Юлия Эфф
Тайна Ирминсуля

Исторический пролог

Странная судьба, одним она даёт то, что их страшит, а у других отнимает то, что им дорого.

«Консуэло», Жорж Санд

Большой снег в этом году пришёл слишком рано. Даже Лабасская пророчица Потинья, у которой на каждый случай было своё правильное объяснение, поначалу пришла в замешательство.

Собравшись с мыслями, а точнее, со всеми домыслами в округе, она предрекла младенцам и новобранцам этого года сильнейший дар. Лабассцы в застольных семейных беседах выражали надежду о воскрешении былой славы своей родины или, как минимум, провинции. На чудо от Белой Владычицы надеялись все: от вечного скептика герцога де Трасси до самой нищей крестьянки Лабасса, ожидающей дитя.

Спешно осмотрели магические гнёзда, в чистоте ли они. Гнёздами здесь прозвали священные места, ибо получившие дар подобны птенцам, обретшим умение летать. В Лабасской провинции было два таких гнезда: местный водопад Волчье логово и раскидистый ясень Ирминсуль. Последняя святыня носила имя своего родителя – королевского ясеня, растущего в саду светоносного короля Роланда III, да хранит его дар Белая Владычица!

По преданию, в Лабасс саженец королевского Ирминсуля был привезён лет пятьсот назад сиром Алтувием Трасси, успешно посажен и взращен. За вклад в белую магию Люмерии сир Алтувий Трасси получил от короля титул герцога, приставку «де» к имени и солидное годовое обеспечение до конца своих дней. Отстроил самый великолепный замок в округе, а также выкупил несколько прилегающих разорившихся имений рядом, чем существенно расширил площадь своего маленького королевства. И по сей день в главной зале замка де Трасси на почётном месте красуется огромный портрет сира Алтувия, сажающего стройный Ирминсуль.

Не исключено, что первый герцог де Трасси испытывал некоторую досаду, ибо кому не хочется иметь всё, когда в его руках находится многое? Ведь и водопад, и ясень не находились во владении сира Алтувия, а располагались в северной части Лабасса. Водопад территориально принадлежал графству Делоне, получившему имя от реки – Лонии. Её серебристый поток появлялся из горной расщелины, прятал собой имеющееся скале волчье логово и, напитываясь подземными водами, впадал полноценной речушкой в предгорное пресное озеро на восточной границе графства.

К слову, пещера, которую скрывал водопад Волчье Логово, и именем которой была названа святыня, некогда служила жильём для древних хранителей – серебристых волков, «аргириусов» на старо-люмерийском. Пустовала она так долго, что уже никто и не мог вспомнить, два или три века в Лабассе не видели аргириусов. На этот счёт есть своя легенда, но мы к ней вернёмся много позже.

Как мы уже сказали, вторым местом средоточия местной магии был ясень Ирминсуль, который рос вблизи леса, принадлежавшего роду де Венетт.

В своё время предусмотрительный сир Алтувий пожелал присовокупить графства де Венетт и Делоне к своему солидному пирогу, но соседи не нуждались в золоте, а даже если бы это и было так, то продать бесценную вещь мог только глупец. Тогда, чтобы узаконить своё право на беспрепятственный проезд к святыням, сир Алтувий предложил соседям Контратат – вечный договор между семействами-соседями.

Де Венетты и Делоне мыслили здраво: Контратат не только в будущем исключал вражду, открытую, по крайней мере, но и подавал надежду на возможные браки между потомками де Трасси и чадами других семейств триумвирата. А следовательно, любой из трёх, подписывавших Контратат кровью и магией, надеялся, что, если не ему, так какому-нибудь внуку или внучке перепадёт честь объединить два дома.

Тем не менее, шли века, но ни один из потомков Алтувия не женился и не вышел замуж ни за Делоне, ни за де Венетт, хотя слуги в часы своего вечернего безделья за столом да кружкой пива порой поют песни или пересказывают непосвящённым историю несчастной любви молодого Трасси и прекрасной Делоне, которым родители не дали благословения. Впрочем, в зависимости от кухни, на которой рассказываются эти байки, жених и невеста иногда меняются: то жених был из де Венеттов, то невеста – из дома де Трасси.

За гордость ли, за лукавство ли – местная магия лишила три семейства благословения большим потомством. Если у сира Алтувия пятьсот лет назад было четыре прекрасных дочери и три сына, впоследствии крона родового дерева заметно поредела: у магов триумвирата рождалось не больше двух детей.

Таким образом, больше половины комнат во всех трёх Лабасских замках пустовала, а протапливалась и отмывалась от пыли лишь перед редким приездом большого количества гостей. Однако замок де Трасси, в отличие от своих соседей, выглядел солиднее на всех этажах, так как приёмы устраивались здесь чаще, а порой и королевская семья появлялась, чтобы отдохнуть от столичной суеты и напитаться местной магией.

Итак, у нынешних именитых соседей с потомством дела обстояли следующим образом. Герцог де Трасси был благословлён двумя дочерями: младшей Лионэль на момент начала нашей истории было не более трёх лет; старшей Люсиль, ослепительной красавице, исполнилось восемнадцать. Её основной дар портальщицы проявил себя в столице, под королевским Ирминсулем, когда юной сирре минуло всего тринадцать лет. Это было очень рано по меркам Люмерии, ведь обычно сильная магия приходит много позже.

Надо сказать, что большинство особ королевской крови владели этим даром, поэтому де Трасси имели очевидный повод для гордости и надежды на будущее своей дочери. А пока родители ждали, когда ей исполнится девятнадцатилеть, чтобы отправить в королевскую Академию, и приехали в Лабасс, видимо, для спокойного ожидания и наблюдения за даром старшей дочери.

В семействе Делоне единственный сын Арман двадцати лет был нежно любим своим родителями. Дар у него открылся поздно, в прошлом году вскоре после завершения набора в Академию, поэтому мальчика не зачислили на обучение, а в этом году, наконец, родители планировали отправить Армана в столицу.

И, наконец, мы повернём к замку де Венеттов, где, несмотря на темноту ранних сумерек, госпожа Илария в своей спальне одевалась без привлечения к процессу чужой помощи, если не считать неумелых рук супруга, господина Рафэля де Венетта.

Оба их чада – погодок девятнадцатилетнего Антуана и восемнадцатилетнюю Мариэль – Владычица до сих пор не осчастливила аристократической магией. Отсутствие ярких маг-сил неописуемо беспокоило господ, так как в роду де Венеттов часто рождались лумеры (лишённые дара). Оттого пророчество Потиньи подарило надежду де Венеттам, а сегодня был особенный день, в народе прозванный Откровением Белой Владычицы, когда можно было с наибольшей точностью узнать будущее или вымолить у хозяйки снегопада милость.

Глава 1. Обряд госпожи Иларии

Одни сказки читают, а другие в них живут.

«Неуловимый Хабба Хэн», Макс Фрай

– Дорогая, преклоняюсь перед твоей готовностью пожертвовать собой ради будущего наших детей, но всё-таки, пока есть возможность отказаться от этой авантюры… – господин де Венетт близоруко щурился на дело своих рук – слабую корсетную шнуровку на спине жены.

– Прекрати, Рафэль, мы уже это обсуждали! Мне мерзка сама мысль о том, что мы окажемся в долгу перед де Трасси. Мне не жаль отдать свой дар ради детей, но, говорят, Камила распрощалась не только с портальной магией. Иначе с чего бы эти её странности? Поэтому я не хочу обращаться де Трасси за помощью. Это будет последнее, на что я пойду. Я верю в нашего малыша Ирминсуля. Королевский, может, и способен на всё, но и наш, говорят, не хуже, – Илария набросила на плечи утеплённую накидку с капюшоном. – Подай-ка мне мой стилет.

Господин де Венетт, вздыхая, открыл шкатулку, стоявшую на столике у зеркала, вынул из неё оружие с лезвием длиной чуть больше ладони и протянул супруге:

– Будь осторожна, милая. Когда ты им последний раз пользовалась?.. И всё-таки я отправлю кого-нибудь за тобой. Тш-тш-ш, не ругайся, через некоторое время, разумеется!

Хорошенькая сорокалетняя Илария бросила последний взгляд на своё отражение и повернулась к мужу, подставила лицо для поцелуя:

– Всё будет хорошо, милый! Я вчера разговаривала с Потиньей, ей приснился чудесный сон, в котором она видела наших пташек. Крылышки у них, говорит, до того расчудесного цвета были, что она прослезилась.

– Поменьше бы ты с этой сплетницей общалась. Дара у неё не больше, чем рыбы в Волчьем Логове…

– Ах, дорогой, молчи, пожалуйста! – госпожа Илария взмахнула рукой, гася жёлтые огоньки у зеркала, и, еле слышно шурша одеянием, выскользнула в тёмный коридор.

Было слишком рано даже для слуг. Но на всякий случай Илария шла осторожно, медленно, то и дело прислушиваясь ко звукам за дверью. Дети спали. В комнате учителя раздавался виртуозный храп, почётная глава семейства госпожа Тринилия, мать Иларии, покашливала во сне, слуги – кто ещё храпел, а кто-то начинал возиться, просыпаясь. Проходя мимо дверей просыпающихся, Илария делала лёгкие пассы рукой, навевая сон. Ментальная магия была ключевой госпожи де Венетт, чем она пользовалась совестливо, но с расчётом.

Наконец она миновала все жилые помещения, проскользнула на кухню, подобрав светлые полы одежды, и вышла на хозяйственный двор. Затем – мимо загонов с животными и через минуту шагала в одиночестве и темноте по зимней хрусткой дороге, ведущей к Ирминсулю. Теперь магию нельзя было использовать: так требовал ритуал простолюдинов.

Приезжавшие к магическим гнёздам аристократы вносили свои пожертвования: кто-то вешал дорогие украшения на Ирминсуль, и птицы потом уносили драгоценности неизвестно куда. Кто-то горячо и слёзно молился, обещая за исполнение желания выполнить сложный обет. Все прошлые года госпожа де Венетт так и делала. Но время шло, а дар у детей не просыпался, зато Ирминсуль охотно исполнял желания простолюдинок, бегающих сюда, начиная со дня первого снега и до тех пор, пока покров не начинал таять, показывая проплешины на земле. В чём был секрет лумерянок? Илария внезапно задумалась над этим, когда тревога одолела окончательно: соседские отпрыски давно щеголяли магией, а её несчастные и умненькие детки…

Чтобы получить ответ на свой вопрос, г-жа де Венетт тайно обратилась ещё и к лесной знахарке Изель. Через кухарку нашла проводницу и посулила обеим щедрую оплату за молчание. Изель научила Иларию, что нужно делать. Поэтому и шагала мать двоих детей решительно, хотя и вздрагивала иногда от далёких звуков и громкого хруста толстой ледяной корки под ногами.

Дошла до обозначенной тремя деревьями площадки, на которой посетители оставляли повозки, лошадей, и потом до дерева шли пешком. Протоптанные тропинки к Ирминсулю сейчас, при свете луны, видны не были, но даже если бы взошло солнце, то ничего, кроме снежной простыни, раскинувшейся до края леса, Илария бы не различила.

Снег шёл второй день, не останавливаясь, но так лениво и редкими снежинками, что больше поднимал праздничное настроение, чем покрывал землю. Сделав паузу перед самым важным этапом задуманного дела, Илария протянула руку, поймала снежинку и посмотрела на неё через свет двух небесных влюблённых – Иль и Эль. Сегодняшние хлопья были крупнее и изящнее вчерашних.

Выдохнув свой страх, она собралась сбросить с себя накидку, но позади послышался скрип ног по снегу, и госпожа резко обернулась. Промелькнула тень и спряталась за широким стволом одного из деревьев на площадке. Илария решительно пошла в ту сторону, вынув из рукава стилет и занеся его в воздух, готовая защитить себя.

На звуки её шагов тень показалась из-за дерева и молча бухнулась коленями в снег. Илария, не теряя осторожности, лезвием подцепила край капюшона, скрывающего лицо преследовательницы, и откинула его с преклонённой фигуры. Показалась женская голова с распущенными неубранными длинными локонами, исчезающими под накидкой, и г-жа де Венетт узнала служанку своей дочери – Жанетту. Подняла палец, приказывая молчать, и поманила к себе. Девушка поднялась, но продолжала смиренно стоять, опустив голову.

Илария пальчиком подняла подбородок девушки и так выразительно посмотрела на неё, что та кивнула, мол, понимаю, хозяйка, сделаю всё, как скажете. Илария сняла с себя накидку и передала служанке, затем разулась. С трудом сдержала «ах», вставая босыми ногами на холодный пушистый снег. Жанетта подобрала обувь хозяйки и поклонилась.

Босая и в одной лёгкой белой рубашке с крестьянским корсетом мать двух детей медленно пошла к ясеню, оставляя позади себя служанку. Нежные ступни, не знавшие никогда ни каменистой дороги, ни ласкающих прикосновений травы, быстро поранились о подмерзшие кочки, острые льдинки и пучки когда-то нежных трав, превратившиеся в иглы. Госпожа знала, что на обратном пути, возможно, увидит свои розовые следы на белом пуху, если их не успеет скрыть снег.

И вот она перед Ирминсулем. Запорошенные снегом ветки торжественно подняты к залитому светом небу. И не видно туч, из которых сыпется на землю холодное серебро.

– О, священный Ирминсуль! – оказавшись у дерева и опустившись перед ним на колени, дрожа начала г-жа де Венетт. – Взываю к Белой Владычице с твоей помощью! Будь милостив к матери, просящей за своих детей! Не гордости и тщеславия ради, прошу разбудить дар – во исполнение воли Белой Владычицы и во славу Старших Основателей!..

Она произносила по памяти слова, данные лесной ведуньей, а затем принесла в жертву свою кровь – рассекла стилетом окоченевшую ладонь и приложила её к стволу дерева. Теперь нужно было ждать, пока дерево не подаст знак.

Через некоторое время от шершавого ствола через руку по всему телу заструилось тепло – Ирминсуль ответил. Илария заплакала – от благодарности, от холода и усталости, от страха и умиления. Прижалась к стволу, чтобы согреться, и свободной рукой сняла накинутую на шею верёвку, привязанную к деревянной кружке, как научила знахарка. Поставила рядом с собой в снег.

За спиной стало ещё холоднее. Г-жа де Венетт не видела, как поднялась позёмка и затанцевала по молочной поверхности, спиралевидно подбираясь к дереву ближе, пока не окутала белым коконом Ирминсуль. В этой метели закружили две птицы, настолько белые, что к концу снежного танца они перестали быть видны в завихрениях снежинок. И в этот миг звенящая тишина оглушила женщину. Захотелось спать, как и предупреждала ведунья.

Илария закусила потрескавшуюся губу – единственный способ, на что хватало сил, чтобы прогнать болью опасное состояние. Время не обращало внимания на борьбу женщины с усталостью и холодом, оно всё тянулось и тянулось. Где-то в воздухе позванивало невидимыми колокольчиками, словно обледеневшие пучки семян и свернувшиеся на зиму листья тёрлись друг об друга стеклянными бочками. А когда вспорхнувшие с макушки дерева птицы уронили на женщину под деревом ком снега, она поняла: всё закончилось.

Ствол больше не грел. Тогда Илария с трудом разорвала объятия с деревом, протянула руку и вытащила из-под набросанного холмика сосуд. Обмороженными пальцами с трудом надела на шею верёвку, бочок потяжелевшей крестьянской кружки холодным камнем коснулся груди. Женщина сделала шаг назад, с трудом сохраняя молчание. Слёзы брызнули из глаз: мёрзлая поверхность стала злее и теперь исподтишка вонзала замёрзшие травинки в нежные ноги аристократки.

Подходя к площадке, на которой металась служанка, Илария, наконец, позволила себе тихо застонать. Жанетта, прижимавшая к себе внутреннюю часть накидки и тем самым согревавшая её, укутала хозяйку. Обмороженные ноги с трудом втиснулись в мягкие и прежде удобные ботиночки. Госпожа оперлась рукой на крепкое плечо помощницы, и так они медленно, продолжая сохранять молчание, вернулись в замок. Теперь Иларии было всё равно, заметят ли её слуги – то, чего она прежде старательно избегала. Кухарка ахнула, увидев, в каком состоянии находится госпожа, и на молчаливый кивок Жанетты так же безмолвно кивнула и бросилась к чану с водой, под которым уже весело трещали дрова.

В ожидании супруги метавшийся по комнате Рафэль выхватил Иларию из объятий служанки и потащил было к постели, чтобы согреть одеялами, но женщина оттолкнула мужа, нетвёрдо встала на ноги и повернулась к Жанетте. Та поклонилась:

– Уже можно, госпожа, говорить! Обряд закончен.

Илария вздохнула с облегчением, открыла рот, но из него раздался хрип. Женщина откашлялась и только после глотка тёплого вина смогла приказать:

– Хрустальный кубок! – а пока служанка металась по комнате, заставила огни в комнате гореть ярче.

Жанетта поднесла прозрачный кубок и помогла снять кружку, до сих пор висевшую на шее, как её обычно носят нищие для подаяния. По дороге набившийся в посуду снег немного подтаял, и в бокал потекла тонкая струйка со снеговой кашицей вперемешку.

Рафэль придумал себе занятие: пока супруга рассматривала полурастаявший снег в бокале, снимал с её холодных ног обувь и почти неслышно ругался на женскую доверчивость ко всяким там придуманным бредням простолюдинов.

– Ты слышишь? – госпожа обратилась к служанке и поболтала кубком с белой массой. Внутри него как будто что-то глухо билось о стенки.

– О, Белая Владычица! Вас благословили, моя госпожа! – воскликнула Жанетта, поднося свои ладошки к кубку и согревая его простейшей магией. Снег в нём быстро превратился в жидкость.

На дне блестели две одинаково изогнутые, сцепленные друг с другом, нити. С разрешения госпожи Жанетта поддела их шпилькой, поднесла свечу – и все увидели, что это не ниточки вовсе, а серебряные крепления с бриллиантами – один желтоватого, другой – розоватого цвета:

– Это две серьги, мадам! И они обе мужские! Хотя…

Рафэль дрожащими руками поднёс к глазам подарок Ирминсуля:

– О, Владычица мира! Это же «Слёзы ангела»!

Женщины ахнули. Ирминсуль сделал слишком дорогой подарок! Знаменитые украшения, которые носили на проколотых мочках ушей только наследные принцы, для остальных были запрещены, если только не были подарены самим его королевским высочеством, но это случалось крайне редко, за особые заслуги перед Люмерией или королём. В Лабассе серьга с красным бриллиантом сверкала у одного человека – сира Алтувия де Трасси, и то несколько веков назад.

– Жанетта, буди скорей детей! – потрескавшимися губами приказала г-жа Илария. – И… ты знаешь, что надо делать. Не зови Нану, она будет ныть и надоест мне. Поскорее, милая, я их не чувствую.

Сообразительная девушка мельком взглянула на неподвижные ноги хозяйки, сделала книксен и унеслась за тёплой водой и лечебной мазью.

Глава 2. Птенчики

Источником бедствий чаще всего служит беспечность.

Гай Веллей Патеркул

Через несколько минут заспанные Антуан и Мариэль стояли в родительской спальне на коленях. Госпожа Илария прочитала над детьми молитву, разделила принесённую талую воду между сыном и дочерью поровну, а когда они выпили её, торжественно вручила дары:

– Но помните, показывать их никому нельзя до определённого времени! Вам могут не поверить и даже наказать. Но придёт время, и тогда вы всем докажете, что вас благословила сама Белая Владычица. Сегодня вам нужно будет поблагодарить её. Ступайте, оденьтесь, отец отвезёт вас к гнёздам. Вспорхните, мои детки! Летите высоко-высоко и никогда не падайте!

Женщина прослезилась и поцеловала макушки детей – светлую голову Антуана и тёмную – Мариэль.

Болтливая кухарка, тётушка Гато, после того, как выспросила у Жанетты о случившемся, поделилась радостью с помощниками, и вскоре все дворовые знали счастливую новость. К счастью, про особенность подарков Жанетта благоразумно умолчала даже во время жестокой пытки вкусностями от кухарки, поэтому тайну серёжек хранили пятеро: родители де Венетты, их дети и сама Жанетта.

Наскоро накрыли на стол для первого завтрака, покормили «птенчиков», а во дворе уже стояли кони, запряжённые по этому торжественному случаю в тяжёлую крытую зимнюю повозку. Госпожа Илария в этот день до самого вечера не спускалась в людскую, отдыхая от потрясения и залечивая раны.

По дороге «птенчики» успели поругаться. Антуан заявил, что не чувствует желания ехать к Ирминсулю, а ему надо именно к Волчьему Логову.

– Дурак! Матушка сказали, что нужно ехать в лес! – закатила глаза Мариэль, прикрывая улыбку рукой в перчатке. Несколько минут назад она сама подала эту идею брату, а он и проглотил её, подумал и выдал за свою.

– Они сами мне приказали слушать своё сердце. Если нас уже благословила Белая Владычица, значит, дар у нас просыпается. Сама дура!

– Откуда у тебя дар, лумер? Ты же в дядюшку пошёл, все так говорят!

– Ах, ты, гадина! – Антуан сжал кулаки, готовый вскочить в тесной повозке и наброситься на сестру.

Отец правил за возницу лошадьми снаружи, на козлах, так было положено по народному обычаю, поэтому не слышал диалог своих детишек, бранившихся вполголоса. Ругались брат с сестрой последние два года, находя в этом удовольствие, и, будучи многократно наказаными за своё поведение, привыкли разговаривать так, чтобы родители не слышали, а в их присутствии изображая привязанность и уважение друг к другу.

– Ну и что ты сделаешь? Ударишь? Давай! – Мариэль насмешливо откинулась на спинку сидения и сложила на груди руки.

Багровый от ненависти Антуан пыхтел. В какой-то момент повозка подпрыгнула на кочке, и он ударился затылком о стенку кузова. Мариэль расхохоталась.

– Знаешь, что? – прошипел брат, – я попрошу у Владычицы, чтобы она забрала тебя в подземелье! Не нужно мне никакого дара, лучше остаться на всю жизнь лумером, чем жить с такой дрянью, как ты.

Мариэль на мгновение испугалась, видя решительность во взгляде единокровного сиблинга, но быстро взяла себя в руки:

– Хорошо, братик! Желай, что хочешь. Останешься без дара – не поедешь в Академию. Никогда. И «Слеза ангела» никогда не блеснёт в твоём ухе, – она притворно вытерла платочком глаза. – А я, знаешь, что попрошу у Владычицы? Чтобы она дала тебе ума, ведь ты такой дурашка. Сколько бы тебя не учил наш учитель, ты как оттаптывал ноги, так до сих пор и оттаптываешь. Засмеют тебя на белом балу. Кули, и те ловче тебя ползают…

– Зато ты вечно спишь на других уроках!

– Ну и что? Выйду замуж за будущего короля, зачем мне эти науки, если за меня всё будут делать другие?

– Ага, пока ты будешь храпеть весь день. Ко-ро-ле-ва, ха-ха!

– Сам ты храпишь!

– Я слышал! Постой, а с чего ты взяла, что выйдешь замуж за Лоуренса?

Милая перебранка продолжалась бы, если бы повозка не остановилась. Приехали к Ирминсулю. Выйдя наружу, Антуан незамедлительно сообщил отцу о своём желании. Как ни странно, Рафэль согласился, но прежде чем успел договориться с детьми, Мариэль кротко попросила отца исполнить волю брата, мол, сама она как-нибудь помолится в одиночестве под Ирминсулем.

– Благодарю, сестричка!

Господин де Венетт если и сомневался, то недолго: уверенность и благоразумный взгляд дочери успокоили его. Дочь поцеловала отцу руку и побрела к священному ясеню. Довольный Антуан залез в повозку, и вскоре мужчины были далеко.

Над головой кружились снежинки, морозный воздух несколько охладил Мариэль, взбешённую словами брата. И она попыталась выполнить наказ матушки – настроиться на «благодарность к дереву и Владычице, чтобы помолиться с чистым сердцем и открыть его для дара». Однако слова Антуана не выходили из головы. «Дрянной мальчишка!» – гневно крутила она мысль в хорошенькой и вздорной головке. Уже подойдя близко к дереву, Мариэль тряхнула завитыми локонами, вздохнула и выдохнула и, толком не освободившись от злости, быстро подошла к дереву. Присела рядом, как учила матушка, прикоснулась ладонью к морщинистой коре и начала мысленно молиться:

– Благодарю тебя, Белая Владычица! Благодарю тебя, священный Ирминсуль за благословение! Принимаю твой дар с чистой душой и благодарным сердцем. Обещаю использовать дар во имя белой магии и Старших Основателей…

Проговорив все запомнившиеся слова и не чувствуя тепла, который по обещанию матушки должен был исходить от ствола дерева, оглянулась на дорогу – там усиливавшийся снег успел замести следы родительской кареты. От скуки захотелось спать, ведь прислуга сегодня слишком рано разбудила Мариэль.

Под развесистую крону ясеня, каким-то чудом удерживающего сухие листья на ветках, снег не попадал, и Мариэль решила подождать здесь, в конце концов, до Волчьего Логова рукой подать, Антуан не будет там вечно изображать из себя пуританина, он настолько глуп, что и двух слов связать не может…

Девушка присела, подоткнув меховую накидку под себя, и, зевая, прижалась к стволу. Нужные молитва и благодарность были высказаны, так что мысли потекли в привычном русле. Мариэль размечталась о том, как было бы хорошо, если бы её дар получился не хуже, чем у Люсиль. Они бы втроем – Мариэль, Люсиль и Арман – поступили бы в Академию и быстро выделились бы среди новобранцев. Арман, влюблённый в Люсиль, почти два года скрывал свой дар, чтобы уехать вместе с ней и попасть на один курс. Скрывал, пока однажды не попался с поличным. Как ему удалось так долго продержаться, Мариэль представить себе не могла. Она бы сразу выдала себя. Да и плевать на всех, если бы законы позволяли, уехала бы отсюда до совершеннолетия. Подальше от этой глуши, скукоты и глупого братца, отравившего ей восемнадцать лет, и поближе к Лоуренсу. Тот хоть и пройдоха, а умный и, самое главное, принц с портальным даром. Пока Люсиль щёлкала клювом, Мариэль увела у неё такую кандидатуру!

Что-то случилось с Мариэль два года назад. Она будто переосмыслила свою недолгую жизнь. Нет, она не выросла легкомысленной барышней, не имеющей представления о тяжёлом труде, но последние два года на уроках часто зевала и оживлялась только во время обучения танцам. Представления о доброте также исказились, хотя идеальный пример в лице матери всегда был рядом. Лицемерие вдруг стало сопутствующей чертой: добиваться желаемого через ложь и притворство оказалось легче, нежели честным путём. А привыкнув думать скверно, даже под священным деревом она не могла изменить свою новую природу и сидела, мысленно ругая всех и вся и мечтая о том, как бы она с удивительным даром поквиталась со всеми своими обидчиками за мелкие, и не очень, шутки. Первой была бы Люсиль. Потом братец… А вот Арман… Армана бы Мариэль пожалела, он хороший…

Отец не ехал. Несмотря на морозец, в меховой накидке было тепло. Мариэль пригрелась возле ствола и прикрыла глаза: «Я только на минуточку…» Стало так хорошо, так спокойно. Словно она находилась у себя в комнате с потрескивающим камином, а за окном завывала метель.

– Как хорошо, когда никто не тревожит и знаешь, что не надо идти на уроки; что служанка принесёт тебе в комнату завтрак… Можно до бесконечности мечтать и быть избавленной от ужасного общества глупого братца, морали матери, внушающей добродетели… Всё это ерунда, которую надо потерпеть… Однажды к ней подойдёт король и, очарованный красотой и изяществом Мариэль, упадёт перед ней на колени… Надо только захотеть, и всё получится…

Улыбнувшись во сне своим мечтам, она окончательно уснула. А вокруг дерева разыгралась настоящая вьюга в оформлении крупных снежинок. Ветер срывал листья с Ирминсуля, разбрасывал их по земле и тут же покрывал крупными хлопьями.

Мариэль уснула, а тем временем к площадке для паломников подъехала чужая повозка. Кучер, пожилой мужчина, спрыгнул с козел, отряхнул снег с шапки и воротника, помог выйти даме. Вслед за ней появился молодой человек.

– Не вовремя мы выехали! – сказала с досадой женщина, прикрывая лицо ладонью от снежных порывов. – Неужели Большой Снег придёт сегодня?

– Матушка, взгляните, там кто-то сидит под деревом, – молодой человек согнул руку в локте, предлагая женщине ухватиться за него.

– И в самом деле! Как это неловко – молиться рядом с другим человеком. Но всё-таки давай завершим начатое: сегодня особенный день. Хочу, чтобы у тебя всё было хорошо, мой мальчик. Идём же! Будем надеяться, что этот человек уйдёт сразу, как только мы окажемся рядом.

Они пошли вперёд, увязая в наметаемых сугробах. На половине пути молодой человек, продолжавший с любопытством разглядывать сквозь снежную пелену неподвижную фигуру под деревом, удивлённо воскликнул:

– Мама, это же Мариэль! И мне кажется, она спит!

– О, Белая Владычица! Уснуть под Ирминсулем! Только Мариэль могла осмелиться на такое. Надеюсь, у неё чистые помыслы. Скорее, Арман, нужно разбудить её! Как же так получилось, что её оставили здесь одну?!

Пара была не кто иная, как госпожа Элоиза Делоне и её сын Арман, приехавшие совершить благодарственный обряд. У водопада Волчьего Логова они уже побывали и, уезжая, помахали рукой сменившим их де Венеттам. Перекинуться словечком не получилось, поэтому сирра Элоиза не знала, что Мариэль была оставлена здесь.

Девушка не проснулась, когда её потрясли за плечо. Тогда Арман поднял её на руки и понёс к карете. Ни о какой молитве Делоне уже и не помышяли. К тому же метель разыгралась не на шутку, сугробы росли на глазах. Недолго думая, Делоне приказали слуге ехать к де Венеттам, ибо туда было ближе, чем до родного замка.

Г-жа Элоиза неодобрительно качала головой, рассматривая спящую и пытаясь её привести в чувство. Даже внезапная встряска кареты, наехавшей на снежный бурун, не вырвала Мариэль из зачарованного сна.

– Я пойду вперёд, матушка, помогу! – Арман запахнул плащ и ловко выскочил из кареты, не дожидаясь, пока слуга опустит ступеньку. – Вернер, что там?

Возницу, названному Вернером, летевший в лицо снег запорошил всего. Мужчина, привстав на козлах, бил храпевших лошадей, которые нервничали из-за непогоды. Арман подошёл к ним, схватил за шлею одной рукой, а второй взмахнул перед собой. Снег перед повозкой взметнулся, разлетаясь в стороны и показывая еле заметные куски мощёной дороги. Затем пришлось выставить магический щит, чтобы закрыть себя и лошадей от бьющего по глазам снега. Так, медленно, шаг за шагом, повозка вернулась на дорогу. Но молодой человек не залез в карету, а до ворот замка де Венеттов расчищал перед повозкой снег, помогая Вернеру.

Глава 3. Персональный рай

Когда я потерял сознание, я увидел снег, падающий с неба там, где я родился. Это так нежно и… беспощадно…

Тейто Кляйн, аниме «Седьмой Дух»

Спалось на удивление отлично – и во всём теле разлилась непривычная лёгкость. А вот в этом что-то было не так.

Мария пошевелила ногой, и та послушно скользнула под одеялом. Мягкая ткань погладила ногу, покрывая мурашками удовольствия.

«Мама купила новое постельное!» – улыбнулась мысленно девушка, не открывая глаз, чтобы не вспугнуть ощущения; по очереди стала водить по простыне то руками, то ногами, наслаждаясь приятными прикосновениями. Неужели случилось чудо, и во время сна спазмы ослабли? Маша без усилия собрала в пальцы складку на ткани, отпустила и засунула руку под подушку, под которой всегда было прохладнее. Пальцы вдруг нащупали какой-то твёрдый предмет, у которого была удлинённая ручка, как у ножа, и…

– Ай! – резкая боль полоснула по указательному пальцу. Глаза сами собой открылись, но понадобилось некоторое время, чтобы понять, где она находится.

Минута, другая, – а узнавание не приходило. Где-то справа слышалось потрескивание; далеко бубнили приглушённые голоса. Всё, что увидели глаза: огромное окно с очень странной рамой, за ней – белое непрозрачное окно, красивые бордовые занавески, очень широкие, не такие, как дома, перехваченные посередине золотистыми шнурками с кисточками на конце.

Маша повернула голову, желая рассмотреть продолжение комнаты, и удивилась ещё больше. Не те обои на стенах, незнакомая красивая картина с девушкой на стене напротив, изящные кресла, как в кино, дверь, большая, массивная, с двумя створками; дальше слева от неё – огромное зеркало до самого пола, ещё дверцы, наверное, шкаф; столик, заставленный бутылочками, непонятными предметами… И кресло слева, придвинутое близко к кровати, на которой лежала Маша. В кресле спала женщина в невероятно красивом пышном платье. Маша долго смотрела на незнакомку, пока не затекла шея, и только подумала об этом – тело легко само повернулось.

«Какой странный сон! – удивилась Мария. Ей часто снились сны, похожие на реальность, но впервые не только виделось в нём всё отчётливо, но и чувствовалось. – Пусть снится подольше!» И всё было в нём интересно: комната, неподвижная женщина у кровати и то, что укололо под подушкой. Девушка поднесла руку к глазам: пальцы ровные, не скрюченные, с хорошенькими ноготками. На указательном замерла капля крови, девушка облизнула палец, чувствуя пощипывание.

«Ничего себе у кого-то шуточки!» – смирившись со странностями сна, она села прямо на кровати, и улыбка расползлась по лицу от радости свободного движения. Приподняла подушку – там прятался небольшой кинжал. Она знала, как называется эта вещь: в исторических фильмах герои часто сражались им, только этот был о-очень маленький… Взяла за рукоять необычное оружие и восхитилась рисунком из тонких линий.

Осторожно, чтобы не разбудить женщину, соскользнула на другую сторону широкой кровати, и ноги погрузились в меховой коврик. Ровные ножки, не худые, как две сосиски, коленки такие кругленькие… Славный сон! Она поводила ногами по ласковому меху, не удержалась – наклонилась и потрогала руками. На ощупь – как шёрстка Короля, любимца Маши. В этом сне так не хватало его нежного мяу! Его котейшество каждое утро приходил будить хозяйку, тёрся мордочкой о её руку, приветствовал и поднимал настроение.

Справа треснуло, и Маша повернулась на звук. Недалеко от кровати горел камин, согревавший комнату и бросавший задумчивые жёлтые блики на стену, потолок и часть окна.

А возле коврика кто-то оставил чудесные мягкие туфельки, и Мария сунула в них послушные ноги. По пути к окну не удержалась – полюбовалась на кресла с изогнутыми поручнями и ножками, потрогала занавески с вышивкой, провела ладонью по деревянной раме. Сколько в неё кусочков стекла вставлено? Принялась считать – больше шестидесяти! Сами стёкла покрыл иней, настоящий – холодный, с узорами.

«Не просыпайся, пожалуйста, только не просыпайся!» – сказала себе девушка и дохнула на один из украшенных морозом прямоугольник. Снежные кристаллы потемнели, превращаясь в воду, Маша дышала на них, пока прямоугольник не стал прозрачным. В него поместился только один глаз и нос, и девушка припала к окну, зажмурив второй глаз, чтобы лучше рассмотреть наружную картину.

Оказывается, комната находилась очень высоко над землёй, потому что стоявшие внизу люди виделись маленькими. Один вёл на поводу лошадь.

Ах, в детстве Маша несколько раз каталась на лошади! Точнее, это был маленький очень лохматый и послушный пони. Знакомый мамы посадил девочку на лошадку и шёл рядом, придерживая, чтобы Маша не упала. А девочка от счастья издавала всхлипы, слыша которые умный пони кивал головой, будто разделял радость необычной наездницы…

Женщина в чепце и длинном пышном платье несла корзину к воротам. Маша перевела на них взгляд. Боже, какие огромные ворота, а какой огромный каменный забор! Маша присела, чтобы сместить фокус и увидеть больше. На улице шёл снег. Крупные снежинки пролетали мимо Машиного глаза и мешали рассматривать…

Неопределённая чёрная фигура в длинном плаще до земли и широким капюшоном на голове неподвижно замерла возле ворот, сложив руки на животе и опустив голову, будто монах в молитве. Что-то необычное было в этом человеке, Маша прищурила глаз, вглядываясь в притягивающий к себе силуэт, полы плаща которого легко трепетали от ветерка. И вдруг этот почувствовал на себе Машин взгляд, поднял голову вместе с капюшоном, показывая… Да ничего не было – ни лица, ни светлого пятна, которое можно было бы принять за лицо! Затем это существо подняло одну руку и протянуло её в Машину сторону, приветствуя, наверное. И ни руки, ни пальцев не было видно за широким длинным рукавом. Это было так пугающе, что девушка отпрянула от размороженного стекла.

Внезапно в голове будто выключатель повернули – и Маша выпрямилась, уставилась на завитую веточку из инея. Перед мысленным взором мелькнуло:

Белый сугроб на дорожке стремительно приближается к ней, вывалившейся с балкона…

Хлёсткий удар ветками…

Боль разрывает тело…

Рывок – и разум выбрасывает в пространство, заполненное ровным белым светом.

Тело прострелил болезненный фантом воспоминания. Неужели?..

Она подняла руку к лицу и внимательно рассмотрела, потрогала лицо, отросшие волосы. Сколько же она спала? Неужели она выжила после падения с балкона, а мама продала квартиру, чтобы оплатить эту клинику? Бедная мамочка!

Или всё-таки сон?

Права рука продолжала сжимать рукоять игрушечного кинжала, Маша зажмурилась и уколола лезвием ладонь. Ахнула: боль чувствовалась взаправду, а из ранки моментально побежала кровь. Не сон.

Так что же случилось? Наверное, Машу спасли, положили в какую-то чудо-клинику, сделали операцию, и после неё спалось так долго, что волосы отросли до пояса, тело выпрямилось… А если и мама изменилась до неузнаваемости за столько лет? Мамочка, сколько же ты выстрадала из-за меня!

Маша бросилась к женщине, закашлявшейся во сне, села перед ней на кровать и погладила руку, примявшую на коленях страницы раскрытой книги. А внутренний скептический голос прокомментировал: «Очнись, какая это тебе клиника?!» Интуиция тревожно ворочалась, скрипела, но выводы пока не могла сделать.

От прикосновения женщина проснулась, не сразу она пошевелилась, вздохнула устало, потёрла рукой лицо и потом открыла глаза:

– Мариэль! Доченька! – пушистые ресницы вспорхнули, а незнакомые карие глаза заблестели, – ты пришла в себя!

– Мама? – полувопросительно произнесла Маша, эта женщина вовсе не была похожа на самого дорогого в мире человека.

Вместо ответа женщина отбросила книгу и притянула к себе девушку, прижала с силой и заплакала:

– О, Мариэль, как мы испугались! Зачем же ты уснула под Ирминсулем? Прости меня, прости! Это я виновата! Я забыла тебе напомнить! – дочь молчала, приобняв мать и уставившись в стену напротив. И женщина отодвинула Машу от себя, пристально взглянула на неё. – Расскажи мне обо всём, что тебе приснилось!

– Приснилось? – эхом повторила Маша и задумалась, не зная, что сказать. Если происходящее не сон, тогда должны остаться воспоминания, хотя бы об этой комнате и женщине, а их не было.

В памяти ясно виделась жизнь, в которой всё, что Маша Венидиктова умела сделать, – это своими скрюченными пальцами кое-как включить телевизор, залезть в инвалидное кресло и сползти с него. Бесконечные дни в одиночестве, слёзы матери, усталые глаза, скорбная складка возле губ и косые взгляды прохожих. Для сна слишком реально и слишком детально…

– Ах, милая, давай-ка я тебя покормлю! За три дня, которые ты спала, стала совсем худенькой и бледной. Как же дар проснётся в таком слабом теле? – женщина заставила Машу вернуться на кровать, заботливо поправила одеяло и дёрнула за шнурок, висящий в изголовье. Не прошло и минуты, прибежала молодая девушка, симпатичная брюнетка и тоже назвала Машу другим именем – Мариэль. Затем брюнетка принесла столик на коротких ножках, уставленный тарелками, и женщина, периодически легко покашливая, как если бы была простужена, начала кормить Машу, уговаривая выпить бульон с мелкими кусочками мяса, заесть очень вкусным салатом. А запивать всё это пришлось тёплым напитком, островатым настолько, что защипало язык и горло.

– Пей, милая! Набирайся сил. Поспи ещё немного, а когда проснёшься, мы поговорим…

От выпитого закружилась вся комната, руки и ноги стали ватные, непослушные. «Наверное, я просыпаюсь», – вяло подумала Маша, опускаясь с помощью женщины на подушку и закрывая глаза. Почему-то захотелось тёплого сладкого молока, каким мама поила иногда перед сном. С этой мыслью она провалилась то ли в сон, то ли в очередное пробуждение ото сна.

В голове кинолентой крутились вперемешку воспоминания – киношные с реальными. То Маша бродила по замку, то мама катила её, сидящую в инвалидном кресле, по улице, мимо моста над рекой; то Маша танцевала с каким-то бородатым мужчиной, и он учил её движениям, то разыгравшийся кот по кличке Король игриво кусал её подставленные костяшки пальцев, а мама потом ругалась, обрабатывая йодом ранки…

Ощущение пробуждения возникло, как обычно, сначала в голове, затем тело само непроизвольно пошевелилось, и нежная простыня напомнила уже знакомое удовольствие от прикосновений к ткани.

В этот раз рядом с кроватью, в том же кресле, сидела хорошенькая девушка, которая приносила еду в прошлый раз. Она вышивала, сосредоточенно втыкая иглу в белую ткань, натянутую на пяльцы.

– Благостного дня, госпожа, как вы себя чувствуете?

– В туалет хочу, – пробормотала Маша, смущаясь.

Девушка отложила вышивку, помогла вылезти из-под одеяла, даже тапочки подсунула под ноги и, поддерживая под локоть Машу, повела куда-то в угол, где обнаружились ещё одни двери. За ними спряталась небольшая комнатка с бочкой посередине, наверное, для купания, столом, заставленным разными тазами, кувшинами; а к стене была придвинуто нечто, похожее на трон, это и оказалось «унитазом». Помощница открыла крышку, усадила Машу и отошла немного в сторону, сложила руки на переднике.

– Выйди, пожалуйста, я сама, – попросила Маша, краснея.

Девушка подняла удивлённо бровь, но перечить не стала, поклонилась и вышла.

Не могло это быть сном, никак не могло! И всё же от нереальности происходящего закружилась голова. Когда Маша вернулась в спальню, там, где в прошлый раз стояла батарея из бутылочек, красовался знакомый столик-поднос с тарелками и бокалом и чаша.

– Прошу вас! – девушка пододвинула кресло, и едва Маша села, подвину ближе чашу с водой. Заметив непонимающий взгляд, терпеливо напомнила: – Ручки протяните, госпожа!

Протянутые пальцы девушка вымыла, как будто это было привычным делом для неё, вытерла мягкой тканью, затем убрала чашу и придвинула столик с едой. Маша благоразумно молчала, наблюдая все эти странности, и понадеялась, что вопрос, который она задаст, покажется естественным:

– Что со мной случилось?

Девушка улыбнулась, показывая ямочки на щеках:

– Вы уснули под Ирминсулем, госпожа. И спали целых три дня, пока вас не отпустила Владычица.

– А до этого? – Маша позволила вложить себе в руки инструменты, похожие на чайную ложку и вилку с двумя зубцами.

– А до этого Владычица вас благословила.

– Чем благословила?

– Этого пока мы не знаем, госпожа Мариэль. Как только вы окрепнете, вы пройдёте испытание… Кушайте, госпожа! Всё, как вы любите.

Маша осторожно ковырнула ложкой желтоватую массу, внешне напоминающую кашу, отправила в рот. В самом деле, что-то очень было похоже на сладкую тыкву с рисом, или нет, не рисом… Съела несколько ложек и расхотелось. Попробовала второе блюдо, выложенное на маленькую тарелочку. Это напоминало баклажановую икру, поковырялась в ней, вкус был тоже так себе. В бокал сегодня – ура! – налили сладковатую водичку, а не ту огненную жидкость, от которой она провалилась в сон, как будто и не спала до этого трое суток. Взяла толстый белый чипс в форме загнутого лепестка, он оказался солоноватым, но всё-таки понравился больше, чем остальная еда.

– Пресвятая Владычица!

Возглас удивления заставил посмотреть на помощницу. Та с округлившимися глазами взирала на Машу.

– Что такое, дурёха? – как-то само собой вырвалось из Маши, и она испугалась: обидеть кого-либо меньше всего хотелось.

Но помощница просияла, будто услышала приятное, нерешительно спросила разрешения и, получив его, взяла один чипс, вложила в него немного «баклажановой икры», сверху – «кашу» и протянула на вилке. В таком сочетании показалось изумительно. На одобрительное мычание Маши девушка довольно хлопнула в ладоши. И всё же, прожевав, Маша решилась спросить:

– Со мной что-то случилось? Почему я ничего не помню? Вернее, помню, но то, что я помню, такое странное…

Девушка ахнула и присела на кресло рядом:

– И как много вы не помните, госпожа?

– Почти всё, – Маша взяла второй чипс, собираясь нафаршировать его. – Если ты что-то знаешь, расскажи, пожалуйста.

– О, Владычица! Не знаю, что и… – девушка задумалась на мгновение, а потом затарахтела: – Все испугались, когда не смогли вас разбудить. Госпожа Илария так винила себя, бедненькая, что не забыла вам напомнить об опасности! Ведь все знают, что нельзя спать под Ирминсулем!..

– Почему? И что такое Ирмисуль?

– О-о-о! – в глазах собеседницы появился ужас. – Как вы могли такое забыть? Ирминсуль – наше гнездо, а вы – наш птенчик.

Маша чуть не подавилась. Она и без того чувствовала себя странно, а дикие картины, которые начали ей рисоваться, например, она сидит в огромном птичьем гнезде и открывает рот, просит червяка. Это запросто могло свести с ума:

– Какой «птенчик»?

– Матерь мира! Вы всё забыли! Наверняка Владычица вас забрала в подземелье! Хоть и вернула, конечно, но выглядите вы так себе, – девушка покачала озадаченно головой.

Маша отложила вилку и взяла в руки стакан, выпила разом всю воду.

– Знаешь, если ты про ад, то я там действительно была.

Девушка снова ахнула, испуганно прикрыв рот рукой и выпучив глаза.

– Но я всё равно до сих пор не понимаю, это я или не я? Что происходит? – Маша попробовала отодвинуть от себя доску со столиком, чтобы встать. Собеседница угадала желание и молниеносно освободила из заточения, помогла встать с кресла. – Я даже имени твоего не помню.

– О! Я Жанетта, госпожа Мариэль, служу вам второй год! – девушка сделала книксен.

– Имя своё помню, но не совсем так, как вы называете, – Маша растерянно осмотрела комнату, увидела зеркало и медленно сделала шаг к нему, – и боюсь, что не узна́ю себя…

– Я позову мадам Иларию! – та, что назвалась Жанеттой, испуганно пятилась к двери.

– Стоять! – Маша вскинула в сторону служанки палец и снова поразилась непривычному жесту.

Всё, что пугало Машу, почему-то действовало на Жанетту обратным образом. Она не обиделась на грубое слово, а наоборот, заулыбалась, снова проворно сделав книксен и ожидая указаний.

Маша перевела взгляд на зеркало – и невольно охнула, хотя и была готова к этому повороту событий: там была не она – незнакомая девушка в белом платье до пола. Она была похожа на ту красивую женщину, что назвала Машу своей дочерью, однако это не ободряло.

«Мне это кажется! – подумала Маша и зажмурилась: сейчас она досчитает до десяти и проснётся. – Мама, мамочка, прости меня за то, что я сделала! Я хотела, чтобы ты, наконец, стала счастливой, и освободилась от груза. Поверь, мне тоже было несладко, это не жизнь… То была не жизнь…»

Явственно вспомнилось, как она, Маша, решилась. В тот день мама ушла в магазин за йогуртом, который забыла купить. На самом деле, наверняка, просто денег не хватило. Мамулечка сама йогурт не ела, экономя, как обычно, чтобы дочери с больным желудком больше доставалось полезной еды. Маша осталась одна, телевизор в зале был включён, шло интересное кино. Но, как только повернулся ключ в замочной скважине, Маша сползла с кресла.

Добралась до двери на балкон, заставив Его котейшество, до этого мирно спавшего на диванчике, изумлённо таращиться зелёными глазищами. Уцепилась за подоконник и ухватилась за ручку, с трудом повернула её. Перевалилась через порог и, цепляясь всеми кривыми паучьими конечностями, дотянулась до рамы, которую мама оставила открытой, чтобы продукты на балконе не пропали.

Раньше Маша никогда бы не смогла такого сделать, а сегодня словно помогало что-то, подтолкнуло снизу – и вот она перевесилась, висит вниз головой с балкона восьмого этажа. Внизу нерасчищенный от снега тротуар, заставленный кое-где машинами, людей почти нет. «Только бы не зацепиться за берёзу!» – подумалось невольно: дерево росло в палисаднике под соседним балконом.

«Мамочка, я люблю тебя, прости за всё! Так будет лучше для всех!» – Маша неловко оттолкнулась ногами от табуретки, уронив её, скользнула по раме, больно обдирая живот и колени о выступ – и полетела вниз…

Неужели тот ужас ей приснился? Она медленно открыла глаза – в зеркале стояла её мать, та, которая ухаживала за Машей-инвалидом, в белом платье.

Жанетта взвизгнула, Маша сама испугалась происходящего, но служанка запрыгала радостным зайцем:

– У вас дар, моя госпожа! Он проснулся! Ах, какой редкий дар!

В зеркале образ усталой мамы таял, вернулась Мариэль – милая девушка с распущенными длинными волосами и испуганным взглядом.

– Какой дар, Жанетта?! Что происходит?! Прекрати визжать, объясни! – сказала и одёрнула себя: откуда в ней, Маше, эта грубость и уверенность?

Служанка успокоилась и замерла, светясь от радости, словно это она получила какой-то там дар:

– О, госпожа, дар трансформации очень редкий! И, – служанка понизила голос, – не все метаморфы признаются в этом. Сами понимаете, всегда найдётся кто-то, кто захочет вас использовать не так, как вам это понравится. Я позову госпожу Иларию, извините, она…

– Стоять! – повторила Маша, усвоив, что с Жанеттой строгий голос работает лучше всего. – Пока ты мне всё не объяснишь… Должна же я вспомнить… Я тебя… не отпускаю. Вот!

– Но слугам запрещено говорить с хозяевами о таких вещах прежде их родителей! – Жанетта по привычке снова прикрыла ладошкой рот.

– Значит, ты будешь единственная, кому это позволено. Садись! – Маша похлопала по кровати, служанка колебалась, тогда Машина рука притянула за юбку и усадила рядом. – И не юли, пожалуйста.

– Ох, госпожа Мариэль!

– Начнём с Ирминсуля. Название кажется мне знакомым, но…

Говорили они долго, и периодически у Маши возникало желание записать услышанное в тетрадку, ибо от этой информации кружилась голова. Что-то казалось знакомым, но, как ни пыталась Маша за ниточку потянуть и размотать весь клубок воспоминаний, толку не было.

Повисла пауза: Маша не знала, о чём спрашивать, а Жанетта – рассказывать.

– Ладно, иди к матушке, я подожду, – вздохнула Мария.

– Желаете одеться, госпожа?

– А я не одета? Ну да, ночнушка, наверное…

Жанетта выпучила глаза, услышав незнакомое слово, и унеслась к резным дверцам возле зеркала:

– Какое платье желаете выбрать, госпожа?

– Мне всё равно, давай любое, – Маша легла навзничь на кровать. Пока спала, всё было проще. Может, притвориться больной, чтобы собраться с мыслями?

Но Жанетта уже несла цветной ворох, положила его на кровать рядом и взяла одно из платьев:

– Желаете это примерить? Или это? Или…

Маша ткнула пальцем в голубое, этот цвет ей нравился всегда, и позволила себя облачить, поняв в процессе, что самой в этих завязках, рюшах не разобраться с первого раза. А затем Жанетта уложила волосы задумчивой хозяйке, не переставая болтать за двоих. Наконец с утренним туалетом было покончено, и служанка попросила разрешения удалиться за госпожой Иларией.

– Минутку, Жанетта! Хочу тебя кое о чём попросить, – Маша задумчиво смотрела на веселую девушку; получив смущённый ответ, взяла служанку за руку, чем озадачила ещё больше. – Пообещай мне, пожалуйста, не рассказывать всем подряд обо мне и моих способностях. Только с моего разрешения, ладно?

– О, разумеется, моя госпожа! – Жанетта закивала, но её глаза подозрительно блестели.

Маша пересмотрела слишком много сериалов, в которых болтливые слуги поворачивали сюжет своими сплетнями в худшую сторону, поэтому почувствовала себя ощутимо нехорошо от перспективы стать героиней подобного кино. Даже голова закружилась на пару секунд. Девушка подняла руку и вытянула указательный палец (Что за привычка у этого тела?!):

– Дай мне слово, Жанетта!

– Клянусь, госпожа, – уже более серьёзно пообещала служанка.

И никто из них двоих сразу не понял, что случилось: протянутая ладонь Мариэль вдруг засветилась, от неё отделилось мерцающее прозрачное облачко и, коснувшись губ Жанетты, растаяло. Служанка ахнула, придя в себя, и бухнулась на колени:

– О, госпожа! Ваш второй дар… он необыкновенный! Он… простите меня, если что-то не так сказала!

Маше с трудом удалось успокоить Жанетту:

– Я сама ещё не поняла, что во мне такое. Будь спокойна, я не желаю зла никому, – что-то в полуопущенном взгляде Жанетты промелькнуло, намекающее на сомнение, и Маша обиделась почему-то. – Иди уже за ма… госпожой… Подожди-ка, ещё одна просьба есть.

– О, конечно, госпожа Мариэль!

– С сегодняшнего дня не надо меня сопровождать в туалет и мыть мне руки. Теперь я буду делать это сама.

Кое-как отделавшись от потрясённой служанки, решившей, что её заслуги обесцениваются, Маша, наконец, осталась наедине со своими мыслями, походила по комнате и остановилась у окна. Инея на стеклах справа было чуть меньше, потому что недавно подбрасывали дрова в камин. Девушка рассеянно подышала на несколько стеклянных прямоугольников, расчищая их от ледяного налёта.

Возможно, происходящее было персональным раем, вознаграждением за те годы страданий, которые она перенесла. Своеобразным раем. Ведь в этой жизни, реальной или нет, тело слушалось, ничего не болело, кроме души, и даже, кажется, финансовых проблем не предвиделось, ибо какие же проблемы у тех, за кого всё делают слуги?

В том кошмаре мама полы в подъезде мыла, чтобы заработать лишнюю копеечку, как она говорила. Но, если умершие могут смотреть из рая на своих близких, оставшихся в земном аду, то почему здесь вокруг дочери крутится целый мир, а нет даже малюсенького окошка, чтобы заглянуть к той маме?

Она машинально посмотрела в расчищенный кусок окна и вздрогнула: у ворот по-прежнему еле заметно покачивалась неподвижная чёрная фигура, похожая на привидение. Оно снова непостижимом образом поняло, что на него смотрят, подняло голову, простёрло обе руки. «Помоги мне, о многоликая!» – донеслось. Или это Маше придумалось в голове?

Она отшатнулась от окна. Если это и был её персональный рай, то странностей в нём хватало. Как говорила мама, не бывает бочки мёда без ложки дёгтя.

Глава 4. Новые родственники и друзья

Мы знаем, что мы есть, но не знаем, чем мы можем быть.

У. Шекспир, «Гамлет», акт IV, сцена 5

Прикрывшись занавеской, она наблюдала за неподвижной фигурой внизу и происходящим во дворе, и так увлеклась, что вздрогнула от тихого стука двери. В проём просунулась светлая голова, осмотрелась. Не спрашивая разрешения, в комнате появился хозяин любопытной головы, высокий стройный и симпатичный голубоглазый молодой человек.

– Так-так, сестричка-истеричка! Проснулась? – самодовольно произнёс он в ответ на изумлённый молчаливый взгляд Мариэль. – Ну, и каково там, в подземелье у Владычицы? Поведаешь историю?

– Антуан? – спросила девушка, садясь в кресло, стоявшее дальше всего от окна. Из рассказа Жанетты она запомнила имена родственников, живущих в замке. Про скверный характер братца, к сожалению, помощница не успела рассказать, как и про особенности взаимоотношений между единоутробными сиблингами.

– Да, это по-прежнему я, в здравом уме и ясной памяти, – гость прошёлся по комнате, заглянул в расчищенное окошко наружу, и как будто не заметил там ничего особенного. Небрежно примостился на софу рядом с окном и вытянул ноги. – Ну, рассказывай…

Маша молчала, хотя где-то внутри поднималась непривычная волна ярости, и тихий внутренний голос требовал дать отмашку этому нахалу, сделать что-нибудь эдакое, чтобы выбить его из кресла и распластаться на ковре…

– Не́чего рассказывать, – пересилив необъяснимый гнев, тихо сказала Маша. От внутренней борьбы тошнота подкатила к горлу. Что же это такое происходило с ней?

Антуан насмешливо подался вперёд:

– Как это «не́чего»? А про подземелье Владычицы? Тебя наказали за то, что ты маленькая дрянь? Поджаривали на сковородке или заставляли вычищать навоз в конюшнях? А может, о боги, тебя пороли? Подозреваю, три дня ты была очень занята…

Лицо от брошенных оскорблений, кажется, вспыхнуло, и Маша резко поднялась, сжала кулаки: сердце горело жаждой мести. Наверное, у неё был угрожающий вид, потому что юноша сразу подобрался, готовый так же подскочить и отвести удар. И вдруг в окно что-то стукнуло, за плёнкой инея метнулся силуэт небольшой птицы.

Маша вздохнула, чувствуя облегчение: она отвлеклась, и внезапно стало легче, тошнота ушла, а жар утих. Захотелось пить. Под насмешливым взглядом Антуана она подошла к столику и протянула руку к кувшину с водой. Но тот отодвинулся в сторону, жидкость тяжело всколыхнулась. Маша попыталась ухватить кувшин за ручку – и он опять убежал. Юноша издал довольный смешок.

– Твоих рук дело? – не оборачиваясь и успевая схватить кувшин, спросила Маша и налила в кубок воды.

– Как?! Это всё, что ты можешь сказать, сестричка?! – Антуан наслаждался превосходством. – Ты бы видела, как я снимал оружие в кабинете отца одной силой мысли! Если хочешь знать, батюшка уже отправил заявку в Академию. И там было только моё имя.

Вода была допита, пришлось обернуться к собеседнику.

– А теперь передвинь себя из моей комнаты, пожалуйста. Надеюсь, этот дар у тебя есть? – тихо, заставляя себя не произносить оскорбления, которые вертелись на языке, попросила Маша.

Антуан притворно жалобно вздохнул, смерил сестру долгим взглядом с головы до ног и поднялся:

– Так и знал, что ты окажешься лумером! Ладно, уйду, раз ты такая милая сегодня, сестрёнка. Но не проси меня, больше ничего не покажу, – перед дверью остановился и обернулся. – Владычица всё-таки исполнила то моё желание, не находишь? На целых три дня свободы от тебя! Ты себе не представляешь, как это было прекрасно – не видеть тебя и не слышать твоего противного голоса.

«Пор-р-рву-у-у!» – взревело внутреннее эго да так отчётливо, что Маша вздрогнула и пошатнулась, схватилась за угол столика. На лице юноши промелькнул испуг, однако на место этого выражения быстро вернулась снисходительная усмешка, и незваный гость вышел.

– Да что со мной такое? – в отчаянии повторила в сотый раз Маша, и слёзы брызнули из её глаз. Трясущимися руками она снова налила себе воды, и мелкими глотками выпила половину, а остальную вылила на ладонь и смочила лицо, шею. Так делала мама в прошлой жизни, когда Маша долго не могла унять плач.

Где-то за дверью заговорили двое. Судя по знакомым интонациям, один голос принадлежал Антуану, застигнутому возле комнаты сестры, а второй, женский, – матери Мариэль. «Хоть бы он не вернулся!» – подумала Маша: внутренний зверь, просыпающийся в присутствии брата-засранца, напугал ещё больше, чем то привидение у ворот.

Опасения оказались напрасными, в комнату вошла Илария в сопровождении Жанетты. Тяжело перешагнув порог и сделав несколько шагов, будто у неё болели ноги, женщина остановилась. Её глаза наполнились слезами, а руки медленно поднялись, призывая к объятиям:

– О, Мариэль, деточка моя! Ты в добром здравии! – простуженным голосом воскликнула женщина.

Это было так трогательно, что Маша охотно обняла женщину, и слёзы предательски снова брызнули, будто заговорённые – от одного воспоминания о матери из прошлой жизни и её заботе. Глядя на плачущих мать и дочь, даже Жанетта захлюпала носом и тихонечко высморкалась в платочек.

– В гостиной нас ждёт твой отец и твои друзья. Но прежде, чем мы спустимся, нам нужно поговорить, милая. Сколько я ни спрашивала Жанетту, она только головой крутит, – Илария грозно посмотрела на покрасневшую служанку, а потом за руку повела дочь к софе у окна. – Присядем, милая. Готова ли ты рассказать обо всём или хочешь отложить разговор?

Маша неопределённо пожала плечами, стараясь не смотреть в окно, чтобы не наткнуться взглядом на привидение, и сосредоточилась на госпоже Иларии и её вопросе.

Как можно обмануть женщину, беззаветно любящую своё дитя и рискнувшую собственной жизнью ради дара Мариэль? Словоохотливая Жанетта настолько ярко описала страдания мёрзнувшей под снегом госпожи, что у Маши ноги похолодели от сочувствия. Кстати, о ногах. Матушка села, рассеянно забыв поправить платье, из-под которого хорошо были видны ступни, обмотанные шерстяной тканью, в больших туфлях-калошах.

– Я хорошо себя чувствую. А как ваши ноги, матушка? – Маша положила ладонь поверх шершавых пальцев неестественно розового цвета.

– О, доктор сказал, что я быстро иду на поправку, спасибо, милая. Расскажи мне, что тебе снилось? Должна ли я что-то знать?

Маша мельком взглянула на служанку, застывшую у двери, как солдат у Кремля:

– Не знаю, стоит ли об этом рассказывать всем…

– Продолжай, милая, мы решим это после твоего рассказа, и будь уверена, против твоего согласия никто, – женщина грозно посмотрела на Жанетту, – повторяю, никто не будет болтать налево и направо!

Маша вздохнула. Знать бы ещё, о чём стоило, а о чём – нет, рассказывать.

– Мне кажется, будто я прожила другую жизнь, а теперь у меня новая, – осторожно начала она. Собеседница поддерживающее кивнула, мол, всё хорошо, продолжай. – Я жила очень-очень долго в другом мире, и мне там было плохо. Невыносимо… А потом я проснулась здесь…

Понадеявшись, что этого хватит, Маша остановилась. Теперь задумчиво вздохнула добрая женщина, она слегка пожала пальцы дочери:

– Милая, моя вина в этом, я не напомнила тебе, и теперь буду вечно корить себя за то, что ты уснула под Ирминсулем. Простишь ли ты меня?

Маша распахнула глаза. По словам Жанетты, это правило знали все в Люмерии, от мала до велика. И тот факт, что девушка позволила себе не просто задержаться под деревом, а уснуть, было следствием её личной глупости и ответственности. Такой вывод напрашивался сам собой. Искреннее сожаление матери, если разобраться, пострадавшей физически больше, чем неразумная Мариэль, напоминало виноватый взгляд той матери, когда она не могла что-либо купить для дочери. И Маша наклонилась, поцеловала шершавую руку:

– Вы не виноваты, матушка, и давайте больше не будем об этом!

– О, милая! – глаза женщины снова заблестели. – Хорошо. Желаешь ли ты ещё что-то рассказать?

Маша помедлила, смущённо взглянула на Жанетту:

– После того сна… Он длился так долго… кажется, я прожила в нём восемнадцать лет… что я не помню некоторых моментов из этой жизни. Спасибо Жанетте, она немного мне помогла … вспомнить.

Г-жа де Венетт обернулась на служанку:

– Ах, вот оно что! Могла бы мне сказать об этом, Жанетта. В этом нет ничего удивительного: люди, которые засыпали возле гнёзд, часто теряли память. Потом она к ним возвращалась. Так говорят. Теперь я вижу, что эти слухи истинны. Не переживай, милая, ты всё вспомнишь! И тебе помогут твои друзья, я уверена. Тоже мне тайны!

Она снова грозно взглянула на покрывшуюся пятнами девушку у двери. И ласково обратилась к дочери:

– Ну, а в остальном, милая, чувствуешь ли ты дар Владычицы? – Жанетта закашлялась, и женщина нахмурилась. – Поди прочь, Жанетта, выпей воды! Своей таинственностью ты меня сегодня раздражаешь!

«Скажи, скажи ей!» – зашептал внутренний голос. Желание похвастаться, рассказать о странных событиях, случившихся здесь всего полчаса назад, распирало. Маша успела успокоиться и забыть ощущение, в котором как будто внутри находилась другая сущность, иначе чувствующая и мыслящая. И вот оно, вернулось… Илария заметила испуганное выражение лица дочери и догадалась, что от неё всё-таки утаивают новость:

– Жанетта, задержись! Мариэль, милая, не надо от меня скрывать, ведь твой дар – это очень важно. От него зависит твоя судьба и судьба нашего рода.

Служанка тем временем стояла с измученным видом, кашель унять получилось, а вот желание ответить на вопрос госпожи никуда не ушло.

– Матушка, – Маша вздохнула с трудом: один голос даже не вопил – истерично требовал. А второй, более разумный, просил успокоиться или, хотя бы, не рассказывать всего. И она решилась рассказать половину правды, чтобы успокоить невидимую истеричку и порадовать госпожу, так много пожертвовавшую ради магических способностей дочери. – Недавно случилось кое-что очень странное. Мы разговаривали с Жанеттой, и я сказала ей, что не помню ничего…

– Продолжай, милая, не бойся!

– А потом я попросила Жанетту никому не рассказывать об этом. От моей руки как бы свет полился и коснулся Жанетты, её губ. И она поэтому ничего не может рассказать…

Матушка некоторое время молча переводила взгляд с дочери, сидевшей понуро, на служанку, во взгляде которой проступило некоторое облегчение.

– Так и есть, госпожа, – не выдержала Жанетта. – Госпожа Мариэль наложила на меня печать молчания! Но об этом-то я могу говорить! Госпожа Мариэль просила молчать о…

Кашель сдавил горло девушке, и Маша не выдержала, сама налила той воды.

– Ты – моё дитя и продолжение нашего рода! – Илария с особой радостью и блестящими глазами поманила к себе Мариэль для объятий. – Мы можем сказать об этом отцу. Белая Владычица услышала наши молитвы. Твой дар перешёл по наследству, и это главное. А про его особенности мы узнаем обязательно. Если он такой же, как когда-то был у меня, то лучшего учителя и не будет. Я горжусь тобой, милая, обними меня!

Когда эмоции поутихли, внимательно оглядела Машу, заправила выбившийся тонкий локон в причёску:

– Пойдём, милая! Не будем заставлять ждать тех, кто готов порадоваться твоим успехам и молился о твоём выздоровлении!

Поднимаясь и помогая подняться г-же Иларии, Маша, забылась, невольно взглянула в окно. Знакомая фигура находилась на своём посту и только начала задирать голову, как Маша отвернулась: «Бред какой-то!»

Гостиная располагалась на том этаже, что и комната Мариэль, в пяти минутах ходьбы по выбеленному затемнённому коридору. Бра висели по обеим его сторонам через каждые три-четыре метра друг от друга и давали слабый свет, колеблющийся от движения воздуха, чему причиной было шествие троих женщин: г-жи Иларии, Мариэль и Жанетты.

Отдельный объект для любопытства представляла лепнина под потолком в коридоре и над лестничным пролётом. Тупик самого коридора терялся где-то далеко в полутьме и намекал: здание огромное. Это не могло не вызвать трепета и восторга перед громадой стен, но всё, что Мария успела рассмотреть в коридоре, отошло на задний план, едва она переступила порог гостиной.

Деревянные, выкрашенные в белый и покрытые позолоченными узорами высокие створки дверей не открылись торжественно, как это делалось в исторических фильмах, а уже были распахнуты. И слуги по бокам не стояли. Тем не менее, это показалось Маше по-будничному милым. Таинство коридора сменила радость бытия: стены зала были затянуты в нежно-голубой гобелен, а огромное витражное окно напротив входа давало освещение. В гостиной имелись по обеим сторонам двери: левые вели в огромную залу, используемую во время больших приёмов и балов, а правые – в комнату отдыха для дам.

Стёкла здесь также покрывала снежная наледь, как и окно в спальне Мариэль, но это не мешало свету ровно рассеиваться по всей комнате, исключая углы. Комната отапливалась, судя по всему, двумя каминами, чьего тепла не хватало для объёма гостиной, поэтому температура здесь ощущалась заметно прохладней по сравнению с коридором и спальней. И стало понятно, зачем Жанетта перед выходом из комнаты накинула Маше на плечи мягкую шаль кремового цвета.

От восторга перед интерьером отвлекли находящиеся в зале четверо людей. Трое из них, мужчины, поднялись с кресел, едва женщины вошли. Жанетта осталась у двери, рядом с невозмутимым престарелым слугой, запоминающегося своим обезображенным лицом, но в целом выглядевшего как достойный мужчина, просто обиженный судьбой. Он показался интересным Мари, и она мысленно сделала пометку – как-нибудь расспросить о нём у Жанетты.

Илария взяла дочь под руку и повела к гостям. Немного неудобно было идти в широкой юбке рядом с матушкой, но, очевидно, её больные ноги требовали поддержки, и Маша чувствовала давление на свою руку. Илария дошла до первого пустого кресла и грузно опустилась в него.

Из всех четверых присутствующих мужчин Маше знаком был один Антуан, старательно прячущий усмешку в присутствии посторонних. Рядом с ним улыбался полноватый мужчина лет сорока-сорока пяти, такой же светловолосый и голубоглазый; внешнее сходство этих двоих подсказало – это отец Мариэль и Антуана. Он первым шагнул навстречу и расцеловал дочь в щёки, обдав ароматами одеколона и той огненной жидкости, которую Машу заставили выпить после первого пробуждения в замке.

– Ну, милая, с возвращением! – смешливо сказал г-н Рафэль де Венетт, не отпуская от себя Машу и продолжая удерживать её за талию своей мягкой ладонью, а потом сделал знак кому-то, находящемуся за спинами вошедших. – Принеси-ка, дражайший, бутылочку пуаре, да выбери постарше! И закуску не забудь! Праздничный ужин в честь благословения наших птенчиков будет несколько позже, ибо пулли привезли час назад. А пока мы найдём тему для беседы, не так ли, дочь моя?

Добившись смущённого кивка Маши, Рафэль наконец позволил ей есть и вскоре охотно руководил слугами, принесшими бокалы, бутылку и мелкую закуску. Сразу было понятно, кто здесь любит вкусно покушать.

Вторым незнакомцем оказался юноша, темноволосый, сероглазый, высокий и статный. «Невозможно красивый!» – вспомнила она мамину фразу об одном певце и почувствовала, что почему-то начинает краснеть. Машу он поприветствовал кивком головы, внимательным взглядом и спокойной улыбкой. Но не подошёл, чтобы поцеловать руку. «Фильмы эти ваши – полная выдумка и ерунда!» – ворчливо прокомментировал её недоумение внутренний голос, да так явно, что Маша вздрогнула: она успела забыть об этом «суфлёре».

Но самым примечательным персонажем среди четвёрки определённо была она – золотоволосая красавица, сверстница Антуана, Маши и… Армана. Точно! Теперь Маша сообразила, кто перед ней – её спаситель, молодой Делоне, и ослепительная Люсиль де Трасси.

Последняя оправдывала эпитет, данный ей Жанеттой! В длинные локоны цвета золотящейся на солнце пшеницы были вплетены нити с мелкими блестящими камнями похожего цвета, что создавало эффект драгоценного блеска на ухоженных гладких волосах. Лицо девушки также было идеально: светлая и немного золотистая кожа без единого изъяна, аккуратный носик, пышные ресницы, окаймляющие васильковые глаза, розовые губки с красивым изгибом. Привлекательную внешность выгодно подчёркивало платье, глядя на ткань которого становилось понятно: очень, очень и очень дорого – тонкой работы вышивка шла почти по всей поверхности ткани. Наброшенная на плечи девушки белоснежная меховая накидка небрежно или по рассеянности открыла шею, на которой вилось ожерелье, напоминающее венок из мелких весенних цветов.

Маша залюбовалась красавицей, пока шла к ней на приглашающий жест присесть рядом. Как вдруг противный внутренний голос завопил: «Не верь ей, она – настояшая дрянь, дря-а-ань… Высокомерная, заносчивая и хвастливая! И дар её купили, насильно впихнули! А посмотри, как разоделась! В гости она заехала, как же! Дря-а-ань, дря-а-ань!» От воплей в голове Маша остановилась и схватилась за голову: это «радио» как-то можно выключить вообще? Оно уже не просто пугало – приводило в отчаяние.

– Что с тобой, Мари? – искренне испугалась Люсиль, вскакивая и протягивая руку в белой ажурной перчатке.

– Спасибо, всё хорошо, голова немного болит, – Маша виновато улыбнулась на устремившихся к ней отца и Армана, наверное, решивших, что она собралась падать в обморок: – Скорее всего, я проспала слишком долго.

Люсиль усадила подругу рядом с собой, не подозревая об истинной причине отчаянного взгляда и дергающейся щеки: «радио» в голове Мариэль тарахтело возбудившимся попугаем и так преуспело в наборе гадостей, что даже Антуан на фоне этого голоса показался милым и вежливым собеседником.

– Фух, не пугай нас! Мы и так все переволновались за тебя. Мы узнали, что с тобой всё в порядке, и пришли сказать, что мои родители приглашают тебя и Антуана завтра к нам домой на обед…

«Кры-ы-ыс-сы! Придумали предлог, чтобы узнать все секреты!» – ругнулось «радио», и Маша поморщилась в очередной раз, потёрла лоб. Если бы подзатыльник самой себе помог бы выбить этот голос, она с удовольствием сделала бы это даже в присутствии собравшихся в зале. Но исход возможного эксперимента был не точен, посему приходилось терпеть. Терпеть и морщиться. А ведь пока шла сюда, так хорошо себя чувствовала…

Когда слуги принесли бутылку с пуаре, Арман протянул Маше хрустальный кубок с янтарной жидкостью:

– Выпей, может, станет легче.

Она глотнула терпкого напитка, и «радио» действительно заткнулось. Глотнула ещё, чувствуя тёплую волну, текущую по горлу в желудок. А потом закружилась голова, и Маша догадалась, что опьянела. Мама на совершеннолетие позволила ей попробовать немного шампанского, кстати, по вкусу напоминающего пуаре, разве только этот напиток был без пузырьков и гораздо вкуснее.

Люсиль что-то говорила, смотря на Машу, но звуки размывались и словно не доходили.

– …Мари! Ты очень странная после Ирминсуля! – с удивлением констатировала Люсиль, снова коснувшись безвольной руки подруги, и звуковая преграда рухнула, как дамба на водохранилище, позволяя остальным звукам ворваться в уши.

Антуан смеялся над шуточками отца, юноше добродушно вторил сам автор. Илария улыбалась, пряча в глазах боль и сдерживая кашель короткими глотками пуаре. Арман тоже вежливо улыбался, хотя глаза его оставались серьёзными: он не сводил с девушек внимательного взгляда.

«Ишь как братец выпендривается перед Люсиль! – напомнил о себе Голос. Захотелось резко встать и уйти, чтобы поплакать от бессилия. – Ладно, ладно! Помолчу недолго. Но ты всё равно не доверяй этой дряни!»

С этой минуты на удивление стало легче, больше мысленный Суфлёр не лез с комментариями, и Маша не только расслабилась, но и стала получать удовольствие от беседы. Присутствующие, так показалось, избегали самого интересного вопроса о даре Мариэль, щадя её чувства из-за болезненного состояния девушки, но когда она разулыбалась на очередную шутку отца, напряжение спало.

– Ну да ладно, Анчи, с тобой всё понятно! – Люсиль мило улыбнулась молодому человеку, и тот радостно покраснел. – Рада за тебя и вас, сир и сирра де Венетт, не сомневалась, что Владычица вознаградила всех вас за терпение. Но ты, Мари, так таинственно молчишь… Мы все в нетерпении. Чем удивишь нас?

Люсиль улыбалась нежно и прелестно, без намёка на подвох, и Маша, как мужчины, не могла отвести глаз от собеседницы. Покашливание Жанетты у двери привело в чувство. Илария обернулась и жестом отправила служанку вон из комнаты.

– Ну, я… не знаю ещё пока, что это за дар, – Маша вопросительно посмотрела на матушку, ища поддержки.

– Дар Мариэль требует некоторого исследования, – поддержала дочь Илария и кивнула мужу, отчего он просиял и выдохнул с облегчением. Стало понятно, что никто пока не был в курсе умения Мариэль накладывать печать молчания.

Маша перевела взгляд с Антуана, оскорблённый взгляд которого исследовал паркетный рисунок на спокойного Армана и нетерпеливую Люсиль:

– Простите, но я, правда, не понимаю, как его назвать.

Златовласка разочарованно откинулась на спинку и вздохнула:

– Умеешь ты протянуть интригу… Надеюсь, завтра всё прояснится.

– Я тоже… Люсиль… надеюсь, – синхронно со вторым вздохом подруги вздохнула Маша.

Гости посидели ещё немного, а как только слуга доложил о готовности ужина, златовласка поднялась:

– Благодарю вас, сир и сирра де Венетт, за гостеприимство, но мои родители ждут меня к ужину, и мне бы не хотелось испортить аппетит. Матушка беспокоится, когда я не ем в её присутствии.

За Армана, по-видимому, дома никто не боялся, так как он промолчал. Тем не менее, они пошли к выходу одновременно. А когда оба находились в дверях, Люсиль коснулась руки молодого человека, и сразу стало понятно: они дружат. Что-то шевельнулось в душе Маши, и она содрогнулась, с ужасом решив, что «радио» опять начнёт свою «передачу».

Пока она думала об этом, Люсиль очертила рукой прямоугольник – контур дверного проёма, и перед ними дверной проём затянула переливающаяся мыльными разводами плёнка. В неё сначала шагнул Арман, за ним – Люсиль, и мерцающее марево растворилось.

Глава 5. Голос и тараканы

И вдоволь будет странствий и скитаний,

Страна Любви – великая страна!

И с рыцарей своих для испытаний

Все строже станет спрашивать она.

Потребует разлук и расстояний,

Лишит покоя, отдыха и сна…

В. Высоцкий, «Баллада о любви»

– Вот это я понимаю, – мечтательно вздохнул Антуан: – Порталы строить – дар, о котором можно только мечтать…

– Хватит, милый! Мы уже говорили на эту тему, – с долей раздражения ответила матушка, но тут же извинилась улыбкой: – смирение и принятие своего дара поможет раскрыть его максимально…

– А зависть и высокомерие – разрушит, – отчеканил молодой человек очевидную цитату. – Если бы это было так, то Дилан стал бы лумером…

– Прекрати!

Под аккомпанемент лёгкой словесной перепалки Антуана с родителями семья переместилась в столовую. Ногами, не через портал. То ли здесь не умели создавать порталы, то ли у де Венеттов была собственная экономная философия на счёт магии. Маша молчала всё время, стараясь на все вопросительные взгляды родителей улыбаться и кивать, мол, всё хорошо. Она в самом деле устала, но спать не хотелось – было желание выйти на свежий воздух, чтобы проветрить себя, свою голову, заражённую Суфлёром, и просто понять, что происходящее – сон, от которого, скорее всего, она больше не проснётся.

Не догадалась отказаться от обеда, сослаться на плохое самочувствие или тот факт, что недавно принесённый Жанеттой перекус ещё не переварился. А стоило: случившееся за столом ничем иным, как катастрофой, нельзя было назвать.

Маша отдалась событийному течению, не удивляясь особо и не думая о будущем, потому что она не знала этот новый мир. Он, безусловно, ей нравился, но для того, чтобы устанавливать свои правила в нём, нужно было обладать если не решимостью, то уверенностью в себе. Этого у неё не имелось, вернее, причиной являлся внутренний Голос, становившийся наглее и постоянно напоминавший о себе.

Причём Маша невольно обратила внимание, что в отсутствие Люсиль главным раздражителем являлся брат Мариэль. Бесили его слова, любые; мимика, использовавшаяся таким образом, что родители ничего не видели или не понимали намёков, предназначалась Мариэль, и Суфлёр буквально выходил из себя. Язык у Голоса развязался вскоре после марсалы, напитка, который Маша узнала сразу. Это им потчевали её, чтобы погрузить в здоровый сон и нагнать аппетит, только тогда марсала была горячей.

Рафэль, лично плеснувший детям по полкубка в честь совершеннолетия, торжественно настоял на знакомстве с «этим достойным королей напитком». Дождался, пока «птенчики» сделают глоток, и потом хохотал над их реакцией: Антуан закашлялся и сказал, что у него горит всё нутро, а Маша, едва узнала запах, сделала вид, что пригубила напиток, но её жалкая попытка избежать опьянения не удалась. Братец и отец с весёлым возмущением настояли на осушении хотя бы половины от налитого. Вместо того чтобы встать на сторону дочери, матушка поддержала мужчин:

– Милая, выпей, это поможет тебе расслабиться и открыть дар.

И Мария сделала под одобрительные мужские возгласы один и второй глоток. Огонь побежал по горлу, спустился в желудок, и сердце заколотилось как бешенное.

«Ты пос-с-смотри на этого актёриш-шку, притворяется, что первый раз попробовал!– воспользовавшись тем, что Маша задумалась, Голос зашипел. – А сам тайком в погреб лазит! Из-за него слугу уволили: отец решил, что тот пьёт вино от королевских виноградников! Ах-ха-ха-а!»

От внезапного хохота в голове Маша схватилась за салфетку и прижала к губам: резко подкатила тошнота. Это движение рассмешило брата ещё больше.

– Моя сестричка стала такой слабенькой! – иронично сказал он, глядя на визави, прикрывшую глаза, – проснётся ли в ней дар – я уже не уверен…

– Антуан! – грозно одёрнула его Илария.

«Ах, ты глупая найла! – молниеносно отреагировал голос, заставив Машу покачнуться. – Я тебе сейчас покажу, дрянной мальчишка!.. Да открой ты глаза, дурёха!»

Последняя фраза, Маша догадалась, относилась к ней. И девушка испуганно уставилась на весёлых родственников.

«Подними руку, подними, я сказала! – Суфлёр бесновался, – ладонь поверни к этой твари! Подними, я сказала!.. Слушайся меня, не поднимешь – я устрою тебе весёлую ночь!»

Маша сопротивлялась недолго – подняла руку и зажмурилась, примерно представляя, что сейчас произойдёт. «Глаза открой! Чего зажмурилась, дурёха?» – голосу было плевать на брызнувшие слёзы из глаз и мысленные призывы успокоиться.

– Ты хочешь что-то сказать… милая сестричка? – копируя интонацию матери, Антуан обратился к Мариэль, заметив, как поднимается вверх дрожащая рука над столовыми приборами.

«Получай, дрянь! – выпалил голос, и в ту же секунду Машина ладонь вспыхнула, посылая огненный шар в сторону не готового к такому повороту Антуана. – Ах-ха-ха! Вот тебе дар, братец. Скажи ему это, скажи! Повтори мои слова вслух!..»

Голосу было плевать на трагизм происходящего: Антуан вопил, объятый огнём, и хватило мгновения, пока присутствующие пребывали в замешательстве, чтобы начали тлеть его волосы, одежда. Секунда – матушка махнула рукой, – и на Антуана обрушилась жидкость из кувшина, который вылетел из рук прислуживавшей за ужином девушки.

Голос заливался смехом, и от этого Машу всё-таки стошнило. Пока родственники и прислуга хлопотали возле пострадавшего Антуана и боялись посмотреть в её сторону, она вскочила и бросилась вон из столовой. Голос продолжал звенеть, признав свою власть над слабовольным телом, и оттого забылось, где выход, как вернуться в спальню. Не успела: её вывернуло на лестнице. И только тогда Голос успокоился.

Заколотила дрожь. Силы, необходимые, чтобы встать и добраться до постели, покинули девушку. Она так и сидела, прижавшись к холодным резным перилам, рыдая от бессилия на равнодушное дерево, пока не подошла матушка с кем-то. Машу взяли на руки, отнесли в спальню, там протёрли лицо, расшнуровали платье и уложили. Помощники удалились, и матушка прилегла на кровать, обняла рукой и начала говорить что-то ласковое. Маша разревелась:

– Я не хочу здесь быть… Пусть лучше я останусь инвалидом или вообще умру… Не могу больше… Она меня убивает…

Матушка плакала вместе с Машей, потом поила горьким отваром трав. Дочь пила послушно и снова рыдала, пока трава или усталость не подействовали – уснула с надеждой умереть или вернуться в прежнюю жизнь.

Среди ночи она проснулась. Лежала некоторое время, настороженно ловя звуки и пытаясь понять, где находится. Сначала показался шум машин за окном и жужжание поднимающегося лифта, но и это исчезло. Навалилась абсолютная тишина, если не считать чьего-то дыхания вперемешку с лёгким похрапыванием рядом.

«Ладно… Извини, так и быть, – шёпотом сказал проснувшийся Суфлёр, когда Маша рассматривала тёмный матушкин силуэт на кровати. – Ты должна привыкнуть ко мне: теперь мы вместе, и ты это знаешь. Да не трясись ты, дурёха!»

Маша осторожно отодвинулась от спящей женщины и поползла к краю кровати.

«Ты куда?» – спросил голос.

«Иди к чёрту!» – мысленно пожелала Маша, хотя её знобило не на шутку.

«Хи-хи, а ты – смешная. Нельзя уйти из твоей головы!»

«Ничего, выброшусь из окна второй раз!» – решимость сделать что-нибудь крепла. Маша нащупала в полутьме знакомую обувь у кровати.

«Да подожди ты, выгоды своей не понимаешь! Вместе мы будем сильнее, чем Люсиль, Арман и мой сволочной братец вместе взятые. Ты метаморф, я – маг с огненным даром. Перед нами откроются все двери, у наших ног будут все короли, и мы будем выбирать из них, как выбирают холопов для службы: только самого красивого и богатого!»

«Холопов тоже выбирают самых красивых и богатых? Извини, но я не хотела оказаться в твоём теле, я просто хотела умереть», – Маша присела перед камином с едва тлеющими головешками. Рядом у стены находилась стопка поленьев, Маша положила на угли три штуки. Огонь с любопытством потянулся к предложенной еде. Совсем как Кальцифер из любимого мультфильма. И вдруг рука сама по себе дрогнула и отправила на дрова струйку огня, тот мгновенно охватил дерево, и отблески жадного пламени заплясали на стене рядом.

«Смешная ты, дурёха! Видишь, как удобно. И это ещё не всё. Хочешь покажу, что ещё умею?»

Маша не хотела, но тело само поднялось и подошло к тёмному окну. Ночью иней сливался с чернотой улицы, скрывая свой нежный белый свет. Взмах руки – и от стекла повалил пар, очищая кристаллический налёт. «Нравится магия?» – насмешливо спросил Голос.

Маша невольно взглянула в образовавшуюся черноту. Внизу по периметру замка горели факелы. И один огонёк почему-то находился посередине, выхватывая часть знакомой фигуры. Или показалось? Огонёк дрогнул по траектории вверх и вниз, приветствуя.

«Конечно, показалось! – уверенно заявил подслушивающий мысли Голос. – Ладно, ложись спать. Завтра будет сложный день. Папенька пригласит превизора, и нас, вернее, тебя будут испытывать. Поэтому нам надо кое-что обсудить».

Мысленный диалог двух «я» оборвал сухой кашель, а за ним – тихий стон. Илария пыталась перевернуться на другой бок.

Маша подошла к женщине, прислушалась к её свистящему дыханию, потрогала лоб – он был в испарине.

«Заболела?» – неуверенно спросил Голос.

«Да. Нужно позвать доктора. Как это сделать?»

«М-м-м, а это не заразно?.. Дерни за шнурок… Да вон он, на головой!»

Маша дёрнула за шнурок, который должен был по идее вызвать Жанетту. Дёрнула ещё раз. Как понять, сработало или нет? Ни звука колокольчика, например, ни другого…

«Эта бездельница наверняка дрыхнет после стаканчика пуаре, которое стащили кухаркины помощники», – объяснил тишину Голос.

«Когда человек ночью спит – это нормально, – раздражённо подумала Маша. – И без всяких стаканчиков. Потому что люди весь день крутятся, пока ты тут наряжаешься и болтаешь с гостями ни о чём».

Голос захихикал: «Ого-го, а ты можешь ответить, если надо! Ничего, думаю, мы с тобой подружимся. Расскажи что-нибудь, пока Жанни ползёт».

Рассказывать самой себе «что-нибудь»… Это ж надо с ума сойти… Хорошо, что голос был один, а не двадцать три штуки, как в «Сплите». Пока диалог напоминал Голлума с его безумным собеседником, требующим то украсть, то убить. Стоило подумать о персонаже из когда-то любимого «Властелина колец», как ниточка памяти потянула за собой другое воспоминание, но Маша оборвала мысль, чтобы не выводить из себя Голос. Однако тот успел заинтересоваться: «Кто такой этот Голлум и почему ты не хочешь мне о нём рассказывать?»

«Это хоббит, человек… который был хорошим… пока его не соблазнило волшебство. Он постоянно думал об одном предмете, пока не сошёл с ума», – уклончиво объяснила Маша, подходя к двери.

«И что не так с твоим Голлумом? Ах да, он сошёл с ума! Не хочешь ли ты сказать, что я безумна?»

А кто же ещё? Истерить за обедом, бросить в брата файербол…

«Что-что бросить? Ты про бейлар? Ах-ха-ха!..»

Маша сжала зубы. Любовь к «Властелину» оборвалась двадцать второго декабря, неделю назад. Мама повезла её на прогулку в центр города, приодевшегося в сверкающие гирлянды к Новому году. Чтобы не увязнуть в сугробах, вызвали такси, а в центре снег расчистили, и можно было беспрепятственно скользить колёсами инвалидной коляски по мостовой, почти как на санках. Люди в основном равнодушно проходили мимо, изредка кто-то косился, но Маша привыкла к этим взглядам: она давно приняла своё уродство – не смирилась, но приняла.

Сначала они подъехали к площади, на которой дед Мороз и Снегурочка проводили весёлые конкурсы для детей. Постояли там, получили подарок, Маша хоть и взрослая девушка была, всё равно почувствовала себя счастливой. Планировали заехать в «Макдональдс», немного погреться и выпить горячий шоколад, но у дверей заведения мама почему-то остановилась и сказала, что, кажется, забыла дома выключить утюг. Пришлось возвращаться, однако и это настроения это не испортило. Маша показала пальцем на анфиладу магазинов с одной длинной сверкающей витриной, в которой чего только не было замечательного. И мама повернула коляску.

Через полупрозрачное стекло виднелось самое желанное на свете: улыбающиеся дети, взрослые со светлыми взглядами, блеск, богатство, вечный праздник. У последней витрины мама остановилась, чтобы достать зазвонивший телефон из сумки и ответить. За стеклом продавали ювелирные изделия. В качестве рекламного персонажа над золотыми кольцами наклонился Голлум в красной шапке Санты, лицо бывшего хоббита выражало счастье.

Маша улыбнулась знакомцу и моргнула – фокус вдруг сместился, и теперь она видела своё отражение рядом с Голлумом. Такое же кривое и с некрасиво открытым ртом, выпученными от счастья глазами и холодным мокрым подбородком из-за вытекающей слюны, которую не успели отереть. По эту сторону стояла мама, в своём старом пуховике и вязаной шапке, и разговаривала по телефону. А за стеклом красивая стройная женщина одного с мамой возраста, в красной модной курточке, отороченной мехом, покупала вместе с мужчиной себе украшение.

И Машина вселенная перевернулась в ту минуту. Несчастная всё переводила взгляд с этого мира, в котором она жила, – на другой, отделённый сверкающей витриной. И стало так больно, так безнадёжно, что она безмолвно заплакала. Авторитеты, силой воли которых она так восхищалась: Бетховен, Кристи Браун, Стиви Уандер, Зинаида Туснолобова и, конечно же, Стивен Хокинг – всё, что раньше дарило терпение, надежду и веру в будущее, всё это было стёрто кривой улыбкой Голлума. Никаких больше надежд стать учёным, доктором или медсестрой в клинике для таких же, как она сама…

«Ах-ха-ха, так ты была уродцем в прошлой жизни? Да ещё и лекаркой мечтала стать? – проник в воспоминания Голос и задумался, не получая ответа. – Пожалуй, я тебя недооценила. Что хочешь за договор?»

«Иди к чёрту!» – устало огрызнулась Маша. Она стояла в коридоре, ожидая Жанетту и готовая сама пойти искать хоть кого-нибудь, лишь бы помогли.

Замок ночью выглядел неуютно. В настенных светильниках коридора, похожих на московские уличные фонари, еле теплилось пламя. Но стоило Маше оказаться рядом с ближашим, огонь вспыхнул ярче, освещая дорогу.

«Ну и куда ты, дурёха? Холодно же, – заныл Голос, – сама заболеешь, и мы обе проваляемся октагон в постели, все праздники пропустим…»

«Госпожа Илария из-за тебя заболела. Вот и молчи… сама дурёха!» – если бы где-то внизу не затопали чьи-то торопливые ноги, Маша точно пошла бы стучать во все двери подряд. Эту решимость Голос почувствовал: «Ладно, ладно… Я не буду вспоминать твою прошлую жизнь. Более того, я научу тебя всему, что знаю. Хочешь, сейчас покажу? Ну, давай, я буду говорить, а ты делать…»

Маша недослушала голос, вздохнула с облегчением, когда силуэт, вынырнувший из-за угла лестничной площадки, стал чётким в свете тусклых ламп:

– Что случилось, госпожа? – длинная разлохматившаяся коса Жанетты и её кое-как застёгнутая верхняя одежда, напоминающая лёгкий тулуп, говорили о том, что служанка торопилась.

– Вызови доктора, пожалуйста. Кажется, матушка серьёзно заболела.

Глава 6. Выздоровление госпожи Иларии

Только не раскисай. В том и состоит твоя задача в нашей тяжелой жизни – сохранить сердце любящим и не раскисать, несмотря ни на что. Чтобы не случилось, держи себя в руках и не падай духом.

Стивен Кинг, «Монстры»

И начался переполох. То, что Жанетта не могла рационально мыслить в критической ситуации, Маша поняла быстро. Служанка сначала решила удостовериться, что на самом деле всё плохо. Разбудила Иларию причитаниями, та подняла тяжёлые веки и собралась идти в свою комнату – приподнялась с чужой помощью и рухнула обратно на кровать. Жанетта всплеснула руками и помчалась будить господина, причитая так, что даже Антуан проснулся и вышел в коридор узнать, в чём дело.

Через полчаса комната Мариэль набилась людьми – пришли все, кто угодно, только не доктор. Маша наблюдала за всем этим с растущей яростью, но не с той, которую испытывал Голос в присутствии Антуана, а другой – готовой придушить всех, кто квохтал, как наседка, пытаясь улучшить ситуацию, а по факту делал только хуже. Кухарка принесла какое-то вонючее питьё на травах, г-н Рафэль – вино, Нана, персональная служанка матушки, не столько помогала, сколько ворчала по поводу результатов неблагоразумия и излишней любви, Жанетта металась между спальнями, не зная, где нагреть воду для госпожи. Дурдом настоящий…

И во всей этой кутерьме с трудом удалось узнать, что доктор, то есть, Лабасский лекарь отлучился по семейным делам и будет не раньше конца октагона, праздничной недели по-местному календарю. А вот если посылать за ним, то нужно ехать к де Трасси, потому что порталы только они умеют строить, чтобы достать доктора, где бы он ни был… И почему-то имя соседей сразу охладило пыл отца, предложившего полечиться проверенным способом – разогретым вином, зато у Антуана глазки запылали. До сего момента послушно сидящий в кресле с закрытым ртом, он вызвался тот же час ехать к де Трасси и умолять Люсьен сделать портал в столичную лекарню.

– Да тихо вы все! – крикнула Маша, и её вопль безнадёжности прозвучал, как неожиданный свисток милиционера для дерущихся хулиганов. Все вздрогнули и замолчали, уставившись на сидящую рядом с матерью девушку. – Выметайтесь все!

Маша поднялась и ткнула пальцем в Антуана:

– Ты! Поедешь утром к Люсьен и сделаешь то, что обещал! – повернулась к кухарке и двум незнакомым служанкам. – Идите спать, без вас справимся!

Обратилась к мужчине, с изумлением наблюдавшему картину «Ярость дочери»:

– Уй… Батюшка, нужно, чтобы здесь со мной остались только Жанетта и Нана. Мы разденем матушку и оставим её в моей постели, я пригляжу за ней сама, до тех пор, пока она сама не сможет выйти отсюда. Ложитесь спать, пожалуйста… И придумайте, как быстрее найти хорошего до… лекаря!

Рафэль со слезами на глазах благоговейно посмотрел на дочь, раздающую приказы, попрощался со всеми, но перед уходом попросил Нану уведомить его, если госпоже станет хуже.

Наконец в комнате воцарилась почти тишина. Нана продолжила было ворчать, но Маша вспомнила про свой дар и пригрозила лишить её речи на несколько дней. Сухощавая Нана побледнела и сжала обиженно губы.

Первым делом Маша решила осмотреть матушку. Для этого попросила служанок помочь раздеть её, ибо та уснула в том платье, в котором присутствовала на ужине. Корсет был снят, и показалось, будто женщине сразу стало легче.

«Давай, показывай свои фокусы. Мне нужно, чтобы в комнате стало светло, а не как в этом погребе», – попросила Маша Голос, к счастью замолчавший на время суеты.

«Так просто не получится, – насмешливо отозвался Голос. Всё-таки в отсутствие Антуана с этим Суфлёром и поговорить можно было по-человечески, ну, почти. – Нужны лампы, свечи – что угодно, лишь бы оно давало свет. Мы усилим его».

Нана и Жанетта моментально исполнили приказ. Плавное движение ладони вверх над огоньками – и язычки пламени вытянулись солдатиками. «Вообще-то и служанок могла бы попросить, бытовой магии у этих дурёх хоть отбавляй. Но я не против твоих тренировок», – признался Голос. Теперь стало понятно, почему Жанетта смотрит с любопытством, а Нана обиделась ещё больше.

Затем Маша сделала то, что удивило служанок ещё больше. Откуда им было знать, что Мариэль пытается повторить действия одной женщины, которая лечила простуду у своего ребёнка-инвалида? Маша прикоснулась губами ко лбу Иларии, бормочущей в лихорадочном забытье всякие глупости – она попеременно разговаривала с Белой Владычицей и просила дар для своих детей, молила Мариэль о прощении и утешала кого-то третьего.

– Градусов тридцать девять точно есть! – Маша задумчиво сделала вывод. – Надо сбивать! Нана, помоги снять рубашку с госпожи, Жанетта, намочи полотенце и принеси его, греть не надо, оно должно быть холодным.

– Но как же… – Жанетта повращала глазами в сторону бубнящей Наны, – госпожу и так лихорадит, а вы хотите?..

– Бегом, я сказала!

Несколько минут, и приказания были исполнены. Маша провела влажным полотенцем над разгорячённым телом, а потом помахала тряпкой сверху. У служанок глаза на лоб полезли от такой процедуры.

– Ч-что вы делаете? – пролепетала Жанетта, выражая своё мнение и Наны, готовой упасть в обморок.

– Нужно сбить температуру, потом лечить, – запыхавшаяся Маша укрыла наконец «пациента» одеялом. – Теперь надо, чтобы она пропотела.

Жанетта снова ойкнула, на сей раз стыдливо. В наказание ей было приказано принести из кухни тёплое питье с травами.

– Какие травы положить, госпожа Мариэль?

– … Ромашка есть? Зверобой… подорожник… – господи, что ещё мама заваривала для Маши? – Всё, что подходит для лечения кашля. Молоко тоже неси.

– Зверобой – такое не знаю и подорожник тоже, есть хамри, она помогает почти всегда… – Жанетта задумчиво ушла.

Маша вздохнула. В особо критических ситуациях мама делала ей уколы, снять воспаление, например, или обезболить… Сейчас бы укол не помешал. Маша спросила у Наны, делает ли доктор уколы, но служанка опять вытаращила глаза, не понимая о чём речь.

– Ну а натереть чем-нибудь лечебным у вас найдётся? – Маша зевнула. – Чем-нибудь таким, что согревает?

Нана вспомнила про какую-то баночку с особой мазью, и была отправлена за средством. Воспользовавшись одиночеством, Маша приподняла одеяло, чтобы осмотреть матушкины ноги, мысль о них давно не давала покоя. Так и есть, кожа на ногах потемнела до щиколотки.

«Что это такое?» – спросил Голос.

– Не уверена, но мне кажется, что это гангрена, – на ум сразу пришло кино о майоре Маресьеве, который восемнадцать суток пробирался к своим через болота и леса, получил заражение крови и лишился обеих ног в результате. Ему потом сделали протезы, и Маресьев даже летал с ними, но смогут ли сделать протезы красивой женщине здесь, в мире, где всё по-другому?

«Как это – ему отрезали ноги? Расскажешь об этом майоре?»

Маша не ответила. Теперь понятно, почему матушке так плохо. Что тут за каменный век в плане элементарных знаний о здоровье, если не обратили внимание даже на явные признаки страшной болезни? Вот Маша попала, так попала! И захотелось посмотреть на местного доктора ещё сильнее. Сможет ли её удивить?

«Лекарь у нас один. Это в столице их много, а здесь зачем? Холоп, как скотина, траву поест – и само всё проходит. А нас, аристократов, магия лечит», – притворно зевнул Голос.

– А как заставить магией кровь очиститься? Чтобы грязная кровь ушла.

За спиной ахнули:

– Госпожа, вы собираетесь госпоже Иларии чистить кровь с помощью магии? – Жанетта трясущимися руками поставила столик с двумя кувшинами.

«Ей не рот – уши надо затыкать», – Голос возмущённо цыкнул.

– Не буду я чистить кровь, не беспокойся. Хотя мне очень интересно знать, как вы это делаете, – Маша понюхала принесённый отвар. По запаху напоминал ромашковый отвар, – Давай, попробуем напоить матушку. Ей нужно пить много тёплого. Будем давать настой или молоко каждый час. Ещё укутаем и, наверное, нужны сухие простыни. Чтобы меняли каждый раз…

Жанетта успокоилась и так ловко справлялась с исполнением указаний, что Маша решила отправить Нану спать. Шестидесятилетняя служанка фыркнула и заявила, что пусть на неё хоть десять заклятий молчания наложат, а никуда она от своей госпожи не уйдёт. Тогда Маша мягко, хотя очень хотелось принудительно вытолкать упрямицу, объяснила, что к утру они с Жанеттой обе будут валиться с ног, и именно тогда понадобятся свежие силы Наны. Та поняла и, просияв как от долгожданной награды, наконец, ушла.

Матушка по-прежнему кашляла, но с каждым разом, после глотков, сделанных с усилием, дышала всё спокойнее во сне. Её ноги Маша лично натёрла особой мазью, принесённой Жанеттой, стараясь касаться больных ног нежно и массирующими лёгкими движениями, снизу вверх, как это делала мама с больными ногами Маши.

Через три часа девушки сами готовы были лечь рядом на широкой кровати, рассчитанной на четверых. Но служанке сделать это не позволяла социальная субординация, а Маша просто боялась уснуть и пропустить изменения в состоянии г-жи де Венетт. После третьей «процедуры», когда немного пришедшую в себя больную сводили в туалет, сменили простыни и мокрую рубашку на всё сухое, напоили, успокоили и велели дальше спать, Маша чувствовала, как от усталости дрожат руки.

Тогда она умылась и подошла к окну. Восток, если это был он, где-то далеко, у самой кромки, еле заметно посветлел, а значит, утро близилось. Хорошо… Матушка выпила полбокала тёплого молока, и взгляд у неё был ясный, значит, почти всё получилось, как надо. Теперь можно и «медсёстрам» немного отдохнуть.

Маша опустила взгляд и вздрогнула: на прежнем месте стояла знакомая фигура с воздетыми к Машиному окну руками.

– Жанетта, подойди-ка сюда… Скажи, ты видишь человека внизу с фонарём?

Служанка попялилась в темноту двора и широко зевнула:

– Никого там нет.

– Да вот же он стоит и руки поднял…

– Давайте-ка я вам постелю в гостевой комнате, вам надо отдохнуть, уже мерещится страх всякий. А я досижу до утра с госпожой. Эх, говорила ей, что не надо, я бы и сама за вами поухаживала…

Жанетта бормотала вяло, а у Маши сон как рукой сняло.

«Ну, ты-то видишь его?» – спросила у Голоса.

«Конечно, вижу! Эта дурёха совсем ослепла. Привыкли спать ночами… Господа болеют, а холопам лишь бы вкусно пожрать да сладко поспать!»

– Слушай, ты сама-то спишь когда-нибудь? – рассеянно сказала вслух Маша и успокоила поднявшую брови Жанетту, – позови Нану, а сама иди спать. Утром я завалю тебя поручениями, и ты мне нужна свеженькая… Да иди уже!

Нана примчалась, одетая с иголочки, причёсанная и подтянутая, словно не ложилась спать. Ей вкратце объяснили, что нужно делать, если госпожа проснётся, Нана сухо кивнула и, сев в кресло, гордо выпрямила спину. Чёрного человека, стоящего во дворе, она тоже не увидела и повторила слова своей предшественницы.

Маша легла на край кровати и укрылась каким-то покрывалом, принесённым ещё Жанеттой для госпожи Иларии, но не пригодившимся. Приятная слабость мгновенно разлилась по всему телу, обещая сон.

И Маша почти уснула, как Голос воскликнул: «Матерь мира! А не Вестник ли это?.. Да спи, спи, дурёха!» – злость вздрогнувшей Маши была понятна. – «Говори уже!» – «Утром, если этот страх не провалится в подземелье, скажу». Маша обречённо уткнулась в подушку.

Лекаря нашли только к полудню. К счастью, де Трасси приняли самое активное участие в его поиске, но не местного г-на Лебраса, а доставили из столицы своего знакомого – г-на Майна. Тому даже переобуваться не пришлось: порталы строили в помещениях, и последним стала гостиная замка де Венетт. Поэтому пришёл он к больной со столичными запахами: дорогим ароматом парфюмерии и лёгкими флюидами изысканных блюд. Так шепнула Жанетта на ухо Мариэль, пока лекарь осматривал матушку, выпроводив ненужных зрителей за дверь.

Нана, которую оставили с госпожой, гордо блеснула глазами, когда лекарь махнул рукой прочим:

– Вас всех прошу удалиться для надлежащего осмотра.

Г-н Рафэль топтался здесь же, в коридоре, и, как мальчишка, грыз ногти, жалобно вздыхая. Превизора из столицы, который должен был установить направление дара Мариэль и Антуана, успели оповестить и отложили его визит на несколько дней до выздоровления матери новобранцев.

Антуан, горевший желанием поскорее узаконить свои способности и быть внесённым в реестр потенциальных магов Люмерии, конечно же, надулся и ходил потом с оскорблённым видом. Голос разделял его переживания, в отличие от Маши, которая успокоила Суфлёршу, мол, подождать надо: вдруг ещё что-то особенное проявится.

«Метаморф, огонь, ментальное управление – ты думаешь, будет ещё что-то в нашем наборе?» – задумался довольно Голос.

«Я была бы рада способности лечить людей», – пока Голос рассуждал о будущем, Маша в паузах тишины, когда Суфлерша затыкалась, не могла не думать о настоящем. Бесконечно было жаль добрейшую госпожу Иларию. Машина мама никогда не болела серьёзно, а во времена лёгких недомоганий старалась просто отлёжаться. Маша в эти дни благоразумно смотрела телевизор и терпела нужду, голод. Впрочем, даже в болезненном состоянии мама старалась не забывать о дочери – мокрая, в испарине всё равно кормила, помогала мыться и укладываться в постель. А Маша не могла ей даже бокал горячего чая с мёдом принести…

«Ф-фу… Не дай Белая Владычица! Зачем тебе, дурёха, это? Все лекари – военнообязанные. Любая война – и тебя отправят туда лечить вонючих служак», – возмутился Голос.

«Но обычно люди болеют чаще, чем случается война. Не так ли?»

«Всё равно никчёмный дар. Если и выбирать, то строить порталы – почётно и оплачивается золотом из королевской казны».

«То есть, портальщики во время войны сидят дома?» – усмехнулась Маша, и Голос проворчал что-то, не придумав контраргумента.

Дверь открыла Нана, приглашая зайти. Осмотр закончился.

Илария полулежала на приподнятых подушках, выглядела она хотя и слабой, но на щеках восстановился лёгкий румянец. Лекарь ещё ничего не успел сказать, как г-н Рафэль бросился к супруге, по пути благодаря всех подряд – Белую Владычицу, лекаря, Основателей рода, де Трасси, смешивая от волнения авторитеты разного порядка.

– Что ж, я сделал всё, что мог на данный момент, – как только все успокоились, г-н Майн начал объяснять. – Должен вам сказать в первую очередь, что магический резерв госпожи де Венетт истощён основательно, и даже самая мелкая, бытовая магия может оказаться губительной. Посему я рекомендую госпоже де Венетт воздержаться от каких-либо манипуляций, отдающих энергию. Сир де Венетт, я выпишу вам и вашей супруге пропуск на горячие магические источники для восстановления и рекомендую отправиться туда, как можно скорее. Если есть любая другая возможность поднять хотя бы немного уровень магии здесь, у вас дома, я не имею возражений. Сказал бы, что это желательно сделать до вашей поездки, чтобы перемещение не оказалось пагубным для сирры.

Рафэль горячо выразил признательность столичному гостю, пригласил того на обед, но Майн вежливо отказался, сославшись на то, что уже обещал де Трасси:

– Совместный ужин с вашей супругой, надеюсь, принесёт большую пользу ей, нежели развлечение меня, здорового, – тактично поставил точку в своём отказе лекарь.

– А ноги? – встряла в разговор взрослых Маша.

– Что «ноги»? – лекарь впервые внимательно посмотрел на присутствующую девушку.

– У матушки кожа начинала мертветь, ей же надо было… – под пристальным взглядом Маша последние слова пролепетала нерешительно, страшась вызвать улыбку у столичного светила местной науки.

– Вот как? – лекарь разглядывал девушку.– Всё верно. При опустошении магического резерва там, где у тела проблемы, начинается необратимый процесс. Тело, можно сказать, сгорает. К слову, был удивлён узнать, что некая молодая сирра справилась с кризисом…

Маша смущённо покраснела, так как все глаза сейчас были устремлены на неё.

– … Не знаю, как удалось этой девушке, не получившей образования в Академии, остановить распад магии уважаемой сирры, но, смею надеяться, в дальнейшем услышу о ваших новых успехах. Боюсь, моя помощь оказалась бы мало эффективной без вашего своевременного вмешательства.

Лекарь улыбнулся, наверное, испуганный вид девушки его позабавил. Маша выдохнула. А Илария протянула руку к дочери:

– О, милая, иди ко мне! Я так люблю тебя!

Гость не стал дожидаться окончания сцены, которая в данную минуту у кого угодно могла вызвать слёзы умиления. Откланялся и сказал, что подождёт гонца от де Трасси в гостиной. Мужчины вышли, а оставшиеся в спальне женщины продолжили щебетать, нахваливать сообразительность Мариэль.

«Ух, ты, неужели ещё и лекарский дар?» – радовался тем временем Голос, перебивая вопросы тех, кто его не мог слышать, и как будто уже забыл о своём пренебрежении, высказанном недавно.

Маша еле сдержалась, чтобы не ответить вслух: «Это не дар, это первая медицинская помощь! И замолчи, пожалуйста, я не могу одновременно разговаривать со всеми!» – надежда Голоса и остальных, как ни странно, в этот момент совпадала, но не рассказывать же всем подряд о полученных знаниях в «подземелье» Белой Владычицы!

Понемногу радость стала сдержаннее, Жанетту с Наной отправили заниматься своими делами, а Мариэль прилегла рядом с матушкой. Они тихонько переговаривались о всяких мелочах. Для Мариэль приготовили комнату, чтобы не беспокоить больную госпожу перемещениями. Но Маша с удовольствием осталась бы здесь навсегда, если бы не Голос, из-за которого вообще невозможно было беседовать с настоящими и, надо сказать, более желанными собеседниками. А напугать добрую женщину Маша хотела меньше всего.

Она вздыхала и думала о матери, оставленной в Московской двушке: обнимает ли её кто-то, успокаивает ли сейчас, лечит ли так же, как Маша эту женщину?

В какой-то момент Илария облизала пересохшие губы, и Маша встрепенулась:

– Сейчас, налью отвар! – слезла с трудом с кровати, запутавшись в юбках.

– О, милая! Ты такая светлая стала! Ирминсуль как будто… – женщина запнулась.

– Сделал меня лучше? – рассмеялась Маша, ибо Голос прокомментировал паузу на свой лад и был при этом жалок в своём раздражении, как обычно. – Надеюсь, что я смогу исправить все те ошибки, что совершила до… до Ирминсуля.

Илария снова умильно ахнула. Девушке пришлось идти мимо окна, и Маша привычно заглянула в полностью очищенное от инея окно: к приходу столичного гостя служанки привели комнату в идеальный порядок. Во дворе, на своём месте, стояла чёрная фигура.

«О, смотри-ка, не провалился! – оживился Голос. – Надеюсь, он не к нам, это было бы слишком! Бр-р!» Но призрак, едва почувствовал на себе взгляд, ожил и протянул с мольбой свои рукава вверх. Пальцев у него тоже не было, как и лица. Теперь Маша это разглядела. Действительно, бр-р!

Она напоила матушку и хотела было уговорить её вздремнуть, но та попросила:

– Побудь со мной рядом, милая. Твоё присутствие для меня – огромная радость. Поговорим ещё немного…

Маша помогла ей опустить подушки и улечься удобней, сама села в кресло. Нерешительное привидение, которое не исчезало почему-то при свете дня, не выходило из головы, хотя Голос настоятельно советовал не обращать внимание: «Надоест ему – сам отвалится!»

– Матушка, я спросить хотела, – мысленно приказав Голосу заткнуться, Маша погладила бледную руку, лежащую поверх покрывала. – Расскажите, пожалуйста, кто такой Вестник?

Вопрос, мало сказать, удивил женщину, она приподнялась и внимательно взглянула в лицо дочери:

– Почему ты спрашиваешь, Мариэль? Что случилось?

«Сейчас начнётся! Я тебя предупреждала, дурёха!» – язвительно встрял в диалог Голос. И он был прав. Маша поспешила успокоить:

– Всё хорошо, ничего не случилось, матушка. Вы же помните, что я многое забыла. Вот некоторые слова сами собой всплывают в голове, а что они означают, я не понимаю. Это что-то страшное?

Г-жа де Венетт успокоилась. Улыбнулась дочери и ответно слабо погладила её пальцы:

– Я расскажу, обязательно. Надеюсь, ты никогда не встретишь Вестника, потому что это опасно.

– Почему?

– М-м-м… Тот, кто встречает Вестника, должен либо согласиться на его предложение, либо отказать. Оба эти поступка одинаково неприятны. Согласие несёт обязательства, которые порой сложно выполнить, отказ – вынуждает тебя отвергнуть чужую боль. Знать, что ты, возможно, стал причиной чьих-то проблем, очень печально, и забыть это невозможно…

– А к вам приходил когда-нибудь Вестник?

– О нет, милая, это очень сильная магия некромантов. Молю Владычицу, чтобы никто из вас, моих детей, никогда не стоял перед подобным выбором.

На языке Маши так и вертелся очередной вопрос, но она решила его задать человеку, который чувствовал бы себя значительно лучше, чем бледная засыпающая женщина. Илария быстро погрузилась в сон, а Маша ещё немного посидела в кресле, боясь её разбудить, потом прошлась по комнате и задумчиво остановилась у окна. Чёрный Вестник теперь не столько пугал, сколько вызывал жалость, как Кентервильское привидение. Если бы его целью было навредить, наверняка бы он уже это сделал.

Размышления прервал лёгкий звук приоткрывшейся створки двери – заглянула Жанетта, покрутила головой, увидела, что больная уснула. Повернувшейся на звук Мариэль сделала энергичный жест, приглашая выйти из комнаты. Но Маша поманила служанку пальцем внутрь.

– Прибыла сирра Люсиль, напоминают об обеде, на который вас приглашали вчера,– тихо сказала служанка приблизившись. – Вам нужно переодеться. Она отправила господина лекаря в замок, а сама сказала, что вас с Антуаном подождёт здесь.

– Хорошо… Жанетта, посмотри ещё раз, пожалуйста, сюда. Скажи, ты кого-нибудь странного видишь внизу?

Служанка с любопытством вытянула шею. Внизу, по двору, сновали слуги, расчищая постоянно падающий снег, и только чёрная фигура оставалась неподвижной:

– Кажется, все свои… Хотя, если вы о нашем странном управляющем…

Маша вздохнула: если Гарри Поттер один слышал змеиные голоса, и это был плохой признак, то ситуация, в которой она одна видит Вестника, уже говорит сама за себя. Хорошо, что в гости здесь иногда ходят порталами и не придётся спускаться к этому…

– Да, он, наверное, странный. Пойдём одеваться.

Рассказ Иларии лишь слегка прояснил вопрос. Пока Жанетта будет возиться с платьем, надо будет у неё разузнать до конца всё про этого Вестника.

Она быстро, не без рекомендации служанки, выбрала платье, и девушки отправились в отведённую для Мариэль комнату, чтобы не разбудить шуршанием юбок уснувшую госпожу.

Глава 7. «Одним ранним утром два кролика белых…»

Во избежание отравления чужой магией, при знакомстве новичкам следует:

Не касаться малознакомых собеседников без предупреждения…

Из «Инструкции для юных магов»

В гостиную залу Маша вошла одна. По дороге Жанетта вдруг хлопнула себя по лбу и сказала, что забыла собрать в дорогу остальное. Что она подразумевала под «остальным», стало понятно, когда показался Антуан с перекинутым через руку плащом, подбитым мехом, и небольшой расшитой узорами сумкой, похожей на те, в которых школьники носят сменную обувь. И, похоже, один Антуан собрался на званый обед, прихватив тёплые вещи. Вопрос уже готов был сорваться с губ, как вернулась запыхавшаяся Жанетта с аналогичным набором вещей.

– Этот портал для меня в октагоне последний, – объяснила Люсиль подруге. – Отец слишком беспокоится о моём резерве. А домой вы вернётесь на лошадях, надеюсь, прогулка нам всем пойдёт на пользу.

И златовласка подмигнула. «Надеюсь, ты с лошади не свалишься? – хихикнул Голос.– То-то было бы смеху!» «Опозоримся, так вместе, не переживай», – Маша нахмурилась, но сразу спохватилась: мало ли как истрактуют её выражение лица. Улыбнулась подруге.

– Лошадей со слугами сей же час отправим, – пообещал г-н де Венетт, на всякий случай обнял детей на прощание, шепнув каждому: «Не сболтните лишнего!»

Похоже, конспирология между семействами цвела, как яблони весной, подумала Маша, и Голос в кои-то веки согласился с нею.

Переход занял несколько мгновений, во время которых всё пространство было залито переливающимся сиянием, как на Северном Полюсе. Любование Маши разноцветными сполохами оборвала тёмная дыра, за мгновение выросшая из точки до размера большого шкафа. Ам! – и выплюнула в незнакомое помещение. Первый опыт знакомства с порталами оказался настолько ошеломительным, что Маша и не поняла сразу, где она, кто к ней обращается – стояла и смотрела перед собой, пока размытая картинка не сфокусировалась.

Кто-то забрал у неё из рук плащ и сумку с ботинками, Люсиль взяла под руку и повела вперёд, к высокому крепко сбитому светловолосому и голубоглазому мужчине, стоявшему у широкой лестницы.

– Добрый день, сир Аурелий, как поживаете? – вежливо поздоровался Антуан.

– Благодарю, молодой сир. Как ваша матушка себя чувствует?

Мария вздохнула, тряхнула головой, прогоняя тошноту, и заставила себя сделать книксен перед хозяином дома, поздороваться. Мужчина со сдержанной улыбкой кивнул и показал рукой наверх, приглашая следовать за ним по этой… этой восхитительно шикарной лестнице!

Гостья пришла в себя и теперь с жадным любопытством рассматривала убранство. Если у де Венеттов замок казался большим домом (по крайней мере, так он выглядел внутри, ведь наружу Маша ещё не выходила), то у де Трасси замок спокойно можно было назвать дворцом, своей красотой напоминающим Екатерининский дворец, отдекорированный Растрелли. В Питерских дворцах Маша никогда не была, но передач-то про них насмотрелась ого-го!

Сам хозяин – господин Аурелий (даже в его имени переливалось золото) – был под стать жилищу: важный, с прямой спиной, блестящими молочно-белыми сапогами до колен поверх светлых брюк и малиновым камзолом, расшитым золотыми нитями… золотыми пуговицами. В довершение образа, его коротко стриженная шевелюра тоже отливала золотом. Становилось понятно, что Люсиль – точная копия своего отца, им и одежду, наверное, в одном ателье шили…

Но когда гости поднялись на второй этаж, в обеденный зал, Маша поняла: нет, Люсиль похожа на обоих родителей. Мать подруги, сирра Камилла, точно так же напоминала дорогущую красивую куклу, украшенную золотом. Наверное, в молодости, супруги де Трасси встретили друг друга и сказали: «Как мы похожи! Давай поженимся!» Голос одобрительно хмыкнул, чем вернул Машу из задумчивости.

Антуан поздоровался с матерью Люсиль лёгким поклоном головы, не сделав попытки приблизиться. Находящийся здесь Арман сделал то же самое, приветствуя вошедших, ну а господин Майн и вовсе не сменил позу, как сидел нога на ногу, так и остался.

«Дурёха, маги могут касаться друг друга, только если являются родственниками или хорошими друзьями!» – Голос фыркнул на очередное размышление Маши над странностями местного этикета. «Почему?» – она заинтересовалась ремаркой своего персонального собеседника, не услышав вопрос г-жи Камиллы. «Потому что одна магия может не принять другую, и оба мага получат повреждение! Ты это… слушай, что тебе говорят!» – рявкнул Голос, и девушка вздрогнула.

– Простите? – краснея, она извинилась перед золотой леди.

– Матушка интересуется, как ты себя чувствуешь, – Люсиль повторила вопрос.

– Благодарю вас, намного лучше.

Г-н Аурелий, севший в кресло несколько минут назад, поднялся:

– Ну что ж, думаю, за обедом мы поговорим обо всём. Прошу вас, дамы…

Во время обеда Аурелий и его супруга весьма тактично расспрашивали гостей о событиях последних дней в замке де Венетт. И Маша то и дело, под руководством Голоса, пинала под столом ногу рядом сидящего Антуана, когда тот готов был сболтнуть лишнее. Столичный лекарь же заинтересовался случаем Мариэль, её амнезией и особенно периодом глубокого сна.

– Мне ничего не снилось, господин Майн, я уснула под Ирминсулем и проснулась в окружении любящей семьи. Вот и всё, – скромно ответила Маша. – И сейчас уже почти всё вспомнила.

– Ну, ты даёшь! – позже, когда взрослые посчитали, что вытянули из гостей всю информацию и отпустили молодёжь развлекаться на улице, Люсиль хохотала, изображая подругу, скромно отвечающую на вопросы. – Смотри, смотри, какое у тебя было лицо! Вот такое… Да?

Все четверо, тепло одетые, вышли во двор замка. Его центральная часть была занята большим круглым фонтаном, припорошенными снегом пирамидальными деревьями, похожими на ели, и белоснежными статуями, практически невидимыми на общем заснеженном фоне. Маша засмотрелась на одну, встала перед фигурой высокой красивой женщины, держащей чашу в руках. Глаза её были прикрыты, а во всём образе разлилась безмятежность. Что должно быть в этой чаше? Может быть, терпение? «Магия там, могла бы и догадаться! Это Владычица… Ах, ты!..»

Снежок больно ударил по плечу. Маша обернулась. Люсиль хохотала, Антуан довольно улыбался, как чеширский кот. Наклонился и нагрёб в руки снега.

– Ой! – Маша спряталась за статую. Второй снежок просвистел где-то рядом с чашей.

И вдруг из-за её спины в Антуана полетел даже не снежок, а снежный шар, претендующий на основание снеговика. Люсиль не испугалась, весело взвизгнула и постаралась спрятаться за Антуана. Шар долетел до зажмурившейся парочки, завис над их головами и рассыпался, словно с ветки стряхнули снег.

– Побежали, пока они нас не атаковали! – рядом вынырнул Арман, на ходу делая пассы руками, комкая невидимый снежный ком. А с земли, подчиняясь приказу, поднимался крутящийся шар, за ним второй, третий…

– Запрещённый приёмчик! Паконтер, паконтер! – завопил Антуан, выбираясь из сугроба и нагребая обеими руками снег в холмик.

– Мари, беги!– захохотала Люсиль, валясь от смеха в снег.

– Да, да, беги, сестричка, сейчас я кое-что сотворю специально для тебя! – Антуан повернулся задом к соперникам и начал быстро грести руками, снежная пирамида превратилась в подобие пушки и задрожала.

Маша, смеясь, обогнула снежок, зависший в воздухе рядом и прицеливающийся к заду Антуана, побежала к высоким деревьям, растущим рядом с каким-то холмиком. Вблизи тот оказался искусственным гротом со скамьей внутри. Следом за девушкой в убежище влетел Арман и выглянул из-за выступа наружу:

– А сейчас смотри, что будет! – он занёс руку, как генерал отдающий приказ «Пли!», и в наклонившегося Антуана да хохочущую Люсиль полетел целый рой снежков. Они почему-то уклонялись от встречи с застрявшей в снегу девушкой, делали виток и бомбардировали только возмущающегося Антуана по его заду.

– Я… больше… не могу … смеяться… – икнула Маша, прислоняясь к стене рядом с юношей. И вдруг в их сторону полетел такой же снежный шар, как и сделанный Арманом до этого.

– Вот вам, негодяи! – завопил Антуан, размахивая руками, словно изображал мельницу.

– А, ну-ка! – Арман схватил Мариэль за руку, собираясь рывком спрятать девушку за собой – …Шархал! Ты чего?!

Шар снега звонко ударился о стенку грота, выбив несколько мелких камней. Но ни Арман, ни Мария не обратили внимания на эту опасность. Девушка с ужасом смотрела на руки в перчатках. Пальцы покалывало тысячью мелких иголок, и эта колючая волна медленно ползла вверх по рукам. «А я тебя предупреждала! Это был урок для тех, кто меня не слушает!» – самодовольно прокомментировал Голос.

– Мариэль! Что случилось? – растерялся юноша.

– Р-руки к-колет… – призналась Маша и поморщилась: волна дошла до локтя.

– Вот я глупый куль! Не бойся только, всё будет хорошо… Сейчас… – Арман начал торопливо расстёгивать свой плащ.

– Что со мной? – зубы выстучали вопрос.

– Сейчас исправим, главное – не паникуй. Я знаю, что делать.

«Наш дар проснулся недавно, а у него уже два года, не познакомились они – вот и вся проблема… Дурёха, когда будешь меня слушать?» – ворчал Голос, прекрасно зная, что в это мгновение волна осколков распарывает руки, подбираясь к плечам, к сердцу…

Несколько сложных пассов руки, и вход в грот затянуло зеленоватой ледяной стеной.

– Дай мне свои ладони… Что ты делаешь? Ну же, как в детстве!.. Вспомни про кроликов!

Маша сцепила зубы и, не соображая ничего от боли, попыталась расстегнуть воротник на плаще, чтобы вдохнуть полной грудью. Осколки добрались до горла и впивались в него, мешая дышать. Арман стоял рядом с поднятыми руками и боялся лишним прикосновением ухудшить ситуацию, надеясь, что Мариэль совладает с собой и вспомнит, что нужно делать:

– Мари! Ты делала это много раз! Давай… «Пусть магия слышит, пусть магия примет! Darganfon a derby anju!». Повторяй за мной, смотри на меня!

А у неё сил не было подумать ни о чём другом, кроме того, что лёгкие сейчас разорвёт и все кончится. Испуганный Голос истерично кричал что-то сквозь шум, но даже его, застрявшего в голове, невозможно было разобрать из-за гулко барабанящей крови.

По ту сторону ледяной стены возникли два силуэта:

– Что случилось, Арман? Вы что там, в считалку играете? – крик Люсиль приглушила холодная стена. – Немедленно убери это, дай нам войти!

Тем временем лицо Мариэль посинело, и она безвольно поползла по стене вниз со свистящим звуком. Арман колебался мгновение – подхватил девушку, стараясь не притрагиваться к рукам, и прижался губами к её губам.

Колючая волна замерла, прислушиваясь к новому вторжению, шум в голове перестал напоминать приближающийся гром. Где-то далеко, через пелену тихого гула кричали знакомые голоса, но думать о них не хотелось. Нежные прикосновения играли на губах, хотелось думать только об этом. И странно – показалось, что колючки растворились в горле. Мария сделала шумный вдох, и спасительный воздух ворвался, сметая на пути чужеродный мусор-боль. Чьё-то теплое лицо закрыло её от всего мира, щекоча прядями у носа и открытых губ, пьющих живительный воздух.

– Хорошо… умница… Сосредоточься на магии… представь, что она – тёплая вода, которая стекает по твоему телу, смывает дурные мысли, слабость… очищает тебя… умница… – шептал тихий голос на ухо, – у тебя всё получается… А теперь почувствуй, как твоя магия тянется к моей… Они должны познакомиться…

«Что?» – успела подумать Маша, и в ладонях укололо, боль двинулась по руке вверх. В этот раз ощущения показались сильнее, может быть, потому что Маша уже знала, как будет дальше. Слёзы брызнули из глаз, повторения не хотелось. «Думай о поцелуях, дурёха! Ведь погибнем обе!» – Голос продрался сквозь белый шум, пульсирующий в голове.

И снова прикосновение к губам любопытной бабочки, которая снимает жар своими прохладными крыльями. Или это поцелуи, Маша не знает, но ей так хорошо, и колючие иглы сменяются приятными мурашками, в ладонях теплеет, пальцам больше не холодно. В ладонях бьются новые два маленьких горячих сердца – тук-тук, тук-тук.

– А сейчас помоги мне, почувствуй мою магию кончиками пальцев и прими её… Никакой опасности для тебя она не представляет… – шепчет всё тот же голос на ухо, обдавая тёплым дыханием, и кажется, будто именно это тепло греет всё тело.

На кончиках пальцев действительно возникает ощущение прикосновения – как будто Машины руки касаются прохладной воды в жаркий летний день. Эта вода успокаивает, расслабляет… Подумала об этом, и прохлада обняла запястье, остудила биение в центре ладоней, на запястье, успокаивая… Тук-тук. Тук. Тук… Тук… А потом и вовсе уснула.

Чужие губы отодвинулись от губ Маши:

– Всё закончилось!

Глаза сами собой открылись. Рядом было лицо Армана, красивое, внимательное и серьёзное.

«Какие у него серые глаза… Как осеннее небо…» – Маша вдруг подумала, что ей до безумия нравятся эти глаза, на которые упала непослушная чёрная прядь, и негустые широкие брови, и этот прямой нос с лёгкой горбинкой, и губы, чётко очерченные, один уголок поднимается вверх в улыбке… И эта милая небольшая ямочка на подбородке, и лёгкая щетина, обозначающая будущую мужественную растительность на лице…

«Всё закончилось, дурёха! Но ты можешь воспользоваться ситуацией и отблагодарить его ответным поцелуем», – едкий Голос заставил Машу очнуться.

Арман помог Мариэль сесть на скамью, взмахнул рукой, и ледяная стена осыпалась мелкой крошкой. У входа в грот стояли молча Люсиль и Антуан, хмурившаяся девушка – скрестив руки на груди, а на губах молодого человека ухмылка играла во весь рот.

Оба шагнули под свод, хрустя обувью по ледяным осколкам.

– Ты самостоятельно пытался решить конфликт магий? – хмуро спросила Люсиль, садясь на скамью, по другую сторону от Мариэль, на бледном лице которой застыло отсутствующее выражение. – Глупо. Ты сильно рисковал.

– Но ведь получилось же, – устало откликнулся Арман. Тяжело встал, набрал снега в пригоршню и протёр лицо.

– А стену зачем поставил? – Антуан присел, заглядывая в мутные глаза сестры. Зрачки в них вдруг расширились, девушка застонала, схватившись за голову, и юный провокатор поспешил отойти в сторону. – Мы бы помогли…

– Вы бы её добили. Прекрасно знаешь, что в критической ситуации вмешательство разных магий равно контрудару. Поэтому я закрылся от ваших потоков.

Мария осмелилась поднять взгляд. В настоящий момент её больше волновал не тот факт, что она могла снова умереть, а то, что парень Люсиль поцеловал и не один раз её, Машу-Мариэль. Пусть это даже было сделано в целях спасения, но тем не менее. Хихикающий Голос только подливал масло в огонь.

– Я хочу домой, – пробормотала Мария. – Мне плохо.

Люсиль вздохнула и полезла куда-то под плащ:

– А так хорошо день начинался… Подожди, сейчас, – вытащила небольшой узкий флакон, зубами открыла пробку и протянула подруге, – выпей.

– Что это?

Вместо ответа Люсиль повернулась на скамье и развернула Мариэль за плечи к себе:

– Скажи-ка правду, подруга, ты ведь так ничего и не вспомнила? Солгала лекарю, да? Потому что если бы ты помнила то, чему учат нас с самого детства, – принимать чужую магию – этого бы не случилось!

– «Давай твою лапку!» – сказал один кролик, – пискнул Антуан и протянул свои руки ладонями вниз.

Люсиль улыбнулась углом рта и снова сердито обратилась к Мариэль:

– Вот именно. Как можно было забыть этот стишок, который нам вдалбливают с рождения? Как ты могла допустить отравление магией, да ещё Армана, м? Чего молчишь? Признавайся!

Маша покачала головой:

– Я ничего не помню. Вообще.

Антуан присвиснул и с интересом прислонился к стене, готовый слушать.

– Ни про магию, ни про то, как надо к ней относиться? Что вообще у тебя за дар? – Маша неопределённо пожала плечами на вопрос, и Люсиль вопросительно повернулась к Антуану. Тот откашлялся, готовясь рассказать интересное:

– По всем признакам, огневик. Вчера запустила в меня бейлар, а потом её вывернуло на лестнице. Может, её дар ядовитый сам по себе? – с долей язвительности предположил братец.

Люсиль задумчиво вложила в вялые пальцы подруги открытый флакон:

– Пей. Почти понятно. Если огонь Мари был настолько слаб, что отравился от простого прикосновения к магу воды, то как она могла создать бейлар?

Арман покачал головой и вытянул ноги, садясь на свободное месте, по другую сторону от Мариэль:

– Огонь, возможно, в Мари и есть, но я уверен, что она менталист. Какой конкретно, не скажу, но этот дар у неё есть. И не спорьте со мной: я двадцать лет с менталистом живу.

У Антуана открылся рот:

– Не хочешь ли ты сказать, что у моей сестрёнки две основные магии?.. Как-то это нечестно… – нервно вышел из грота. Через минуту снежки один за одним полетели в ближайший ствол дерева. – Надо нам всем тоже задрыхнуть у водопада!

Люсиль рассмеялась:

– Не завидуй, Анчи, если у Мари две конфликтные магии, то она первая пострадает… Эй, подруга, очнись! О тебе разговариваем! – златовласка весело толкнула плечом Мари, задумчиво потирающую лоб. – А вообще, знаете что? Мы все должны помочь ей вспомнить.

– Господин Майн сказал, что её память сама восстановится, но через октагона два-три, не раньше. Не вижу особого смысла тратить время на это, а научить принимать чужую магию надо, считаю, – Арман потянулся, лениво поднялся и вскоре вместе с Антуаном соревновался в меткости.

Люсиль заставила Мари выпить содержимое флакона и покачала головой:

– Выглядишь ты, подруга, не очень. А меня завтра отец отправляет на горячие магические источники. Я, конечно, чувствую себя отлично, но отца разве переубедишь? Хочешь остаться у меня ночевать? Мы бы о многом поговорили… – Мари отрицательно покачала головой. На её щеке, что не была спрятана стыдливой рукой, пылал румянец, а из-под полуопущенных ресниц вот-вот готова была показаться слеза. – Не хочешь, твоё дело… А давай я тебе помогу книги подобрать, чтобы ты быстрее вспомнила?

– У нас дома есть всё, – встрял Антуан, не отвлекаясь от игры.

– Если ты знал, что она ничего не помнит, почему сам не позаботился?

– А я откуда знал, что Мари отупела, как куль, простите, забыла всё?

Люсьен встала, отряхнула плащ от снега:

– Пойдёмте в тепло, кажется, я начинаю замерзать, – девушка помогла Мари подняться. – Не переживай, мы все тебе поможем. И начнём хотя бы со стихотворения про кроликов. Ты запомнишь последнюю фразу, а когда будешь знакомиться с новыми магами, эту фразу мысленно произнесёшь и представишь двух кроликов…

Мари продолжала хранить молчание, изредка морщилась, словно её беспокоили приступы головной боли, и послушно шла рядом с Люсиль, взявшей её под руку. Юноши последовали за ними, по пути продолжая швырять снежки в разные мишени.

Люсиль прочистила горло:

– Слушай стих:

Одним ранним утром

Два кролика белых

Два кролика белых

Решили сыграть.

«Ах, как же мы будем?..»

«Да, как же мы будем

Друг другу наш бейлар,

Наш бейлар бросать?»

«Давай твою лапку!» –

сказал один кролик.

«Возьми! И давай мне свою!

Пусть магия слышит,

Пусть магия примет,

Darganfon a derby anju!»

Я тебе учебник дам, там он есть. То есть, ты должна протянуть магу руку, представить, что у тебя на руке сидит маленький кролик, а у него на руке – второй…

Маша улыбнулась:

– Неужели все маги так делают? И господин Аурелий тоже в кроликов играет?

Молодые люди, шедшие позади и хором повторявшие стишок, засмеялись. Подруга улыбнулась:

– Нет, конечно, взрослые умеют контролировать дар, но на всякий случай избегают рукопожатия. А этот стих-считалку учат все дети, потому что во время игры запросто могут коснуться друг друга. Конечно, не у всех есть дар с рождения, но предосторожность не помешает, не так ли?

– Согласна, – Мария благодарно кивнула Люсиль и, набравшись смелости, спросила. – А про Вестника можно узнать?

– Ого, вот это у тебя интересы!

Люсиль пообещала найти сборник легенд и ещё две-три полезные книжки: «Сегодня вечером пришлю тебе порталом. Не переживай, на эту мелочь силы у меня всегда есть! Главное – не испугайся, если резко вылетит. Где стол твой стоит, я знаю».

Вскоре дружная четвёрка сидела в гостевой зале, Люсиль успела рассказать Мари о магических способностях и их видах. И, слушая подругу, Маша вдруг поняла назойливый интерес де Трасси к тому, что происходило у соседей. В этом году сразу четверо новобранцев от Лабасса уезжали в академию, и родителям Люсиль было важно, чтобы на одном с ней факультете не оказались ненужные друзья. Во всяком случае, эта версия Мари показалась приемлемой.

По сегодняшнему раскладу, Арман, Антуан и Мари могли оказаться на факультете стихийников, а Люсиль – среди пространственников, если только принципиально не выберет тот же факультет, что и друзья детства. Спросить об этом Мари не успела у подруги – её позвали родители попрощаться с господином Майном. Намёк был понят, и Арман тоже засобирался домой, пришлось и де Венеттам присоединиться.

Во время прощания г-н Аурелий наклонился с высоты своего роста к голове Мари и сказал:

– Не знаю, юная сирра, что с вами случилось, но определённо, сегодня вы мне нравитесь больше, чем прежде. Выражу надежду на то, что восстановившаяся память не ввергнет вас в прежний омут соблазнов.

Г-н де Трасси, это теперь Мари знала, был менталистом с даром интуиции. В какой-то степени можно было сказать, что он видел людей насквозь. Поэтому девушка покраснела и тихо поблагодарила хозяина имения.

На улице, возле подведённых к крыльцу лошадей, возникла небольшая заминка. Антуан и Арман лихо вскочили в сёдла, а Мари, когда ей помогли взобраться, так громко ахнула и вцепилась в седло, что появился новый повод для шуточек Антуана.

– Ну, знаешь, после кроликов я вообще ничему не удивляюсь! – поразилась Люсиль неуклюжести Мариэль.

– Ничего, она вспомнит! – Арман проехался на лошади рядом. – Я провожу их до замка. Лишняя помощь не помешает.

Антуан и не скрывал радости: доброволец избавил от необходимости плестись рядом с сестрой. Братец пришпорил коня и помчался вперёд, не подозревая о разговоре, который начался спустя несколько минут молчания между его сестрой и Арманом.

Глава 8. Настырный Вестник

Ему показалось, что он раздвоился, раскололся пополам, и одна его половина была горячей как огонь, а другая холодной как лед, одна была нежной, другая – жестокой, одна – трепетной, другая – твердой как камень. И каждая половина его раздвоившегося «я» старалась уничтожить другую.

Рэй Бредбери, «451 градус по Фаренгейту»

Поначалу Мария думала только о том, как бы не свалиться с лошади, но тело Мариэль быстро вспомнило удовольствие от езды, и стало легче. Арман ехал рядом, задумчиво поглядывая на расстилающееся со всех сторон белое полотно.

Большой Снегопад, который всегда с особым нетерпением ждали лабассцы, приносил с собой не только сугробы: надежду на богатый урожай и праздники в честь Белой Владычицы – в эти два октагона закладывалось будущее. Но, пожалуй, самым главным в эти дни был дар Владычицы, о котором мало кто задумывался. Дороги заметало, и снегопад вынуждал жителей сидеть дома, не тратить день на пустословие с соседом. Сосредоточение мыслей, очищение помыслов и познание себя – вот что мог означать главный подарок Владычицы смертным.

И как здорово было ехать по этому простору под медленно падающими снежинками, пить тишину и прохладный воздух мелкими глотками и думать о своём!

Над головами неспешных путников пролетела белоснежная птица с длинными крыльями, негромко крикнула, сделала круг и рассыпалась снежными завитками. Арман проследил за её движением, после исчезновения вскинул руку – и с земли вспорхнул снег, оформился в тельце с крыльями. Вверху парила новая снежная птица. Она набрала высоту, замерла в воздухе, ожидая приказа. Арман снова сделал взмах рукой, и птица умчалась куда-то вперёд.

– Матушка беспокоится обо мне, – подумав, что надо объяснить Мариэль происходящее, юноша обернулся и понял: девушка ничего не заметила.

Ехала она, опустив голову и украдкой вытирая слёзы.

– Мари? – позвал он, придерживая коня, который и без того шёл медленно.

Она не ответила, сглатывая ком, застрявший в горле, лишь покачала головой, мол, не хочу разговаривать. Арман помолчал.

– … Хочу извиниться перед тобой. Возможно, я не должен был делать это, но ничего другого мне в голову не пришло. Прости. И ещё… – он немного подумал, – меня удивило кое-что, я не стал говорить об этом нашим… Я слышал твои мысли, как будто два разных человека говорили одновременно, когда я… спасал тебя… И меня это беспокоит, Мари. Могу ли я помочь тебе?

Девушка всхлипнула и в очередной раз вытерла мокрой перчаткой щёку. Знал бы Арман, как ей было тошно! И не только сейчас. Часа два назад, едва угроза отравления магией миновала, Голос оживился и по обыкновению принялся возбуждённо рассказывать секреты из жизни Мариэль, от которых стало дурно. А состояние, которое друзья приняли за шок, называлось на самом деле: «Хочу провалиться от стыда под землю!»

Голос хвастался, как однажды Мариэль соблазнила Армана на поцелуй, чтобы почувствовать в этом превосходство над Люсиль. А после не раз шантажировала Армана разоблачением перед подругой и получала новые порции неохотных ласк. Как он, должно быть, ненавидел Мариэль! А она тешила своё самолюбие: украла у Люсиль хоть что-то, принадлежавшее ей. Голос признался, распаляясь от гордости, что Мариэль всё же планировала рассказать Люсиль правду и устроить всё таким образом, чтобы доказательства измены Армана оказались несомненными.

«За что мне это порочное тело и разум? – горевала Маша. – В Москве я хотя бы могла свободно думать и уважать себя. А здесь… как только вся правда вырвется наружу, поток презрения остановить будет невозможно…»

«Наложи печать молчания на него!» – вдруг придумал Голос, вняв логике переживаний, и теперь досаждал истерикой. Голова гудела от непрерываемого монолога: Голос понял, что Маша не собирается ничего предпринимать; в речь вплетались оскорбления и напоминания об ущербности в прошлой жизни, не забыла про мать, незаслуженно страдавшую без малого восемнадцать лет.

И сожаление о том, что она так и не умерла, стало последней каплей в переполнившейся чаше: слёзы стыда и безысходности хлынули и остановиться уже не могли. Находился ли в Люмерии хоть один близкий человек, друг, знакомый, перед которым не было бы стыдно?

По размышлении особое значение приобрели слова г-на де Трасси об омуте соблазнов, в который бросалась прежняя Мариэль. И тем более стала понятна холодность родителей Люсиль по отношению к Арману. Если, допустим, г-н Аурелий не мог знать всех грязных подробностей, то как интуит не желал его в качестве жениха своей дочери: кому нужен зять, легко подпадающий под чужое влияние и тем более изменяющий будущей жене?

Надо отдать должное мудрости де Трасси: судя по спокойствию Люсиль, родители пощадили её чувства и не поделились с ней подозрениями, однако выдвинули обязательное условие – не обмениваться в их присутствии знаками влюблённых. Вероятно, поэтому Люсиль сегодня на прогулке выбрала Антуана в качестве спутника. Но стоило четвёрке оказаться в одной комнате без лишних свидетелей, Люсиль и Арман не отходили друг от друга, доказывая нежность внутри своей пары.

Де Трасси надеялись, что пребывание в Академии поможет переключить внимание Люсиль на более стоящих кандидатов. И более чем вероятно, что г-н Аурелий не собирался ждать лета, с которым начиналось обучение. Златовласка по секрету сообщила друзьям, что в конце следующего октагона (через десять дней) в замке де Трасси состоится бал в честь новобранцев Лабасса с приглашением большого количества гостей, в том числе из других провинций. Если Маша мыслила в верном направлении, то организационная интрига состояла в подборе будущих сокурсников для Люсиль и, разумеется, потенциальных женихов. В том, что де Трасси умеют добиваться своего, можно было и не сомневаться.

Характерно, что, пока они ехали рядом, Арман не пытался утешать Мариэль, льющую слёзы. Сколько ему, должно быть, досталось от взбалмошной подруги! Не исключено, когда-то слёзы уже выступали как тяжёлое орудие в манипулировании: расплакалась – стал утешать – попросила поцеловать – поцеловал.

Голос издал смешок: «Да, так всё и было в первый раз. И во второй. На третий он уже сопротивлялся…» Маша с трудом подавила рвотный порыв. Мало того, что мерное покачивание на лошади её укачало, ещё и голова разболелась не на шутку.

Арман, заметив ёрзанье девушки в седле, спросил, не хочет ли она чего-нибудь.

– Хочу пить, – тихо призналась Маша. Про жгучее желание оказаться дома смысла говорить не было.

Он на ходу расстегнул сумку, притороченную к седлу, достал флягу в кожаном чехле, открыл и протянул:

– Это вода из нашего Волчьего Логова.

Вода показалась вкусной, напоминающей минеральную. Отпив порядочное количество, вернула сосуд:

– Спасибо. Чуть-чуть осталось.

– Ничего страшного, по дороге домой наберу ещё. Надо же, ты забыла многое, но благодарение на древнем языке помнишь, – поразился Арман.

– Ты о чём?

– О «спасибо». Хотя нет, показалось…

Совпадение или нет, голова стала меньше болеть, а Голос замолчал, дав, наконец, покой мыслям. Осознав облегчение, Мария ткнула пятками в бок животного, и Ром, так звали коня, одобрительно фыркнул, переходя на рысь.

В желудке сладко замерло от ощущения полёта, а потом – несколько минут ускоренной езды. Тычок – и Ром поскакал галопом. Замелькали деревья, растущие по обеим сторонам дороги, в ушах засвистел ветер. Вот это была скорость! Ах, как стало весело!

– Эй, ты не свалишься?! – спросил Арман, равняясь с Мариэль. Ему тоже надоело плестись по снегу в начинающихся сумерках, но пугала перспектива вернуть де Венеттам тело Мариэль.

– Не-а-а! Я! Лечу-у-у! – закричала Маша, отпуская одной рукой поводья и отбрасывая её крылом самолёта. Впервые за всё время пребывания в «персональном раю» она была счастлива.

Не прошло и получаса, доехали до развилки. Маша натянула поводья, и Ром перешёл на шаг, остановился, фыркая недовольно.

– Куда нам? – повернулась в седле Мария.

Арман кашлянул и засмеялся:

– Ты даже дорогу домой забыла? Тебе налево, мне – направо. Но, знаешь, я всё-таки побуду твоим проводником до конца. Вдруг ты опять решишь заночевать под Ирминсулем. Вон он, кстати, видишь?

Арман ткнул пальцем в тёмную полосу на севере – укрытый снегом лес и одинокое коричневое пятно перед ним. Мариэль импульсивно направила коня к Ирминсулю.

– Куда ты, глупая?! К нему пешком ходят. Да и поздно уже, – Арман пришпорил коня, догнал девушку и преградил дорогу. – Возвращайся домой, не испытывай судьбу!

Маша с сожалением бросила взгляд на желанное дерево. И правда, далековато, к тому же Арману домой возвращаться, а она – ничего, завтра уговорит родителей отпустить сюда.

– Хорошо, ты прав! – она натянула поводья, поворачивая лошадь, и обрадованный Ром не заставил себя уговаривать – пустился рысью домой.

Оказалось, что замок совсем рядом. Едва показались стены, Мария натянула поводья: «Тпр-ру!» До чего ж приятно думать спокойно, не нервничая и без диалогов с Голосом. «Эй, ты где? Чего молчишь?» – обратилась она к Голосу. Ответа не последовало. Уверенности в том, что внутренняя прежняя Мариэль исчезла навсегда, не было. Но замолчала как-то она совсем уж резко, ушла, не попрощавшись… Сразу, после того, как глотнула воды из священного источника…

– Арман, можно мне ещё твоей воды? – попросила у юноши. Тот протянул сосуд, и Маша заставила себя выпить до последней капли холодную воду. Если это было лекарство от сумасшествия, то оно по праву могло называться самым вкусным в мире. Пока пила короткими глотками, покачиваясь из-за нетерпеливого Рома, желающего быстрее оказаться в конюшне с ароматным сеном, додумала одну, засевшую ещё у де Трасси, мысль. – А вопрос тебе можно задать?

– Конечно, Мари.

– Признайся честно, ты тоже не хочешь учиться на одном факультете со мной и Антуаном? – спросила она и приложилась к горлышку фляги, чтобы сделать очередной глоток.

Арман хмыкнул и с особым интересом окинул взглядом наездницу:

– Удивляешь. Если совсем честно, то Антуана я бы, пожалуй, ещё выдержал…

Маша одним махом допила последнюю воду и вернула флягу:

– Спасибо, я так и думала.

– Ты просила честности.

– Да, и спасибо за неё.

Был у неё порыв попросить прощения за некрасивые поступки Мариэль и пообещать не отравлять жизнь в будущем, однако пока решила не делать этого: судьба Маши в теле Мариэль казалась неопределённой. Что если она обнадёжит этого милого молодого человека и однажды проснётся у себя в квартире? А здесь, в Люмерии, в своё тело вернётся прежняя Мариэль и продолжит жить, как жила до своего сна у священного дерева? Но Маша обязательно что-нибудь придумает, хотя и времени мало (лишь бы Голос не помешал), чтобы помочь Арману, даже если это будет последнее, что она успеет здесь сделать.

До парадного входа в замок оставалось немного, как вдруг лошади забеспокоились, остановились и захрапели, не желая идти вперёд.

– Что такое, моя хорошая? – сколько Арман ни понукал лошадь, та ржала и готова была сбросить хозяина, лишь бы не повиноваться.

От ворот к ним подбежал мужчина, судя по одежде, слуга.

– Что случилось, Джером? – Арман узнал конюха де Венетт.

– Ох, сир! Ума не приложим, что такое! Тёмная магия – не иначе. А ведь и днём выводили лошадок в другие ворота. Господин Рафэль всё осмотрел на предмет проклятия, но ничего не обнаружил. Мы бы позабыли про этот конфуз, но только что молодой господин слетел с лошади аккурат перед воротиной. Благодарение Владычице, здоров молодой сир, но лошадь наотрез отказалась входить. Мы её сызнова через хоздвор и завели-то. Вот господин Рафэль приставил меня ожидать вас и предупредить. Вы бы слезли с лошадок-то, не поминём шархала, но как бы и вы не пострадали!

Арман мгновенно спрыгнул с лошади и помог спешиться Мариэль. Слуга взял её лошадь под уздцы и собрался сделать круг подальше от парадных ворот.

– Знаешь, я тоже с ним пойду, – Маша повернулась к Арману, не собиравшемуся следовать за конюхом. Она догадалась, что напугало животных. Усмиряя дрожь во всем теле, протянула руку и заставила себя улыбнуться. – Проверим, кролики не поссорились?

Арман также вежливо улыбнулся в ответ, протянул свою руку, коснулся сначала кончиков пальцев девушки и только потом пожал всю ладонь:

– Кажется, не успели. Благодарю за сегодняшний день. Он хоть и был, мягко говоря, неожиданным, но всё же порадовал меня финалом.

Мария кивнула:

– Спасибо, что меня спас. До свидания, будь осторожен по дороге домой, – наверное, назойливо было бы затягивать прощание, и она, подняв юбки над сугробами, торопливо пошла за Джеромом.

Арман посмотрел ей вслед, потёр задумчиво щеку, тряхнул головой, отгоняя ненужные мысли. Вскочил на лошадь, и та охотно унесла его назад, по направлению к развилке – подальше от чего-то страшного, находящегося у ворот замка де Венетт.

Следуя за слугой, Мария попала в конюшню. Не зная, куда идти дальше, чтобы вернуться в свою комнату, она прошлась меж стойл, с удовольствием рассматривая лошадей и даже позабыв о причине, вынудившей оказаться здесь.

– Изволите чего-нибудь? – обратился к ней Джером, неся охапку сена для Рома. Значит, Джером – конюх, понятно.

– Позови Жанетту, пожалуйста.

Джером неопределённо крякнул и смылся, оставив Машу наедине с лошадьми, задумчиво жующими сено и поглядывающими на гостью. Всего в конюшне находилось восемь лошадей, двух из них, своего Рома и Антуановскую Перси, Маша уже запомнила, поэтому пошла к остальным. Одна из лошадок (непонятно, это был он или она) заставила восхищённо остановиться, снять перчатку и протянуть руку к умной морде. Карие глаза смотрели на девушку, так показалось, насмешливо.

– Ах, ты красавица! А у меня ничего вкусного с собой нет, прости. Но в следующий раз я обязательно принесу тебе хлеба или морковки. Ты же любишь морковку?.. Как тебя зовут? – Маша гладила подставленную золотистую морду. Лошадь фыркнула и потрясла головой, соглашаясь со сказанным.

– Это Мечта госпожи. Вероятно, вы подзабыли, сирра, – ответил за животное вернувшийся Джером. Подошёл и потеребил гриву. – Скотина, а тоже чувствует, что госпожа заболела. Пятый день дальше общего загона не ходит. На пробежку бы ей, в снегу поваляться.

– Так выведите.

– Не даёт дальше двора уводить, требует вернуться. Вот что значит лошадиная верность.

Мария с жалостью посмотрела в глаза, в которых отражалось двое людей:

– Бедненькая. Я завтра навещу тебя.

Конюх снова крякнул и сделал вид, что ему срочно нужно заниматься своими делами. Маша подошла к остальным лошадям, считая, что они могут обидеться, если не уделить внимание каждому. Джером искоса наблюдал за девушкой.

Ситуацию спасла запыхавшаяся Жанетта:

– Ой, вот вы где, госпожа! Батюшка вас уже заждался, велит подавать ужин, а вас всё нет и нет!

– Я забыла дорогу в свою комнату, – шепнула Мария на ухо Жанетте, и та хлопнула себя по лбу, не зная, как извиниться за оплошность.

Они прошли через служебные помещения, попали в коридор, соединённый с кухней, ещё два пролёта – и дошли до фойе, лестница из которого, как и у де Трасси, вела на этажи. Жанетта тихо объясняла расположение комнат.

– Да, теперь смутно припоминаю! – чтобы не испугать служанку полной амнезией, сказала Маша, когда они вынырнули из служебного коридора под лестницей в фойе, названное Жанеттой как входная.

Это была относительно небольшая, гораздо меньше приёмной залы комната с двумя большими окнами, расположенными выше человеческого роста. Здесь гулял сквозняк, а яркий свет, по-видимому, никому не был нужен. Двух окон, затянутых инеем, сейчас хватало, чтобы не споткнуться или не задеть мебель, оставленную здесь для посетителей и вытянувшего ноги в хозяйском кресле мальчишки лет двенадцати. Заметив его, Жанетта рявкнула:

– Микал, бездельник! Я же тебе сказала: все господа в доме, иди на кухню, помогай матери!

Тот поднялся и, зевая, ушёл.

– Темновато здесь, – заметила Маша, сворачивая от лестницы к выходу.

– Это дверь во двор! – поторопилась остановить госпожу Жанетта.

– Я догадалась. Хочу посмотреть, что там…

Служанка охнула:

– Не ходили бы вы туда, госпожа Мариэль! Мы сами все напуганы! А господин Рафэль советовал никому туда и носа не совать. Он вызвал инквизиторов из Лабасса. Они-то уж точно найдут причину… Не открывайте дверь, госпожа, прошу! Страсть как боюсь, вдруг что-то страшное в дом заползёт?

– Я только посмотрю, – Мария взялась за толстую металлическую ручку. Но служанка всплеснула руками:

– Ах, да зачем же дверь открывать?! Посмотрите отсюда, госпожа! – дёрнула за какой-то рычаг на том, что Маша приняла за неразборчивую тёмную картину. Возле двери открылось небольшое окошечко – архитекторская дань осторожности.

Вестник, как и прежде, стоял рядом с воротами, опустив голову. Но едва окошко скрипнуло, поднял капюшон с клубящейся темнотой под ним и вперил невидимый взгляд на Мариэль, а затем и руку вскинул. «Помоги-и-и!» – явственно послышался глухой зов. Чувствуя, как кровь отхлынула от лица, девушка посторонилась, давая Жанетте торопливо закрыть окошко.

Пока шли в спальню, чтобы сменить дорожное платье на домашнее, Маша всё думала о скорбной фигуре во дворе, которую завтра инквизиторы вычислят, и, не исключено, заодно узнают, что кое-кто видит этого Вестника. Неудивительно будет, если появятся сложные вопросы. Маша еле от лекаря отделалась, чувствуя его научный интерес к своей персоне. Способности – не пойми что, а уж если опытные друзья Мариэль не смогли определить, что в ней такое, то быть ей лабораторным… кроликом, как пить дать. Мысли прервала Жанетта, сообщив, что госпожа Илария вернулась в свою комнату, пока Мариэль были в гостях:

– …Уж господин-то Рафэль найдёт способ повысить ей уровень магии… – добавила служанка с непередаваемой интонацией.

– Каким образом? – рассеянно спросила Маша, чьи мысли моментально развернулись в другую сторону. Вместе с ними, она резко остановилась. – Жанетта!

– А я что? Я же пошутила! – виновато опустила голову служанка.

– Скажи, книги от Люсиль появились у меня в комнате?

– Какие книги? Простите, не знаю.

Мария с досадой махнула рукой и ускорила шаг. Если книги появились, когда матушка ещё находилась в комнате дочери, то вопросы точно начнутся. Хотя… что такого в невинных детских книгах? Если, конечно, Люсиль не добавила чего-нибудь другого.

Но на столике было пусто, даже на писчей бумаге был едва видимый глазу слой пыли и чернильница с плотно закрытой крышкой. Маша сначала с облечением вздохнула, а потом расстроилась: Люсиль могла и забыть про своё обещание. Жанетта поняла грустное выражение лица хозяйки по-своему:

– Последнюю книгу, которую вы дочитали, я унесла в библиотеку, и больше вы не приносили ничего, – служанка подняла брошенное платье, расправила его и положила на кресло у двери. – Жизнеописания Марьом ле Круасью, ставшей любовницей брата короля, вас не впечатлили. Вправду сказать, стиль этой книги был несколько витиеват, а финал известен с первой страницы. И это была последняя книга о королевском дворе, которая имелась в библиотеке… Поднимите, ручки, госпожа!.. Вы ещё хотели заказать из столицы новые, но не успели. Если желаете, вам завтра доставят каталог новых книг…

– Подожди-ка, а откуда ты знаешь, о чём была та книга? – рассеянно спросила Маша, с трудом представив себе, что грубая Мариэль могла служанке рассказывать о прочитанном. Однако руки Жанетты дрогнули, и она бухнулась на колени.

– О, простите великодушно, госпожа! Я не хотела! Но вы оставили книгу раскрытой, а я, когда убиралась, одним глазком, всего одним глазком… И сама не заметила, как прочитала всю…

Маша оторопело смотрела сверху вниз на причитающую Жанетту, пока не рассмеялась:

– Вот ты действительно дурёха! Что плохого в том, что ты любишь читать? – внезапно вспомнила исторические сериалы, в которых слуги чаще всего были безграмотными, и сменила весёлый тон на строгий. Болтовня Жанетты подала кое-какую идею. – Ладно, я прощаю. И более того, разрешаю тебе читать все мои книги. Скажи-ка, а где мой дневник?

Должен же быть у Мариэль, не имеющей ни одного настоящего друга, дневник, куда она могла записывать все свои девичьи тайны, жаловаться на жизнь?

– О! Благодарю за милость госпожа! – Жанетта благоговейно поцеловала руку хозяйки и, как ни в чём не бывало, продолжила возиться с одеждой. – Наденете это или это?.. Прекрасно, моя госпожа!.. А дневник должен быть у вас в тайнике, все господа хранят важные бумаги под личной печатью…

– И где он, ты же знаешь, верно? – служанка опять замерла, виновато опуская глаза. Маша произнесла мягче, – я не буду ругаться, Жанетта, не переживай. Просто хочу быстрее всё вспомнить.

И хорошенькая Жанетта просияла лицом:

– Это вы отлично придумали! И как мне в голову не пришло вам предложить? Тайник у вас за кроватью, госпожа, нужно только приложить ладонь к стене.

Маша пальцем показала на камин и на другую сторону от кровати: там или там? Служанка кивнула на второй вариант. Волоча за собой незашнурованное платье, Маша сразу пошла проверять. Жанетта пыхтела сзади, пытаясь на ходу затянуть болтающийся корсет, и бубня про то, что батюшка с Антуаном, должно быть, заждались в столовой, и заставлять их ждать было бы неприлично.

– Я сначала к матушке зайду, потом пойду к ним, – огорошила служанку Маша, разглядывая стену без признаков вмонтированного сейфа или тайника. Прикоснулась ладонью, как говорила Жанетта, к стене, и раздался скрежет. Кусок гобелена отъехал вверх, и образовалась небольшая ниша.

Девушка присела, всматриваясь в темноту, прежде чем совать в отверстие руку, рассмотрела корешок, и вытащила тетрадь в твёрдом, как у книги, переплёте:

– Отлично! Дай-ка я к свету встану… Да не ворчи, Жанетта, я только взгляну…

Дневник раскрылся. Между случайными страницами лежал засушенный цветок. К счастью, способность читать на Люмерийском, как говорить, понимать его, никуда не исчезла.

«…Этот цветок, подаренный Его высочеством, станет символом будущего восхождения на престол!.. Клянусь, я приложу все…»

– Жанетта! – Маша рассмеялась счастливо.

– Да, моя госпожа!

– Ты себе даже не представляешь, как здорово, что мы вспомнили про дневник! А скажи мне ещё, вот, к примеру, если я вырву листы и потом скажу, что это не моё, а кто-то подделал мой почерк, есть ли в Люмерии какая-нибудь экспертиза, которая сможет доказать, что писала именно я и никто другой?

Жанетта закончила с платьем и теперь взялась за растрёпанные волосы хозяйки, зажав шпильки во рту:

– Не понимаю, что вы такое затеяли, но если вам это нужно знать… Повернитесь-ка… Инквизиторы могут всё узнать.

Ах, инквизиторы… И мысли вернулись к Вестнику. С Арманом проблема решена благодаря дневнику. А вот как прогнать Вестника – это пока нерешённый вопрос.

Где-то в комнате бухнуло, словно тяжёлое упало. Девушки обернулись: на столике, рядом с чернильницей, лежала стопка книг.

– О, это сирра Люсиль прислала вам книги! – прокомментировала очевидное Жанетта, втыкая последнюю шпильку. – Прошу вас только, не читайте их сейчас, помните о батюшке с братом!

Маша вернула дневник в тайник, а затем, несмотря на жалобные призывы идти в столовую, неторопливо полистала фолианты с рисунками, выполненными чернилами.

– Вот что, Жанетта. Ты остаёшься здесь, – другого выхода Маша пока не видела, – и будешь ждать меня. Ты же умеешь читать, правда? Твоя задача – найти хоть что-то про Вестника. Мне срочно нужно знать!

Она вручила обалдевшей служанке книги и вышла из комнаты.

Глава 9. Семейная молитва г-жи Тринилии

Весь мир – театр, мы все – актёры поневоле,

Всесильная Судьба распределяет роли,

И небеса следят за нашею игрой!

Пьер де Ронсар

В матушкиной спальне Нана кормила свою хозяйку, полусидящую на приподнятых подушках. Судя по тому, как быстро Илария положила на столик приборы и протянула руку вошедшей дочери, Нана переусердствовалала с заботой.

– О, милая! Ты выглядишь такой посвежевшей! Встреча с друзьями пошла тебе на пользу, – она похлопала рукой рядом с собой. – Присядь, милая. Я так рада тебя видеть!

– Я вас тоже, матушка. И вижу, что Нана отлично справляется с ролью няньки. Мне бы такую служанку, – незаметно от Наны подмигнула матушке.

Служанка издала неразборчивый гортанный звук и принялась отрабатывать похвалу, набрала полную ложку бульона.

– Ах, Нана, хватит, прошу! В самом деле, за сегодня ты мне скормила недельный рацион! Ты хочешь, чтобы я поехала на источник располневшей? – Илария с возмущением закрылась рукой от надвигающегося на неё столового прибора. – Поди прочь, прошу! Дай поговорить с дочерью!

Маша с улыбкой наблюдала за молчаливой битвой: Нана обиженно скривила губы, матушка нахмурилась, тогда Нана демонстративно взяла столик, звякнув поехавшей посудой, и с грохотом поставила на бюро. Гремя чашками, стала наливать отвар.

– О, Белая Владычица! Эта женщина отнимает у меня последние силы своим упрямством! – вполголоса пожаловалась госпожа Илария, и Нана замерла на мгновение, чтобы продолжить своё дело ожесточённей. Посуда жалобно просила пощады.

Маша погладила матушкину руку и задержала сверху свою. Набравшись смелости, попросилась съездить завтра к Ирминсулю и водопаду, чтобы там набрать воды для матушки и себя. Без лишних подробностей рассказала о том, какое благотворное влияние оказала вода, которой молодой сир Делоне угостил Мариэль. А в качестве провожатого Маша попросила отпустить с ней Жанетту:

– Моя Жанетта, конечно, не Нана, но уснуть мне второй раз точно не даст. Такая болтушка, и ей бы тоже не мешало причаститься к святыням, – закончила свою просьбу девушка.

Г-жа Илария поначалу воспротивилась идее, однако служанка вдруг поддержала молодую сирру в благочестивом желании посетить гнёзда и тем более привезти воду из Волчьего Логова. Как известно, в лечении все средства хороши.

Добившись своего и, на всякий случай, заручившись обещанием уговорить г-на Рафэля, Маша поцеловала матушку, пожелала спокойной ночи и отправилась в обеденный зал, по дороге ускоряя шаг.

Стремительно войдя в столовую, девушка словно налетела на невидимую стену: за накрытым столом молча сидели отец, Антуан и какая-то старуха. Только сейчас Маша вспомнила про бабушку Мариэль, живущую в замке, госпожу Тринилию, которую ни разу до этого момента не видела.

– Добрый вечер, прошу прощения за опоздание, – Маша степенно подошла к отодвинутому для неё стулу и заняла место. Г-жа Тринилия сидела с таким оскорблённым видом, поджав губы и меча молнии на присутствующих, что девушка поспешила объяснить: – я заходила к матушке узнать о её здоровье и пожелать спокойной ночи.

Правая бровь г-жи Тринилии дрогнула, сухие руки сцепились в домик, женщина перевела медленный взгляд на зятя. Тот, улыбаясь, заговорил:

– Раз все в сборе, начнём ужин… – прервался из-за тихого покашливания тёщи, – но сначала, матушка, прочитайте молитву, у вас всегда душевно получатся!

Женщина не улыбнулась на комплимент, поставила локти на стол, не ломая домика из пальцев, и начала молиться, свирепо поглядывая на сидящих:

– О, Белая Владычица, матерь Люмерии! Защитница благочестивых и враг лжи и обмана! Благодарим тебя за эту пищу и за здравие всех, кто живёт в этом доме. Да пойдёт благословлённая тобой пища во благо! Да не оскудеет родительская любовь и будет разумно и мудро управлять детьми…

Женщина пристально посмотрела на «молящегося» зятя.

– …и воспитают их в чистоте и непорочности, как завещала нам Белая Владычица. Да прозреет разум детей, толкующих волю родительскую превратно и преступающих законы совести… – это пожелание полетело в адрес Антуана, с интересом разглядывающего какую-то деталь на противоположной стене.

Маша напряглась, примерно представляя, о чём сейчас будет просить для неё у Владычица г-жа Тринилия. Куда смотреть, чтобы потом не заслужить ещё один совет? И она опустила глаза на пустую тарелку.

– И да принесут потомки дому де Венеттов честь, а не бесчестие!..

Г-н Рафэль не выдержал:

– Матушка, что вы такое говорите!

– Одна! С молодым человеком! Приехала ночью! Да услышит мою молитву Белая Владычица. Энон-эрит!

– Энон-эрит, – повторили слаженно Антуан и глава семейства, Маша поспешила к ним присоединиться, чтобы г-жа Тринилия не обвинила ещё и в неумении молиться.

Г-н Рафэль дал знак двум слугам начинать трапезу. Тарелки быстро заполнялись едой, но «молитва» не отпускала г-жу Тринилию:

– В наше время считалось крайне неприличным находиться наедине с молодым человеком. Поэтому присутствие компаньонки на прогулке было не просто желательным…

– Шарх.., матушка, Мариэль была со своим братом, а не то, что вы себе придумали! – отец в отчаянии воздел вилку и нож к небесам. Стало понятно, что пока Мариэль добиралась до столовой, здесь громыхала гроза.

Никто, кроме Рафэля, и даже включая саму г-жу Тринилию, не подозревал, что Илария как любящая дочь и верная супруга на протяжении многих лет сдерживала суровый характер своей матери ментальной магией. Но в эти дни семья оказалась беззащитна перед бабушкой, вдруг пожелавшей поприсутствовать на ужине, чтобы внести лепту в воспитание неразумных отпрысков, пока их мать восстанавливается. По этой же причине она зорко следила за происходящим:

– Я видела, когда приехал Антуан. Прошло достаточно времени с тех пор, чтобы я могла себе составить представление о воспитании моей внучки!

Рафэль, ибо рот его уже был набит, только глаза возвёл. Антуан тонко улыбался, но также сосредоточился на еде. Зато Маша от стыда и жевать нормально не могла. Последняя реплика рассердила:

– Бабушка, мы с Антуаном приехали бы вместе, если бы он меня не бросил сразу после того, как мы выехали. А потом я задержалась на конюшне, матушкина Мечта скучает, её нужно выгулять…

– Да ты плелась на лошади, как дохлая! Я бы уснул рядом! – отпарировал обвинения Антуан, заметив сместившийся прицел сузившихся глаз в свою сторону.

Однако бабушка решила, что ситуация понятна и обсуждать её не имеет смысла. Подытожила:

– Что ж, неудивительно, что над нашим замком висит проклятие беспечности! Заслуженное наказание!

Г-н Рафэль сжал столовые приборы, прожевал еду и повернулся к тёще:

– Матушка! Я уверен, что нет никакого проклятия. Я готов поклясться, прислуга ещё вчерашним вечером использовала неправильное заклинание для запора ворот. Вот лошади и почуяли. Не гневите Владычицу своими догадками!

В такой милой обстановке прошёл ужин. Мария с трудом, впрочем, как и все, кроме г-жи Тринилии, дождалась его окончания. Удивительно синхронно все отказались от десерта, и столовую поспешно покинули все, кроме самой зачинщицы ссоры. Бабушка осталась проследить за тем, как убирают со стола и тушат все светильники.

Маша влетела в спальню с несказанным облегчением, снимая на ходу шаль и бросая её на кровать:

– Ну что, Жанетта, нашла?

Служанка сидела с книгой на коленях, придвинув себе лампу и усилив свет. При появлении госпожи она подскочила и протянула книгу:

– В одной книге, той, что про защиту от магического влияния, была закладка от сирры Люсиль. Но там совсем немного… А в этой я нашла легенду. Вам прочитать, или вы сами?

– Ты ужинала?

– О! Нет, госпожа. Слуги едят после господ…

Маша головой покачала: магический мир, и тут иерархическая несправедливость… Девушка повернулась к служанке:

– Вот что. Помоги мне снять это платье, пожалуйста, заодно расскажешь, что прочитала. Представляешь, я вся исчесалась, пока шла в комнату. Аллергия на бабушкино ворчание, не иначе. И потом можешь идти. Я сама умоюсь и оботрусь как-нибудь… По каким дням тут принимают ванну? Через день?

Жанетта издала звук, который можно было трактовать как изумление, смешанное с ужасом и обидой сразу:

– Что такое говорит моя госпожа?! Как я могу вас оставить и не исполнить ваше пожелание очиститься перед сном? Вы, верно, хотите от меня избавиться!

«Ещё одна обидчивая Нана!» – вздохнула Маша и поспешила успокоить служанку. Жанетта, помогая раздеться, начала пересказ и увлеклась так, что пришлось с неё взять слово не делиться завтра же на кухне этой историей, чтобы не напугать слуг. Служанка гордо ответила, что легенда про Вестника была не единственной, которую она успела прочитать и запомнить. Слава богу, голова болтливой Жанетты будет ненадолго занята. А пока она рассказывала, понизив таинственно голос:

– В книге написано, что Вестник при жизни был продажным судьей. Кто платил ему мзду больше, того и правда была. И вот однажды привели к нему старика, седого и сгорбленного, и торговца, у которого этот старик, якобы, попортил яблоки – выбирал долго себе мягкое и помял пальцами товар… В общем, этот судья, конечно, постановил, чтобы старик выплатил торговцу за все яблоки, которые трогал. Но старик сказал, что денег у него ровно на одно яблоко, а больше ему в тот день не подали. И тогда приказал судья бросить старика в яму к преступникам и держать до тех пор, пока старик не вернёт деньги. «Как же я верну монеты, если буду сидеть в яме?» – спросил старик. А продажный судья только посмеялся.

Тот старик на самом деле был Белый Некромант, зачинатель некромагии… Услышал он жалобы душ, которых погубил судья своим решением, и захотел сам проверить. Вот и увидел он, что те души не солгали. Разгневался он, скинул свою личину немощного старика и ка-ак ударит своим посохом! Душа судьи в ту же минуту в посох и ушла!

Много лет прошло, ходил Белый Некромант по миру так долго, что одежда его сделалась чёрная, и посох из белого окрасился в чёрный цвет, и сам Некромант стал называться Чёрным! Оказывается, проклятые души, которые он забрал в свой посох, своими злодеяниями даже душу первого некроманта испачкали.

Стал он тогда вызывать души из посоха, одну за одной, и спрашивать, как хотят они искупить свои грехи. Например, палач просил дать ему возможность спасать людей, а Некромант соглашался и устанавливал неожиданную судьбу – быть вечным извозчиком на пароме, пока не найдётся человек, убивший больше, чем этот палач…

– Ну, а с Вестником-то что? – платье было снято, и Маша с наслаждением прошлась руками по коже спины и плеч, почесала их.

– Я сейчас вам воду приготовлю! – Жанетта открыла дверь в комнату с лоханью. Маша последовала в уборную за служанкой.

Не прошло и пяти минут, как вода в лохани наполнилась сама собой, стоило Жанетте перелить туда из большого ведра. Затем служанка опустила в воду руки по запястье – и от неё в прохладном помещении повалил пар. Проделывая всё это, она с удовольствием продолжала:

– А продажного судью Белый, то есть, уже Чёрный Некромант наказал так. Выпустил его душу из посоха и спрашивает: «Ну что, осознал свои грехи?» «Осознал и каюсь, о господин!» – судья упал на колени. «Как думаешь искупить?» – «Буду верой и правдой служить людям!» А Некромант и говорит: «Это ты хорошо придумал! Назначаю тебя Вестником! Любой, кто потребует помощи и готов будет заплатить за неё, сможет вызвать тебя. Ты же станешь гарантом сделки и будешь искать того, кто сможет выполнить волю заказчика. И до тех пор, пока сделка не будет завершена положительно, ты будешь не свободен». «Сколько мне служить?» – спрашивает судья. «Столько лет, сколько ты скопил себе сибериусов на взятках!» – сказал Некромант и захохотал. А у судьи-то, и вправду, после смерти нашли целую комнату с сундуками, набитыми золотыми монетами. Так что быть ему Вестником до скончания мира!

И как вынес свой приговор Некромант, стукнул посохом – и обрёл новую плоть судья, стал Вестником. Говорят, что видеть его могут только тот, кто вызвал его, и тот, кого нашёл Вестник, чтобы исполнить данный обет… Вода готова, госпожа!

Жанетта помогла Мариэль снять нижнюю рубашку и залезть в лохань, в которой можно было усесться, скрестив ноги или согнув в коленях.

Вода божественно ласкала тело, и Маша застонала от удовольствия, откинувшись спиной на тёплую деревянную стенку. Жанетта помогла вымыть волосы ароматным мылом, потереть спину и хотела взяться за руки, но Маша грозно рыкнула:

– Я сама!..

Служанка обиделась, но ненадолго, потому что Мариэль стала рассказывать про события у де Трасси, умолчав о поцелуях в гроте, и служанка повеселела. Питалась она интересными новостями, что ли? Так подумала лениво Маша, нежась в тёплой воде, пахнущей травами.

После купания Жанетта хотела было помочь высушить тело, но Маша попросила:

– Оставь, хочу чувствовать влажное тело. Словно живая по-настоящему…

Выполнив все последние обязательства, служанка напоследок поправила одеяло, в которое укуталась Маша, собираясь ещё немного пободрствовать за чтением дневника Мариэль; подбросила поленьев в камин, усилила свет от лампы на подставке в изголовье кровати, чтобы удобнее было читать; сделала книксен, пожелала ночи, наполненной прекрасными снами, и, наконец, ушла.

Маша погрузилась в чтение дневника.

Записи Мариэль, её чаяния и мечты оказались примечательными, а каждая страница могла стать компроматом, который искала Маша. И чем дальше, тем записи становились всё откровенней, повествуя о таких вещах, о которых Маша не догадывалась, а мама ей об этом не рассказывала. Даже жарко стало от фантазий Мариэль…

Девушка откинула одеяло и босыми ногами прошлась до столика с водой. Выпила половину кубка и чуть не подавилась, когда в голове раздался знакомый голос:

– Ну что, понравились тебе тайны Мариэль?

Глава 10. Самое трудное

Велико могущество совести: оно дает себя одинаково чувствовать, отнимая у невиновного всякую боязнь и беспрестанно рисуя воображению виновника всё заслуженное им наказание.

Цицерон Марк Туллий

Голос терпеливо ждал, пока Маша откашляется:

– Извини, не хотела напугать, – насмешливо продолжил Голос. – Уж очень забавной и, к сожалению, предсказуемой была твоя реакция на собственные записи в дневнике.

– «Собственные»? – на языке вертелось много вопросов, но Суфлёр переключил их все на один единственный.

Голос насмешливо хмыкнул:

– А чьи же ещё?

– Но я не Мариэль! – удивительно, как этот Голос успевал так быстро выводить из себя. Настоящий талант. – Прекрати надо мной издеваться! Хватит!

Голос поцокал неодобрительно, задумался ненадолго:

– Пожалуй, нам стоит прояснить кое-что. Точнее, тебе. Осознав, кто ты сама, узнаешь, кто я. И разговор у нас будет непростой. Но для начала давай-ка сделаем заклинание магического шатра, чтобы нас никто не подслушал. Твой горячо любимый братец решил сегодня устроить вылазку в погреб. Ещё ненароком услышит твоё бормотание, или ты кричать начнёшь. Не хочу, чтобы тебя ко всему прочему считали ещё и сумасшедшей.

Странное дело, в данный момент Голос был на редкость убедителен: не истерил и не потребовал устроить засаду Антуану и выдать его, крадущегося с бутылкой наперевес, например, бабушке. Неужели всё-таки вода из Волчьего логова так благотворно подействовала? Молчала часа четыре, а теперь будто нормальный человек, с которым поговорить можно.

– Заметь, это сейчас была твоя фантазия, я бы и не догадалась устроить пакость братцу, – Голос издал смешок. – Поторапливайся же! Делай, как я скажу…

Недолго поколебавшись, Маша подчинилась. Получилось не с первого раза и даже не со второго – на пятой попытке небольшой мыльный пузырь размером с кулак раздулся над головой Мариэль до размера комнаты, и теперь, куда ни посмотреть, поблескивал купол из переливающейся пелены, похожей на ту, которую Маша видела при создании портала.

– Неплохо. Правда, лопнет через полчаса… Ну что ж, значит, столько продлится наш разговор, – спокойно сказал Голос, звучавший после появления магического шатра уже и не в голове, а вокруг, как из невидимого динамика.

Маша присела на край кровати:

– О чём ты хотела поговорить?

Голос засмеялся:

– Я хотела?.. Впрочем, давай перейдём к делу. Начну говорить я, а ты слушай. Потом поменяемся.

– После того, как ты обвинила меня в том, что я сделала твоё пребывание здесь невыносимым, и даже на будущее замахнулась, рыдала в три ручья, мол, тебе исправлять ошибки прежней Мариэль, я решила временно не комментировать твои действия. Мне стало интересно, как ты воспользуешься этой свободой. В тот момент Арман удачно со своей водой подвернулся, и ты решила, что надзирателя больше нет. А теперь давай посмотрим, что ты сделала сама, без моего вмешательства.

– Пила воду, хотя не хотела этого, чтобы избавиться от хозяйки тела; даже если ты заблуждалась, всё равно это было некрасиво. Обманула служанку, не сказав ей про Вестника, а ведь эта девушка поклялась за тобой в огонь шагнуть, если потребуется. Затем ты проигнорировала пожелание отца и пошла к матери, чтобы обмануть её ловким способом. Под предлогом привезти ей исцеляющей воды ты уговорила её отпустить тебя завтра. И опять приплела невинную служанку. Заметь, на тот момент не прошло и часа, как я дала тебе свободу.

– За ужином ты выдала своего брата бабушке, оправдав своё опоздание. Во время молитвы думала не о молитве, хотя Тринилия была права во всём, как всегда. После этого ты опять использовала служанку в своих целях, не объясняя, зачем. Ты думаешь, она сейчас спит? Ты даже забыла про мать из прошлой жизни, о счастье которой якобы пеклась, пока моё присутствие было очевидным.

– Далее. Ещё неделю назад ты готова была пожертвовать своим жалким существованием ради счастья матери из прошлого. О твоих намерениях спасти целый мир, если бы он излечил тебя, тоже упомянем. И вот ты здорова и благополучна. Час назад ты узнала, что некто нуждается в твоей помощи, я имею в виду Вестника, который третий день стоит под твоим окном и представляет пока только неудобство для домашней скотины, а завтра проблемы начнутся у всех. Какое решение ты приняла? Ты хоть что-нибудь сделала хорошее из того, что собиралась? Нет, ты читаешь свой дневник с паскудными записями, выбросив из головы чужой призыв о помощи.

– И, наконец, пока ты читала свои интимные воспоминания, я почувствовала твой интерес к тому, из-за чего, частично, Мариэль была наказана.

Достаточно тебе доказательств того, что ты и без меня неплохо справляешься с образом (как ты назвала себя?) взбалмошной девицы? Десять проступков за полдня – многовато для невинной Марии Венедиктовой, не так ли, м? – Голос замолчал, ожидая ответа.

И Маша не могла ничего ответить на это: слёзы стыда покатились по её щекам, она только покачала головой, признавая вину. Желание оправдаться ушло на задний план. Голос был прав. Что случилось с ней? Почему так вышло, что она превратилась в Мариэль, сама того не заметив?

– Ну, нет, милая! – возмутился Голос. – Проясним ещё один момент для нас обеих. Яблоко, которое превратили в пуар, – уже не яблоко. Согласна?.. То-то же. Забудь своё русское имя, твоё прошлое теперь принадлежит Люмерии. И до тех пор, пока ты, пуар мой, будешь верить в то, что ты – яблоко, в голове твоей будет каша, на которую ты жалуешься.

Маша вытерла очередную слезинку и не возразила – хотела уточнить, потому что чувствовала: именно сейчас Голос не обманывает, не играет:

– Но как же я могу стать Мариэль, если я хорошо помню только то, что было со мной в Москве, а то, что было в Люмерии, нет?

Голос вздохнул протяжно, словно хотел показать усталость от объяснения очевидных вещей:

– Мы помним лишь то, что представляет для нас ценность. Скоро возобновятся занятия, и ты убедишься в этом. Послушай, стоит тебе признать, что ты – Мариэль, и ошибки её прошлого – твои ошибки, как всё встанет на свои места. В этом суть мироздания: мы сейчас – это не последствие прошлого, это сумма того, что мы из него взяли, и наши нынешние возможности.

Повисла пауза. Голос дал возможность переварить услышанное. И, почувствовав сомнение Мариэль в своих силах, произнёс с более тёплой интонацией:

– Не надо сомневаться. От бездействия уверенности не прибавится. Как я уже сказала, ты совершила много проступков за короткий срок, хотя цель была благая. За твоё оригинальное решение помочь Арману и заслужить его прощение я бы тебе простила большую часть ошибок. Арман – милый мальчик, достойный потомок Белого Речника и Помаванки, которым я немного задолжала.

– И за намерение помириться с братом тоже молодец. Похвально также, что твоя нерешительность относительно Вестника была связана с нежеланием подставить прежнюю Мариэль. Как ты сказала? «Однажды я проснусь снова в своём инвалидном кресле, а Мариэль придётся выполнять обещанное мной». Так? Если бы не эти моменты, я была бы крайне разочарована в тебе. И всё же ты должна уяснить: к цели почти никогда не ведёт одна дорога. Можно идти по широкой и наделать непростительных ошибок. А можно продираться через тернии и сохранить честь.

Лёгкое движение воздуха коснулось опущенной головы девушки, погладило:

– Если у тебя остались вопросы, задавай сейчас. Как только я уйду, ты будешь нести ответственность за происходящее сама.

Маша сглотнула тающий от добрых слов ком в горле:

– Но кто вы, если не Мариэль? Что с ней случилось, и могу ли я увидеть свою маму?

Голос засмеялся добродушно:

– Прошлое всё-таки никак тебя не отпускает. Хорошо, расскажу немного. Пока всего знать тебе не нужно, со временем узнаешь. Мариэль Адерин Ригхан де Венетт была обречена. Так получилось, не уследили: тьма захватила ваше сердце. Но слишком много людей молилось о вас, да и грядущие события потребовали присутствия Мариэль.

Признаюсь, условие задачи было слишком сложным, чтобы я не заинтересовалась. Мне пришлось выжечь тьму, захватившую душу бедной девочки. В твоём мире, кажется, есть похожая болезнь, связанная с телом, когда отростки тьмы пожирают его здоровую часть.

Но разум, лишённый части воспоминаний, как правило, становится безумным, и мне пришлось искать вторую Мариэль, чтобы заполнить пустоту в душе и воспоминаниях соответственно. Так я нашла тебя, полную противоположность той Мариэль и, в то же время, – идеальную копию. Во Всемирье так бывает.

– Значит, я не умерла, когда упала с балкона? – картина полёта ярко вспыхнула перед мысленным взором.

Голос подтвердил:

– Берёза. Ваш символ мироздания. Ты зацепилась за неё, в этот момент тебя забрали.

– А мама? Что с ней?

– Мать Маши показать не могу: дверей между нашими мирами нет, чтобы бегать туда-сюда, как вы по соседству. Я успела увидеть лишь скорбь матери по погибшей дочери. Что случилось позже – мне неведомо. Одно могу подсказать: когда в одном месте убывает, в другом – прибывает. Хочешь знания – надо отдать взамен равноценное, иначе баланс мироздания нарушится, и договор не сработает. Это здесь приходится делать вид, что дар равноценен презренному металлу и камням, которые в подземелье ничего не стоят. Люмерийцы не подозревают, что моя роль в этой игре – всего лишь их выслушать и направить магию. А как она к ним потечёт – зависит от каждого… У нас мало времени, задавай вопрос.

Но в голове Маши было слишком много всего, о чём хотелось узнать. Она мысленно заметалась, выхватывая обрывки образов. Как из барабана, крутящегося с лотерейными шарами, вылетело:

– Что будет с даром, то есть, моими способностями?

Голос хмыкнул:

– Согласна: перебор получился. Ну да ладно, не забирать же назад подарки. Но для равновесия, о котором я тебе говорила, сделаем так: пока будет работать один дар, другим ты воспользоваться не сможешь. По-моему, это справедливо.

– Значит, целительского дара у меня не будет?

Собеседница рассмеялась:

– Скажи-ка, Мария, в твоём бывшем мире, чтобы лечить людей, нужна была магия или знания?

– Знания, – упавшим голосом согласилась Маша.

– Ты сама ответила на этот вопрос… Давай прощаться?

Девушка вскочила, не зная, в какую сторону повернуться:

– Подожди! А с Вестником что мне делать? – спросила она. Сердце и без того стучало часто-часто, а сию секунду вдруг навалилась тревога такая, что и не описать.

– Разве ты уже не приняла решение? Я не могу тебе указывать.

– Пожалуйста, подожди ещё немного!

– Шатёр исчезает… – улыбнулся Голос.

– Кто ты, скажи?

Мерцающие стены купола вдруг задрожали, подтверждая слова Голоса, и лопнули, брызнув почти незаметными искрами.

– Зови меня Совестью, – мелодично засмеялся Голос внутри головы. – И не называй меня раздвоением личности. Во Всемирье правит магия, здесь даже совесть может поговорить со своим хозяином без ущерба для его ментального здоровья. А вот твоё слово «Суфлёр» мне понравилось. Это же с театром связано?.. Прощай. Пользуйся свободой так, как обещала себе.

– Прощай, – машинально вслух сказала Маша и спохватилась, воскликнула в отчаянии: – Как мне не запутаться? Я не хочу больше совершать ошибки!

Сильный порыв ветра ударил в окно, стряхнув иней на узкий подоконник. Словно проник в комнату со взъерошенной девушкой, сидящей на кровати и запустившей пальцы в волосы. В камине вспыхнул огонь, пожирая остатки поленьев, а лежащий на столе дневник раскрылся.

Маша вздрогнула, несколько мгновений прислушивалась к происходящему, соскочила и бросилась к записям. В комнате заметно потемнело: в камине угли напоминали россыпь звёзд на ночном небе. Девушка с дневником опустилась рядом.

Под отблески пламени нашла нужные страницы в дневнике и вырвала их. Потом дотянулась до края кровати и засунула листы под перину, а остальной дневнк положила на звёзды в камине и дождалась немого спасибо от Кальцифера. Вскоре жёлтые языки лизнули его обложку. Девушка задумчиво наблюдала за уничтожением ненужного прошлого, а когда жар от благодарного огня коснулся лица, поднялась. Подошла к окну.

Вестник, почувствовав взгляд, поднял свой огонёк. «Помоги-и-и!» – донеслось глухо всё то же неизбывное.

Мариэль нашла шаль, накинула её поверх ночного тонкого платья и вышла из комнаты.

Она, останавливаясь, чтобы прислушаться к звукам спящего замка, шла по коридору. Заговорённый свет в настенных бра, едва она оказывалась рядом, предательски ярко вспыхивал. «Настоящая световая сигнализация! Не хватало, чтобы кто-то проснулся от этого!» – каждый раз Мариэль вздрагивала, и хотелось ускорить шаг, пробежать так быстро, чтобы магический свет не успел отреагировать. Наверняка, существовало заклинание невидимости, но Мариэль его не знала.

Не стала спускаться по центральной лестнице для господ и их гостей, а дошла до той, по которой перемещались только слуги. Здесь спускаться было намного спокойнее. На каждый пролёт горело по одному светильнику, и не было десятков дверей, одна из которых в любой момент могла бы открыться. Нижние ступени служебной лестницы привели к двери, открыв которую Мари сначала не могла понять, где оказалась. А присмотревшись – поняла: она у парадной лестницы в холле. О том, что придётся возвращаться назад, она пока старалась не думать.

Но где-то здесь, в глубине спящей черноты, послышалось лёгкое движение, и Мариэль затаилась. Минуту прислушивалась, прижавшись к лестнице – показалось! – и быстрыми шагами, стараясь не топать, направилась к входной двери. Но до той оставалось совсем немного, как вдруг из темноты донёсся испуганный шёпот:

– Ах, госпожа! Не трогайте дверь! Вы разбудите весь дом!

Мариэль подпрыгнула от испуга и схватилась за грудь, в ней и без того сердце колотилось, как бешенное, а так вообще заикой можно стать!

Из тёмного угла на сумеречный свет вышла фигура в длинном плаще.

– Пойдёмте через кухню, госпожа, – грустно сказала Жанетта, которая второй час пряталась здесь, почти не сомневаясь в появлении хозяйки.

– Что ты тут делаешь? – шёпотом изумилась Мариэль, а потом вспомнила, что говорил Голос, и устыдилась: – Ты догадалась обо всём?

– О да, госпожа, – девушка была явно уставшей либо уснула в ожидании. – За ужином слуги только и болтали про вчерашний случай. Я им ничего не рассказала про Вестника. А когда стала укладываться спать, всё поняла и решила подождать вас тут.

– Послушай, нет времени объяснять, я тебе потом расскажу, – Мариэль меньше всего хотелось сейчас тратить свой запал на уговоры служанки выпустить наружу и не звать никого на помощь.

Жанетта не сдержала зевок:

– Я понимаю, госпожа. И не моё это дело, я всего лишь слуга своих господ, – она остановилась перед дверью, ведущей на хоздвор. Сделала пассы руками и посторонилась. – Господин Рафэль разрешил тётушке самой наложить заклятие, мы, слуги, ведь позже господ ложимся спать и раньше их встаём. А на той двери, что вы хотели открыть, печать господина… О!

Жанетта сдавленно вскрикнула. Мариэль вдруг обняла её и поцеловала в щёку:

– Спасибо, дорогая!

Когда дверь скрипнула, открываясь, служанка очнулась от потрясения и схватила Мариэль за руку:

– Подождите, госпожа! На улице холодно! Возьмите мой плащ!

Глупо было отказываться, и, укутавшись, Мариэль поняла, что на самом деле подзамёрзла, пробираясь через коридорный сквозняк. Жанетта осталась за дверью дожидаться хозяйку.

Угол замка – и вот он, двор с никому, кроме неё, не видимым огоньком посередине. Маша перекрестилась машинально, выдохнула и пошла к нему. Тот вспыхнул ярче, почувствовав приближение.

– К кому ты пришёл? – хриплым голосом, не успев откашляться, задала вопрос Мариэль. Так учило руководство по магическому общению с сущностями, которое прислала Люсиль.

Тьма под капюшоном заволновалась, и глухой голос отозвался:

– Мариэль Адерин Ригхан де Венетт, я пришёл к тебе…

– Зачем ты пришёл?

– Я принёс тебе послание с просьбой о помощи…

Согласно руководству, сейчас можно было произнести: «Я не заключаю нежеланных договоров!» – и Вестник бы исчез, чтобы никогда больше не появиться. Мариэль помедлила, собираясь с духом и удерживая вздох, застрявший где-то в грудной клетке, задала следующий вопрос:

– Я готова тебя выслушать, Вестник!

Огонёк в руке Вестника вспыхнул ярко, и шар света, похожий на шатёр, что создала у себя в спальне Мариэль, охватил две фигуры, ограждая от остального мира. Где-то позади вскрикнула женщина. «Жанетта всё-таки не выдержала, вот любопытная!» – подумала отстранённо Мариэль, узнав тональность аханья.

– Внемли словам матери, пославшей меня: «Сердце ма-атери, которая просит за своего единственного сына… Только ты, многоликая, можешь помочь… Спаси моего сы-ы-ына!..»

Теперь говорила женщина, незнакомая Мариэль. Голос отражался от поверхности шара и множился небольшим эхом.

– Мне нужны подробности! – продолжила твёрдо следовать инструкции Мариэль, хотя желудок сжимался от страха.

Вестник поднял чёрную руку ладонью вверх, и над ней, как от кинопроектора, появилось изображение, в котором поначалу сложно было разобрать происходящее. Летали бейлары, люди постоянно перемещались, кажется, это было сражение. Вдруг «видео» замедлилось, приблизилось к одной из фигур. Лица черноволосого мужчины невозможно было разобрать, двигался он ловко, отражая удары. Как вдруг ему в спину полетело оружие, похожее на светящийся кинжал. Мужчина замер. Белое остриё высунулось из грудной клетки, и мужчина упал на колени – потом плашмя. Расплывчатая серая фигура возвысилась над телом поверженного и растворилась. Затем «голограмма» потухла.

– Готова ли ты оказать услугу? – спросил Вестник равнодушно.

– … Готова, – от волнения Мариэль облизала пересохшие губы. – Но мне нужен ответ. Мой первый вопрос: как найти того, кого нужно спасти?

Вестник качнулся зыбью:

– Ты узнаешь его по знаку на плече… Я дал первый ответ… Что просишь за услугу?

Где-то позади, вне шара, Жанетта пискнула:

– Госпожа, поторопитесь!

И сразу все мысли вылетели из головы. В руководстве говорилось, что Вестник может приходить на зов до трёх раз, поэтому Мариэль повторила на всякий случай вызубренную фразу:

– Я тебя позову, чтобы назвать цену. Обязательства принимаю! – и протянула левую руку перед собой.

Чёрная тень легла сверху, уколола запястье, а потом туда словно кусок льда приложили.

– Договор соста-а-авлен. Закреплё-он кровью. Помни, многоли-икая! – по-прежнему безэмоционально провозгласил Вестник.

Мгновение – и шар истончился, брызнув в стороны искрами, а Вестник взлетел вверх, в ночную бездну, чтобы раствориться в ней.

Мариэль наконец вздохнула полной грудью. Но было ощущение, что по левой руке полз муравей, дополз до предплечья, впился и только тогда успокоился. Прислушивавшуюся к ощущениям девушку дёрнули за другую руку и потащили за собой.

– Умоляю, госпожа, быстрее! Господин Рафэль идёт сюда! – Жанетта, а это была она, влекла хозяйку к двери. Поднявшаяся за ними позёмка замела следы на снегу полностью, как только дверь с той стороны закрылась.

Едва они влетели на кухню, и Жанетта усадила хозяйку на скамью перед длинным столом для слуг, а сама метнулась к очагу, как вошли двое, осветив помещение двумя яркими лампами.

– Что вы здесь делаете ночью? – подозрительно окидывая взором кухню с двумя девушками, сурово спросила госпожа Тринилия, оттеснив в дверях господина Рафэля.

Глава 11. Тайны дневника Мариэль

Душа ждала… кого-нибудь

…И дождалась… Открылись очи;

Она сказала: это он!

А.С. Пушкин, «Евгений Онегин», гл.3

Первый октагон Большого Снегопада подходил к концу. По замыслу Белой Владычицы, белое полотно должно было покрыть всю землю перед наступающими морозами. Поэтому снежинки продолжали пчёлами кружиться над Лабассом, высматривая цветные пятна, чтобы скрыть их.

Пока ещё не морозило. Свежий воздух холодил кожу, но не кусал, давая возможность ребятишкам вываляться всласть в невесомом пуху, а их родителям – запастись провизией и топливом на октагон, посвящённый терпению и принятию. В эти дни бедные подъедали запасы в надежде на дары богатых во втором октагоне. Нуждающимся раздавали добро, в том числе и приевшееся; ездили, завернувшись в меха, на санях с мешочками зерна, мяса, маслом и сладостями к бедным, а также устраивали балы.

Благотворительностью обычно занимались в последние дни второго октагона, когда зима лютовала, и никакой здравомыслящий человек не решился бы на прогулку по каменному насту без особой надобности. Посему вылазки богатых к бедным должны были символизировать жертву, которую обязан принести каждый счастливый, чтобы уравновесить справедливость в Люмерии.

Илария, отбывавшая с мужем завтра на магический источник, планировала вернуться через три дня, чтобы успеть до конца октагона посетить всех нуждающихся и подготовиться к ежегодному белому балу, устраиваемому герцогом де Трасси. В прошлом году Мариэль сшили два платья, потому что первое ей не понравилось, и матушка беспокоилась, что в этом году за четыре дня швеи могли не уложиться с пошивом, ибо претензии на изысканный вкус имела не одна Мариэль, но и другие девицы, желавшие выглядеть не хуже.

Главная причина находилась в традиционном условии зимнего бала: все дамы должны быть в белом. Это условие усложняло задачу портнихам, ведь ни одна дама не хотела обнаружить на другой даме слишком похожий фасон. Мужчинам было проще: обязательными составляющими костюма являлись сюртук тёмного цвета, дабы оттенить непорочную красоту дам, широкий пояс с рисунком фамильного герба – дань истории и семейному древу, и белые перчатки, чтобы своим прикосновением не оскорбить партнёршу по танцу. Мужчин сходство во внешнем виде не волновало.

Об этом рассказывала Жанетта своей хозяйке, пока они ехали к Ирминсулю.

– Когда мы сегодня вернёмся домой, я хочу померить то платье, которое не надела в прошлом году. Пусть матушка выздоравливает, это сейчас главнее, – Мариэль задумчиво любовалась заснеженным видом, воображая, как тут должно быть красиво в тёплое время года, если даже монохромная красота поражала до восторга.

Жанетта издала умилительный возглас «О!», не решившись повторить в сотый раз за день слова восхищения в адрес подобревшей хозяйки. Мариэль после очередного утреннего комплимента пообещала наложить печать молчания на неделю, если Жанетта не перестанет вгонять в краску, и служанка подчинилась, тем более что шанс прокатиться с хозяйкой выпадал так редко!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.