырем годам он до конца так и не понял.

С ними можно было спать, их можно было любить, потом, когда они начинали заявлять на него свои права (а так происходило всегда), они начинали вызывать раздражение, а после скуку, которая рано или поздно скатывалась в полное безразличие. Еще с ними можно было работать. Вот, пожалуй, и все. Дружить с женщинами Радецкий не умел. То есть он бы дружил, разумеется, вот только всем знакомым женщинам просто дружбы рано или поздно оказывалось мало, и из ипостаси «друг» было только два пути – в любовники или во враги. Либо сначала в любовники, а потом во враги.

Последние два с половиной года, когда он остался один, ничего не изменили. Старший сын – востребованный программист – нашел работу за границей и уехал в Испанию. С женой к тому моменту они уже давно сосуществовали как партнеры, встречающиеся только за ужином, за которым обсуждались какие-то потребности детей и хозяйственные заботы, в лучшем случае – какие-то интересные медицинские казусы, случившиеся в течение дня. И если сохранить страсть после двадцати пяти лет брака вообще мало кому удавалось, то куда подевалась душевная близость, сказать было трудно. Ее почему-то просто не стало, и все.

Возможно, Радецкий сам был в этом отчасти виноват, потому что жил своей жизнью, в которой имелось много работы, связанной с повседневными нуждами огромной больницы и нечеловеческим уровнем ответственности, а еще были занятия, доставляющие удовольствие, – спортзал дважды в неделю, чтение хороших книг, охота под настроение, строительство, а потом обустройство дома, пусть редкие, но поездки в Москву и Питер на спектакли, концерты и художественные выставки. И в этой жизни он оказался сам по себе, и она не требовала постоянного присутствия в ней жены, которая превратилась в некий функционал, обеспечивающий едой, чистыми рубашками и привычным сексом.

Да, возможно, он был виноват в том, что не давал большего, но его никто ни в чем не обвинял. Просто в один прекрасный день жена спокойно сказала, что собирается полгода пожить у сына в Испании, и он даже не удивился и не возразил, потому что ничего странного в ее желании не увидел, и все эти шесть месяцев совершенно не скучал и не испытывал неудобства, возвращаясь вечером в пустой дом, где его встречала радующаяся его приходу Фасолька.

Начавшаяся пандемия, захлопнувшая границы, сделала перспективы возвращения домой туманными, но даже потом, когда приехать стало возможным, жена этого так и не сделала, полгода ее отсутствия превратились в два с половиной, и это вполне всех устраивало. Легкие необременительные связи за это время у Радецкого, разумеется, случались, да они и до этого бывали, вот только оберегать свои границы от посягательств стало в отсутствие жены еще труднее, а потому во взаимоотношениях с женщинами он сделался еще осторожнее.

И вот откуда ни возьмись появилась Владислава Громова. На первый взгляд, с ней не должно было быть никаких хлопот. Слишком самостоятельной и самодостаточной она казалась. Не женщина, а каток. Асфальтоукладчик. Такие не посягают на чужие границы, а защищают от посягательств свои собственные. Проверить эти рубежи на прочность почему-то очень хотелось.

Внешне она была податливой и по-женски мягкой, но сталь в глазах давала понять, что это впечатление обманчиво. По привычке собирать информацию, которая может когда-нибудь оказаться полезной, он краем уха слышал пару историй, как Громова кого-то сожрала, а потом выплюнула, изрядно пожеванным и обмусоленным, разумеется. Укротить ее было все равно что объездить дикого мустанга.

В прошлом году Радецкий несколько месяцев брал уроки верховой езды. Он вообще был натурой увлекающейся и постоянно искал, чем бы себя занять. Жажда жизни бурлила в нем с годами все сильнее, заставляя постоянно пробовать что-то новое, доселе неизведанное. К примеру, сейчас он решил начать играть на саксофоне и в прошлую субботу даже сходил на первое занятие. Инструмент он купил много лет назад, еще в молодости, но до него все не доходили руки. И вот сейчас Радецкий наконец решился.

Даже самому себе он не признавался, что за его погоней за новыми ощущениями в какой-то степени скрывается страх старости. Как там писал поэт Роберт Рождественский? «Все больше когда-то, все меньше когда-нибудь». И еще «все крохотней завтра и все необъятней вчера»…

В это крохотное завтра хотелось впихнуть как можно больше впечатлений. Позитивных, разумеется, потому что негативные жизнь и так подкидывала с регулярным постоянством. Веселый и многообещающий флирт с Владиславой Громовой был как раз таким новым впечатлением. Приятным и будоражащим кровь. Очень полезным после того, как Радецкий весь день думал о случившемся в больнице убийстве.

По дороге с работы он из машины позвонил полковнику Бунину. Тот трубку снова взял сразу, хотя, судя по голосам на заднем фоне, все еще находился на службе.

– Да, Владимир Николаевич, слушаю.

– Хотел сказать спасибо за то, что утром быстро помогли, – откликнулся Радецкий.

– Да ладно, ни в чем особенном моя помощь не выражалась.

– Присланные ребята показались мне толковыми.

– Хотел бы сказать, что бестолочей не держим, да не могу, – вздохнул голос в трубке. – Теряем профессионалов в последние годы, да вы, Владимир Николаевич, это не хуже меня знаете.

– К сожалению, знаю, Иван Александрович.

– Но эти и правда толковые. Разберутся, Владимир Николаевич, не переживайте.

Радецкий хотел сказать, что не переживает, но не стал. Произошедшее в больнице убийство, разумеется, тревожило его, потому что в нем не было очевидного смысла. Зачем лишать жизни восьмидесятитрехлетнюю старуху, имеющую к тому же довольно серьезное хроническое заболевание сердца?

– Иван Александрович, понимаю, что есть понятие служебной тайны, но все-таки был бы вам крайне признателен, если бы вы держали меня в курсе того, как идет расследование, – вместо этого сказал он. – В рамках возможного, разумеется.

– Конечно. Обещаю, что дам знать, как только появится что-то важное.

Радецкий поблагодарил и отключился, чтобы не отнимать у полковника время. Домой он приехал в половине восьмого, выпустил во двор обезумевшую от радости при его появлении Фасольку. Можно было уйти в дом, чтобы переодеться и поесть, но собака, проводившая целый день одна, заслуживала компании хозяина, поэтому Радецкий дошел до беседки, прислонился к ней спиной и достал телефон, чтобы пока позвонить дочери. Фасолька, убедившаяся, что главный человек рядом и не собирается уходить, радостно побежала в дальние кусты по своим собачьим делам. Присаживаться на дорожках она себе никогда не позволяла.

У дочери все было хорошо. Впрочем, в этом Радецкий и не сомневался. Если бы с ней что-то случилось, он бы сразу почувствовал, потому что со своим младшим ребенком у него была особая связь, та, что возникает только между папой и дочкой. Убрав телефон в карман, он задрал голову и посмотрел в очень темное, очень зимнее небо. Сквозь тучи не было видно звезд, и почему-то это огорчило Радецкого, хотя огорчаться по такому несущественному поводу было совсем уж глупо.

Хотелось есть. А еще выпить виски. Он терпеть не мог алкоголь и почти никогда не пил. У этого было объективное объяснение, ибо, живя за городом, Радецкий находился в постоянной готовности сесть за руль. С его работой вызов в больницу мог поступить в любой момент. Но и субъективная причина тоже имелась – от любого количества спиртного его неумолимо клонило в сон, так что ни поддержать компанию, ни просто насладиться вкусом дорогого элитного коньяка или виски он не мог. Не успевал.

Но сейчас глоток виски, с легким жжением прокладывающий себе дорожку по пищеводу, совершенно точно мог растворить поселившийся за грудиной камень. Точнее, хотя бы попытаться это сделать.

«Выпью, – решил Радецкий, глядя на копошащуюся у дальнего забора Фасольку, – ясная голова сегодня точно уже не понадобится. Сегодня ничего случиться просто не может. Не попадает снаряд дважды в одну воронку».

Зазвонил телефон, словно насмехаясь над его самонадеянностью. Вытащив смартфон из кармана, он глянул на экран и нахмурился. Звонил следователь Зимин, с которым Радецкий провел сегодня гораздо больше времени, чем хотел. И от этого позднего звонка вряд ли можно было ждать чего-то хорошего.

– Да, Михаил Евгеньевич, – сказал он с легким вздохом, – слушаю.

– Добрый вечер, Владимир Николаевич, – откликнулся голос в трубке. – Понимаю, что время уже нерабочее, но решил, что лучше вам узнать это сегодня и от меня, чем из интернета.

– Не то чтобы я имел привычку залезать в интернет за новостями. Что еще случилось, Михаил Евгеньевич?

– Сегодня утром вы сказали, что одна из ваших сотрудниц не вышла на работу. Медсестра Юлия Кондратьева, та самая, которая больше всего общалась с убитой Нежинской. Теперь причина ее отсутствия совершенно ясна.

Странно, но Радецкий слушал спокойно, никакие плохие предчувствия его не терзали, хотя обычно он был довольно чувствителен к малейшим колебаниям вселенной.

– Сегодня утром в одном из дачных кооперативов случился пожар, в котором погибла молодая девушка. Тело довольно сильно обгорело, установить личность жертвы удалось не сразу, но сейчас можно с уверенностью сказать, что это Кондратьева. Родные ее уже опознали.

Очень темное, очень зимнее небо, в котором ничего не осталось от разбудившего Радецкого ночью огненного зарева, стремительно опускалось, заливая мозг какой-то булькающей вязкой субстанцией. Радецкий помотал головой, чтобы отогнать дурноту. Что там говорится про снаряд, не падающий в одну воронку дважды? У него в больнице два трупа, а не один. Пожилая пациентка и проявляющая к ней внимание молодая медсестра. Получите – распишитесь! Перед глазами встало лицо заведующего хирургией Королева, такое, каким оно было сегодня утром. Расплывшееся, дрожащее, словно полустертое от волнения и тревоги. Интересно, он уже знает? Хотя, конечно, знает. Он же обрывал телефон родителям Юли, значит, в курсе.

– Владимир Николаевич, – услышав голос Зимина, Радецкий понял, что слишком долго молчит.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.