Зофия Мельник
Ведьма

ГЛАВА ПЕРВАЯ

– Как же ты вытянулся за эту зиму, – улыбается пани Фелиция, разглядывая Марека. – Как возмужал! Да ты уже совсем взрослый, Марек!

Пани Фелиция не может удержаться, тянется через стол и ерошит племяннику волосы.

– Ну что вы тетушка, право, не нужно, – хмурится Марек и откидывает назад упавшую на глаза челку.

На столе горит лампа с апельсинового цвета матерчатым абажуром с бахромой. Из сумрака в круг света выходит Грася со старым медным самоваром фабрики Ферже, украшенным гербом с орлом и оттисками. К цветущему жасмину примешивается вкусный запах древесного дымка, и Мареку сразу вспоминаются другие летние вечера за этим застеленным льняной скатертью просторным столом в доме пани Фелиции. Ему вспоминается, как Грася в темном платье по щиколотку и белом фартуке с кружевной отделкой так же, как сейчас вносила на вытянутых руках медный самовар, а за окнами догорал вишневый закат, или стучал по кровле дождь, а бывало к оконным стеклам так плотно прилегал туман, что не было видно ни соснового бора, ни самой ограды палисадника.

С конфорки самовара Грася снимает фарфоровый заварочный чайник и сперва наливает в чашки густой и черный, как деготь, пахнущий мятой и чабрецом чай, а после разбавляет его кипятком из самовара.

– Спасибо, душечка, – благодарит горничную пани Фелиция.

– Я сию минуту пирожки принесу, – говорит Грася и неслышно уходит.

В большом доме пани Фелиции обычно служат две горничные. Но час уже поздний, и другую горничную, Алишу, тетушка велела не будить.

Створки всех трех окон в гостиной распахнуты наружу, в густой сиреневой темноте подле дома стоят кусты жасмина, в палисаднике трещат цикады, ситцевые занавески на окнах ходят туда-сюда от легкого движения ночного воздуха.

Марек придвигает по скатерти чашку ближе к себе. Берет щипцами колотый сахар из сахарницы, роняет в чашку и размешивает мельхиоровой ложкой. Сдувает в сторону пар, осторожно отхлебывает из чашки, конечно, обжигается и ставит чашку обратно на блюдце.

От Торуни до Картузов он добирался на электричке, потом ехал на автобусе до поворота на Маженье, а дальше шел пешком через село, по мосту через речку, по светящейся в сумерках дорожке через сосновый бор до самого дома пани Фелиции. Марек чувствует себя помятым и уставшим с дороги. У него слипаются глаза. Марек думает, что попьет с тетушкой чая, уйдет во флигель, ляжет на кровать и уснет раньше, чем его голова коснется подушки.

– Ксения должна была передать с тобой письмо, – напоминает пани Фелиция.

– Да, верно, – говорит Марек, – я совсем позабыл.

Он тянется к дорожной сумке, которая стоит на пустом стуле подле него. Марек до последнего надеялся, что тетушка не вспомнит о письме. Он знает, что ничего хорошего его старшая сестра Ксения пани Фелиции писать не станет.

Когда Мареку было двенадцать, его родители уехали работать по контракту в Перу. Работа горных инженеров в Перу оплачивалась в разы лучше, чем в Европе, правительство активно инвестировало в нефтяную отрасль. Но брать Марека с собой мама побоялась. С тех пор он жил в Торуни у старшей сестры, а летом приезжал погостить к тетушке Фелиции в Маженье. Так незаметно пролетело шесть лет, и этой весной Мареку исполнилось восемнадцать. У него карие глаза и курносый нос. Волосы у Марека темно-русые, они немного вьются и вечно лезут в глаза. Мареку следовало бы почаще стричься, но он терпеть не может парикмахеров. Что о нем сказать еще? Как и отец, Марек невысокого роста, но хорошо сложен. И если вы прогуляетесь с Мареком по улицам Торуни и станете спрашивать у встречных панночек, хорош собой молодой человек или нет, то десять панночек из дюжины, вам ответят, что Марек определенно хорош собой, и они будут рады с ним познакомиться. Сам же Марек давно про себя решил, что он совсем не красавец, но как будто и не урод и больше к этому вопросу не возвращался.

Марек достает из сумки письмо и протягивает пани Фелиции. Тетушка ножом для бумаг открывает конверт и достает сложенный в несколько раз лист писчей бумаги. У Ксении крупный неровный почерк, Марек со своего места видит, как строчки письма наползают друг на дружку. Пани Фелиция торжественно вынимает из футляра очки в толстой роговой оправе и водружает их на нос.

Скрипят половицы. Долговязая Грася с длинной перекинутой через плечо косой выходит из сумрака и ставит на стол блюдо с пирожками. Пани Фелиция читает письмо Ксении и хмурится. Сам не заметив как, Марек съедает пирожок с ревенем и тянется за другим.

– Спасибо, Грася, – говорит Марек. – Какие же вкусные у тебя пирожки!

– Я с утра напекла, как знала, что гости будут, – улыбается горничная и тоже садится к столу.

– Ксения пишет, что ты скверно учился в этом году, – замечает тетушка, глядя на Марека поверх сидящих на кончике носа очков. – Я поняла из письма, что ты завалил экзамены?

– Да, тетушка.

– И аттестата об окончании школы ты не получил?

Марек молча качает головой. Он старается не смотреть на тетушку.

– Позволь узнать, – спрашивает пани Фелиции. – По каким предметам ты не добрал баллов?

– По физике и литературе, – отвечает Марек, разглядывая льняную скатерть на столе.

– Я тебя знаю, Марек. Ты же умный мальчик, – говорит тетушка, обиженно поджав губы. – Тебе просто напросто лень учиться! Пожалуй, мне придется найти для тебя репетиторов на лето. Вот, не было печали!

Пани Фелиция складывает письмо и прячет в конверт. Она сидит за столом, подперев кулачком подбородок, и задумчиво смотрит на Марека.

– А еще Ксения пишет, что с тобой никакого сладу нет. Что ты совсем отбился от рук. И тебя нужно драть, как сидорову козу.

 Марек краснеет и едва не давится пирожком с ревенем. Грася тихо смеется. Она сидит с краю стола в темном платье, глаза горничной поблескивают в электрическом свете, льющемся из-под матерчатого абажура с бахромой.

– А еще Ксения пишет, что выходит замуж, – продолжает пани Фелиция. – И переезжает в Варшаву, к жениху.

– А я его видел, – кивает Марек. – Такой рыжий с бородкой, в клетчатом пиджаке. Всю весну за сестрой таскался… Ну надо же, а она мне ни слова не сказала! Что же получается, Ксения уезжает в Варшаву, а как же я?

– Поживешь у нас в Маженье, – пожимает плечами пани Фелиция, она складывает очки и прячет в футляр. – Ты, наверное, будешь сильно скучать по Торуни?

– Это вряд ли. Ничего хорошего я в этой Торуни не видел. Да и Ксения меня терпеть не может.

– Зря ты так говоришь! – возражает тетушка. – Ксения тебя любит.

– Наверное, любит, – не спорит Марек. – Только отчего-то вечно меня шпыняет.

– В Маженье есть школа. Пойдешь осенью учиться… Вот что я подумала, одна моя знакомая пани Бажена прошлым летом брала учеников. Так я с ней поговорю. Пускай подтянет тебя по литературе. А вот где мне найти репетитора по физике, ума не приложу!

– А как же пан Лисовский? – спрашивает Грася.

Коса у горничной длинная, почти по пояс, она лежит на груди у Граси словно змея, а панночка поглаживает ее рукой.

– Это какой же Лисовский? – переспрашивает тетушка. – Тот, что учит в сельской школе?

– Тот самый. Шимон Лисовский.

– А он разве ходит по ученикам? Вот не знала! Для такого лентяя, как Марек мне лучше репетитора и не найти!

Тетушка улыбается своим мыслям и прихлебывает из чашки остывший чай. Нынешним летом, в июне пани Фелиции исполнится тридцать пять. Это высокая дородная женщина, у нее миловидное округлое лицо, широкие брови и большой мясистый нос, который, стоит сказать, нисколько её не портит. Глаза у пани Фелиции тоже карие, только заметно светлее, чем у племянника. Свои густые и черные как смоль волосы тетушка обычно собирает в большой пучок на затылке и скрепляет старой латунной заколкой в виде бабочки.

– Тетушка, а Катаржина никуда не уехала? – спрашивает Марек.

– Здесь твоя Катаржина, куда она денется, – тетушка отодвигает от себя по скатерти пустую чашку. – Я её встретила на днях. Говорит, что нашла работу в Картузах… Грася, душечка, принеси мне портмоне.

Грася поднимается из-за стола, проходит по гостиной к серванту, выдвигает ящик и приносит тетушке портмоне. Пани Фелиция достает из портмоне злотый и протягивает Мареку.

– Раз ты завтра все равно пойдешь в село, зайди в лавку и купи дисциплинарный журнал. Сам знаешь, какой.

– Пани Фелиция…

Тетушка с усмешкой смотрит на Марека.

– Я тоже думала, что ты повзрослел, и мы сможем без этого обойтись, – говорит пани Фелиция. – Но Ксения на тебя жалуется… Что же, поживем-увидим. Без нужды я не сделаю ни единой отметки в этом журнале. Ты же знаешь, Марек, я никогда напрасно тебя не наказывала.

– Да, тетушка.

Марек знает, что пани Фелиция души в нем не чает, но это не мешает тетушке воспитывать его в строгости. И он должен признать, тетушка всегда поступала с ним справедливо.

– Ну, нечего полуночничать, – пани Фелиция поднимается из-за стола. – Поцелуй свою любимую тетушку и отправляйся спать. Я велела Граси постелить тебе во флигеле.

Марек поднимается, обходит стол и целует пани Фелицию в щеку. Как он ни вытянулся за эту последнюю зиму, пани Фелиция все равно выше его на полголовы.

– Доброй ночи, тетушка.

– Доброй ночи.

ГЛАВА ВТОРАЯ

У Катаржины яркие васильковые глаза, лукавые и смешливые, нос «уточкой», длинные русые волосы оттенка выгоревшей на солнце пшеницы. Когда Катаржина улыбается, на её щеках появляются две симпатичные ямочки. Она худенькая, стройная и легкая. Марек идет за ней по сосновому бору и не может налюбоваться на панночку. В голове у Марека стоит какой-то веселый звон. Вот Катаржина останавливается и садится на корточки, чтобы обобрать землянику с куста. Марек присаживается рядом. Катаржина говорит ему что-то и смеется, но он не слышит ни слова. Марек смотрит в её яркие васильковые глаза. Он не может удержаться и быстро целует панночку в испачканные земляникой губы. Панночка сперва отвечает на его поцелуй, а потом словно спохватившись, отталкивает Марека и поднимается на ноги.

– Я по тебе с ума схожу, – говорит Марек тихо.

– Марек, – говорит Катаржина строго, – не лезь ко мне целоваться, а иначе я пожалуюсь твоей тетке! И не распускай руки.

Она не спеша идет по тропинке и ищет землянику. Сегодня на Катаржине короткий по колено голубенький сарафан. Марек идет следом и разглядывает стройные, смуглые от загара ножки Катаржины. Его взгляд скользит от пяток и узких щиколоток панночки вверх по гладким икрам к ямочкам под коленками. У Марека сладко ноет низ живота. Сноп белого солнечного света валится промеж сосновых крон на тропинку. Пшеничные пряди волос, рассыпанные по плечам Катаржины, горят на солнце. У Марека кружится голова, он останавливается и прислоняется спиной к стволу. Он чувствует, как его член твердеет и поднимается в штанах.

– Катаржина… – говорит Марек негромко.

Панночка оглядывается и смотрит на Марека лукавыми смеющимися глазами.

– У меня, между прочим, есть жених, – говорит панночка.

– Жених? – недоверчиво переспрашивает Марек.

– Его зовут Зденек, – рассказывает Катаржина. – Он офицер. Зденек сейчас в полку на учениях, но скоро должен вернуться. Вот. А в конце лета мы сыграем свадьбу… Марек, что с тобой? У тебя такое лицо…

– Зуб заболел, – врет Марек и пинает ногой сосновые шишки.

Неожиданно он принимается смеяться.

– Ты же меня дурачишь, – говорит Марек. – Я вспомнил, ты прошлым летом рассказывала мне ту же самую байку. Только я позабыл, что за жених у тебя был в тот раз. То ли полковник, то ли кадет из училища. Нет, не вспомню, но точно военный. И я тогда купился. Нет у тебя никакого жениха!

– Нет, есть! – говорит Катаржина и смотрит на Марека исподлобья.

– Говоришь, его зовут Зденек?

– Да, Зденек.

– А где он служит, твой жених? В кавалерии? Или в танковых войсках? А может, он летчик? – продолжает допытываться Марек.

– В кавалерии, – неуверенно отвечает Катаржина, а потом сама себя поправляет. – Нет, он летчик!

– А учения где? Наверное, в Верхнеплюевке?

– Да, как раз там.

– Как же так, – говорит удивленно Марек и чешет затылок. – Там ведь нет военного аэродрома. Да и самой Вернеплюевки тоже нет, я ее только сейчас выдумал.

– Дурак, – говорит Катаржина, поворачивается к Мареку спиной и быстро идет по тропинке.

Марек усмехается и бежит следом.

– Знаешь, – рассказывает Марек, нагнав панночку. – Я теперь круглый год буду жить в Маженье. Моя сестра Ксения выходит замуж и переезжает в Варшаву. Так что в Торунь я больше не вернусь.

– Тебе здесь будет скучно, – говорит Катаржина. – У нас такая глушь, просто самый настоящий медвежий угол. А Торунь все-таки город.

– А мне здесь нравится. И теткин дом нравится, и эти сосны. А в Торуни все какое-то серое и бесприютное. И летом там податься некуда. И потом, теперь я смогу видеть тебя каждый день.

– Опять ты за свое, – вздыхает Катаржина. – А что ты будешь здесь делать? Пани Фелиция еще не нашла для тебя работу?

– Я еще аттестата не получил, – немного смущаясь, признается Марек. – Завалил выпускной экзамен по двум дисциплинам. Так что с осени я буду ходить в здешнюю школу.

– Знаешь, Марек, у нас в школе учат по старинке, – говорит Катаржина и смотрит на Марека лукавыми глазами. – В классах до сих пор стоят козлы для порки.

– Ну уж дудки, – смеется Марек. – Второй раз я на твои байки не куплюсь.

– Можешь не верить, дело твое, – Катаржина пожимает плечами.

Они молча идут по тропинке. Белый полуденный свет валится в просвет между сосновых крон и печет, и обжигает Мареку шею и руки. Где-то возле реки кукует кукушка.

– Знаешь, а мне частенько доставалось, – вспоминает с улыбкой Катаржина. – Я та еще лентяйка.

Она откидывает упавшую на лицо соломенную прядь и останавливается в том месте, где тропинка начинает спускаться вниз с косогора к мосту. Сквозь стволы сосен видна медленная речка с зеленоватой сверкающей под солнцем водой, утопающее в зелени садов село на другом берегу, и в стороне от села, возле самой дороги на Картузы – одноэтажное здание сельской школы, обшитое досками и выкрашенное скучной зеленой краской.

– Физику в старших классах преподает Шимон Лисовский, – вспоминает Катаржина. – Так вот, пан Лисовский, словно откуда-то знал, что я поленилась выучить урок, и именно в этот день вызывал меня к доске. Кончалось тем, что я ложилась на эти кошмарные козлы, а пан Лисовский снимал с крючка ротанговую трость, – Катаржина смеется и качает головой. – Какой ужас! Но вот странное дело… Сейчас я понимаю, как мне не хватает этих регулярных выволочек. Я такая несобранная, просто кошмар! Я ленюсь, валяюсь до обеда в постели. Хотела ухать в Варшаву, поступить в университет, но так не смогла подготовиться к экзаменам. Попусту потеряла год. Устроилась на работу в Картузы, но на третий день проспала, и меня уволили…

– Тетушка хочет, чтобы я все лето занимался с репетиторами, – сообщает Марек. – Она говорила про какую-то пани Бажену и Шимона Лисовского. Ты думаешь, это тот самый пан Лисовский?

– А у нас только один пан Лисовский. Во всей округе.

Катаржина звонко смеется и сбегает по тропинке вниз с косогора, Марек бежит следом. Они выходят из тени соснового бора и по мосту переходят речку. Ниже по течению на реке сделана запруда и там, на дамбе в кустах ивняка стоит водяная мельница. Сколько Марек помнит, мельница стоит брошенная и пустая.

– А давай завтра прокатимся на Лисью гору, – предлагает Катаржина. – Оттуда такой чудесный вид! Я на Лисьей горе не была, наверное, с детства, а одной ехать скучно. У Иренки нет велосипеда. А Людмила, ну ты должен ее помнить, такая глупая гусыня… Так вот, Людмила, та вообще не умеет кататься на велосипеде!

– А где эта Лисья гора? – спрашивает Марек

– Ты уже, которое лето приезжаешь к тетке, а не знаешь, где Лисья гора, – удивляется панночка. – Это в той стороне, за бором, за лесом. Говорят, там раньше местные ведьмы устраивали шабаш, а может, и сейчас утраивают. И называлась эта гора не Лисья, а Лысая.

– Какие еще ведьмы? – вздыхает Марек.

– Самые обычные ведьмы, – пожимает плечами Катаржина и спрашивает. – Так мы поедем завтра на Лисью гору?

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Марек провожает панночку до дома, а потом заходит в лавку со всякой всячиной. Это старая изба в три окна, сложенная из потемневших некрашеных бревен. Марек поднимается на покосившееся крыльцо, толкает дверь и сразу попадает в перегороженную прилавком горницу. В лавке полно всякой всячины, кажется, здесь есть все от садового инструмента и гвоздей до книжек и письменных принадлежностей. Вдоль стены выстроились шеренгой новенькие лопаты, грабли и вилы. На полках стоят жестянки с маслом. По углам свалены какие-то мешки, может с удобрением, а может, с цементом. За прилавком у стены – пара шкафов с распашными застекленными дверцами. Подле одного шкафа стоит хозяйка лавки и что-то расставляет на полке. Сколько хозяйке лет Марек сказать не берется. Пани не молода, но еще не старуха. У нее костистое недоброе лицо, глубоко запавшие тусклые глаза, острый подбородок и повязанная на голове косынка.

Колокольчик на двери звякает, и хозяйка оборачивается к вошедшему в лавку Мареку.

– Доброго денечка, – говорит вежливо Марек.

– Что пану угодно? – спрашивает хозяйка, недобро ухмыляясь тонкогубым ртом.

Молодой человек останавливает возле прилавка.

– Мне нужен дисциплинарный журнал, – говорит Марек и чувствует, что краснеет.

Его взгляд сквозь застекленную дверь шкафа быстро пробегает по полкам. Марек надеяться, что дисциплинарного журнала в лавке нет, но замечает на средней полке знакомый коленкоровый переплет.

– Ты, верно, племянник пани Фелиции? – спрашивает хозяйка, не спуская с Марека пристального взгляда.

– Да, пани, – кивает Марек.

– Привет ей передавай, – хозяйка открывает дверцу шкафа и достает со средней полки журнал в черном коленкоровом переплете.

Она кладет книжицу на прилавок, и Марек узнает эту обложку с тисненой овальной рамкой и надписью в рамке – Дисциплинарный журнал.

Марек хочет побыстрее расплатиться, забрать журнал и уйти, но хозяйка зачем-то открывает журнал посредине. Страницы аккуратно разлинованы и поделены на три столбца. Над первым столбцом жирным курсивом напечатано – дата, над вторым столбцом – характер провинности, а над третьим – мера наказания. Марек ежится, вспоминая пару серьезных выволочек, на которые он напросился прошлым летом.

– Этот журнал? – спрашивает хозяйка, поглядывая на Марека все с той же неприятной усмешкой.

– Да, пани, спасибо, – Марек чувствует, как у него пылает лицо.

Он расплачивается и, взяв журнал, выходит из лавки.

Сельская лавка стоит на берегу запруды, совсем недалеко от старой дамбы. Марек смотрит на реку из-под руки. Солнце сверкает в воде, и мост вдалеке кажется черным и будто сложенным из горелых спичек. Возвращаться к мосту Мареку неохота, и он решает перейти через речку по дамбе. День, однако, выдался жарким.

– Помню, там было чудесное местечко, чтобы окунуться, – думает про себя Марек, разглядывая другой тенистый берег реки.

Дорожка, идущая по дамбе, почти заросла, справа и слева стоят кусты и высокая Мареку по грудь крапива. У брошенной мельницы дурная слава, и местные редко ходят этой дорогой. Но что с мельницей не так, Марек не знает и каждый раз забывает спросить у тетушки. Над ним вьются слепни и то и дело садятся на мокрую от пота рубашку. Марек отмахивается от слепней сорванной с куста веткой. Вскоре он проходит мимо брошенной водяной мельницы. Это сложенная из камня постройка в два этажа, похожая на башенку. В оконных рамах поблескивают осколки стекол, ворота распахнуты настежь. Внутри мельницы темно, в луче солнечного света, падающем сквозь узкий оконный проем, виден разный сор, валяющийся на каменном полу. Марек был бы не прочь заглянуть за ворота, посмотреть, что там и как, подняться на второй этаж, если лестница еще цела, но тетушка просила не опаздывать к обеду. Пообещав себе непременно вернуться на мельницу, Марек проходит по тропинке мимо, и каменная башенка пропадает за кустами ивняка.

С дамбы Марек сворачивает на проселочную дорогу, идущую по берегу речки. Сосны стоят выше по косогору, а здесь у воды растет ива, ольха и березки. Отвесные солнечные лучи падают в прорехи в лиственном своде и россыпями монеток лежат под ногами.

Марек едва не пропускает то местечко, где прошлым летом несколько раз купался. Он сходит с дороги, пролезает между кустов и сбегает с невысокого обрыва на крохотный песчаный пляжик.

Марек стаскивает через голову промокшую от пота рубашку. Он стряхивает с ног ботинки и чувствует, как нагретый на солнце песок жжет ступни. Марек расстегивает пуговицу на поясе и снимает и бросает на песок брюки, потом оглядывается по сторонам, но проселочной дороги за кустами почти не видно. Тогда Марек стаскивает трусы и голышом забегает в речную воду. Дно быстро идет под уклон, он не удерживается на ногах и падает, поднимая кучу брызг.

Марек выплывает на середину речки, оглядывается по сторонам и видит каменную башенку мельницы, стоящую вдалеке за кустом ивы. За рекой на высоком косогоре стоит село. В этот послеполуденный час село кажется вымершим, Марек не видит ни одного живого человека, стоящего подле забора или идущего куда-нибудь по улице. Бултыхаясь в воде, Марек оглядывается назад. В ложбине между невысоких холмов желтеет под солнцем песок, на песке лежат его вещи. Налетает ветерок и раскачивает зеленые ветви, и шумит в листве, крапчатые тени ходят по берегу туда-сюда. Марек висит в зеленоватой речной воде, едва перебирая ногами. Ему кажется, что неподалеку от маленького песчаного пляжа среди осинок кто-то стоит. Марек как будто видит фигуру в темном платье неподвижную в подвижной тени деревьев. От испуга Марек забывает бултыхать ногами, уходит под воду, захлебывается и тут же выныривает, отплевываясь водой. Он быстро плывет к берегу, выскакивает из воды, но сколько ни всматривается в тень, никого не видит среди стоящих поодаль осин.

Немного успокоившись, Марек ложится ничком на горячий песок. Солнце жжет ему спину и белые незагорелые ягодицы и вытапливает из-под кожи речную прохладу. Лежа на песке, Марек смотрит, прищурясь, на другой берег и пытается найти среди зелени огородов дом Катаржины. Его мысли сами собой сворачивают к панночке. Марек вспоминает, как шел за Катаржиной по тропинке, и солнце светило сквозь ее сарафан. Марек вспоминает стройные загорелые ножки панночки и эти чудесные ямочки под коленями. Внизу живота снова сладко тянет, его член наливается кровью и становится похож на горячий немного изогнутый огурец. Марек с тревогой оглядывается по сторонам. Ветер снова налетает и шумит в листве.

Марек садится на песке, стискивает в руке эрегированный член.

Стоит ему только прикрыть глаза, как он видит Катаржину, её соломенные волосы, рассыпанные по плечам, улыбку и ямочки на щеках. Царапину на смуглом колене панночки и её тонкие щиколотки… Эрегированный член дергается в его руке и выстреливает семенной жидкостью в песок. Марек стонет и медленно валится на бок. На одно крошечное мгновение он умирает и тут же воскресает, а после на него наваливается истома. Марек думает, что надо бы уползти в тень, но только у него нет никаких сил, глаза сами собой закрываются и он проваливается в лиловую темноту.

Марек приходит в себя от того, что кто-то на него смотрит. Он чувствует чей-то пристальный и жадный взгляд. Марек вскакивает на ноги и стоит голый на этом маленьком пляже и озирается по сторонам. Ему страшно, мурашки бегут по спине. Налетает порыв ветра и раскачивает стоящие поодаль осинки. Мареку кажется, что там, в густой тени стоит фигура в темном платье, словно сама вырезанная из тени. Марек как будто различает среди осинок зеленоватое и неподвижное как маска лицо.

Он срывается с места и как был голый забегает на холмик и останавливается среди деревьев. Там нет ни души, только шумит в листве ветер, и ходят под ногами лиственные тени. С ветки срывается птица с длинным хвостом, оперенье у птицы черное, но её бока и кончики крыльев окрашены белым. Неторопливо махая крыльями, сорока летит над речкой, пока не пропадает из вида.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

– Сколько раз я просила тебя не опаздывать, – выговаривает Мареку пани Фелиция. – Ни к обеду, ни к ужину! Будь любезен научись следить за временем!

– Простите, тетушка.

– Вот, пан Лисовский, полюбуйтесь, это мой беспутный племянник Марек, – представляет тетушка молодого человека своему гостю.

По случаю жаркой погоды обеденный стол накрыт на свежем воздухе в беседке неподалеку от дома. Подле беседки стоят яблоньки, а от крыльца в траве протоптана тропинка. Тетушка и Шимон Лисовский расположились в теньке за круглым столом. На обед сегодня капустняк с пшеном, который Марек просто обожает. Посреди стола поблескивает квадратная бутыль с ржаным самогоном, рядом стоит миска с маринованной черемшой.

– Меня зовут Шимон Лисовский молодой человек, – говорит тетушкин гость, поглядывая на Марека маленькими хитрыми глазками.

Марек кланяется, садится за стол и украдкой разглядывает Шимона Лисовского.

Пану Лисовскому, наверное, лет шестьдесят или около того. У него бритая голова, кустистые брови, рыжеватые усы и бородка. Пан Лисовский крепкого сложения, коренастый с округлым и весьма поместительным животом. Несмотря на жару, пан одет в костюм с жилеткой и белую рубашку.

– Ты купил дисциплинарный журнал? – спрашивает тетушка.

Марек молча протягивает пани Фелицию книжицу в коленкоровой обложке.

– Молодой человек, – обращается пан Лисовский к Мареку. – Пани Фелиция попросила подтянуть вас по физике. И я обещал ей, что к осени вы будете знать предмет. А я, молодой человек, слов на ветер не бросаю. Да-с…

– Я полагаю, вы будете заниматься в доме, в гостиной, – замечает тетушка. – Там вам никто не будет мешать.

– Чудесно, – кивает Шимон Лисовский. – Я начну заниматься с вашим племянником сегодня. Только сперва мы отобедаем.

Горничная Алиша открывает супницу и наливает половником капустняк в тарелку Марека. Запах квашеной капусты и свежей зелени щекочет Мареку ноздри. Он понимает, что изрядно проголодался и решительно придвигает к себе тарелку.

– Пан Лисовский, у вас не будет ручки? – спрашивает тетушка.

– Одну минуту, пани, – гость ищет кармане ручку, наконец, находит, щелкает кнопкой и протягивает тетушке. – Пожалуйста.

Пани Фелиция открывает дисциплинарный журнал на первой странице и ставит в первой графе сегодняшнюю дату. Вытянув шею, Марек следит, как пани Фелиция, обиженно поджав губы, что-то пишет в дисциплинарном журнале.

– И я нисколько не сомневаюсь, пани Фелиция, – говорит Шимон Лисовский, возвращаясь к прерванному появлением Марека разговору, – что Халина Подлещ самая настоящая ведьма.

И сделав это довольно-таки странное и спорное заявление, пан Лисовский берет со стола рюмку с ржаным самогоном.

– Позвольте спросить, с чего вы это взяли? – удивляется тетушка.

– Я просто так говорить не стану, не такой я человек, дражайшая пани Фелиция, – веско замечает пан Лисовский, посматривая поверх рюмки своими маленькими хитрыми глазками на тетушку.

Одним глотком Шимон Лисовский выпивает самогон, довольно крякает и проводит рукой по усам и бороде.

– У пани Подлещ нелегкий характер, тут я с вами согласна, – говорит тетушка. – Но отчего сразу ведьма…

– Халина Подлещ – самая настоящая ведьма, – повторяет Шимон Лисовский. – Её дочь Иренка училась у меня физике. Девица она смышленая, но ленивая и училась из рук вон плохо. Да-с… Как сейчас помню, на экзамене, я поставил Иренке «посредственно». Хотя, положа руку на сердце, скажу, что панночка и на этот бал не знала предмет. Так что же вы думаете, её мать Халина явилась в школу и стала со мной ругаться. Эта пани хотела, чтобы я переправил в аттестате её дочери оценку по физике с «посредственно» на «хорошо». Вы можете себе такое представить, пани Фелиция?

Полюбовавшись на сделанную в журнале запись пани Фелиция закрывает книжицу.

– И что же? – спрашивает она.

– А вы послушайте, что было дальше, – продолжает пан Лисовский. – Я сказал пани Подлещ, что «посредственно» я поставил её дочери исключительно по душевной доброте. И ни о каком «хорошо» не может быть и речи. И тогда Пани Халина так на меня взглянула… Взгляд у нее был такой тяжелый и недобрый, как сейчас помню, и сказала, что напрасно я с ней ругаюсь, и что корова сейчас стоит недешево.

– Какая еще корова? – удивляется пани Фелиция. – Причем здесь корова?

– Вот и я сперва не понял, – вздыхает пан Лисовский и отодвигает суповую тарелку в сторону. – Дело в том, пани Фелиция, что я очень люблю парное молоко, и ряженку, и творог, и для этих надобностей держал корову. Звали её Анжелика. Чудесная была животинка. Такая умница, все на свете понимала, разве что не говорила.

– Так что же случилась, пан? – спрашивает его с беспокойством тетушка.

– А случилось вот что, – продолжает пан Лисовский. – На другой день моя Анжелика, ни с того ни с сего занедужила и к вечеру околела. Такая вот история, пани Фелиция. И не говорите мне потом, что Халина Подлещ не ведьма. Я точно знаю, это она погубила мою Анжелику. Наслать на скот мор для ведьмы плевое дело.

Он тянется к бутыли с ржаным самогоном, стоящей посреди стола, но в последний момент одергивает руку и берет с блюда маринованную черемшу.

– Самовар подавать? – спрашивает тетушку Алиша.

Мареку кажется, что горничная поглядывает на него. Он поднимает голову от тарелки с капустняком и встречается с Алишей взглядом. У панночки широкое скуластое лицо, маленькие яркие губы и внимательные темные глазки. Черные коротко остриженные волосы лежат на голове Алиши, словно шлем. Она невысокого роста, крепко сбитая, а кожа у Алиша такая смуглая, словно она все лето работала в поле.

– Жарко сегодня, – говорит тетушка, обмахиваясь рукой. – Принеси лучше кваса из подпола.

Алиша собирает со стола пустые тарелки и уносит в дом.

– Насколько мне известно, пан Лисовский, – говорит задумчиво тетушка. – Вы педагог с солидным стажем. У вас большой опыт.

– Ваша правда, пани Фелиция. Я преподаю физику в здешней школе без малого четверть века. Да-с, четверть века.

– А скажите, – не отстает от Шимона Лисовского тетушка. – Как по-вашему, можно ли научить молодого человека наукам без розог?

– Я полагаю, дражайшая пани Фелиция, что решительно ничему нельзя научить без розог, – отвечает Шимон Лисовский, глядя из-под кустистых бровей на Марека. – Человек по своей природе ленив. А учение – это труд.

От разговоров, что тетушка и пан Лисовский ведут между собой, у Марека портится аппетит. Сидя за столом в беседке, он оглядывает яблоневый сад и замечает Грасю в темном платье. Горничная срезает садовыми ножницами длинные прутья с молодой березки и тут же очищает их от листьев.

По дорожке от дома с запотевшим графином в руках идет Алиша. Марек замечает, что молоденькая горничная босая. Пани Фелиция тоже следит за Алишей взглядом. Неожиданно её глаза округляются. Тетушка поднимается из-за стола, ее губы дрожат, она силится что-то сказать, но не может. И тут Марек понимает, что пани Фелиция смотрит не на Алишу, а на садовую дорожку. А по этой дорожке к беседке, поблескивая чешуей в солнечных лучах, ползет змея.

– Что с вами, пани Фелиция? – спрашивает тетушку пан Лисовский.

– Там змея, – говорит тетушка и показывает рукой на дорожку. – Вот она, ползет… Сделайте же что-нибудь! Она сейчас непременно меня укусит!

– Успокойтесь, дражайшая пани Фелиция, змеи обычно не нападают на людей, – пытается успокоить тетушку Шимон Лисовский.

– Алиша, осторожнее, там змея! – кричит тетушка горничной.

Мареку кажется, что с пани Фелицией сейчас случится истерика.

Алиша останавливается на садовой дорожке и разглядывает змею, потом ставит кувшин с квасом в траву.

Пани Фелиция стоит, вцепившись руками в спинку стула. Она тяжело дышит, ее округлое доброе лицо побледнело.

– Это гадюка! – говорит тетушка дрожащим голосом. – Алиша, что ты делаешь! Она тебя укусит…

Горничная, не обращая внимания на тетушку, проходит к змее и, наклонившись, быстро берет ее за шею. Маленькая серая змейка со светлым брюшком извивается в её руках.

– Это уж, – говорит Алиша. – Я отнесу его за ограду.

– Разве это не гадюка? – спрашивает пани Фелиция.

К Алише подходит Грася с садовыми ножницами и прутьями в руках.

– Пани Фелиция, это ужик, не бойтесь, – говорит Грася.

– Ох, – вздыхает тетушка и устало садится за стол. – Будьте так любезны, пан…

Она подвигает по столу рюмку и Шимон Лисовский, ни о чем не спрашивая, наливает ей ржаного самогона.

– Дело в том, что я до смерти боюсь змей, – объясняет тетушка Мареку и пану Лисовскому. – А здесь, я знаю, водятся гадюки. У нас сад за домом идет по уклон. Там за оградой есть болотце, и гадюк там полным-полно.

Она выпивает самогона и кашляет, на ее щеки возвращается румянец.

– Но пани Фелиция, – говорит медленно Шимон Лисовский. – Может быть, вы не знали, но укус гадюки для взрослого человека не опасен.

– Говорю же вам, стоит мне увидеть змею, как я от страха схожу с ума и ничего не могу с собой поделать, – начинает сердиться тетушка.

– У вас герпетофобия, – уверенно говорит пан Лисовский. – Что означает боязнь змей. Однако, мы заболтались. Марек, вы готовы заниматься физикой?

– Да, пан Лисовский, – отвечает Марек и поднимается из-за стола.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Утро выдалось солнечным и ветреным. По небу плывут белые башни облаков, ветер раскачивают верхушки сосен и крапчатые тени ходят из стороны в сторону по присыпанной сосновыми иголками земле. Марек и Катаржина катят на велосипедах через бор, вскоре дорожка приводит к озеру. На лесном озере ни души, неподвижная прозрачная вода кажется черной, и в этом гладком черном зеркале отражаются сосны и линялое летнее небо с облаками.

– А теперь куда? – спрашивает Марек, подъезжая к Катаржине и соскакивая с велосипеда на берег.

Панночка поднимает шишку с земли и бросает в озеро. По черной воде расходятся круги.

– На той стороне должна быть тропинка, по ней мало кто ходит, – Катаржина отводит в сторону прядь пшеничных волос и пытливо смотрит на Марека.

– Ну как, познакомился вчера с паном Лисовским?

– Угу, – отвечает Марек, а сам ищет глазами тропинку на другом берегу озера.

Ему неловко говорить о вчерашнем уроке с Катаржиной. Пан Лисовский дважды брался за розги. Первый раз, потому что Марек невнимательно его слушал и не смог повторить за паном Лисовским первый закон термодинамики. А второй раз, когда Марек уже в самом конце урока неверно решил задачку. Шимон Лисовский стегал его прутьями в вполсилы, и боль от розог можно было терпеть. Просто молодому человеку было стыдно и обидно до слез. Стоя подле высокой конторки в углу гостиной со спущенными до колен брюками, Марек пообещал себе, что это не повторится, и оба параграфа, которые пан Лисовский отметил в учебнике, он вызубрит к следующему уроку, так, что от зубов будет отскакивать.

Глядя на хмурое лицо Марека, Катаржина не может удержаться от смеха. Определено у панночки сегодня чудесное настроение.

– Можешь зубрить сколько угодно, – замечает Катаржина, словно читает его мысли. – Пан Лисовский все равно найдет к чему придраться и отходит прутом. Такая уж у него педагогическая метода.

Они снова садятся на велосипеды и объезжают озеро. Катаржина уверенно сворачивает на узкую тропинку, едва заметную среди кустов и тесно стоящих осинок. Тропинка идет под уклон, сосновый бор уже кончился, и вокруг тянется смешанный лес. Лес на глазах редеет, справа и слева от тропинки промеж тонких деревцев поблескивает черная жижа торфяника, и Марек понимает, что они заехали на болото. Дальше через болото идет старая гать. Приходится везти велосипеды по полусгнившим бревнам, уложенным в трясину. Воздух над болотом звенит от комариного писка. Марек, то и дело оскальзываясь, быстро идет по гати и видит, как на стройные ножки Катаржины пикируют комары, и нет им числа. Панночка молча хлещет себя по ногам рябиновой веткой.

– Они нас живьем сожрут! – жалуется Марек.

Зато сразу за болотом начинается замечательный солнечный березняк. Комары с неохотой отстают. Ветер раскачивает стволы высоких берез и шумит в листве.

Из березняка Марек и Катаржина выезжают на заросшую бурьяном пустошь. Покатый склон Лисьей горы начинается от самого края леса. Тропинка бежит по пустоши и наискосок поднимается на плоскую вершину с россыпью поблескивающих под солнцем валунов. Над верхушкой Лисьей горы медленно плывут белые башни облаков.

– Ну как? – спрашивает Катаржина. – Не жалеешь, что поехал?

Ветер задирает сарафан панночки и треплет ее длинные волосы. Катаржина смеется и прижимает подол сарафана к коленям.

– Давай заберемся на самый верх, – предлагает Марек. – Оттуда, наверное, такой вид, с ума сойти!

Вскоре тропинку, по которой Марек и Катаржина катят друг за дружкой, пересекает старая проселочная дорога. Дорога идет куда-то вниз по краю леса, пока не пропадает в бурьяне. Марек замечает, что дорожные колеи стали уже зарастать травой.

По тропинке они доезжают до маленькой березовой рощи на склоне горы. Посреди березок стоит вросший в землю обломок скалы. Из трещины в камне тонкой струйкой бежит прозрачная вода, и капает с каменного козырька.

Марек соскакивает с велосипеда и набирает в ладонь ледяной родниковой воды.

– Не надо, не пей, – говорит Катаржина, останавливаясь рядом.

– Это еще почему? – удивляется Марек.

– Это ведьмин источник. Говорят, из этого родника пьют ведьмы, когда приходят на шабаш.

– Я что, в козленочка превращусь?

Но Катаржина смотрит на него серьезными строгими глазами. Марек хочет сказать Катаржине, что все это деревенские сказки, но решает не ссориться с панночкой из-за ерунды и выплескивает родниковую воду из ладоней.

– Пить хочется, – говорит он с сожалением.

– Мне тоже, – вздыхает Катаржина. – Нужно было взять фляжку, а я, дура такая, не подумала. Знаешь что, давай на обратном пути заедем к Иренке. Она с матерью живет на хуторе, это отсюда недалеко.

От родника тропинка довольно круто поднимается в гору, и Марек с Катаржиной уже не садятся в седла, а идут рядом и катят велосипеды по траве.

– Ты же это не всерьез говорила про ведьм? – не может успокоиться Марек.

– Почему не всерьез? – удивляется Катаржина. – В нашем медвежьем углу всегда жили ведьмы.

– А ты сама знаешь хотя бы одну самую настоящую ведьму?

– Может, и знаю.

– Вот и пан Лисовский вчера рассказывал тетушке, что у него ведьма любимую корову извела… Постой! Я сейчас вспомнил, пан Лисовский говорил, что эта ведьма Иренкина мать. Ну точно, Халина… Халина Подлещ? Так её зовут?

Катаржина давится смехом, она сгибается пополам и роняет велосипед в траву.

– А что я такого сказал?

– Халина – ведьма? – хохочет Катаржина. – Ой, держите меня… Значит, Халина любимую корову пана Лисовского потравила? Вот это история! Я непременно Иренке расскажу…

Марек раздумывает, стоит ему обижаться или нет. Он стоит подле возле Катаржины, опершись на руль велосипеда, и смотрит на далекий лес внизу, из которого они выехали полчаса назад.

Катаржина, наконец, вытирает выступившие от смеха слезы.

– А знаешь, очень на то похоже, что Халина ведьма, – говорит она Мареку. – Её даже Иренка побаивается.

Марек молча идет вверх по тропинке и толкает перед собой велосипед.

– Не обижайся, – говорит панночка. – Просто я Иренку и ее мать знаю с самого детства. Короче, сам решишь, ведьма Халина или нет.

Шаг за шагом они поднимаются на треугольное немного покатое плато на верхушке Лисьей горы. Марек замечает черную выгоревшую проплешину в траве и подходит ближе. Это старое кострище, подле кострища лежит березовое бревно и закопченный, перевернутый кверху дном котел.

Марек с усмешкой оглядывается на Катаржину.

– Опять скажешь, что это ведьмы здесь костер жгли?

– А кто же еще, – в тон ему отвечает панночка. – У них же здесь шабаш. Они всегда на Лисьей горе собирались и на Юрьев день, и на Вальпургиеву ночь, и на Ивана Купала…

 У Марека гудят ноги после подъема, и он садится на лежащее в траве бревно.

– А что делают ведьмы на шабаше? – спрашивает он Катаржину.

Катаржина пожимает плечами.

– Всё как обычно. Пляшут голыми возле костра и варят лягушек вот в этом самом котле.

– Ну да, – соглашается Марек. – Я так примерно и думал.

Катаржина садится рядом с ним на бревно.

– Наверное, им просто нужно встретится в укромном месте и посплетничать, – говорит панночка. – Я так и вижу, как здешние ведьмы сидят ночью возле костра, пьют из кружек чай и перемывают односельчанам косточки. Наверное, они берут с собой на шабаш пирожки или бутерброды в корзинке для пикников.

Мареку надоело спорить и пытаться поддеть Катаржину, к тому же панночка никак на это не реагирует.

– А что они умеют, эти твои ведьмы? – спрашивает Марек. – Ну, кроме того, как извести у пана Лисовского любимую корову.

– Далась тебе это корова.

– Расскажи, мне, правда, интересно. Я не стану смеяться, – обещает Марек.

– Мне про ведьм рассказывала бабка, – вспоминает Катаржина. – Она говорила, что ведьмы могут летать по воздуху на метле. Они могут обернуться зверем или птицей. Могут наслать на человека порчу, а могут вылечить любую болезнь. А еще моя бабка говорила, что ведьме под силу воскресить покойника. Нужна только живая и мертвая вода.

Марек недоверчиво качает головой, но не спорит с Катаржиной. Они сидят на самой верхушке Лисьей горы, а внизу лежит огромный летний мир, этот мир кажется пустым и незаселенным, словно все люди куда-то разом исчезли, и они остались здесь вдвоем. По небу летят облака, похожие не то на далекие горы, не то на башни, и их тени скользят по полям и зеленой губке леса. У самого горизонта поблескивает нитка железной дороги, и Мареку кажется, что он различает в мерцающей солнечной дали электричку, подходящую к Картузам.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Кажется, только что было утро, и они с Катаржиной ехали на велосипедах через сосновый бор, и Марек любовался стройными ножками панночки. На болоте их едва не съели заживо комары, а потом они поднимались по солнцепеку на Лисью гору и, наверное, целую вечность сидели вершине, на маленьком плато возле старого кострища. Мареку кажется, что стоит только протянуть руку и коснешься этих мгновений, но вот они уже катят на велосипедах по проселочной дороге вдоль леса, и Марек с удивлением замечает, что солнце вот-вот опустится за горизонт, и этот чудесный летний день того гляди кончится.

– А вот и хутор пани Подлещ, – оглядывается Катаржина. – Я же говорила, здесь недалеко.

Из-за стоящих вдоль проселка чахлых деревьев появляется большая изба с крытой дранкой крышей. Рядом с избой Марек замечает баньку и немного поодаль коровник. На веревке, протянутой от угла дома к столбу с фонарем, развешено для просушки белье.

– И не страшно им жить на отшибе? – спрашивает Марек.

– Халина никого не боится, она же ведьма, – смеется Катаржина. – А потом, от хутора до Маженьи доплюнуть можно. Я покажу тебе потом одну тропинку…

Катаржина соскакивает с велосипеда и ставит его к ограде. Она толкает калитку и идет по дорожке мимо грядок с зеленью, посматривая по сторонам.

– Иренка, здравствуй! – звонким голосом кричит Катаржина.

Они проходят между кустов смородины и останавливаются возле коровника.

– Привет, подруга, – отвечает невесело Иренка.

На панночке короткое выцветшее на солнце платье, а на руках брезентовые рукавицы. Этими рукавицами Иренка держит пучок крапивы. Крапива растет тут же, на краю огорода, высокая, где-то по грудь Иренке с жирными ярко-зелеными листьями.

– Привет, – кивает панночке Марек.

С Иренкой Подлещ его познакомила Катаржина прошлым летом. С тех пор он встречал панночку пару раз в селе и видел однажды, как она купается голышом на озере. Иренка худенькая, ростом ниже Марека, её можно принять за подростка, но Марек знает, что она на год старше его и уже закончила школу.

– А мы на Лисью гору ездили, – хвастается Катаржина.

– И что вы там забыли, – ворчит Иренка.

Тяжелый и тусклый диск солнца низко стоит над поросшим бурьяном полем. Его красные лучи тянутся через весь огород, стена коровника залита закатным светом, словно выкрашена терракотовой краской.

– Что у тебя опять приключилось? – спрашивает Катаржина.

Мареку скучно, он оглядывается по сторонам и с удивлением замечает, стоящий на подножке возле крыльца мотоцикл. Это «Сокол» с темно-синими лаковыми крыльями и белой вставкой с логотипом завода на бензобаке.

– Я на танцы ездила в Картузы, – отвечает тихо Иренка. – Ну, ясное дело, вернулась, за полночь. Что я ей, маленькая что ли!

Катаржина ничего не говорит, только горестно вздыхает.

– Ты же знаешь, какая она, слово поперек не скажи, – жалуется Иренка. – мол, явилась среди ночи, совсем совесть потеряла… Я, наверное, уеду отсюда в Варшаву, найду работу.

– А жить где будешь? – спрашивает Катаржина.

– В общежитии, где же еще? Все равно мне здесь жизни нет.

– Я тоже хотела податься в Варшаву, только боязно.

– Знаешь, как она чешется потом! Да и жжется так, что сил нет, – со слезами в голосе говорит Иренка, и Марек не сразу понимает, что она это про крапиву.

– Принеси нам воды, пожалуйста, – просит Катаржина. – У меня в горле все пересохло, да и Марек пить хочет.

Иренка кладет пучок крапивы на скамью возле коровника и идет к крыльцу.

– А чей это мотоцикл? – спрашивает Марек.

– Пани Подлещ, чей же еще? Они здесь вдвоем с Иренкой живут.

– Что, Халина Подлещ ездит на мотоцикле? – не может поверить Марек.

Иренка с ковшиком в руках быстро спускается с крыльца и идет по огороду к коровнику. Покуда Катаржина пьет колодезную воду из ковшика, панночка стоит рядом и тоскливо смотрит мимо Марека куда-то за дом. Красный закатный свет освещает половину ее лица. Легкий ветерок треплет пряди её вьющихся рыжих волос.

Катаржина протягивает Мареку ковшик. Марек делает первый глоток и только сейчас понимает, как же ему хочется пить. Он жадно выпивает всю воду до дна и протягивает ковшик Иренке.

– Спасибо, – говорит Марек. – Какая же у вас вкусная вода!

Тут дверь в избу открывается, и на крыльцо выходит Халина Подлещ. Это высокая худощавая женщина лет сорока. У нее узкое смуглое от загара лицо с россыпью веснушек. Рыжие, как у Иренки волосы собраны в конский хвост. На пани Подлещ песочного цвета брюки с накладными карманами и клетчатая рубашка с подвернутыми рукавами.

Заметив, что Иренка в огороде не одна пани Подлещ удивленно поднимает тонкую изогнутую бровь и спускается по ступенькам.

– Здравствуйте, пани Халина, – говорит Катаржина, когда пани Подлещ подходит к коровнику.

– Здравствуй, Катаржина. А кто это с тобой?

– А это Марек. Племянник пани Фелиции.

– Добрый вечер, пани Халина, – здоровается Марек.

Халина Подлещ откровенно разглядывает молодого человека, кривит в усмешке красивый рот, а потом оглядывается на Иренку.

– Нарвала?

– Да, маменька, – тихо отвечает Иренка, опустив голову.

– Мы, пожалуй, поедем, – торопливо прощается Катаржина. – А то сейчас темнеть начнет, а нам еще по лесу ехать.

Когда они выходят за ограду, Катаржина останавливается посреди проселка и спрашивает Марека,

– Ну что, похожа Халина на ведьму?

– Ну, какая же она ведьма, – отвечает Марек рассудительно. – Я никогда не слышал, чтобы ведьмы ездили на мотоцикле. А ты слышала?

– Нет, и я не слышала.

Катаржина садится на велосипед и едет вдоль ограды, поглядывая на стену коровника с маленькими окошками.

– Давай поглядим? – предлагает панночка Мареку.

Глаза у Катаржины становятся совсем шальные. Не дожидаясь, пока Марек ответит, она останавливает велосипед, перелезает через ограду, сколоченную из длинных кривых жердей, и быстро идет к коровнику. Марек идет следом.

В сложенной из потемневших бревен стене не очень высоко прорезаны маленькие окошки. Встав на цыпочки, Катаржина заглядывает сперва в одно окошко, потом в другое. Мареку становится любопытно, он подходит ближе и тоже заглядывает через окошко в коровник.

В коровнике стоит коричневый сумрак. Вечерний свет льется внутрь через распахнутые ворота. Марек видит два пустых стойла и белую с рыжими пятнами корову, стоящую в третьем. Корова помахивает хвостом и неторопливо и вдумчиво подъедает свежее сено из кормушки. Возле пустого стойла стоит Халина Подлещ с пучком крапивы в руке. На руках у пани надеты брезентовые перчатки.

У Марека в голове не укладывается, что Катаржина позвала его смотреть, как пани Подлещ будет наказывать Иренку крапивой. Марек чувствует смущение, ему становится неловко и хочется тотчас уйти, но он стоит и смотрит, как Иренка стаскивает через голову короткое линялое платье. Стройные ножки Иренки светятся в сумраке коровника. Марек разглядывает узкие белые трусики, плотно сидящие на маленькой круглой заднице панночки. У Иренки совсем нет груди, только темные, как шоколад ореолы сосков.

– Рот закрой, а то муха залетит, – шепчет на ухо Мареку Катаржина и больно пихает его локтем в бок.

Её жаркий шепоток волнует Марека не меньше всего прочего. Бросив на Катаржину быстрый взгляд, он замечает, как азартно блестят у панночки глаза.

Иренка вешает платье на ограду стойла и оглядывается на пани Подлещ. Она стоит босая, в одних только узких трусиках на засыпанном старой соломой земляном полу коровника.

– Ну, и чего ты ждешь? – спрашивает пани Подлещ.

– Маменька, честное слово, на станции в Картузах автобус сломался. Я, наверное, час прождала, пока следующий не пришел… Я обещаю, я вам клянусь, ни за что на свете я не стану возвращаться так поздно…

– Не желаю слушать твое бесконечное вранье, – раздраженным голосом говорит Халина Подлещ. – Не испытывай мое терпение, Иренка! Живо!

Иренка всхлипывает и смотрит на пани Подлещ большими испуганными глазами. Потом медленно поворачивается к Халине спиной. Панночка делает один шажок к толстому, покрытому паутиной столбу, подпирающему крышу коровника. Иренка прижимается к столбу и крепко обнимает его руками.

– Не смей являться среди ночи, как гулящая девка, – говорит пани Подлещ и хлещет пучком крапивы по голым плечам Иренки.

Иренка шипит сквозь зубы и переступает с ноги на ногу подле столба.

– Жжется? – спрашивает с усмешкой Халина и сама себе отвечает. – Жжется, еще как жжется.

Халина хлещет крапивой по пояснице и ляжкам панночки, а та пританцовывает и приседает возле столба. Марек чувствует, как его охватывает странный азарт. Он видит, как на белой коже Иренки проступают волдыри от ожогов.

– Маменька, хватит уже! – просит Иренка. – У меня вся спина горит! Я вам клянусь… Я никогда-никогда… Ай!

– Ты и в прошлый раз клялась всем на свете, – качает головой пани Подлещ и хлещет крапивой по голым ногам Иренки. – Ты меня за дурочку держишь? Нет тебе больше веры, Иренка.

 Марек замечает, что на щеках Иренки блестят слезы. Он понимает, что не на шутку взволнован этой сценой в коровнике. С удивлением Марек чувствует растущее возбуждение. Его член твердеет, поднимается в штанах и упирается головкой в ширинку.

– Маменька, миленькая, жжется сил нет! – кричит Иренка.

Катаржина наблюдает за наказанием, улыбаясь и кусая губы. Панночка часто и взволнованно дышит. Внезапно она оборачивается к Мареку и жадно целует его в губы. Марека словно бьет молнией. Совсем близко он видит яркие, сверкающие глаза Катаржины.

Корова в стойле ни с того ни с сего поднимает голову и протяжно мычит на весь коровник. Катаржина истерически смеется и отшатывается от окна. Они бегут в тусклых закатных лучах прочь от коровника. Перелезают через ограду, запрыгивают на велосипеды и катят в темнеющему вдалеке лесу.

По поляне плывет серый сумрак. Красное, как угли закатное небо поблескивает там и сям между стволов.

– Давай передохнем, – говорит Катаржина.

– Ладно, – соглашается Марек.

У него сумятица и неразбериха в голове. Эрегированный член по-прежнему стоит торчком, всю дорогу до леса головка члена терлась о раму велосипеда.

Катаржина ставит велосипед к березе и обходит полянку. Панночка искоса посматривает на Марека и смущенно улыбается.

– Если я попрошу, ты сделаешь для меня одну вещь? – спрашивает Катаржина, и Марек слышит, как ее голос дрожит от волнения.

– Все, что попросишь, – отвечает Марек. – Ты же знаешь, я от тебя без ума.

Он чувствует, как волнение панночки передается ему.

– Пообещай, что сделаешь, – просит Катаржина. – И пожалуйста, не спрашивай, зачем мне это нужно. Просто сделай, как я прошу.

Панночка смотрит на него шальными глазами и кусает губы. Её щеки розовеют от смущения.

– Обещаю, – говорит Марек, а сам теряется в догадках.

Катаржина выламывает из куста длинный прут и очищает его от листьев.

– Мне немного неловко тебя об этом просить, – говорит панночка, подходя к Мареку все ближе.

И тут с ветки дерева с пронзительным криком срывается большая птица. Она пикирует вниз, прямо на Катаржину, и Марек успевает заметить черные с белыми кончиками крылья и длинный хвост. Катаржина испуганно вскрикивает и пытается закрыть лицо руками, но сорока налетает на нее и бьет крыльями, а потом облетает поляну по кругу и исчезает среди темных деревьев.

– Да что с ней такое? – удивляется Марек.

– Чертова птица мне щеку разодрала, – жалуется Катаржина. – Больно как…

В слабеющем свете Марек видит капельки крови, выступившие на щеке панночки из неровной царапины, оставленной когтями птицы.

– Так не бывает, – говорит Марек. – Сороки не бросаются на людей. Это какая-то ерунда. Знаешь, я уже где-то видел эту птицу…

– Здесь полно этих несносных сорок, – злится Катаржина.

Она находит платок и осторожно стирает кровь со щеки.

– Знаешь, что-то мне не по себе, – невесело улыбается панночка. – Поехали отсюда, пока совсем не стемнело.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В темном саду под окнами гостиной трещат цикады. Пани Фелиция сидит за столом в шелковом пеньюаре с короткими кружевными рукавами. У неё хмурое и строгое лицо. Марек следит, как тетушка делает очередную запись в дисциплинарном журнале, старательно выводя ровные круглые буквы. С удивлением и тревогой Молодой человек замечает, что в журнале непонятно откуда появились три новых записи о его проступках. Мареку становится тоскливо, он оглядывается на высокую конторку, стоящую в темном углу и считает про себя, сколько осталось дней до субботы. До субботы осталось всего ничего.

Тетушка торжественно закрывает черную коленкоровую обложку.

– Ты ни о ком, кроме себя, не думаешь, – говорит тетушка обиженным тоном. – Я весь вечер места себе не находила, думала, с тобой что-то случилось. Хотела завтра ехать в Картузы, писать заявление в полицию, так, мол, и так, пропал мой племянник.

Густые черные волосы пани Фелиции лежат на плечах и поблескивают в льющемся из-под абажура электрическом свете. Взгляд Марека скользит ниже и останавливает на глубоком декольте пеньюара, в ложбинке между тяжелых грудей пани Фелиции. Марек напоминает себе, что неприлично так пялиться на тетушку, и отводит в сторону взгляд.

– Тетушка, простите, я не хотел, чтобы вы тревожились из-за меня, – искренне говорит Марек. – Видите, как было дело, Катаржина проколола колесо, и от самого хутора пани Подлещ мы возвращались пешком.

Подперев щеку гладкой полной рукой, пани Фелиция задумчиво смотрит на Марека.

– Когда же ты, наконец, научишься отвечать за свои поступки? – спрашивает тетушка.

– Да что со мной могло случиться? – недоумевает Марек.

Тетушка ему не отвечает, она поднимается из-за стола, прячет журнал в ящик комода и останавливается подле Марека.

– Не огорчай меня больше, – говорит пани Фелиция и целует Марека в лоб. – Тебе и так в субботу достанется. И помни, что я тебя очень люблю. Покойной ночи.

– Покойной ночи, тетушка.

Пани Фелиция выходит из гостиной и направляется в свою комнату. Полные белые голени тетушки мелькают в темноте.

– И не забудь умыться с дороги. Грася нагрела воды и поставила ведро во дворе, – слышит Марек голос пани Фелиции.

Марек широко зевает и сонными глазами смотрит тетушке вслед. Больше всего ему хочется сию же минуту завалиться спать. Вздохнув, Марек достает из шкафа полотенце, толкает дверь и спускается в пристроенный к дому крытый двор. Двор, стоит сказать, довольно просторный. У дальней бревенчатой стены стоит садовый инвентарь. По левую руку – ворота, которые на ночь Грася запирает на засов, а справа – пара чуланов. В одном чулане стоят старые улья, и там же Марек хранит свой велосипед. А что в другом чулане, Марек и вовсе не помнит. Освещен двор единственной тусклой лампочкой, свисающей на голом шнуре с потолочной балки. Посреди двора стоит скамья, а рядом ведро с водой. На скамье лежит кусок мыла. Марек снимает со стены большой мятый таз и ставит на скамью. Он расстегивает пуговицы на манжетах и стаскивает через голову, пропотевшую за день рубашку. Смятая рубашка летит на пол. Оставшись голым по пояс, Марек наливает в таз воду из ведра. Фыркая и разбрызгивая во все стороны воду, Марек смывает себя пот, пыль проселочных дорог и налипшую на кожу травяную труху. В темном углу двора тихо как мышка стоит горничная Алиша и не сводит с Марека неподвижного пристального взгляда. У Марека гладкая безволосая грудь, впалый живот и красивый разворот плеч. Его мокрая кожа поблескивает в тусклом электрическом свете, длинная русая челка падает на глаза. Марек вытирает полотенцем шею и подмышки, отпирает и распахивает ворота и, выйдя со двора, выплескивает из таза грязную мыльную воду в кусты шиповника. С мятым тазом в руке Марек стоит в распахнутых воротах и, задрав голову, смотрит на усыпанное яркими звездами ночное небо. Над темным садом пролетает падающая звезда и гаснет, так и не долетев до земли.

Алиша быстро выходит из темноты, неслышно ступая босыми ногами по пыльным половицам. Она останавливается возле скамьи и, нагнувшись, подбирает с пола рубашку Марека. Панночка зарывается лицом в грязную рубашку и вдыхает густой и пряный запах пота. Прикрыв глаза, Алиша неподвижно стоит подле скамьи, словно в забытьи.

Марек пятится во двор и тянет за собой створки ворот. Старые петли протяжно скрипят, Алиша вздрагивает и с рубашкой в руках неслышно отступает в тень, стоит и смотрит на Марека из темноты блестящими глазами.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Нет, Эберхарду Стшелецкому это не показалось. Стрелка компаса впервые за много дней качнулась, поползла по циферблату и медленно описала круг, а потом еще один, и еще. И это вовсе не из-за того, что машину трясло на ухабах.

Эберхард останавливает черный «опель» на перекрестке возле железнодорожного переезда. Вдоль насыпи тянутся кусты, неподалеку стоит сложенное из красного кирпича одноэтажное здание без крыши с черными провалами окон. Под кирпичной стеной возле костра сидят трое бродяг. Кругом ночь, в кромешной темноте пропадают засаженные овсом поля, а на горизонте мигают огни какой-то деревни в дюжину дворов.

Эберхард сворачивает направо и едет, пока стрелка компаса не перестает описывать круги и не замирает на циферблате. Тогда пан Стшелецкий разворачивает машину и возвращается на перекресток. Стрелка компаса снова принимается вращаться.

Темное ликование поднимается в душе Эберхарда. Она где-то рядом, может, в соседнем городке, а может в каком-нибудь из этих сел, затерянных в темных полях. Он исколесил большую часть страны. У него уже не осталось ни времени, ни сил. И все же Эберхард её нашел.

Пан Стшелецкий включает свет в кабине и достает карту из бардачка. Он разглядывает карту, наверное, с минуту, пока не признается самому себе, что понятия не имеет, где находится.

В прежней жизни пан Стшелецкий был ученым-этнографом, доктором наук, потом он заключил договор и получил доступ к обширным сакральным знаниям, но географический кретинизм остался при нем. Эберхард так и не выучился читать дорожные карты.

Долговязый и сутулый, в поношенном черном костюме с седыми патлами, неопрятно лежащими на ушах, он выходит из машины и направляется к горящему возле здания костру.

Одна из теней, сидящих у огня, медленно поднимается на ноги. Это бродяга в черном бушлате тоже долговязый и худой, но на полголовы ниже Эберхарда. Его приятели сидят у костра, как сидели. Один отхлебывает из бутылки самогон и передает другому. Тот характерным жестом вытирает ладонью стеклянное горлышко.

– Доброй ночи, панове, – говорит Эберхард, останавливаясь возле огня.

Подвижный свет костра ложится на его костистое вытянутое лицо.

– Что желает пан? – спрашивает хриплым голосом бродяга в бушлате.

– Я немного заплутал, – признается Эберхард. – Подскажи, любезный, если свернуть здесь налево, в какое местечко я приеду.

Пан оглядывает его с ног до головы и сплевывает густую слюну на землю.

– Приедешь в Картузы, – сообщает он Эберхарду. – Но ехать долго, пан, часа два.

– Картузы, – повторяет про себя пан Стшелецкий и бросает бродяги злотый. – Держи, любезный.

Тот ловко ловит монету.

– Ну, спасибо, пан. Чем еще могу помочь?

– Может, и можешь, – говорит, немного подумав, Эберхард. – А не знаешь ли, мил человек, есть в Картузах ведьмы?

– Ведьмы, значит? – переспрашивает бродяга и поводит плечами.

– Послушайте, – говорит Эберхард. – Я ученый этнограф, собираю всякие старые сказания, истории, записываю обряды. Я работаю в Варшавском университете. Может, вы слышали что-то местных ведьм…

– Да, пан у нас всегда жили ведьмы, – говорит другой бродяга, сидящий возле огня. – Я сам их не видел, но так люди говорят.

У этого бродяги высокий ломающийся голос, а одет он в длинный порванный плащ.

– А ты часом не знаешь, где здешние ведьмы собираются на шабаш? – интересуется пан Стшелецкий.

– Томаш, ты бы не трепал языком попусту, – оборачивается к огню бродяга в бушлате.

Томаш хочет что-то сказать, но тут собутыльник отвешивает ему хорошего тумака.

– Якоб, ты чего дерешься? – обижается паренек.

– Не слушайте его, пан, мы про ведьм ничего не слыхали.

Опершись рукой о закопченную стену, бродяга поднимается на ноги, и Эберхард видит, что одет Якоб в грязный прожженный искрами свитер и мешковатые штаны, а сам он коряжистый и широкоплечий.

– Ладно, панове, на нет и суда нет, – соглашается Эберхард и идет обратно к черному «опелю».

– У тебя хорошая машина и злотые, я гляжу, есть, – замечает хриплым голосом бродяга в бушлате.

– И что с того? – спрашивает пан Стшелецкий.

– Я сто лет не катался на автомобиле. А ведь я страсть, как любил это дело. Так вот, пан, мы с дружками прокатимся немного, а ты посиди пока у костра, да смотри, чтобы не погас. А то у меня все спички вышли.

– К сожалению, я тороплюсь, – устало говорит Эберхард.

– Так и помереть недолго, – ворчит бродяга и достает из-за пазухи мясницкий нож.

Красный отсвет костра ложится на широкое лезвие.

Тем временем Якоб обходит пана Стшелецкого со спины.

Эберхард складывает рога из трех пальцев на левой руке. Эти рога он направляет на бродягу с мясницким ножом и поводит рукой из стороны в сторону. Не торопясь, отчетливо произнося слова, пан Стшелецкий читает немного нараспев,

– На чужое позаришься,

О свое же поранишься.

Сделаешь движение -

Убьешь отражение.

– Это что еще за чертовщина? – подозрительно спрашивает бродяга. – Чудак-человек, ты лучше сам отдай злотые и еще услышишь, как по утру птички в поле чирикают.

Пан Стшелецкий стоит возле машины и, скрестив на груди руки, посматривает на него тусклыми, глубоко запавшими глазками.

– Зря ты упрямишься, – укоряет тот Эберхарда.

Бродяга делает к Эберхарду два быстрых шага и бьет его ножом. Но в последнее мгновение его рука странным образом выворачивается, и пан вгоняет мясницкий нож себе в живот по самую рукоять.

Спохватившись, Эберхард оглядывается и едва успевает увернуться. Якоб, который обошел его со спины, уже замахнулся короткой сучковатой дубинкой, целя пану Стшелецкому в затылок. Дубинка со свистом пролетает мимо его виска и падает на плечо. Пан Стшелецкий отчетливо слышит, как хрустнула кость. Вспышка боли на мгновение стирает ночь, перекресток, темные поля и горящий возле брошенного дома костер. Эберхард понимает, что у него сломана ключица, и гасит на время боль. Он вытягивает перед собой другую руку. Рука у пана Стшелецкого длинная и худая и похожа на мертвую ветку дерева, и пальцы у него тоже длинные, искривленные артритом с припухшими суставами. Эберхард хватает Якоба за горло. Пальцы у пана Стшелецкого ледяные и будто выточены из железа. Бродяга хочет перешибить пан Стшелецкому и эту руку и снова замахивается дубинкой. Но тут рука Эберхарда начинает становиться все длиннее и длинней. Эта рука держит Якоба за шею, словно стальная рогатина и толкает его спиною вперед с нечеловеческой силой. От каблуков его сношенных ботинок остаются две бороздки в земле. Якоб пролетает сквозь кусты, ветки хлещут его по ушам, он успевает расслышать гудок подходящего к переезду поезда и тут же с хрустом впечатывается затылком в кирпичную стену. На одно только мгновение в его расколотой, как орех голове вспыхивает и гаснет фейерверк, и тотчас сознание заливает кромешная тьма.

Бродяга в бушлате с торчащим из живота мясницким ножом, согнувшись пополам, валится на землю.

Пан Стшелецкий поправляет вылезшую из рукава манжету и подходит к костру.

– Послушай, – говорит пареньку Эберхард. – Я же сказал, что я ученый. Сейчас я пишу большую монографию про ведьм. Я уже полстраны объехал. Может, ты мне подскажешь…

– Иди к черту! – кричит Томаш.

Его голос срывается. В свете костра, пан Стшелецкий видит, что это совсем еще молодой паренек, одетый в порванный длинный плащ.

– Я дам тебе пару злотых, – обещает Эберхард.

Но Томаш ломится сквозь кусты и лезет на железнодорожную насыпь. Поезд уже близко, синевато-белая звезда электрического прожектора горит над путями.

– Оставь меня в покое!

– Просто скажи, как мне их найти.

Эберхард идет, превозмогая боль в сломанной ключице. Паренек стоит на насыпи и не сводит взгляда с пана Стшелецкого.

– Я знаю, кто ты! – кричит он Эберхарду. – И как я раньше не догадался! Ну кого еще можно встретить ночью на перекрестке?

Томаш истерически смеется и хлопает себя руками по коленям.

– Дурак, обернись, – советует ему пан Стшелецкий. – Тебя сейчас поезд переедет.

– Я буду дураком, если тебе поверю!

Боясь повернуться к пану Стшелецкому спиной, он пятится и переступает ногой через железнодорожный рельс.

 Выезжая из-за поворота, истошно гудит локомотив. Томаш запоздало оглядывается, белый слепящий свет прожектора заливает его испуганное и растерянное лицо, обросшее клочковатой бородой. Спутанные грязные волосы падают Томашу на глаза. Их кармана рваного плаща торчит бутылочное горлышко, заткнутое газетой.

Через мгновение локомотив сшибает его.

Пан Стшелецкий отворачивается и идет к машине. Открывает дверцу, садится за руль и достает из бардачка бумажный сверток. На серой бумаге углем нанесены странные знаки похожие не то на пиктограммы, не то на иероглифы. Эберхард разворачивает сверток, там лежит вяленое змеиное мясо с красновато-рыжей чешуей. Он отрывает зубами кусок вяленого мяса и принимается без всякого выражения жевать, поглядывая на себя в зеркальце заднего вида. Он заметно состарился с тех пор, как вышел из машины расспросить бродяг у костра. Это нелепая стычка дорого ему обошлась. Откинувшись на спинку кресла, Эберхард ждет, пока срастется ключица. Поезд давно прошел, костер у которого сидели бродяги, почти прогорел. Бродяга в бушлате лежит на земле и подергивает ногами. Пан Стшелецкий раздумывает, как ему поступить, когда он приедет в Картузы. У него не хватит ни времени, ни терпения ходить и расспрашивать каждого встречного про здешних ведьм. А кроме прочего, он здесь чужой и слишком приметный в своем черном костюме. Эберхарду нужно придумать что-то дельное, пока он будет ехать до Картузов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.