Наталья Лебедева
Крысиная башня

Эпизод первый
Заявка

1.

Мельник читал последнюю в семестре лекцию перед группой из двадцати человек, но мысли его крутились вокруг одного-единственного – Бойко. Было жарко, студентки обмахивались тетрадями, проводили пальцами по вспотевшим лбам, в воздухе стоял густой запах сирени, цветущей за открытыми окнами. Бойко, светловолосый худощавый парень с тонкими правильными чертами лица, ни на что не обращал внимания. Он сидел, не меняя позы, и рассеянно вертел в руках дешевую пластмассовую ручку. Глаза его безотрывно следили за тонким кончиком стрежня, на котором поблескивал маленький измазанный чернилами шарик. С самого начала лекции Мельник ощущал исходящую от него опасность, а к середине был уже абсолютно уверен, что видит перед собой убийцу.

Мельник говорил:

–– Возникновение театра абсурда связывают с именами двух драматургов: Беккета и Ионеско.

Птицы за окном щебетали так громко, что приходилось повышать голос, но Бойко, думавший о прошлой ночи, ничего не слышал. Продолжая говорить, Мельник прислушивался к его мыслям: жертва, убийство, кровь, оскал, опасность, «я спасал свою жизнь».

–– Театр абсурда рассказывает об одиночестве и отчуждении человека от окружающего мира. – Мельник чувствовал, как начинает болеть голова. Обрывки бессвязных мыслей Бойко вплетались в лекцию, как щебет птиц.

На поверхности плавали лишь осколки образов и обрывки слов. Мельник улавливал их безо всякого усилия – как слышал на улицах разговоры проходящих мимо людей. Чтобы узнать больше, он должен был нырнуть в голову Бойко, а это было все равно что подслушивать нарочно. Мельник колебался, и останавливала его не только щепетильность. Он знал, что и сам может быть опасен.

Жирная, ошалевшая от тепла муха залетела в окно и стала биться о беленый потолок в поисках выхода. Студентки начали посмеиваться.

–– Абсурдно искать выход там, где его нет. И тем не менее, этим грешат не только мухи, – Мельник заставил себя улыбнуться. Муха стукнулась о потолок особенно сильно, срикошетила и, заметив наконец, где находится окно, вылетела на улицу. Группа оживилась, и только Бойко не обратил на происшествие никакого внимания.

–– «Бескорыстный убийца» – одна из наименее известных в России пьес Ионеско, – сказал, глядя на него, Мельник. – В ней бессмысленная жизнь сталкивается со смертью, которую нельзя предотвратить.

Бойко вздрогнул и поднял глаза.

–– Герой пьесы разговаривает с убийцей, а тот в ответ лишь бессмысленно хихикает из темноты. Потому что смерть невозможно переубедить.

Синие глаза Мельника встретились с голубыми глазами Бойко.

«А ведь он убьет еще раз», – подумал Мельник, и все его сомнения рассеялись. От усилия, которое пришлось приложить, ему стало больно, но зато он сразу увидел тело девушки, которое Бойко закопал в песок на обрывистом берегу. На длинных светлых волосах темными штрихами запеклась кровь, кровью были пропитаны изорванная в клочья белая майка и джинсовые шорты.

Мельник замолчал, слова застряли у него в горле. Двадцать пар глаз выжидающе смотрели на него, Бойко вернулся к разглядыванию ручки. Мельник собрался с мыслями и продолжил:

–– Итак, «Лысая певица».

–– «Бескорыстный убийца», – поправил его кто-то из студенток.

–– Нет, «Бескорыстного убийцу» мы с вами разбирать не будем, – рассеянно ответил Мельник. Студентка в первом ряду удивленно подняла бровь.

Когда пара закончилась, Мельник вышел в коридор и пошел за группой на другой этаж. Студентки остановились напротив закрытых дверей аудитории, расслабленно оперлись о подоконники и продолжили негромкие разговоры. Бойко стоял поодаль от них, прижавшись затылком к прохладной, выкрашенной бежевой краской стене.

Мельник прошел мимо студентов и открыл дверь кафедры русского языка.

–– Можно я у вас посижу? – спросил он секретаря Марину.

–– Конечно, Вячеслав Станиславович, – Марина недоуменно пожала плечом. Она не поняла, почему Мельник хочет посидеть именно здесь, но не стала возражать: он нравился ей. Мельник был высок и широкоплеч. Черты его лица отличала грубая правильность: крупный нос, высокие скулы, черные широкие брови. Волосы он носил длинными, до плеч, но скорее по студенческой привычке, чем из желания нравиться.

Мельник выдвинул стул, стоящий у ближайшего стола, сел и закрыл глаза.

У девушки, которую убил Бойко, была порвана щека, проколот бок, изуродована грудь. Оружием послужил шампур, и последний удар оказался настолько сильным, что железный прут намертво застрял между ребрами – Бойко пришлось постараться, чтобы выдернуть его. Пока он тянул, упершись коленом в мягкий живот своей жертвы, – опомнился и понял, что сделал.

Мельник нырнул еще глубже. Теперь ему было все равно, как сильно он повредит голову убийцы.

Бойко привез девушку в лес. Она не казалась ему красивой, но в ее движениях и взгляде сквозила граничащая с вызовом уверенность в себе. Пока Бойко насаживал на шампур куски сырого мяса, девушка смотрела на него и улыбалась. Она хотела поцеловать его, но Бойко не приближался к ней, продлевая приятное, тягучее предвкушение. Девушка говорила – он молчал, только изредка вставляя слова.

Вечер темнел. Поднялся небольшой ветер, угасающие угли костра вспыхнули красным. Бойко почувствовал тревогу. Его нервы были напряжены: он завел себя, как пружину, отдаляя первый поцелуй, пережал – и внезапно оказался во власти страха. Лес показался ему враждебным. Угасающий дневной свет заставил пространство раздвоиться. Лицо девушки стало странным, будто от кожи отслоилась тонкая пленка с рисунком. Бойко захотелось узнать, что скрывалось под пленкой. Он подошел, наклонился и провел пальцами по ее скуле. Девушка улыбнулась, отложила в сторону шампур с недоеденным мясом. Между ее зубами Бойко увидел застрявшие мясные волокна, красным блеснул в уголке губ кетчуп. Его пальцы нащупали тонкий край пленки, на которой было нарисовано фальшивое лицо. Он дернул и сорвал маску, обнажая злобную ощеренную морду. Страх электрическим разрядом прошел по его телу. Бойко выхватил воткнутый в землю шампур и, коротко замахнувшись, ударил. Острие вспороло чудовищу щеку, обнажая ровные белые зубы. Из раны хлынула кровь. Девушка закричала.

Открылась и закрылась ведущая на кафедру дверь. Вошедшая аспирантка увидела Мельника и вопросительно взглянула на Марину. Ее глаза, густо обведенные серыми тенями, округлились от удивления. Марина развела руками и покачала головой. Мельник открыл глаза и встал.

–– Вам плохо, Вячеслав Станиславович? – спросила аспирантка.

–– Нет, все хорошо, Ольга Анатольевна, не беспокойтесь, – ответил Мельник.

Он соврал: Бойко был так напуган, что мог убить снова. Это было плохо.

После четвертой пары Мельник успел перехватить опасного студента внизу и пошел следом за ним. Он никогда не имел дела с психически больными людьми и теперь со смесью любопытства и отвращения наблюдал, как меняется картина мира в голове убийцы. Была середина дня, городская улица раскалилась, и воздух наполнился мелкой пылью, похожей на опилки карандашного стержня. Мысли Бойко путались, темнота наползала со всех сторон, в глазах пульсировали красные и оранжевые круги, лица людей искажались. Он напрягал зрение, нервно встряхивал головой, пытаясь понять, где прячутся звери, и только порывы свежего ветра уносили галлюцинации, сдувая их, будто туман.

Мельник следовал за Бойко до самого дома. Студент нырнул в темный подъезд пятиэтажки, из которого тянуло пропитанным плесенью сырым холодком. Мельник смотрел на ослепшие от яркого дневного солнца окна, и понимал, что не сможет убить сумасшедшего.

2.

–– Неужели заболели зубы? – желчно спросила Полина, когда Мельник вошел в двери частной стоматологии, где она работала администратором. Полина была худой, невысокой, всегда сутулилась, при ходьбе смотрела себе под ноги и часто выглядела уставшей. Лицо ее казалось некрасивым из-за круглого, картошкой, носа и маленьких, глубоко посаженных глаз, но неизменно привлекало внимание – то ли этой неправильностью, то ли жестким, решительным взглядом, то ли тем, что она стриглась почти под ноль и тем самым выставляла напоказ свои недостатки.

–– Мне нужно посоветоваться, – ответил Мельник.

–– Со мной?

–– Я пошел бы к Саше, но… А больше у меня никого нет.

Врач вышел из кабинета, за ним показался пациент. Мельник отступил, дожидаясь, пока Полина выпишет счет и даст сдачу. Когда холл снова опустел, Мельник оперся на стойку, наклонился к ней и полушепотом, чтобы случайно не услышали врачи, пациенты и ассистентки, изредка проходящие через холл, рассказал о Бойко. Когда Мельник закончил, Полина спросила:

–– Что ты собираешься делать?

–– Трудно решить.

–– Нет, постой, – Полина принялась крутить в пальцах ручку, отчего перед глазами Мельника снова возник Бойко. – Почему бы тебе просто не прополоскать его голову, чтобы там все пришло в порядок? Саша бы так и сделала.

–– Я не умею.

–– Не умеешь?

–– Не умею. Мы с Сашей разные, и природа способностей у нас разная. Я могу чувствовать его состояние, я могу добраться до любого из его воспоминаний – и на этом все.

–– Я всегда думала, что ты сильнее, чем Саша.

–– Нет, это только казалось.

–– Но я была уверена…

Телефонный звонок разорвал повисшее между ними напряжение. Мельник был рад минутной передышке, потому что врал Полине и не хотел, чтобы она это заметила. С Бойко наверняка можно было что-то сделать, но он не знал, что. Последние двадцать лет Мельник не читал чужих мыслей, не влиял на чужие поступки, не сближался с людьми и не позволял себе злиться. Природы своих способностей он не понимал, и пользоваться ими не умел. Любые его действия могли иметь совершенно непредсказуемый результат, тем более что сознание Бойко было запутанно, странно и хрупко.

–– А если он слетит с катушек прямо сейчас, пока мы тут разговариваем? – спросила Полина, положив трубку. – Убьет кого-нибудь, пока ты колеблешься.

–– Не слетит, – ответил Мельник. – Это странно, но я наладил с ним постоянную связь. Раньше мне казалось, что я должен быть рядом с человеком, чтобы забраться к нему в голову. Но Бойко ушел домой, я стал о нем думать и обнаружил, что все еще слышу его. Я и сейчас в его голове.

–– Почему бы тебе просто не убить его?

–– Убить?

–– Почему нет?

Полина смотрела на Мельника своим фирменным взглядом – требовательно и жестко. Он чувствовал, что начинает злиться, однако подавил в себе это чувство.

–– А ты смогла бы убить?

–– Если бы знала, что человек опасен?

–– Да.

–– Не знаю, – Полина помолчала. – Мне кажется, что да, но когда я думаю об этом, ситуация представляется мне плоской. Ненастоящей. Так что на самом деле я не знаю, что стала бы делать, если бы у меня был нож, а убийца стоял передо мной.

–– Я мог бы дождаться, когда он снова сорвется, и убить его, защищая следующую жертву.

–– Да, так было бы проще. Когда есть весомый повод, убивать, наверное, легче.

–– Но Бойко успокаивается! Кто знает, как долго он будет стабилен? Я могу потерять бдительность. Понимаешь, связь с ним требует физического напряжения…

–– Ты оставишь все, как есть? – спросила Полина, перебивая его.

–– Нет, – ответил Мельник. – Я решил идти в полицию.

–– Думаешь, они не поднимут тебя на смех? Уверяю тебя, к ним ходят толпы сумасшедших.

–– Я знаю, где тело, а девушку наверняка ищут.

Полина стиснула челюсти и прищурила глаза.

–– Иди, – злобно сказала она, – иди в полицию, если ни на что другое не способен.

–– Почему ты злишься? – спросил Мельник. Полина вскочила и вышла к нему из-за стойки. Из-за разницы в росте голова ее оказалась задрана вверх, зрачки расширились, а острый подбородок нацелился Мельнику в самое сердце.

–– Потому что ненавижу тебя! Почему ты не любишь Сашу?

–– Я люблю.

–– Почему никогда об этом не говоришь? Все десять лет, которые ты рядом, ты мучаешь ее своим безразличием! Ты дразнишь ее: ничего не делаешь, но и не уходишь! Это пытка для нее, настоящая пытка.

Мельник молчал, не желая оправдываться. Он впервые слышал о том, что его присутствие для Саши мучительно. Он любил ее все десять лет, прошедшие со дня их знакомства, но понял, что любит, совсем недавно.

–– Хотя бы сейчас, – прошипела Полина, и ее сжатая в кулак рука больно ударила Мельника по груди, – хотя бы сейчас иди к ней и скажи, что любишь. Скажи! Долго притворяться тебе не придется!

–– Я не могу, – ответил Мельник.

–– Почему?!

–– Потому что это будет выглядеть как милостыня. Как будто я сделал это из жалости к умирающему человеку.

3.

Накрапывал мелкий дождь. Мельник стоял перед шлагбаумом, перекрывающим подъезд к отделению полиции, и смотрел на синие буквы на белом фоне. Возле дверей паспортного стола мокли гастарбайтеры, полицейские курили под козырьком соседнего крыльца.

Опасаясь, что на него в конце концов обратят внимание, он выдохнул и пошел вперед. Миновал высокие ступени, толкнул тяжелые двери и попал в длинный, унылый, тускло освещенный коридор, где за зарешеченным окном сидел дежурный.

–– Здравствуйте, – сказал Мельник, наклоняясь к прорези в окне. – Я хотел бы заявить о преступлении.

–– Что за преступление? – лениво спросил молодой светловолосый лейтенант.

–– Убийство, – ответил Мельник.

Полицейский собрался, выпрямил спину, подался к окну. На лице его проявился живой интерес.

– Кто убил? Кого?

– Мой студент, его фамилия Бойко. Убил девушку, не знаю ее имени. Это произошло позавчера, на Карьерах.

–– Что за девушка?

Лейтенант потянулся к трубке телефона.

–– Невысокая, средней комплекции: не полная, но и не худенькая…

–– Вы видели, как он это делал, или он вам рассказал?

–– Не то и не другое.

–– В смысле?

–– Я… прочитал его мысли.

Лейтенант расслабился, откинулся в кресле, на его губах появилась кривая улыбка.

–– Я понимаю, как это выглядит со стороны, но я могу доказать, – сказал Мельник. – Я точно знаю, где тело.

–– На Карьерах, говоришь?

–– Да, – сказал Мельник, стараясь не показать, что заметил издевку.

–– Не наш район. Ты, профессор, обратись по месту совершения, там тебе и помогут.

Мельник стиснул зубы, подавляя злость. Он смотрел в наглые, умные, блестящие глаза молодого лейтенанта и думал о том, что не может сдаться просто так.

Можно было заставить лейтенанта лично поехать на Карьеры, но Мельник не знал, чем это кончится. Лейтенант мог сойти с ума и мучиться навязчивой идеей о трупе, который нужно достать из песка. Мог стать убийцей. В конце концов, его голова могла лопнуть, как мыльный пузырь. Мельник представил, как кусочки черепа, влажные от крови и мозга, разлетаются по сторонам и стучат по отделяющему лейтенанта стеклу.

–– Не стой тут, мужик. Честно тебе говорю, – без угрозы, но твердо произнес полицейский, и Мельник вышел из отделения.

Он выяснил, к какому отделению относятся Карьеры, и поехал туда. Лейтенант Центрального района подсказал ему, как действовать, и, подойдя к следующему дежурному, Мельник соврал. Он сказал, что студент Бойко вчера после занятий признался ему в совершенном преступлении. Мельника проводили к следователю, в тесный кабинет с запыленным окном. Невысокий плотный капитан по фамилии Медведев, с то ли седеющими, то ли выгоревшими на солнце волосами, спросил:

–– Где, по его словам, находится тело?

–– Зарыто в песок… Он говорил, что рядом какой-то синий сарай. Это на том берегу, который далеко от шоссе. Напротив – крохотный островок.

–– Примет негусто. Долго можно копать. Вы уверены, что он не выдумывает?

–– Мне показалось, что нет. Он заметно нервничал. Правда, говорил бессвязно, и я не все понял.

–– Почему он пришел к вам?

–– Что?

–– Почему он пришел именно к вам? Вы часто разговаривали? Он делился с вами чем-то до этого?

–– Нет. Я не знаю, почему он решил поделиться этим со мной. Может быть, это потому что мы проходили Ионеско, говорили об одиночестве и о смерти.

–– Понятно… Понятно… Имени девушки, значит, не знаете?

–– Нет, он не сказал.

–– Как это произошло? Он говорил?

–– Да, говорил. Они жарили шашлыки – там, в лесу, шагах в тридцати от берега должны быть кострище и кирпичи – а потом он разозлился, я не понял, из-за чего. Он что-то говорил про маски. Разозлился и ударил ее шампуром. Кажется, не один раз.

–– Не говорил, куда дел шампур?

–– Не говорил. Может быть, так и валяется где-то рядом с кострищем. Я не знаю.

–– Понятно… Что ж, можете идти. Если вы будете нужны, мы с вами свяжемся, Вячеслав Станиславович.

–– Но вы что-то сделаете?

–– Не беспокойтесь. Идите. Оставьте это нам.

На следующий день Бойко пришел в университет. Он был спокоен и собран, разговаривал и даже шутил. «Что ж, – подумал Мельник, – значит, решение было неверным. Придется держать его мысли в кулаке и ждать, когда он слетит с катушек. И пусть это кончится тем, чем кончится».

Но после обеда появилась полиция. Мельник видел арест глазами Бойко и чувствовал его ужас. Тело было найдено, вина Бойко могла быть доказана: полиция обнаружила шампур с отпечатками его пальцев и кровью девушки. Мельник ушел из головы Бойко и почувствовал облегчение. Чужой разум, притуплявший его чувства на протяжении нескольких дней, тяготил его, словно был ядром на ноге каторжанина.

4.

Саша стояла у окна и смотрела на улицу. Она всегда была маленькой и хрупкой, но за последнее время похудела еще больше. Руки ее стали почти прозрачными, плечи – острыми, как у подростка. Волосы у Саши были длинные и невесомые, как легчайший шелк. От природы они обладали тем невзрачным светло-русым цветом, который большинство женщин предпочитает сменить, но Саша никогда их не перекрашивала.

Черты ее лица были невыразительны, полустерты и будто размыты – Мельник знал их наизусть, ей не было нужды оборачиваться. Он хорошо помнил небольшой аккуратный нос, невысокий лоб с едва заметными дымчатыми бровями, бледные губы, не узкие, но и не пухлые, и светло-серые глаза того неясного цвета, какого бывает осенью затянутое облаками небо.

На ней было узкое платье стального цвета, перехваченное по талии тонким поясом, и благодаря платью и своей болезненной худобе Саша казалось иглой, воткнутой в плотное пространство комнаты как в игольницу – чтобы не потерялась.

Одна ее рука касалась заброшенной деревянной рамы для росписи по шелку. До болезни Саша часто рисовала, а теперь тяжелый запах резинового клея, прежде такой отчетливый, выветрился из комнаты. Другой рукой Саша рассеянно поглаживала Черепашку, сидевшую на окне. Кошка выглядела плохо. Ее трехцветная шерсть потеряла свой блеск и торчала клоками, голова была безвольно опущена, хвост свисал с подоконника, как флаг в безветренную погоду. На прикосновения невесомой хозяйской руки Черепашка почти не реагировала.

–– Я думал о тебе, – сказал Мельник. Саша не ответила. За окном волновались, как море, тонкие плети березы, и комнату заполнял нежный, золотисто-зеленый свет. В этих отсветах Саша казалась ненастоящей, нездешней и очень далекой.

Раньше она радовалась приходу Мельника. Он тогда был холоден, избегал объятий и откровенных взглядов, изо всех сил старался держаться от Саши подальше, но совсем не видеть ее не мог.

Мельник очень долго не хотел признаваться себе в том, что любит ее. Это продолжалось до тех пор, пока врач не сказал им, что шансов на выздоровление мало, и ему стало страшно. Мысль о жизни, в которой нет Саши, причинила ему невыносимую боль.

В тот день, когда ей сделали первую операцию на сердце, Мельник долго не мог заснуть, а когда погрузился наконец в тяжелую полудремоту, из которой то и дело выныривал в холодную пасмурную реальность, увидел сон. Во сне он был в операционной, и Саша лежала там, как будто уже очнулась от наркоза. Мельник видел начало бордового шва, уходящего под больничную рубашку у нее на груди. Он подошел и взял ее за руку. Рука оказалась ледяной, потому что в операционной было холодно. Иней застыл на высоких медицинских шкафах, на кафельной плитке, покрывающей стены, на огромном операционном светильнике, на блестящих хирургических инструментах, которые лежали в белом, изогнутом, как почка, лотке. Мельник поднял ее руку к своему лицу, чтобы согреть дыханием, и случайно коснулся губами прохладной Сашиной ладони. Он проснулся, все еще ощущая аромат ее кожи, и впервые в жизни понял, что хочет дотронуться до нее.

Но было поздно. Саша погрузилась в безразличие и, кажется, приняла болезнь как должное. Теперь она не ждала его прикосновений.

–– Твои родители говорят, ты отказываешься от повторной операции, – сказал Мельник. – Почему?

–– А есть ли в ней смысл?

Саша слегка повернула голову, так что теперь Мельник мог видеть ее щеку и край глаза.

–– Почему нет?

–– Ты же знаешь, что будет, если мне станет лучше, правда?

Он действительно знал. Она бы снова истратила себя.

От бабушки Саше досталась удивительная способность влиять на чужие судьбы. Распорядиться этой способностью можно было по-разному.

Можно было сделать вид, что ее вовсе нет, и жить жизнью обычного человека – и Мельник предпочитал поступать именно так.

Можно было спасать людей – такой выбор сделала Саша. Но если Мельник был опасен для других, то она была опасна для себя. Каждый раз, когда она переписывала чью-то жизнь, ей становилось чуть хуже. Сашина бабушка была женщиной мудрой и осторожной, ее хватило надолго – разум ее померк, когда она была уже пожилой. Саша же тратила себя самозабвенно, остервенело. Мельник всегда думал, что дело в ее обостренном чувстве сострадания, но в последнее время стал подозревать, что она хотела не только помочь им, но и истратить себя. Истратить себя раньше времени.

После резких слов Полины он с ужасом осознал, что его холодность и отстраненность могли мучить ее так сильно, что она решила покончить с жизнью. Как говорить с ней об этом, он не знал.

–– Разве тебе не хочется жить? – спросил Мельник.

–– Очень хочется, – просто ответила Саша. – Но я устала – от того, что все время вижу, как кто-то мучается. Я знаю, что могу помочь, и помогаю. Но когда заканчиваю, тут же вижу кого-то еще. И это никогда не прекращается.

–– Ты все равно не сможешь помочь всем.

–– Всем – не смогу. Никто никогда не сможет.

–– Так что же…

–– Кроме меня этого вообще никто не делает.

Она повернулась и посмотрела на Мельника. Цвет ее лица был бледным, с легким землистым оттенком, под глазами залегли глубокие тени, кожа обтянула скулы. Он не хотел ее терять. Но она уходила.

–– Я думал, что никогда не буду вмешиваться, – сказал он. – Но вмешался, потому что иначе было нельзя. Это случилось три дня назад.

Глядя, как оживились ее глаза, Мельник понял, что сказал, наверное, единственную вещь, которая еще могла ее заинтересовать. Он не мог сказать ей о любви – она заподозрила бы за этими словами унизительную жалость к умирающей, но он мог дать ей надежду, что когда-нибудь изменится.

–– Расскажи, – недоверчиво потребовала Саша.

Мельник рассказал ей про Бойко – подробно, стараясь не упустить ни одной детали.

–– Если так случится еще раз, ты снова это сделаешь?

–– Сделаю. Потому что от этого зависит человеческая жизнь.

–– Человеческим жизням угрожают не только убийцы.

–– Я понимаю. Но я, в отличие от тебя, не могу видеть будущее. Мы очень разные, Саша.

–– Очень, – подтвердила она. – И я боюсь, что это был первый и последний раз…

Ее глаза начали тускнеть.

–– Почему?

–– Подумай сам: какова вероятность того, что убийцы станут встречаться тебе на каждом шагу? Даже если ты встанешь на центральном перекрестке города и будешь стоять там несколько часов, велики ли шансы, что мимо тебя пройдет тот, кто действительно опасен?

–– Я мог бы работать с полицией.

–– Тебя высмеют и выставят за дверь.

–– А если я найду способ?

–– Не мне говорить тебе, что делать.

Она отвернулась к окну. Ветер рванул березовые плети, они зашуршали рассержено и громко, как гремучие змеи.

5.

Мельник не знал, как можно заставить полицию слушать себя, и после нескольких дней бесплодных размышлений обратился за идеями к «Гуглу». Он вбил в поисковую строку слова «полиция», «медиум», «расследование» и вперемешку со ссылками на сомнительные статьи из желтой прессы и малоизвестные фильмы получил многочисленные ссылки на программу «Ты поверишь!», третий сезон которой весной завершился на одном из крупнейших каналов. Мельник начал смотреть шоу с первого выпуска первого сезона, и с удивлением обнаружил во второй же передаче настоящих полицейских. Речь шла о безнадежном деле: год назад муж и жена возвращались в город с дачи. Ехали днем, машина была в порядке, но они вдруг пропали. Через день машину обнаружили в стороне от дороги – исправную, с половиной бака бензина, – а назавтра в пяти километрах от нее нашли тела. Полиция зашла в тупик.

Мельник смотрел со все возрастающим интересом. Никто не называл преступника впрямую, но три участника дали интересные версии, услышав которые, полицейские заметно оживились. Значит, медиумам, прошедшим отбор в шоу, они верили.

Продолжая смотреть следующие выпуски, Мельник заметил, что сменилась контекстная реклама. Ему стали предлагать услуги колдунов и ясновидящих, на фотографиях он узнавал лица тех, кто участвовал в шоу. Он стал переходить по ссылкам и читать объявления об услугах. Набор их был довольно стандартным, а плата за один прием у медиума, хорошо показавшего себя в шоу, доходила до десятков и даже сотен тысяч рублей.

Мельник подумал, что это дает дополнительные возможности: если бы он стал зарабатывать такие деньги, то Сашу можно было бы отправить на реабилитацию в лучший европейский центр. И, может быть, следя за тем, как меняется Мельник, она смогла бы измениться сама – понять, как нужна им, начать себя беречь.

Он долго думал, долго рассматривал официальный сайт программы, на котором были изображены одетые в черные балахоны колдуны с магическими шарами в руках, и, наконец, решился.

С заполнением заявки Мельник провозился больше часа – он тщательно выбирал слова, стараясь выглядеть убедительно. Едва он закончил, зазвонил телефон. Мельника вызывали в полицию.

–– Хотел уточнить кое-что в ваших показаниях, – сказал капитан Медведев, когда Мельник занял место на расшатанном стуле возле его стола. – При каких обстоятельствах студент Бойко завел с вами разговор, в ходе которого признался в совершенном преступлении?

Мельник смотрел вниз, на обшарпанный пол кабинета, на свои руки, сцепленные в замок на коленях. Ему не нужно было читать мысли капитана, чтобы понять: Медведев считает Мельника виновным.

–– Это было на следующий день после убийства. Мы столкнулись на трамвайной остановке, когда оба возвращались из университета после занятий.

–– Ваш дом в другой стороне, разве нет?

–– Разве я сказал, что ехал домой?

–– Допустим, не домой. И что же, он просто так подошел и сказал: «Вячеслав Станиславович, я хочу вам что-то рассказать?»

–– Примерно так. Дословно я не помню. Кажется, он начал мямлить что-то невнятное, и я не сразу понял, что у него ко мне серьезный разговор.

–– Угу. Так. И что же, вы стали говорить прямо на остановке?

–– Нет. Зачем? Там было много людей. Мы отошли в сторону. Знаете, там есть небольшая аллея со скамейками, она ведет к университету. Вот там мы и сели.

–– Вас кто-нибудь видел? Вдвоем? Как вы сидели на этой скамейке?

–– Нет, никто.

–– Что же, никто из студентов после окончания занятий не шел от университета к остановке?

–– Может быть, они шли по соседней дорожке. А может быть, все успели пройти. Я ведь вышел из корпуса не сразу после звонка.

Капитан хмыкнул, встал из-за стола, подошел к окну; помолчал, глядя за забранное решеткой стекло. В кабинете было душно и пыльно. Мельник видел, что тут недавно делали ремонт, но обилие бумаг и пренебрежение работающих здесь мужчин к чистоте быстро воссоздали привычную, хмурую, серую, обстановку. В кабинете никто не курил, и все же могло показаться, что в воздухе висит готовый рассеяться сигаретный дымок.

–– Часто Бойко это делал?

–– Убивал? Я не знаю.

–– Обращался к вам за советом. Хотя бы просто делился чем-то личным.

Мельник промолчал.

–– Так часто или нет?

–– Он сделал это первый раз. Раньше мы никогда не разговаривали.

–– И как вы объясните тот факт, что он пришел со своим признанием именно к вам?

Капитан повернулся к окну спиной, Мельник поднял голову, и их взгляды встретились. Игра шла по-крупному, Мельник прекрасно это понимал.

–– Мне трудно судить, я не психолог, – ответил он. – Возможно, я просто показался ему достойным доверия. Я не знаю.

–– Он объяснил вам, почему рассказывает об убийстве?

–– Нет, не объяснил.

–– И не просил оставить все в тайне?

–– Нет, не просил.

–– И поэтому вы пошли в полицию?

–– Я пошел в полицию, потому что думал, что Бойко может убить кого-то еще. Он выглядел совсем больным.

–– Мы спросили его, почему он пошел к вам.

–– И?

–– Он сказал, что не ходил.

–– А что он сказал?

Коренастый капитан проигнорировал вопрос.

–– Вы были знакомы с жертвой? – спросил он.

–– Не знаю, – ответил Мельник. – Бойко не сказал мне, кто она, а я не стал спрашивать.

–– Вы очень расстроитесь, если я скажу, что вы знали ее?

–– Смерть человека меня всегда очень расстраивает, вне зависимости от того, знал я его или нет.

–– Но вот что интересно: оказывается, что вы жертву знали, а Бойко – нет.

Капитан замолчал, и Мельник вдруг отчетливо увидел лицо девушки и понял, что действительно знает ее. Капитан думал о ней, мысль была четкая и ясная – лицо с фотографии и имя. Мельник вздрогнул, Медведев впился взглядом в его лицо.

–– Знаешь, кто она. Знаешь, – прошептал он утвердительно.

Мельнику нечего было возразить. Теперь он и в самом деле знал.

Два года назад она училась на первом курсе филфака, и Мельник читал в ее группе лекции по античной, а потом по средневековой литературе. Она кое-как сдала первую сессию, а ко второй даже не приступила – была отчислена. Девушка хотела восстанавливаться, ходила в деканат, встречалась с преподавателями и в том числе подходила к Мельнику, чтобы договориться о пересдаче.

–– Это неправда, – Мельник почувствовал, как в нем вскипает злость и сосредоточился на том, чтобы подавить ее. – Бойко тоже мог ее знать. Они учились на одном факультете.

–– Значит, знаешь, кто она, – заметил капитан, и в голосе его звучало мстительное удовлетворение. – Только что не знал, а теперь вдруг узнал.

Мельник молчал, смотрел на носки своих ботинок, держал руки сцепленными в замок. Он не мог придумать ответа и чувствовал, что злость совсем близко. «Я не знаю, что будет с тобой, если я разозлюсь», – мысленно говорил он капитану. А тот продолжал:

–– У меня многое не сходится, товарищ Мельник. Как же ты узнал о совершенном преступлении?

–– Мне рассказал Бойко.

–– Этому нет подтверждений.

–– Но нет и опровержений. Мое слово против слова убийцы.

–– Как ты узнал, кто жертва, если по твоему же собственному признанию Бойко тебе этого не говорил?

Мельник поднял голову и посмотрел капитану Медведеву в глаза. Он был зол, этот капитан. У него было два отличных сына. Один только что женился, другой встречался с девушкой, и выбор обоих сыновей капитану нравился. Медведев думал о тех, кто опасен для таких славных девочек. И он был уверен, что растерянный и подавленный мальчишка Бойко такое зверство совершить не мог, а стоял за этим самоуверенный взрослый извращенец, задумавший за что-то отомстить бывшей студентке или просто реализовать свои больные фантазии. Медведев думал, что Мельник заметил не очень здорового студента, надавил на него, заставил убить, а потом подставил, боясь, что студент сдаст его первым.

Мельник оказался в ловушке. Он понял, что так просто из полиции не выйдет. У него было два пути: подавить злость, забыть о Саше, не вмешиваться и попасть в СИЗО, или повлиять на капитана Медведева.

–– Молчишь? – ухмыльнулся тот. – Сказать тебе нечего? Тогда ответь мне вот на что: где ты был вечером семнадцатого мая?

–– Дома.

–– Кто может это подтвердить?

–– Никто. Я живу один.

–– Твоя женщина?

–– У меня нет женщины.

–– Родственники?

–– Нет. Мама умерла недавно, а отец живет с другой семьей.

Мельник говорил, уже не заботясь о том, что говорит. Он принял решение и теперь думал, что именно так, наверное, чувствуют себя молодые хирурги перед тем как впервые в жизни сделать надрез на живом теле. Он сконцентрировался, сосредоточился, перестал слушать капитана и вспомнил тот единственный раз, когда заставил человека делать то, что хотелось ему.

Скрипнули тормоза, брызнула кровь, закричали женщины, зрачки расширились от боли – Мельник отогнал видение. «Если я буду спокоен и собран, – подумал он, – если я не буду чувствовать злости, если я буду осторожен и не позволю себе действовать в полную силу, с капитаном ничего плохого не случится».

«Мельник не врет», – мысль была простая и четкая. Мельник взял ее осторожно, как бутылку с нитроглицерином, и поставил в голову капитана. А потом толкнул.

Капитан прервался на полуслове и остановился в недоумении, словно услышал грохот отдаленного взрыва. Мельник смотрел на него, боясь дышать – он не знал, что именно сейчас сделал.

–– Простите, – сказал капитан. Лицо его помрачнело, и он уселся за стол, тяжело опираясь на руки. – Голова болит.

Его широкая мясистая ладонь опустилась на лоб и медленно поползла вниз, до подбородка, будто капитан пытался стряхнуть навязчивую боль.

–– Ничего, – сказал он Мельнику. – Пройдет. У меня это бывает. Особенно перед грозой. Люблю грозу в начале мая. Правда, уже июнь… Можете быть. Свободны можете быть. Давайте я подпишу.

Мельник протянул ему пропуск.

6.

–– В нас дети играют.

–– В смысле?

–– В прямом. Выходят в школьный двор, свечи зажигают – ну или палки там берут, делают вид, что свечи, – руками водят. Глаза закатывают и рассказывают. Способы описывают, которыми маньяк убивал жертву. Класс пятый, шестой. Даже третий иногда. Страшные вещи говорят, между прочим. Это хорошо.

–– Да?

–– Конечно. Дети – всегда хорошо. Ради них все. Раз дети в нас играют, значит, мы им нужны. Верхняя планка популярности, как ни крути. Хорошее у нас шоу.

7.

Сидя на вокзальном перроне в ожидании московского поезда, Мельник думал о Медведеве. Головная боль все еще беспокоила капитана, и Мельник чувствовал себя виноватым.

«Я ограничиваю себя, – мысленно сказал он Саше, – совсем не зря. Я уверен, что не должен делать ничего кроме поверхностного чтения мыслей, жонглирования и, иногда, остановки времени. Этого вполне достаточно, что бы ты там ни говорила».

Мельник откинулся на спинку неудобной вокзальной скамьи, прижался затылком к оранжевой, облупившейся стене зала ожидания. Было тихо. Люди на перроне молчали, стучали колесами поезда, прибывающие к другим платформам.

До прихода поезда оставалось еще полчаса. Мельник подумал, было бы хорошо, если бы поезд не пришел никогда. Чтобы вечно можно было сидеть посредине теплой июньской ночи, вдыхать запах остывающего металла и пыли, принесенной вагонами из других городов, слушать стук колес, видеть желтые конусы света, выпадающие из вокзальных фонарей, и темные силуэты ждущих поезда людей, а за ними – рельсы и шпалы, и бетонные заборы, и склады, и рабочие вагончики… Чтобы Саша всегда была жива, и Мельник был бы счастлив тем, что знал бы: сейчас она спит в своей постели в старом пятиэтажном доме в трех остановках от вокзала.

Он умел останавливать время, и, пожалуй, делал это лучше, чем что-то другое.

«А что если, – подумал Мельник, – остановить время для Саши?»

Он представил ее сердечный цикл, три фазы, занимающие меньше одной секунды, вечный монотонный та-да-дам с акцентом на последней доле. Он размышлял, может ли остановить время в пределах этого цикла, и не для всей Саши, а только для ее сердца, и понял, что стоит попробовать. Одно и то же та-да-дам, повторяемое тысячи и тысячи раз, означало бы, что сердце не станет стареть. Болезнь не сможет выбраться из клетки повторяющихся циклов, и Мельник выиграет время.

Он дотянулся до спящей Саши и тронул ее сердце прохладной ладонью. Сердце вздрогнуло и отозвалось легким звоном, будто нечаянно задетая струна. Саша повернула голову и что-то коротко шепнула во сне. Мельник тронул сердце еще раз. Он дал себе слово не касаться ее, пока она не поправится, но разве такое прикосновение можно было считать настоящим? Настоящий Мельник сидел на вокзале и глядел в небо, розовое от света городских фонарей.

Он нырнул под сердце ладонью и сжал, как сжимает наездник бока разгоряченной лошади. Почувствовав прикосновение, сердце заколотилось, как сумасшедшее, и попыталось сбросить его со своей напряженной, пронизанной электричеством спины. Мельник едва удержался.

Саша проснулась, уставилась в потолок широко раскрытыми, блестящими в отблесках фонарей глазами. Ей только что снилась операция, какой она себе ее представляла: грудина вскрыта, металлические расширители не дают смыкаться краям, чужие руки касаются ее изнутри. Саша стряхнула остатки сна и почувствовала, как в реальности сладко заныл длинный уродливый шов.

Потом, не размыкая губ, она спросила:

–– Ты?

–– Да, – ответил Мельник.

–– Что ты делаешь?

–– Я хочу тебе помочь.

–– Зачем? Ты никогда никому не помогаешь. Отпусти, – сказала Саша. Сердце ее сжалось, она судорожно вздохнула и заплакала навзрыд и без слез. – Отпусти, разве ты не видишь, как сильно мучаешь меня?

Они неслись над городом в розовом от фонарей небе, и Мельник больше не мог внушать себе, что касается ее не по-настоящему. Он сидел на вокзале, прислонившись затылком к стене зала ожидания. Саша лежала под скомканным одеялом, рот ее был приоткрыт, глаза, не мигая, смотрели в потолок. И в то же время они приземлялись на каком-то чертовом мосту, где свирепствовал ветер. Берега реки по обе стороны от моста были покрыты снегом, на горизонте возвышалась круглая каменная башня. Свист ветра был похож на крысиный писк, и клочья снега взметались над сугробами круглыми крысиными спинками.

Рука Мельника утопала в Сашиной груди, будто он был филиппинским шарлатаном, а она дрожала от холода и боли. Лицо ее было на одном уровне с его лицом, они глядели друг на друга глаза в глаза, потому что Саша стояла на парапете. Под ней текла черная, как нефть, вязкая вода. Река казалась бездонной. Мельнику было стыдно и больно мучить Сашу, его ранила мысль о том, что прикосновение оказалось реальным, а значит, он невольно переступил черту, которую так долго старался не переступать, и тем самым нарушил хрупкое равновесие в их отношениях. Но отступать было поздно.

–– Отпусти.

–– Не отпущу, – сказал Мельник, и голос его был жестким.

–– Отпусти.

–– Не отпущу, – ответил Мельник. – Ты упадешь.

Саша обернулась и увидела воду. Она смотрела вниз, как зачарованная, будто всегда мечтала провалиться в ледяную бездонную мглу, ее волосы трепал ветер, пряди падали на глаза. Сашино тело подалось назад, Мельник сжал руку, чтобы не дать ей упасть.

Саша счастливо улыбнулась, отклонилась назад еще немного, и Мельник на нее разозлился. Он схватил ее свободной рукой, резко дернул к себе и прижал, не давая вырваться. Саша стала сопротивляться – Мельник даже представить не мог, что она такая сильная. Она толкала его локтями, пыталась вывернуться. Мельник прижал ее еще сильнее, крепко сжал руку, в которой было сердце. Сашины глаза широко раскрылись от изумления и боли. Мельнику было все равно, он не хотел ее отпускать.

–– Уйди, – сказала она, отдышавшись. – Ты ведешь себя, как скотина. Ты грубый, ты делаешь мне больно.

Он ничего не ответил.

–– Я все равно спрыгну, вот увидишь, – мрачно пообещала она. Ее сердце дрогнуло и забилось неровно и нервно. По этой странной дрожи Мельник вдруг понял, как мало жизни ей осталось. Может быть, он испугался. Может быть, он ощутил что-то вроде боли сочувствия – этого он не помнил. Он помнил только безудержную злость, такую сильную, что невозможно было понять ее причину. И бороться с ней тоже было уже невозможно.

–– Ну уж нет! – крикнул он так громко, что Саша поднесла руки к ушам, чтобы заглушить его голос. – Я лучше сам тебя убью. Только я сделаю это медленно, чтобы ты поняла, как это на самом деле – умирать.

Саша всхлипнула. Мельник сжал пальцы.

После первой операции Саша ждала смерти как отдохновения и покоя, но вместе с тем чувствовала постоянный едва различимый страх. Когда она думала о том, что скоро умрет, в ее голове звучал мамин голос. Может быть, это происходило потому, что мама была с ней во время первого приступа: она плакала, звала, не хотела отпускать… Ее ведь тоже однажды убивали. Сейчас, стоя на странном заснеженном мосту, Саша вспомнила, как испугалась за маму, как держала ее за руку, когда, едва живую, с синяками, расползающимися по горлу, они с отцом везли ее в больницу. Ей было все равно, что будет дальше – лишь бы мама осталась жива. И теперь она увидела себя в испуганном Мельнике и впервые поняла, зачем ее удерживают от смерти.

–– Прекрати! – крикнула Саша. – Я согласна.

Мельник ослабил захват, дождался паузы, остановил Сашино сердце и запустил снова, заставляя бесконечно переживать один и тот же цикл.

Саша лежала в своей кровати и беззвучно плакала, а Мельник садился в поезд. Поезд назывался фирменным, но выглядел старым, и пахло здесь плохо. Когда Мельник шел по тускло освещенному проходу плацкартного вагона – приставным шагом, держа перед собой спортивную сумку, в которой лежало несколько смен белья, пара рубашек и старое черное пальто – табло над дверью показывало плюс двадцать пять. На улице было немногим прохладнее: город не успевал остывать после дневного зноя.

Поезд тронулся, свет в вагоне погас. За окном мелькнули густо-оранжевые вокзальные фонари, потом редкие огни спящего города проплыли под железнодорожным мостом, и настала тьма, прозрачная над полями и густая в лесах.

На подушке напротив Мельника чернели короткие растрепанные волосы – там кто-то спал, завернувшись в простыню. На боковом месте бодрствовал крупный парень. Он сидел, опершись локтями на откидной столик и склонив голову над чем-то, спрятанным в огромных ладонях. Парень был так высок, что его согнутая в колене нога турникетом перегораживала проход.

Мельник отказался от постельного белья, думая, что вряд ли уснет, но незаметно для себя задремал, привалившись плечом к стенке вагона. Когда он проснулся, было холодно и тихо. Тишина стояла глухая, будто поезд завалило снегом. Сначала Мельнику показалось, что состав стоит, но он выглянул в окно и увидел, как в темноте мелькнули одинокий фонарь и вывеска пригородной платформы. Не было черных волос на подушке напротив. Никто не сидел на боковушке. Мельник поднялся на ноги и вышел в проход. Табло над дверью показывало плюс двадцать шесть, и цифры были красными, а не зелеными, как раньше.

Красные отблески падали на белые складки простыней. Люди, недавно спавшие под ними, исчезли. Никто не кашлял, не храпел, не ворочался во сне. Из купе проводницы не лился густой желтый свет. Тонко звенела где-то в пустоте ложечка в стакане чая: не в вагоне, а будто бы за окном, где бесшумно скользили огни в темноте. Отсветы льнули к стеклу, расплывались дрожащими пятнами, рассыпались хлопьями: там, за окном, как будто бушевала февральская метель, густая, колючая, подгоняемая резкими порывами ветра. В метели чудился волчий вой, темные пятна складывались то в частую гребенку леса на горизонте, то в силуэт высокой круглой башни, то в очертания водяной мельницы с огромным колесом.

Мельнику стало холодно. На щеках, будто в мороз, стянуло кожу, сердце забилось быстро и до боли сильно. Он отступил назад и уселся, нащупав сиденье рукой, будто был слеп. Рука его коснулась спортивной сумки. Мельник расстегнул молнию, с трудом ухватив язычок замка онемевшими от холода пальцами, достал и надел пальто. Черный драп, прильнувший к телу, был теплым, будто живым. Мельник поднял воротник, запахнулся, ему стало легче. Казалось, от пальто исходит легкий запах Сашиных духов, хотя она никогда в жизни не касалась ни Мельника, ни его одежды.

Он завернулся в теплую ткань, закрыл глаза, а когда открыл их, снова увидел темные растрепанные волосы на подушке напротив.

–– Все в порядке, мужик? – спросил хриплый голос. Мельник повернул голову: говорил высокий парень, сидевший на боковом месте.

–– Да, все хорошо, – ответил Мельник, но вышло невнятно. Губы его онемели от холода. – Где мы?

–– Скоро Москва.

–– Спасибо.

Парень немного помолчал, а потом спросил снова:

–– Точно все нормально? Выглядишь не очень.

–– Спасибо, все хорошо…

Парень пожал плечами и отвернулся. Поезд оживал. Включился неяркий свет. Люди сползали с полок, одевались, собирали вещи, откашливались, переговаривались вполголоса. За окнами тянулся рассветный город.

Эпизод второй
Кастинги

1.

–– Триста шестнадцать, – не поднимая головы, сказала девушка. Красным маркером она написала на наклейке неровные цифры, оторвала защитный слой и хлестко пришлепнула номер Мельнику на лацкан пальто. Девушка была молодая, с измученным лицом, ее шелковый сарафан на тонких бретельках прилип к телу и измялся. На смуглой шее выступил мелкий бисер пота.

Очередь за Мельником была огромной. В тесном полутемном коридоре люди стояли локоть к локтю. Они маялись от жары, обмахивались тонкими листками анкет. Ассистент, следящий за порядком, оттянул ворот черной футболки и подул себе на живот, словно от этого могло стать прохладнее.

Девушка продублировала номер на полях анкеты и сказала:

–– Следующий.

Мельник прошел дальше и оказался в большом светлом зале с высокими, под потолок, окнами и светлым ламинатом на полу. Белый тюль на открытых окнах висел неподвижно.

В середине зала были расставлены длинные ряды пластиковых кресел, какие бывают на вокзалах: красные, синие, серые, сцепленные между собой. Почти все места были заняты, а люди все прибывали и прибывали. Те, кому не хватало кресла, устраивались на широких подоконниках и на полу. Убывали из зала медленно: время от времени один человек проходил в дверь в дальнем конце зала и уже не возвращался. Было очень душно. С улицы пахло плавящимся асфальтом и выхлопами разгоряченных машин. Мельник закутался в плотное драповое пальто, спрятал руки в карманы, поднял воротник.

Зал был наполнен гулким шумом. Звенели бубны, звучало горловое пение. Кто-то глухо шептал, раскачиваясь вперед и назад, другие стонали, выкрикивали бессмысленные слова, протяжно выли. В толпе мелькали ленты, перстни, ожерелья и обереги. Горели свечи: желтые, цвета воска, и черные. Белели черепа животных – длинные, тонкие, ложащиеся в ладонь, будто скроенные по размеру. У каждого человека на груди был приклеен номер, от руки написанный красным маркером.

Мельник не слишком выделялся из толпы. Его теплое пальто терялось на фоне волчьих шуб, шелковых мантий и длинных, под горло застегнутых френчей. Не найдя себе стула, он сел у стены и начал растирать плечо, чтобы разогнать кровь. Левая сторона его груди мерзла больше, чем правая. Пальцы немели от холода, руку покалывало, будто на ней оседали иголки инея. Мельник мерз и одновременно чувствовал густой, маслянистый, напитанный солнечными лучами и человеческим потом жар июльского дня.

Он ожидал, что медиумов здесь будет много, но их не было вообще. Из пяти сотен заполнивших зал людей только невысокая женщина пятидесяти с небольшим лет с восточным разрезом глаз и круглым плоским лицом обладала небольшими способностями. Она сидела шагах в трех от Мельника на холщовой, набитой тряпьем сумке, смотрела почти в упор, смущенно поправляла завязанный узлом на затылке цветастый платок и робко улыбалась. Мельник ответил на улыбку вежливым кивком, и тогда она подошла и заговорила: без акцента, но не по-русски мягко.

–– Замерз, смотрю? Покушай, попей со мной – лучше станет. Кушать хочешь, наверное? Очередь долгую отстоял.

Она подтянула поближе свою сумку и села рядом. Мельник обратил внимание, что и она одета не по погоде: шерстяная юбка по колено, белая футболка с вязаной темно-красной кофтой поверх, растрескавшиеся тапки из кожзаменителя, простые колготки.

–– Айсылу меня зовут.

Мельник смотрел, как ее руки – загорелые, обветренные, со вспухшими суставами и выступающими венами – роются в сумке. Она достала термос, толстостенный стеклянный стакан, небольшую банку меда, несколько вареных яиц и краюху хлеба; расстелила на коленях чистое полотенце.

–– Домашнее все. Свое.

От запаха свежего хлеба у Мельника закружилась голова. По отрезанному ломтю растекся прозрачный мед. Чай и мед согрели Мельника, рука стала послушнее и теперь почти не болела.

–– Спасибо, Айсылу, – сказал Мельник.

–– Ешь еще, ешь. – Айсылу довольно улыбнулась. – Как тебя зовут?

–– Вячеслав.

–– Слава… улым… – ее рука материнским жестом скользнула по его волосам. Мельник не стал отстраняться, потому что не хотел обидеть ее.

–– Почему вы ко мне подошли? – спросил он.

–– Как не подойти, когда плохо тебе? У меня сын такой же. Как не подойти? Уехал в город. А что ему в деревне делать? Работа тяжелая, денег мало. Всего развлечений – туристы наезжают горы посмотреть, меду купить. По рекам там сплав у них, забава. Ну и нам прибыль. Небольшая, конечно.

Оба вздрогнули от резкого звука: рядом с ними ударил в бубен мужчина лет сорока. У него был блуждающий взгляд пациента сумасшедшего дома и странный наряд: меховая бесформенная шапка, старая тянутая футболка, обрезанные выше колена джинсы и резиновые шлепанцы на босу ногу. Он был худой, даже костлявый, кривоногий; прыгал влево и вправо, наклоняясь в разные стороны; мычал сквозь сомкнутые губы. Бубен у шамана был синий, пластмассовый, детский. Он ударил еще раз и, танцуя, исчез в толпе. Тут же через три ряда от Мельника и Айсылу на кресло вскочил другой человек. Он что-то кричал, но слов было не разобрать – его язык заплетался. Ассистент в черной футболке подошел к нему и мягко вывел вон.

От кабинета, в котором проходило собеседование, оттащили растрепанную темноволосую женщину средних лет. Она кричала и отбивалась, администратор оттеснил ее к выходу, уворачиваясь от кроваво-красных, остро отточенных ногтей. На щеке у него расцвела яркая царапина.

Мельник обвел взглядом ненадолго успокоившийся зал. В синем пластиковом кресле неподалеку сидела худая девушка, по виду – совсем подросток. Голова у нее была маленькая, редкие русые волосы спадали на прямую напряженную спину. Руки расслабленно лежали на коленях. Глаза, не мигая, смотрели вперед. Она была похожа на сказочную ундину, и Мельник чувствовал, что с ней происходит что-то странное, но сказать, что именно, не забираясь к ней в голову, не мог. Девушка почувствовала на себе его взгляд, вздрогнула и обернулась. Она увидела Мельника, и ее глаза на секунду ожили. Мельнику стало неловко от жадного любопытства, с которым ундина разглядывала его, и он отвернулся. С другой стороны от него сидела молодая тучная женщина в полупрозрачной цветастой блузке и бриджах, открывающих отечные ноги. Пот струями стекал по ее лбу, она страдала от жары.

Айсылу в шерстяной кофте было хоть бы что. Она словно существовала отдельно от толпы и раскаленного воздуха.

–– Муж помер два года назад, – продолжала рассказывать она. Ее голос был тягучим, как мед. – Сын уехал. Думаю, через год, через два женится, детки пойдут. Тут я и пригожусь, внуков нянчить. Будут на лето мне привозить, в деревню, на воздух. А пока чего мне там сидеть одной, в пустом доме?

–– Но почему сюда, в Москву?

–– Из интереса. Приключение захотела на старости лет. Подумала, вдруг Пугачеву увижу. Хотя вряд ли, вряд ли… – Айсылу покачала головой, улыбнулась, и улыбка засияла в ее теплых карих глазах. – Только бы сразу домой не отправили. А то получится – зря проездила. С Башкирии-то не ближний свет ради одного дня ехать.

–– Не отправят, – сказал Мельник. – Вы особенная.

У двери в кабинет администратор начал выкрикивать номера тех, кому следует приготовиться. Толпа замерла. Даже те, кто был в трансе, повернули головы, чтобы не пропустить очередь, а потом вернулись к своим ролям.

–– Да какой там! – Айсылу махнула рукой. – Что там могу? Пчел диких легко в лесу нахожу. Хворь вижу у скотинки, иногда человеку могу сказать чего. Со здоровьем помогаю, если силы есть, но тут разве нужно это? Так что могут не взять, могут.

Шаман ушел на собеседование, ундина тоже исчезла, только толстуха продолжала умирать от жары. Бумажный веер в ее руке шевелился вяло, будто хвост огромной рыбы. Рядом с ней расположилась пара смешливых девушек лет двадцати. Они смотрели по сторонам, смеялись и разговаривали. Казалось, они, как и Айсылу, пришли сюда в поисках приключений. За ними четверка крепких молодых парней освежалась пивом и густо смеялась вполголоса.

Снова начали выкрикивать номера. Среди них было «триста шестнадцать» Мельника. Ему пришлось уйти от Айсылу, и он сделал это с сожалением, потому что успел привыкнуть к ее улыбке, карим глазам и теплому вкусу меда.

Солнечный свет холла сменился на яркое сияние прожекторов в комнате, где проходил кастинг. Мельник сел на стул напротив девушки, на коленях у которой лежала небольшая пачка анкет. Слева от него оказался фанерный щит с многократно повторенными словами «Ты поверишь!», бегущими по диагонали, а справа – камера, за которой темнел силуэт оператора. Вне зоны света, в тени, сидела еще одна девушка с ноутбуком на коленях. В комнате работал мощный кондиционер, было прохладно, и когда холодок коснулся кожи Мельника, он перестал чувствовать вкус и тепло свежего меда на своем языке. Девушка, ведущая кастинг, зябко куталась в прозрачный летний платок.

–– Представьтесь, пожалуйста, – сказала она тихим от усталости голосом.

–– Мельник, Вячеслав Станиславович.

–– Кем вы работаете?

–– Доцент кафедры зарубежной литературы на филологическом факультете.

–– Вячеслав Станиславович, когда вы впервые обнаружили в себе способности медиума?

–– В детстве, – Мельник выпрямился на стуле, пальто распахнулось, и острый приступ холода заставил его собрать все силы для того, чтобы продолжать. – Сколько себя помню, был таким.

–– Как вы узнали, что у вас есть эти способности?

–– Не знаю. Не было момента осознания.

Это было ложью, Мельник все прекрасно помнил.

–– Что у вас за способности?

–– Останавливаю время, читаю мысли, – ничего особенного.

–– Зачем вы пришли на шоу?

–– Попробовать свои силы.

Мельник больше не мог сдерживаться. Он начал растирать ладони, потом поднес их к губам, пытаясь согреть дыханием. Девушка из «Ты поверишь!» спросила:

–– Вы можете что-то продемонстрировать прямо сейчас?

–– Могу, – ответил Мельник.

Ему хотелось проявить себя сразу, чтобы все сомнения в его способностях рассеялись с самого первого дня. Самым эффектным приемом для этого было жонглирование. Мельник представил, как девушки испугаются, когда несколько десятков анкет поднимутся в воздух и полетят по студии бумажной метелью. Он взглянул на лежащие у девушки на коленях листки и легким воображаемым движением подбросил их в воздух, но ничего не случилось. Бумаги отказывались слушаться. Он попробовал еще несколько раз – безрезультатно. В студии воцарилось молчание, потом девушка осторожно спросила:

–– Мы чего-то ждем?

–– Да. Нет, – Мельник лихорадочно пытался понять, что ему делать. В попытке сосредоточиться он согревал дыханием замерзшие пальцы и пристально смотрел на девушку поверх поднесенных ко рту рук. У нее были рыжие волосы, веснушки на носу и очень тонкая шея – от этого она казалась беззащитной. Мельник слышал обрывки ее мыслей. Ее мужчина грубо обошелся с ней вчера, и девушка мучительно решала, простить его или нет. Однако озвучить это Мельник не мог, поскольку ее мысли относились к интимным вещам. Нырять глубже он пока не хотел, надеясь, что полученной информации ему хватит и рисковать здоровьем девушки не придется.

–– Вас зовут Даша, – сказал он, чтобы что-нибудь сказать. – Вчера вы сильно поссорились со своим молодым человеком. Он высокий, темноволосый, широкоплечий. Брутальный, как сейчас говорят. Но на самом деле он бывает очень грубым.

Даша испуганно моргнула и, словно испугавшись, что Мельник продолжит, быстро выхватила из папки, лежащей под анкетами на коленях, зеленый листок и размашисто написала на нем фломастером номер «триста шестнадцать».

–– Приходите послезавтра вот по этому адресу, – сказала она, показывая, где именно на листке отпечатан адрес.

Мельник встал, попрощался и вышел в дверь, которая, минуя холл, вывела его прямо на лестницу. Он спускался вниз и пытался понять, что же произошло сейчас с ним в кабинете. Телекинез всегда давался ему очень легко, и вот, впервые в жизни, когда он решил воспользоваться им не для развлечения, а для достижения важной цели, способность подвела его. Он шел по ступеням, и вдруг осознал, что что-то тяжелое постукивает его по ноге. Мельник опустил руку в карман и достал оттуда маленькую банку янтарного горного меда.

2.

Боря Пиха был как раз одним из тех людей, которых Мельник рассчитывал встретить на шоу. Ему было двадцать два года, но выглядел он моложе: наверное, потому что был невысок ростом, худ, и блеклые его голубые глаза казались беззащитными и не говорили об особенном уме. Он часто думал о том, чтобы убить человека, но всегда боялся, что не посмеет. В самом факте убийства Пиха не видел ничего страшного или противоестественного: люди все равно умирали, был он к этому причастен или не был. Он страшился последствий.

Жизнь в напряженном ожидании развязки представлялась Боре худшей из возможных пыток. Именно из-за этого чувства в детстве он ненавидел играть в прятки. Ему было страшно ходить по напряженно затихшей квартире, прислушиваться к шорохам, открывать дверцы шкафов, заглядывать под кровати и все время ждать, что кто-то вылетит навстречу.

Тогда же, в детстве, среди множества Бориных страхов обнаружился сильный и искренний интерес к смерти. В их старом, полном пенсионеров многоэтажном доме часто кого-то хоронили, но маленький Боря не решался пробиться сквозь толпу и посмотреть на лежащее в гробу тело. Он боялся, что люди заметят, как ему интересно. Зато дома, по телевизору, он мог глядеть на мертвецов, ничего не опасаясь. Мать уходила на работу, и никто не знал, что Боря смотрит «Чрезвычайное происшествие» по НТВ и «Дежурную часть» по второму каналу. Там показывали совсем не такие трупы, как те, что можно было увидеть в фильмах. Настоящие трупы были мягкими и рыхлыми, желтовато-серыми, неприятными. Они казались легкими, будто вес уходил из них вместе с напряжением мышц, хотя Боря был почти уверен в обманчивости впечатления. Трупы были перепачканы кровью и грязью. Волосы на их головах превращались во что-то похожее или на слежавшийся пух, или на паклю, или на клубок высохших водорослей – даже волосы лишались жизни.

Пиха всегда волновался, когда видел на экране мертвых: их показывали совсем недолго и всегда с неудобных ракурсов. Он не успевал рассмотреть деталей и очень злился, так что с течением времени совершенно охладел к «Дежурной части». Он все сильнее хотел увидеть настоящего мертвеца и потрогать его. Еще больше ему хотелось убить самому. В этом смысле Боре очень повезло с профессией. Через несколько месяцев после того, как он начал работать водителем большегруза, под колеса его «Фредлайнера» легла первая жертва.

Стоял декабрь, дороги были хуже некуда. Сначала случился снегопад, потом оттепель и, наконец, ударил мороз, так что улицы в спальных районах покрылись высокими ледяными волнами.

Боря пробирался к складам привычным маршрутом. Чтобы не попадать в пробки, он свернул на тихую улочку, проехал по ней несколько десятков метров и, чертыхнувшись, остановился. Поперек улицы была натянута красно-белая лента, на грубо сколоченной подставке стоял знак «дорожные работы». За ним раскинулась глубокая яма с обледеневшими земляными холмами по краям. Из ямы валил густой пар. Ни рабочих, ни техники не было видно. Пиха выругался и стукнул руками по рулю. Развернуться было негде, приходилось сдавать задом.

Пиха посмотрел в зеркало заднего вида. Дорога была пуста: ни машин, ни пешеходов. По сторонам стояли серые пятиэтажки, слева к районной библиотеке прижимался маленький продуктовый магазин. Боря включил аварийку, переключил передачу и начал потихоньку сдавать назад. Почти сразу колесо попало на ледяной бугор, машину тряхнуло, и Боря притормозил.

Он проехал вперед, выкрутил руль, и снова стал двигаться назад, напряженно вглядываясь в зеркало и стараясь попасть в колею. Сердце недовольно колотилось в груди, во рту появился кисловатый привкус соленых огурцов. Боря волновался не за себя – он знал, что вырулит, потому что, несмотря на свои двадцать лет и небольшой опыт, был очень хорошим водителем. Ему было обидно за мощную машину, которой приходилось совершать несообразно мелкие движения.

И вдруг, глядя в зеркало, он увидел внизу и позади что-то странное: темное и живое. Оно появлялось в поле зрения на несколько секунд, совершало несколько конвульсивных движений и исчезало снова. Боря больно сглотнул и замер. Потер рукой тощую шею с острым, сильно выступающим кадыком, заросшую густой, но мягкой щетиной, хотел опустить стекло, чтобы посмотреть, но не стал этого делать. Пятиэтажки таращились на происходящее ослепшими от утреннего солнца глазами. Пиха откинулся на спинку сиденья, стал вглядываться в зеркало заднего вида и увидел темную хозяйственную сумку в чьей-то руке. Кто-то лежал под задними колесами «Фредлайнера» на скользкой, покрытой ледяными волнами дороге и, судя по судорожным движениям рук, никак не мог подняться. Пиха вспомнил, что у его матери была такая же сумка, только не черная, а коричневая. Ему тут же представилась неповоротливая старая женщина с жирными боками, которые мешали ей перевернуться на живот и подняться на ноги.

Это был отличный шанс. Пиха сразу понял, что второго такого может и не представиться. Если он сделает рывок, колесо проедет прямо по женщине. Он почувствует, как тряхнет машину на мягком и живом. Будет ли он отвечать? Скорее всего, нет. Никто не узнает, что он увидел ее в зеркале заднего вида и понял, что проехал по живому человеку.

Придется выплатить компенсацию – по закону подлости наверняка останутся родственники. А денег у них с матерью нет. Но, с другой стороны, можно будет подойти к задним колесам «Фредлайнера» и как следует все рассмотреть. Даже потрогать, словно для того, чтобы проверить, нельзя ли ей помочь. Дотронуться до еще теплого, но уже безжизненного тела, понять, каково это – когда не стучит сердце, под кожей не бьется пульс, все останавливается и замирает навсегда. За это Боря был готов заплатить. Он почти нажал на педаль, он был на волосок от того, чтобы надавить до упора, но не надавил. Ему помешала мысль о матери.

Мать была полезной: стирала, гладила, убиралась, решала множество мелких проблем. Она отмазала Борю от армии, отдала учиться на автомеханика и устроила работать к племяннику Стасу, который владел тремя фурами и возил грузы из Москвы в Питер и обратно.

У матери была такая же хозяйственная сумка. Борина нога замерла над педалью газа. «Вот сейчас, – думал он. – Сейчас…»

Что-то глухо ударило по водительской двери. Пиха вздрогнул. Сердце больно дернулось в груди, в глазах на мгновение потемнело. В зеркале заднего вида мелькнула крупная мужская фигура. Молодой коротко стриженый парень в черной куртке и спортивных штанах добежал до конца «Фредлайнера» и стал поднимать того, кто барахтался под задними колесами. Пиха был раздосадован, но, чтобы парень ни о чем не догадался, открыл дверь и, наклонившись над дорогой, высунулся наружу. Он старался изобразить непонимание и тревогу, но парень все равно на него не смотрел…

Разочарование было сильным, и когда Боря разворачивался у складов, он дал себе слово не проворонить, если судьба снова даст ему шанс.

В следующий раз у него получилось.

3.

В полупустой спортивной сумке поверх смены белья лежали зеленый пропуск на шоу и листок с написанным от руки адресом съемной квартиры. В глубоком кармане пальто ключ постукивал о маленькую стеклянную банку с медом. Солнце садилось, но жар и не думал спадать: Мельник видел это по красным лицам прохожих, по мареву, которое поднималось от мостовой, по серой дымке городского смога. Дымка была пронизана оранжевыми лучами заходящего солнца. Мельник не чувствовал жары, он мерз, и прохожие смотрели на него с удивлением.

В другом кармане его пальто, подальше от меда и ключей, лежал мобильный телефон. Мельник достал его и набрал номер. Черный пластмассовый корпус сразу отдал ладони тепло и стал прохладным. Мельнику хотелось слышать Сашин голос. Но она не отвечала на его звонки.

Он шел по Нижегородской вдоль длинной глиняно-красной высотки и смотрел на двойную сплошную, держа телефон возле уха. Телефон недовольно пиликнул – это было похоже на урчание больного желудка – и сообщил, что абонент находится вне зоны действия сети. Мельник не дослушал до «call back later», сбросил звонок и набрал Сашин домашний номер. В трубке было тихо, как до изобретения телефона. Мельник покрутил трубку в окоченевших пальцах и после минутного раздумья набрал Полину. Она ответила почти сразу:

–– Да?

–– Полина, здравствуй, – сказал Мельник. – Я пока остаюсь. Передашь ей?

–– Передам.

–– Она не отвечает на мои звонки. Вообще.

–– Она сказала, что вы плохо расстались.

–– Плохо?

–– Да. – Полина помолчала. – Она сказала, что ты силой заставил ее жить. И если это так, то… спасибо тебе.

–– Как она?

–– Без изменений. Плохо.

На новом месте Мельнику не спалось. Ему казалось, что дело в звуках: кашель соседа, оброненная в квартире наверху вещь, шаги по лестнице – все это многократно усиливалось пустым нутром шкафов, столов и тумбочек. Чужая квартира была наполнена эхом, которое не глушили одежда, безделушки, бумажные страницы книг и журналов. Это было эхо заброшенного жилья, гулкое и нечеткое. Мебель и стены состарились и уже не отражали звуки так же уверенно, как прежде. Мельник закрыл глаза и начал представлять себе чужих людей: старика, что кашляет за стеной, девушку на высоких каблуках с металлическими набойками, прошедшую по лестнице, тех, кто ехал в троллейбусах – за окном время от времени проезжали троллейбусы, их усы издавали легкий, призрачный свист, скользя по проводам. Призраки этих людей толклись в квартире, касались лица ледяными пальцами и мертвенным дыханием. Мельнику казалось, что он дотрагивается до холодных зеркал.

В комнатах пахло пылью и влагой, это был запах безлюдного места, когда-то населенного людьми.

Потом, когда Мельник немного привык и начал засыпать, его вдруг разбудила музыка. Она звучала словно издалека, но тихо и ясно. Постепенно перед мелодией отступили все прочие звуки. Призраки испуганно разлетелись по сторонам, серые и легкие, как клочья пыли. Это была любимая песня Саши.

Nothin' last forever but the earth and sky…¹

Мельнику стало интересно, откуда она звучит. Он встал. Комната плыла и покачивалась, будто корабль в ветреную погоду.

All your money won't another minute buy...²

Мельник ходил по квартире и прислонял ухо то к одной стене, то к другой, но везде стояла тишина, будто за стенами вообще не было людей. Никто не кашлял, не ругался, не смотрел телевизор. Может быть, там не было квартир или даже самих стен. Только видимость, тонкие обои, прикрывающие пустоту.

Dust in the wind…³

Все мы только пыль на ветру и более ничего. Мельник был почти согласен. Он всю жизнь заставлял себя думать, что одинаково любит всех людей, и хороших, и плохих, и близких, и далеких. Он отчетливо понимал, что все когда-нибудь уйдут, не оставив следа. Но о Саше как о пыли он думать не хотел. В день операции, в тот день, когда она могла умереть, Мельник понял, что не знает, как будет жить без нее. Его охватил ужас. Он не мог есть, не мог пить, он почти ослеп от волнения, а когда пытался думать о том, что происходит в операционной, чувствовал абсолютное бессилие, потому что не мог представить ничего, кроме белых стен и металлического блеска скальпеля. Он больше не мог относиться ко всем людям как к одинаково ценным существам. Если бы у него был выбор, он бы предпочел, чтобы Саша жила, а умер бы какой-нибудь другой человек.

Сразу после операции Мельник понял, что Саша сдалась. Ему трудно было приходить к ней домой, потому что в ее комнате звучали «Пыль на ветру», «Вниз по теченью неба» и марсианский голос Жанны, обещающий Чудесную страну. Саша слушала эту музыку с улыбкой. Она готова была умереть.

Музыка стихла, и Мельник лег обратно в кровать. Он лежал на спине и, глядя на потолок, исчерченный тенями древесных ветвей и электрических проводов, проверил, надежно ли держит Сашино сердце. Он боялся потерять его во сне.

4.

На следующий день, сверяясь с адресом, Мельник доехал до городской окраины и вошел в небольшой районный ДК. В холле перед столом администратора толпился народ. У всех в руках были зеленые листки, выданные на кастинге. Стараясь держаться в стороне, Мельник отошел в боковой коридор и прислонился плечом к двери с табличкой «Народный хор». За дверью было тихо.

Время ожидания он использовал для того, чтобы попробовать жонглирование. Но стоящая у стены чужая сумка, набитая каким-то магическим хламом, не сдвигалась с места, сколько Мельник не старался. Он больше не ощущал, что мир вокруг него предметен. Реальным казалось ему одно только Сашино сердце.

Оставаться с краю долго у него не получилось, толпа росла, как на дрожжах. Среди участников мелькали члены съемочной группы: деловитые, собранные, сосредоточенные. Кудрявый парень прошел, держа перед собой большую черную камеру. В другую сторону пробиралась девушка, у которой на животе была закреплена подставка с ноутбуком. В тесном коридоре она зацепилась карабином за карман пальто Мельника, не заметила этого сразу, и он был вынужден сделать за ней несколько шагов. Она остановилась, поняла, в чем дело, весело засмеялась. Оба схватились за карабин и, путаясь в руках, попытались его отцепить. Мельник с грустью подумал, что за эти два дня прикасался к чужим людям чаще, чем за последние десять лет, и поднял на девушку глаза. Она была полной противоположностью Саши: яркая брюнетка с блестящими волосами, крупным носом с горбинкой и смуглой кожей. Плечи у нее были худые, бедра – широкие, тяжелые, и когда она говорила, в голосе слышался едва уловимый южный акцент.

–– Ну-ка… А вот так?.. Сейчас…

У нее были теплые и мягкие руки. Какие руки у Саши, Мельник не знал, он думал об этом с сожалением и болью.

Карабин наконец сдался, и сразу после этого начали пускать в зал. Ассистенты в дверях проверяли зеленые листки. Мельник видел, как отправили обратно двоих, пытавшихся пройти без пропуска. Он дождался, пока очередь истончится, и тогда подошел ко входу.

Зал был мест на двести, небольшой: синие бархатные кресла, задрапированная черным сцена. На сцене возвышался черный куб, массивный и матово блестящий. Спереди в кубе была прорезана дверь, заложенная засовами причудливой ковки и запертая на огромный старинный замок. Мощные прожекторы освещали зрительный зал. Почти все места в нем были заняты. В середине зала Мельник увидел Айсылу. Она улыбнулась ему знакомой теплой улыбкой, и он улыбнулся в ответ. За ней, у противоположной стены, сидела хрупкая девочка с длинной шеей и маленькой головой, ундина. Девочка скользнула по нему взглядом, и когда ее глаза встретились с глазами Мельника, что-то похожее на живую человеческую эмоцию коснулось ее лица.

–– Сядьте, – раздраженно приказал кто-то у Мельника за спиной, однако когда он обернулся, там уже никого не было.

Мельник взглядом нашел свободное место, но оно было почти в середине зала, и для того, чтобы попасть туда, ему нужно было пройти мимо по меньшей мере десятка участников.

Прямо перед Мельником, возле прохода, сидел мужчина пятидесяти с небольшим лет, в дорогом светло-сером костюме, с аккуратно подстриженной бородкой и благородно седеющей головой. Он держался спокойно и уверенно, его холеные белые руки лежали на набалдашнике трости из светлого дерева. Левая нога его была выставлена в проход, словно он не мог согнуть ее в колене. Когда Мельник шагнул вперед, хромой поднял голову и посмотрел на него с интересом. Взгляд у него был мягкий и успокаивающий, как у опытного психиатра. Когда Мельник, подбирая полы пальто и вжимаясь в спинки впереди стоящих кресел, начал пробираться в середину зала, светлая трость преградила ему дорогу.

–– Хороший ход, молодой человек, – проговорил хромой и улыбнулся. Мельник на улыбку не ответил. – Зря вы так напряжены, молодой человек, – продолжил хромой, не убирая трости. – Расслабьтесь. Считайте, что вы уже в шоу. Вы очень хороши собой, а пальто, как я уже сказал, – отличный ход. Оно вам идет и создает правильный образ. Вас возьмут. Тут любят молодых красивых притворщиков.

–– Я не притворяюсь, – ответил Мельник, отодвигая трость.

–– Зря, – усмехнулся старик. – Проиграете.

Мельник не стал его слушать дальше. Он добрался до свободного места и собирался было сесть, но получил сильный тычок в бедро. Он посмотрел вниз, желая понять, за что его стукнули, и увидел маленькие темно-карие глаза в старческих веках; серовато-коричневые, взбитые и оттого похожие на пену курчавые волосы. Старуха, одетая в бордовую кофту с блестящим цветком на правом плече, держала руки перед собой, словно готовилась защищаться. Руки у нее были худые, плечи тощие и костлявые, а большой живот лежал на коленях двумя широкими плоскими складками.

–– Извините, – сказал Мельник. – Я вас задел?

Она молчала, и в глазах ее читалась злоба. Мельнику пришлось сесть рядом: больше свободных мест в ряду не было. Старуха тут же положила локоть на подлокотник. Его косточка оказалась нацелена на Мельника, словно шип алебарды.

На сцене появился человек в черных брюках, белой рубашке с коротким рукавом и с маленьким микрофоном возле рта, похожим на жирную муху, которая села на щеку. В руках у него была серая папка. Не заглядывая в папку, человек начал быстро и четко говорить:

–– У нас все просто. Ваша задача, – сказал он, – угадать, что находится в этом черном кубе. Делайте, что хотите, только не подходите близко, поняли? Друг с другом не разговаривать – это в ваших же интересах! Пользоваться можно чем угодно, если это поможет вам решить задачу. На все про все у вас тридцать минут, потом вы один за другим пойдете к редакторам и там расскажете о том, что вам удалось увидеть. Удачи всем!

Человек ушел со сцены, в зале приглушили свет, и одновременно десятки ярких лучей вырвались наружу из куба. Теперь казалось, что черный квадрат плывет над сценой в мистическом сиянии. Темный задник за ним растворился и перестал существовать.

Времени медиумам дали достаточно много, и Мельник не торопился. Самозванцы вокруг него вскочили с мест, начали раскачиваться, стонать, жечь свечи, читать заклинания и молитвы, рассыпать на укрытых платками коленях костяшки с рунами, карты таро и цветные камешки. Куб выглядел непроницаемым, как лицо опытного игрока в покер.

Мельник втянул носом воздух, ощутил запахи затхлого бархата и влаги, дурманящую смесь женских духов и аромат поджаренной прожекторами пыли. Пахло потом разогретых летней улицей тел и, совсем слегка, – гниением. Гниение было тонко, почти эфемерно, у него будто бы не было источника.

Мельник не умел смотреть сквозь предметы. Он искал в зале тех, кто мог знать, что находится в ящике, и наконец увидел у стены высокую красивую женщину лет тридцати или чуть более того. Ее темные волосы были стянуты в тугой пучок на затылке, черные глаза ярко блестели, губы она красила броской помадой винного цвета. Стройную фигуру подчеркивали обтягивающие джинсы и легкая просторная блуза. Босоножки на тонкой шпильке заставляли ее казаться еще выше. Кожу женщины покрывал ровный искусственный загар. Ее рука с длинными блестящими ногтями сжимала пачку дамских сигарет.

В бок Мельника снова впился острый старухин локоть. Он повернул голову и увидел ее глаза с маленькими, черными от злости зрачками. Мельник не хотел конфликта, на который его вызывали. Он отодвинулся вправо, насколько это было возможно. Справа от него сидел высокий крупный мужчина, который едва помещался в кресле. Он смотрел на сцену так напряженно, что не замечал движения у себя под боком.

Мельник снова отыскал взглядом брюнетку. Теперь она была в другой части зала, рядом с оператором, которому что-то тихо говорила на ухо. Тот послушно кивал, склонив голову и лишь изредка бросая взгляды на зал. Жестами женщина почти не пользовалась: не хотела, чтобы конкурсанты видели, о чем идет речь.

Стараясь быть максимально осторожным, Мельник забрался к ней в голову и выудил из ее памяти куб. Как только он увидел, что там, ему стала понятна природа тонкого гнилостного запаха, который преследовал его с тех пор, как начали пускать в зал. Внутри куба находился герметичный стеклянный контейнер, полный протухшего мяса. Мясо было темное, заветренное, в нем копошились черви – толстые, желтовато-белые личинки с черными крапинами на головах.

Мельник оставил женщину и сжался, чтобы согреться: погружение в чужую память отняло у него драгоценное тепло, будто в доме с остывающей печью открыли дверь в морозную, вьюжную ночь. Пока он пытался согреться, кутаясь в пальто, женщина оглянулась и посмотрела на Мельника странным взглядом. Она словно почувствовала, что между ними что-то произошло.

5.

–– В шоу должно быть что-то отвратительное, понимаешь?

–– Не вполне.

–– Люди подсаживаются на продукт, дающий сильные эмоции. Отвращение – очень сильная эмоция. Мало того – простая, не требующая большого умственного и психического развития. Ее просто вызвать. Она запускается с пол-оборота, потому что важна для выживания вида. Тут главное не переборщить. Отвращение в малых дозах вызывает любопытство и, как следствие, привыкание. В больших дозах заставляет тех, у кого нервы послабее, выключить телевизор. А поскольку аудитория наша впечатлительна и склонна к самовнушению, а в какой-то степени еще и консервативна, то нужно быть осторожными. Понимаешь? Очень осторожными.

6.

Насте Филипповой, продюсеру «Ты поверишь!» нравилась идея с тухлым мясом: она была простой, яркой, в стиле канала. Мясо с личинками предполагало множество вариантов описания, как прямого, так и метафорического. Например, нельзя было однозначно сказать, живое ли оно. Живое и мертвое были связаны в нем неразрывно, жизнь питалась смертью. Можно было сомневаться насчет движения: оно было полно движения изнутри, оставаясь неподвижным снаружи. Можно было рассуждать о запахе: запаянное в стеклянный куб, мясо не имело его; но внутри куба пахло разложением и гнилью. Можно было говорить о цвете: на фоне темных, заветренных кусков отчетливо выделялись молочно-белые тельца личинок. Таким образом, нужным участникам редакторы могли предложить несколько разных, но правильных вариантов ответа. У незапланированных претендентов тоже оставался шанс – достаточно было говорить ярко и неконкретно. Размытость была важна: если бы ответы звучали слишком определенно, зритель усомнился бы в том, что медиумы настоящие.

Настя окинула взглядом зал. Тут было двести с лишним человек, из которых нужно было выбрать пятьдесят, а потом, в итоге – десять. Как всегда, в начале шоу Настя чувствовала неконтролируемую тревогу, от которой у нее сводило под ребрами. Ощущение было неприятным, ей хотелось открыть рот и глотать воздух или просто сбежать, но Настя заставляла себя держаться. Она провела ладонью по животу, резкая боль ушла, вместо нее появилось неприятное покалывание, и во рту возник болезненный сладковатый привкус.

Четверо из десяти участников шоу уже были определены и учили свои роли, но оставалось еще шесть мест, и, не доверяя камерам, Настя вышла в зал, чтобы взглянуть на претендентов. Она всматривалась в лица, примеряла на актеров расписанные сценаристами роли, и вдруг почувствовала себя странно. Голова наполнилась туманом, и кто-то как будто позвал ее. Она обернулась: из центра зала на нее смотрели яркие синие глаза. Мужчине было лет тридцать или чуть более того, и, несмотря на жару, он сидел, закутавшись в черное драповое пальто. Настя отметила, что у него правильные черты лица, прямой нос, красивые скулы и губы. Взгляд его был странным и притягательным, она почувствовала себя беспомощной. Не вполне понимая, зачем это делает, Настя сказала Руслану, оператору, рядом с которым стояла, сделать несколько планов с синеглазым. Тот вскользь, чтобы не привлекать внимания, взглянул на него и кивнул. Настя отошла от Руслана, чувствуя, что голова ее становится звонкой, пустой и легкой, как бывает, когда спадает высокая температура.

Для оператора ничего необычного в просьбе не было: его работа заключалась в том, чтобы снимать тех, на кого укажут. К будущим звездам зрителя нужно было приучать еще с отборочных туров, но осторожно, чтобы казалось, будто участник появился в кадре не по предварительной договоренности, а потому что сразу обратил на себя внимание своими способностями. Редакторы отбирали основных персонажей шоу, исходя из того, как они будут смотреться на экране, а остальные, сами того не зная, выступали массовкой, необходимой для реалистичных съемок.

Настя запомнила номер участника, приклеенный к лацкану его пальто и, вернувшись в аппаратную, узнала имя: Вячеслав Мельник. Она взяла его анкету и перебросила ее в стопку допущенных к отборочным испытаниям.

Сидящий рядом главреж, которого звали Дмитрий Ганин и которого Настя неизменно называла Ганей и наедине, и при людях, нахмурился. Бросив взгляд на пришпиленную к анкете фотографию, он спросил:

–– Уверена?

–– Уверена, – резко ответила Настя.

–– Зачем он тебе нужен?

–– В нем что-то есть.

–– Пустышка.

–– Женщины любят таких.

–– Тупых красавцев?

–– Интересных мужчин.

–– Он будет выглядеть ненатурально.

–– Смотря какие тексты мы будем ему писать.

–– Не увлекайся, – мягко осек Настю Ганя, – напишешь слишком хорошо, он еще, того и гляди, выиграет.

Настя хотела ответить, но передумала. Ее остановила природная, почти интуитивная осторожность, не раз уже ее выручавшая. К тому же она и сама не понимала, почему ей вдруг так важен стал незнакомый мужчина с синими глазами. В тяге к нему Настя отчетливо осознавала нечто противоестественное.

–– Ничего, вышибем на отборочных, если я вдруг ошибаюсь, – бросила она. – Или даже сегодня, после интервью. Поверь мне, я знаю, что делаю.

Ганя ничего не сказал. Настя видела, что он ревнует: его и без того сутулые плечи округлились еще больше, длинная худая спина безвольно согнулась, острый нос грустно повис над компьютерной клавиатурой.

К интервью приступили сразу, как закончили съемку в зале. Двести с лишним человек должны были рассказать, что находится в кубе, а это означало как минимум восемь часов изнурительной работы.

Настя и Ганя следили за участниками по монитору, иногда шептали редакторам в «ухо». Некоторых отбрасывали сразу, вне зависимости от того, угадывали они или нет. В основном, это были люди, на которых было скучно смотреть. Таких гнали конвейером, лишь бы они не отнимали времени. С некоторыми, напротив, работали дольше, чем предполагалось. Это случалось, если Настя замечала в персонаже интересную деталь, интонацию, взгляд или нечто особенное в поведении.

Первой на интервью села соседка Мельника, пожилая женщина с крупным цветком на плече. Настя оценила ее злобный неумный взгляд, дешевую одежду и короткие пальцы с распухшими суставами и треугольными, остро заточенными ногтями.

–– Смотри, Ганя: нам везет, – сказала Настя и слегка подтолкнула Ганина плечом. Он не смог сдержать довольной улыбки: ему нравилось, когда Настина раздражительность сменялась хорошим настроением.

–– Темное вижу… – сказала женщина и замолчала, выжидающе глядя на редактора.

–– В каком смысле – темное? – осторожно спросила редактор. – Черное?

–– Анют, пораскручивай ее, ага, – бормотнула в микрофон Настя.

–– Не по цвету темное… – произнесла женщина и устремила неподвижный взгляд сквозь Анюту. – По сути… Из души, вот отсюда темное идет…

Ее ладони задвигались снизу вверх и вперед, будто она хотела выложить на стол собственный обвисший бюст. Потом левая ладонь упала на колени, а правая раскрылась в воздухе, и кончики ненакрашенных ногтей тускло блеснули, пропуская яркий свет прожектора. Глаза закрылись, пальцы стали сжиматься и разжиматься, словно в них было зажато чуть живое и очень легкое сердце.

–– Такое вижу… темное… и шевелится… вроде как волной, волной, вот так вот волной…

Рука женщины задвигалась из стороны в сторону.

–– Берем, – уверенно сказал Ганя.

Перед тем, как настала очередь Мельника, Настя вышла покурить. Последние полгода она пыталась бросить или хотя бы уменьшить количество выкуренных сигарет, но у нее никак не получалось. Настя хваталась за сигарету, как за соломинку, когда приходилось тяжко, а сейчас она тонула в море безумной подростковой влюбленности. Ее щеки горели огнем, сердце стучало, ноги были ватными. Это было странно, но приятно, и затягивало, как наркотик. Настя не хотела, чтобы ощущения исчезли, но ей было важно взять себя в руки. Она курила, жадно затягиваясь, сигарета плясала в ее трясущихся пальцах. Она выкурила две и вернулась в аппаратную, еще больше опьяневшая от влюбленности и никотина.

–– Вовремя, – сказал Ганя, – твой как раз.

Настя села в кресло, кинула на стол полупустую пачку сигарет, быстро взглянула на экран и тут же отвела глаза: от одного только взгляда на Мельника ей стало плохо.

–– Что вы увидели? – спросила его рыжая, с веснушками, Анюта.

–– Тухлое мясо с опарышами. Червей много. Мяса – кусков пять-шесть. Довольно крупные куски. Все запаяно в стеклянный куб.

–– О как! – сказал Ганя.

В аппаратной повисла тишина. Аня по ту сторону экрана тоже не знала, что сказать, и молчала, ожидая указаний. Ганя и Настя смотрели друг на друга. Молчание нарушил Славик, невысокий полный звуковик в серой футболке, сидевший за соседним пультом.

–– Я видел, он до съемки с Иринкой разговаривал, с логгершей, – робко произнес он.

Ганя и Настя одновременно выдохнули и расслабленно откинулись в креслах.

–– Тогда понятно, – кивнула Настя. – А Иринка откуда знает?

–– Ну мало ли… Может, Руслик сказал… – ответил Ганя. – Может… Ну кто-то еще. Ну, я не знаю.

–– Надо будет еще раз их вздрючить. Расслабились!

–– Надо будет.

Они снова замолчали. Аня с Мельником по ту сторону экрана молчали тоже.

–– Так что с ним делать? – спросил Ганя.

Настя не ответила. Тогда Ганя набрался храбрости и продолжил:

–– Насть, по большому счету, он нам не нужен. Смотри: он не понимает, что делает; все, что знает, говорит напрямую. Ему никто не поверит, все поймут, что он выучил ответы. Ты все испортишь, если его возьмешь.

Настя молчала.

–– Насть… Ну Насть… Ну и что, что он угадал? Ты же знаешь: вырежем его из эфира – и все. Нет эфира – нет человека. Нет человека – нет проблемы.

Настя наклонилась к микрофону.

–– Анют, отпускай его, – сказала она, а потом повернулась к Гане: – Я считаю, он молодец. Давайте посмотрим, какой он был в зале.

Ганя молчал, пока Настя смотрела запись, на которой Мельник кутался в пальто и растирал замерзшие руки. И в постели с ней молчал. А когда попытался начать разговор, она оттолкнула его от себя и сказала:

–– Ганя, тебе домой пора. Мне завтра вставать.

Потом, резко откинув одеяло, отправилась в ванную.

Эпизод третий
Отборочные испытания

1.

Пиха стал еще внимательнее относится к смерти. На дорогах ее случалось много. Он начал обращать внимание на погибших голубей и кошек. Видел раздавленную колесами сову, серые останки зайчонка и пару некрупных деревенских собак. Он и сам несколько раз сбивал голубей, но это не приносило удовольствия: тельца их были слишком малы, чтобы многотонный «Фред» ощутил удар. Несколько раз Боря видел последствия аварий: перевернутые машины, следы крови и черные отпечатки шин на асфальте. Один раз – серьезное столкновение, которое только что произошло. Пиха хотел было остановиться, но за спиной у него уже мелькали маяки полицейской машины, и он не посмел.

День, когда Пиха впервые отнял жизнь у человека, начинался обычно . Был июнь, светало рано, и Боря покинул Москву на рассвете. В полдень он уже ехал по Нижегородской области, скучая от вида серых туч, из которых сыпал мелкий монотонный дождик, и беспрерывного хвойного леса по сторонам. Дорога была узкая, всего из двух полос, а сзади приближался черный джип.

Джип разогнался под сто двадцать. Лето стояло жаркое, асфальт подтаял и пошел колеями. Боря подумал, что с удовольствием бы посмотрел на то, как джип вылетает на обочину. Он взглянул вперед: дорога там поднималась на холм, и Пиха представил, как смотрит с вершины холма на черный, твердый, матово блестящий джип, который перевернулся на спину и беспомощно застыл, ощетинившись острыми жвалами искореженного металла.

Джип быстро нагонял. Боря немного прибавил. Не снижая скорости, джип пошел на обгон по встречной.

Из-за вершины холма вынырнул плоский, как скат, приземистый, темно-серый «Вольво». Боря прибавил еще чуть-чуть, мстительно подумав, что теперь джипу придется уйти назад. Но водитель джипа не желал тащиться в хвосте. Он по-прежнему шел на обгон.

Пиха замер. Нога нажимала на педаль газа, руки твердо держали руль. В какой-то момент Боре показалось, что от него ничего уже не зависит. Джип или успевал проскочить, или нет.

Потом стало ясно – успеет.

«Вольво» и Борин «Фредлайнер» были совсем близко друг от друга. Джип взял вправо перед самой мордой Фреда. Расстояния между бамперами почти не было.

Борина голова отключилась. Руки и ноги сделали все за него. Он надавил педаль газа, и бампер Фреда ударил по джипу, под брюхом которого тянулась сплошная разделительная полоса. Руль немного повернулся влево, а потом Боря нажал на тормоза.

Это был не голубь, этот удар Пиха почувствовал. Шея его неприятно дернулась от резкого толчка, и в ней свело какую-то мелкую мышцу.

Джип развернуло и вынесло на встречку. Его объемный черный зад толкнул «Вольво», «Вольво» заскользил вправо и остановился, ударившись боком о росшее у обочины дерево.

С момента, когда джип пошел на обгон, прошло не больше минуты. На смену реву моторов и звукам ударов пришла мертвенная тишина. Потом хлопнула дверца машины: водитель джипа выбрался наружу.

Боря же покинул кабину Фреда только после того, как вызвал скорую и полицию. Сначала никто не обращал на него внимания. Лес был темен и молчалив, моросящий дождь охлаждал разгоряченное от возбуждения лицо. Машин не было – ни встречных, ни попутных. Небо над горизонтом было таким белесым, словно вовсе не существовало. Боря глубоко вздохнул, набирая полные легкие воздуха. Рот наполнился прохладной водяной пылью.

Взревел мотор. Боря вздрогнул и отскочил. Сначала ему показалось, что водитель джипа сбегает. Машина качнулась и двинулась прочь, но почти тут же остановилась. Обнажилась мятая грязно-серая боковина «Вольво» и измазанное красным стекло.

Водитель джипа появился рядом с Борей и стал тянуть за ручку искореженной двери. Дверь не поддавалась. Боря сначала стоял в нескольких шагах от машины, а потом подскочил помогать – как будто помогать; а на самом деле, схватившись за прохладную металлическую ручку, стал смотреть внутрь. О покрытое трещинками стекло опиралась окровавленная голова с темными, коротко стрижеными волосами. От нее шел широкий, истончающийся багряный след, ребристый, словно от жесткой малярной кисти.

За туманом растрескавшегося, окровавленного стекла бился в истерике оставшийся в живых пассажир. Он не мог выбраться наружу, потому что правая дверь «Вольво» была прижата к дереву.

Водитель джипа, широкоплечий, резко пахнущий дорогим парфюмом мужчина, открыл машину сзади и помог вылезти крупной женщине средних лет. Как только она выбралась на дорогу, сразу же вырывала свои руки из его рук. На его рубашке остались брызги крови из ее раненого плеча и со щеки, где от удара лопнула кожа.

Боря стоял, держась за ручку передней двери. Смотрел на водителя – совсем еще молодого, но уже мертвого.

И вдруг у него в голове, будто само собой, сложилось отчетливое воспоминание. Боре было пять лет, он был в темном сарае, но совсем не боялся. Он пришел туда с кем-то, кому доверял. Может быть, это был молодой парень – совсем как тот, что безжизненно сидел сейчас в искореженном «Вольво». Может быть, он широко улыбался, когда разговаривал, и поэтому маленький Боря доверял ему. Пиха опустил глаза. Он вглядывался в лицо сидящего в машине трупа, ища на нем широкую улыбку, и готов был поклясться, что если бы парень улыбнулся, зубы у него оказались бы белыми и ровными, словно в рекламе «Колгейта».

Парень из детства привел Пиху в сарай и там оставил. Матери мальчик не видел, но знал, что она где-то неподалеку. Он стоял в дверях и вглядывался в темноту, которая быстро редела, превращаясь в неплотный сумрак. Когда Боря двинулся вперед, под ногами захрустел мусор: слежавшаяся земля вперемешку с кирпичной крошкой, щепками, ветками, засохшими листьями и прочей дрянью. Боря казался себе очень маленьким, по сторонам от него высились огромные тени, а потолка он не видел вовсе.

Перед ним стоял старый советский «ГАЗ» с округлым капотом. Машина была ржавой и такой мятой, словно ее склеили из папье-маше. Она казалась ненастоящей, пока Боря не коснулся ее колеса со спущенной, плоско лежащей шиной, и не провел рукой по высокому боку. Грубые шершавые частички ржавчины осели на пальцах.

В гараже пока полазь.

Он нашел пустой жестяной бочонок и подставил его, чтобы добраться до ступени, дернул ручку и услышал долгий густой скрежет. Дверца открылась. Первый раз в жизни Боря сидел в грузовике.

А пусть в гараже полазит.

Кто был этот парень? Неизвестно. Мать часто брала его в гости, это мог быть кто угодно. Он предложил полазать в гараже, и Боря оказался на водительском месте старого проржавевшего грузовика. Засыпанный грязью пол был далеко внизу. Маленький Пиха понимал, что теперь он выше всех остальных. Выше взрослых людей.

Левым боком грузовик прижимался к стене гаража. Стекла с той стороны не было, и Боря мог протянуть руку и потрогать шероховатый кирпич и неровные, залитые раствором швы. Впереди была темнота, в которой смутно угадывались старый верстак и хлам, сваленный в углу. Длинная, изломанная, словно молния, трещина перечеркивала ветровое стекло справа налево и сверху вниз. Боковое стекло грузовика было покрыто густой сеткой мелких трещин. Сквозь него почти ничего не было видно.

Сейчас другое разбитое стекло и другой помятый бок вернули ему ощущение безмятежного, острого и свежего детского счастья, которое он испытал, играя в том гараже.

Пиха еще раз вдохнул, и множество запахов, замешанных на дождевой влаге, наполнили его рот: металл, асфальт, кровь. Что-то сладкое, наверное, женские духи. Тогда, в детстве, это был запах смерти. Между сиденьями лежал дохлый голубь со свернутой шеей, он пах сладким, острым и немного кислым. Боря сначала испугался, но потом привык и стал играть, будто голубь – его пассажир. Ехать с пассажиром на соседнем сиденье было гораздо интереснее.

Трещина на ветровом стекле ржавого грузовика была похожа на остроносый профиль мертвого молодого водителя, его первой жертвы. Теперь все было как тогда, а тогда – как теперь. Время сложилось, будто лист бумаги, и он оказался в складке между двумя половинами. Боря стоял, не зная, где ему быть и как ему быть, но вокруг уже что-то происходило, и кто-то отодвинул его в сторону.

Он отступил, давая дорогу врачам скорой. Белый халат загородил растрескавшееся стекло с потеками крови, и Боре стало пронзительно жаль утерянной возможности: он так и не рассмотрел мертвеца во всех подробностях. Подойти вплотную теперь было опасно – шоссе заполнилось людьми. Боря видел их нечетко. Он все еще ощущал себя в середине сложенного пополам листа. Трещина на стекле сливалась с абрисом человеческого профиля, аромат духов – с запахом разлагающейся птицы, а все прочее оставалось бесформенными, яркими пятнами, внешним миром, на который смотришь из затененного гаража. И вдруг из всей этой мешанины на Борю выдвинулось обветренное лицо с серыми злыми глазами.

–– Сученыш меня нарочно толкнул, – произнесли узкие губы, и, похолодев, Боря узнал водителя джипа. За спиной водителя маячили крупная фигура полицейского и размытый силуэт человека в штатском. Поодаль мелькали беззвучные огни патрульной машины.

Боря повернул голову и увидел, что возле Фреда стоит мужчина с фотоаппаратом. Мужчина был худой, изогнутый, как знак вопроса, и будто бы бестелесный: казалось, словно потертый пиджак с поднятым для защиты от дождя воротником натянут на проволочный каркас. Блеснула вспышка, Боря увидел жирную царапину на Фреддином бампере. Он подумал, что все кончено: обвинения водителя джипа, яркий след от удара – его поймали. Боря сглотнул, и кадык больно двинулся вверх и вниз по горлу.

–– Я не мог, я не успел, – сказал кто-то, и Боря понял, что говорит он сам.

«Дурак, – с тоской подумал он, – только хуже делаешь».

–– Да ты и прибавил еще, гаденыш!

–– Ну, тихо, тихо… – Боря ощутил мягкий толчок в грудь и увидел серую форменную руку полицейского. Злое лицо водителя отстранилось, но не пропало.

–– Я встроился! Я встроился, твою мать! Ты меня на встречку, мать твою, вытолкнул!

Цветная мешанина расслаивалась, возвращая Борю на его сторону листа. Он почувствовал приступ сильного, почти панического страха, но вдруг еще одно лицо стало материальным. Оно было некрасивым, стареющим, сильно накрашенным, с разбитой правой скулой и кровью, запекшейся в светлых, выбеленных волосах. По ссадине и крови Боря понял, что это – пассажирка «Вольво». Оттолкнув Пиху, блондинка пронзительно взвизгнула. Мир окончательно потерял двойственность и вновь стал понятным и четким.

–– Не ври! Я там была! Я все видела! Ты по всей дороге, по всей дороге метался, как заяц! Ты мальчишке бросился под колесо, тебя на нас швырнуло! Нет, милый друг, ты еще не знаешь, с кем связался! Я тебя по судам – по всем судам – затаскаю!

«Любовница, – подумал Боря, – не мать. Мать бы раскисла». Ему стало неприятно оттого, что у молодого водителя была пожилая любовница, и он старался на нее не смотреть.

У Бори проверили документы и на некоторое время оставили его в покое. Когда суета немного утихла, к нему подошел полицейский и велел ехать за патрульной машиной. Пиха забрался в кабину, повернул ключ зажигания, взглянул на дорогу и тронулся с места следом за бело-синим боком ДПС. Перед ними разворачивалась увозящая тело труповозка.

Асфальт был мокр от дождя, это было хорошо, на нем не могло остаться следов торможения, и никто не мог доказать, что Боря не пытался избежать столкновения. Он не успел додумать эту мысль, когда острое, близкое к наслаждению чувство накрыло его с головой. Он снова был маленьким мальчиком в высокой кабине грузовика. Потом видение схлынуло, а чувство осталось: Боря был выше всех. Он плыл над миром в высокой кабине Фреда, и чужая смерть была в его власти.

Теперь он не жалел, что не успел рассмотреть тело. Это было не главное. Теперь он точно знал, зачем и почему сделал то, что сделал.

2.

Утром Мельнику очень хотелось есть, но в доме не оказалось никакой еды. Он оделся, вышел на улицу и пошел по Нижегородской, подняв воротник и засунув руки в карманы. В поисках места, где можно перекусить, Мельник натыкался только на дорогие кафе с темной мебелью и бархатными гардинами. Ему же хотелось чего-нибудь попроще. Он дошел по Таганской почти до самого метро, но так ничего и не нашел, пока случайно не свернул в один из проулков, который почему-то показался ему подходящим. В переулке обнаружилось невысокое длинное кафе с окнами во всю стену, вытянутое, словно салон междугороднего автобуса. Длинная стойка тянулась от начала до конца просторного зала. Справа, у окон, один за другим стояли столики. С потолка свисали дешевые люстры в белых плафонах, в дальнем конце заведения виднелась узкая дверь: то ли туалет, то ли вход для персонала. Ни одного человека не было ни у стойки, ни за столиками.

Мельник сел возле окна, и впервые за несколько дней почувствовал, что согревается: солнечный луч, прошедший сквозь стекло, мягко дотронулся до его щеки. Официантку он увидел не сразу. Она сидела за стойкой и читала книгу в мягкой темно-синей обложке. Заметив Мельника, официантка встала, но, дочитывая до точки, не сразу оторвала взгляд от страницы. Книгу она положила на стойку корешком вверх, и та прижалась раскрытыми страницами к прохладному дереву, как тонувший человек прижимается раскинутыми руками к твердой земле, на которую повезло выбраться.

Официантка подошла к столику, за которым сидел Мельник и, вынув из кармана несвежего фартука растрепанный блокнот и затупившийся карандаш, приготовилась записывать. На вид ей было около тридцати лет, лицо ее было одутловатым, непривлекательным, с легкой складкой второго подбородка и жирной, местами воспаленной кожей. Фигура у официантки была приземистой и крепкой, а легкий жирок на талии и бедрах почти полностью сглаживал естественные женские изгибы. Зато глаза у нее были удивительные: небольшие, но при этом поразительно живые и пронзительно синие. К ее фартуку был приколот бейдж с именем – Александра.

–– Будьте добры, мне яичницу, блины и чай, – сказал Мельник. – Погорячее, если можно.

Она молча кивнула, сделала пометки в блокноте и ушла.

Александра.

Пока Мельник дожидался еды, он думал о Саше. О том, что сколько ни предлагал ей устроиться в университет, она каждый раз отказывалась, предпочитая оставаться учителем русского и литературы в одной из самых паршивых городских школ.

Литературу она преподавала плохо. Рассказывала неинтересно и почти не слушала ответы учеников. Родители были ею недовольны, но непопулярная школа не могла позволить себе другого учителя. Рассеянно рассказывая о Печорине, Саша внимательно слушала класс, ловила взгляды, присматривалась к жестам, слушала интонацию и тембр голоса. У нее на уроках всегда много шептались, и она никогда не делала замечаний. Саша выискивала зарождающееся несчастье, точно крепкую шляпку белого гриба, едва показавшегося из-под палой листвы, потом начинала рисовать. В ее комнате, возле окна, стояла грубо сколоченная рама для батика, но это была только иллюстрация, овеществление того важного, что происходило у Саши в воображении. Саша перерисовывала детские судьбы, избавляла своих учеников от грядущих болезней, отводила от них жестокие руки, лишала мыслей о самоубийстве, мирила с родителями. Ей было больно и трудно помогать им, но еще больнее и сложнее было видеть их несчастными и ничего не делать.

Мельник съел сытный завтрак – яичница оказалась приготовленной из четырех яиц, и стопка блинов была такой высокой, что он едва справился с порцией – и попросил счет. Пока он доставал из кошелька деньги, Александра отошла от столика и куда-то исчезла.

Расплатившись, Мельник встал и пошел к выходу. По пути он обратил внимание на книгу, лежащую на стойке. На сине-черной обложке были нарисованы кошка и дом. «У каждого в шкафу…» – название врезалось Мельнику в память.

Мельник вышел из кафе и неожиданно попал не в проулок, а прямо ко входу в метро. Он обернулся и увидел за своей спиной заполненную людьми площадь. «При чем тут шкаф?» – спросил он себя и спустился в подземку. Через два часа ему нужно было быть на съемке.

3.

–– Итак, в одном сезоне – десять программ. Каждая из них держится на тщательно продуманном сценарии. Первая серия – отборочные туры. Важно создать у зрителя ощущение, что мы отобрали самых верных кандидатов и ошиблись только в двух-трех случаях. Возможностей для создания подобной иллюзии телевидение дает предостаточно. Лучшую пятерку следует выбрать еще до начала съемок, чтобы постепенно сделать героев родными для зрителя.

Необходимо определиться с деталями. Ведь что такое деталь? Для картинки это все. Зритель не запоминает имен, зритель не запоминает людей. Но деталь он схватит сразу. Косоглазие, рыжие волосы, резкие словечки, нелепый наряд, зловещие взгляды, экзотическая национальность – что угодно. Принцип «умри, но отличайся» еще никто не отменял. Опытный оператор, получив объект, тут же определяет необходимую деталь и фокусируется на ней.

–– То есть, герои шоу определяются до кастинга?

–– Нет, почему же? Конечно, с некоторыми людьми предварительные договоренности достигаются, но основная масса участников определяется на отборочных турах. Здесь, понимаете ли, важно, чтобы жизнь вносила свои коррективы. Ни один, даже самый лучший редактор не придумает героям такого количества странностей, которым они обладают сами. Наша задача – как можно скорее разглядеть талант и как можно прочнее вписать найденный персонаж в драматургию шоу.

–– А магические способности?

–– Да бросьте! Кому это надо? Во-первых, я не верю в магию вообще. Во-вторых, меня не интересуют колдуны. Меня интересует то, что хорошо смотрится по телевизору.

4.

Стоя на высоком, грубо сколоченном помосте, Настя наблюдала за тем, как рабочие расставляют шкафы. Шоу снимали в пустом ангаре с бетонным полом и толстыми стенами. Здесь было холодно, как в склепе, хотя на улице стояла почти невыносимая жара. Настя куталась в широкий прозрачный платок и думала о Мельнике и о его пальто. Ей хотелось узнать, как оно пахнет: теплым драпом, смутным воспоминанием о туалетной воде, сильным мужским телом с тонкой и терпкой ноткой свежего пота. Близость для Насти всегда начиналась с запаха.

–– Замерзла? – спросил Ганя. Он подошел почти неслышно, и теперь стоял у нее за спиной. Пах он, как всегда, безукоризненно и скучно. – Будешь кофе?

–– Было бы неплохо, – Настя повела плечами, и шелковая ткань потекла вниз по ее спине.

–– Держи. – Ганя протянул ей стаканчик, над которым поднимался пар. Стаканчик был бумажным: Ганя знал, что Настя не пьет из пластика.

Она сделала маленький глоток и, развернувшись спиной к съемочной площадке, облокотилась о шаткие перила помоста. Ганя поморщился.

–– Настя, не надо. Ты же знаешь, я ненавижу, когда ты так делаешь, – сказал он.

–– Как? – вызывающе ответила она.

–– Когда стоишь на самом краю.

–– Если боишься, – она пожала плечами, – иди вниз и лови меня.

Тонкая перекладина резко скрипнула и подалась под нажимом ее локтя. Сердце Насти прыгнуло и застыло. Если бы Гани не было рядом, она бы отошла от перил, но ей хотелось, чтобы Ганя мучился, и она не подала вида. Ганя передернул плечами и ушел – иногда в нем просыпалась гордость. Пожалуй, в такие моменты Настя любила его, но фокус заключался в том, что когда он возвращался к ней, то снова был прежним, нелюбимым податливым Ганькой. Настя дождалась, когда он скроется из вида, и медленно повернулась, стараясь как можно меньше опираться о перила.

Расстановку шкафов почти закончили. Их было ровно пятьдесят, и по условиям игры в одном из них должны были спрятать человека, для того, чтобы претенденты на участие в шоу попытались его найти. Шкафы были разные: старая советская полировка, хлипкие современные ДСП, дешевая добротная «ИКЕЯ», массивные гробы из желтой фанеры и совсем уже почтенные старцы с завитушками и резьбой, кленовые, дубовые, березовые, помнящие совсем другую одежду и совсем других людей. В этом году вместе со шкафами на площадку доставили их хозяев – обычных зрителей программы. Именно они должны были определить, где будет прятаться человек, и таким образом гарантировать честную игру.

Насте это не нравилось: ей хватало забот с медиумами, и видеть на площадке еще полсотни людей она совсем не хотела. Но обстоятельства того требовали: шоу перевалило пик популярности, у зрителей наступило пресыщение. Поползли слухи, что медиумы не настоящие. Для повышения рейтинга на площадку пригласили людей, не имеющих отношения к телевидению – они должны были дать пищу для новых, выгодных проекту, слухов.

–– Да никто не поверит, – говорил в курилке Ганя, когда месяц назад они с Настей вернулись с совещания. – Непременно решат, что подстава.

–– Поверят, – возразила Настя. – Люди придут домой после съемки и станут рассказывать, как все это происходит. Их мужья и жены поделятся с коллегами по работе, те – еще с кем-нибудь, и мы добьемся того, чего хотели. Пойдут слухи, что все, что тут происходит – правда.

Взволнованные люди стояли в дальнем конце ангара: некоторые переговаривались, другие молчали, хмуро глядя под ноги, третьи курили, отойдя в сторону. Женщины, одетые в летние платья, зябко обнимали себя за плечи и встревожено поглядывали на растущий лабиринт из шкафов. Приготовления подходили к концу.

Настя окинула взглядом площадку, дала знак начинать и ушла. Возле мониторов в ПТС уже сидел Ганя, хмурый и злой. Он пил чай из бумажного стаканчика и смотрел, как толпа течет по лабиринту. Люди шли медленно, осторожно, как будто чего-то опасались. В толпе выделяласьбросалась в глаза Анна, ведущая «Ты поверишь!», холодная блондинка, которую Настя терпеть не могла. Анна пролезла на проект еще до Настиного появления, в самом первом сезоне. Тогда она была модным автором мистических детективов. Для Насти Анна состояла из непомерно раздутого самомнения и набора бессистемных, непроверенных и спорных утверждений. За годы, которые продолжалось шоу, она успела растерять детективную популярность и женскую привлекательность, зато начала в соавторстве с медиумами писать книги о том, как развить в себе сверхспособности, сделала на этом имя и, как предполагала Настя, неплохие деньги.

Абсолютная уверенность в себе делала Анну незаменимой ведущей шоу. Люди, испуганные нервозной и непривычной обстановкой съемок, сразу начинали доверять и подчиняться ей. Ослепленные прожекторами, ошарашенные деловитым мельтешением съемочной группы, парализованные от сознания того, что их видят миллионы, они смотрели ведущей в рот и верили каждому ее слову.

С хозяевами шкафов Анна собиралась проделать разработанный профессионалами фокус. Сначала она только наблюдала за процессом выбора. Люди сами делали все, что было нужно – раздражались и уставали. Толпа быстро расслоилась на пассивных и активных. Активные двигались порывисто, их движения были размашисты. Они ходили быстрее и разговаривали громче. Они открывали дверцы, пугались своих отражений в маленьких, прикрепленных изнутри, и больших, наружных, зеркалах. Они проверяли на прочность перекладины для плечиков и совали носы в оставленные в шкафах мятые обувные коробки и карманы старых кофт. Пассивные ходили медленно и смотрели на шкафы, не дотрагиваясь до них. Они сторонились других людей и не вступали в разговоры.

Через некоторое время каждый выбрал шкаф по душе. Пассивные молчали, активные высказывались громко. Сначала их было человек двадцать, и в гуле их голосов невозможно было ничего разобрать. Разговор шел на повышенных тонах. Уверенных в собственной правоте оставалось все меньше и меньше. В конце концов кричать продолжили две истеричные женщины средних лет и крупный мужчина в клетчатой рубашке с коротким рукавом и круглой аккуратной бородкой на откормленном лице. Стоящие вокруг них люди заметно нервничали. Многие, устав, отошли в стороны, давая понять, что согласятся с любым решением.

Анна подошла ближе.

Торжественность и тревогу на лицах большинства людей сменила тоска. Им хотелось, чтобы все это скорее кончилось. Визгливые голоса двух женщин становились все тише и тише, низкий мужской тембр брал над ними верх и вскоре победил. Круглолиций мужчина кивнул с победным видом и положил руку на ореховый шкаф девятнадцатого века, покрытый вырезанными виноградными кистями и украшенный фигурой аиста с отколотыми ногами.

Анна нырнула ему под руку и с сомнением постучала кончиком длинного рубинового ногтя по своему носу. Круглолицый мужчина смутился и отнял ладонь от орехового бока.

–– Вы не думаете, – спросила Анна, – что шкаф слишком приметный? Резьба, виноград, аист с отбитыми ногами?

–– Не такой уж он и особенный. Тут еще несколько таких шкафов есть, – возразил мужчина, но круглая его бородка затряслась, выдавая неуверенность.

–– Но он все равно привлекает внимание, – мягко ответила Анна. Да еще и стоит на углу… Впрочем, может быть, я не права…

Анна отступила на шаг назад и подняла руки, будто сдаваясь. Круглолицый затих, зато воспряли его противницы. Одна выступала за полированный советский шкаф, другая – за желтого фанерного монстра. Но они уже устали, их пыл угас. В конце концов, обе отказались от своих шкафов и пошли по проходам искать тот, который устроил бы обеих. Остальные плыли возле них, будто клочья тумана. Они были похожи на посетителей, заблудившихся в огромном музее. Многие молчали, выглядели мрачными и ничего уже не хотели выбирать. Каждый раз, когда женщины были готовы согласиться друг с другом, Анна заставляла их усомниться в правильности выбора. Наконец стихли почти все.

–– Устали? – спросила Анна.

–– Да! – негромко ответили ей из толпы.

–– Но ведь шкаф нужно выбрать, – сказала она.

–– Нужно, – угрюмо отозвалось несколько голосов.

–– Я предлагаю, – продолжила Анна, – больше не мучиться. Просто покажем на любой шкаф. На первый, который у нас под рукой. Как вы считаете, этот подходит? – И она хлопнула ладонью по дверце шкафа справа от себя.

–– Подойдет! – отрывисто крикнул кто-то; люди облегченно выдохнули.

–– Я против, – высказался кто-то, но на него не обратили внимания.

Насте нравился фокус. Уставший человек склонен был согласиться на что угодно, лишь бы ему дали отдохнуть. Чувство облегчения при этом было так велико, что он даже не замечал, что выбор сделали за него. Люди уходили с площадки довольные, одобрив тот шкаф, который несколькими часами ранее выбрала Настя, и о котором уже было известно нужным участникам шоу. Настя достала сигарету и покрутила ее между пальцами, прислушиваясь к тому, как похрустывает завернутый в тонкую бумагу табак.

Владельцев шкафов размещали на помосте, чтобы они могли видеть работу медиумов, в выбранный шкаф прятали добровольца-осветителя. Две активные женщины стояли у самых перил, гордые сделанным выбором. Круглолицый мужчина отошел подальше и повернулся к лабиринту спиной. С начала съемочного дня прошло уже больше трех часов, он обещал быть бесконечно длинным. Настя затянулась сигаретой, набрала полные легкие дыма, потом медленно, с наслаждением, выдохнула. Она знала, что к концу дня у нее онемеет спина, напряжение в глазах разрастется до мигрени, и уснуть не получится, потому что в голове будут крутиться имена и лица, из которых придется безошибочно выбирать десять героев «Ты поверишь!».

В дверях ангара появился первый медиум. Настя махнула в воздухе рукой, разгоняя дым перед монитором. Медиум был похож на стихийное бедствие: бил в бубен, кружился и бормотал, метался от дверцы к дверце, языком лизал потрепанные ДСП и благородное, покрытое лаком дерево. Он замирал, наклоняя голову, будто надеялся услышать, как дышит запертый в шкафу человек. Настя глядела на него равнодушно, он был не лучше и не хуже других. Зрители на помосте посмеивались и пожимали плечами. Медиум бросал в их сторону полные злобы взгляды. Нужного шкафа он не нашел и, когда истекло его время, длинно выругался на непонятном, скорее всего, придуманном языке. Люди на помосте засмеялись еще громче. Следующие трое претендентов не оставили о себе никаких воспоминаний. Потом на площадке появился Мельник.

Настя смотрела на экран и чувствовала, как больно бьется в груди сердце. Она опустила взгляд на незажженную сигарету, зажатую между пальцами, постучала ей, точно карандашом, по столу, поджала губы. Тонкий аромат туалетной воды коснулся ее ноздрей. Он был едва уловим, но тянул за собой запах моря, разогретого песка и сарсуэлы. Он тянул за собой звуки: прибой, шум толпы, говорящей на нескольких языках, детские крики, позвякивание посуды. Настя вспомнила, как длинный шелковый платок бился, подхваченный теплым морским ветром, и слегка касался сгиба ее руки, как наступала ночь, как она смотрела на мужчину за соседним столиком. Мужчина был красив, на него хотелось смотреть. И оттого, что он не замечал ее и не делал попыток познакомиться, становилось совсем легко, хотелось смеяться, смотреть, слушать, втягивать соленый воздух и просто быть. Это было замечательное воспоминание, одно из лучших за всю Настину жизнь. Теперь оно почему-то оказалось связано с Мельником, с его глазами цвета Средиземного моря, с его черными южными волосами и теплым запахом драпового пальто. Она не думала ни о Гане, ни о шоу. Один только вопрос казался ей важным: действительно ли кожа Мельника прохладна, будто он только что вышел из воды, или ей только показалось?

Ганя смотрел на Настю, а она смотрела в никуда, мимо серых боков мониторов и микшеров, мимо проводов и сквозь поверхность стола. Глаза ее блестели нездоровым лихорадочным блеском, а дрожащие пальцы ломали тонкую сигарету, из которой сыпалась желтая табачная труха.

5.

Едва Мельник дотронулся до Настиных мыслей, она вздрогнула. Он и раньше замечал, что люди реагируют на его прикосновения, но впервые это было так отчетливо и сильно. Его присутствие вызвало у нее воспоминание о море, и картинка была такой яркой, что Мельник не сразу смог добраться до воспоминаний о шкафе. Он пробирался через запах моря и детские крики, через блеск волны и легкий прохладный ветер, и Настя отвечала на каждое новое его прикосновение, будто каждое из них было реально. Из-за этого Мельник нервничал. Он даже решил узнать ответ не у нее, а у кого-нибудь другого, но вдруг услышал в голове у Насти высокий мужской голос:

–– Посмотри, что он делает! Просто ходит. Настя, он просто ходит. Голову опустил, даже лица не видно. Кому будет интересно на это смотреть?

–– Не дави на меня, Ганя, – раздраженно ответила Настя, и море в ее голове поблекло.

–– Его нельзя брать в проект.

–– А я считаю, он будет прекрасно смотреться в проекте.

Мельник застыл в изумлении. Он и представить себе не мог, что так близок к поражению – и это после того, как он точно назвал предмет из черного куба.

–– Ваши десять минут заканчиваются, – скучая, проговорила Анна. – Нужно принять решение, у нас еще сорок участников после вас.

Искать другого человека было некогда. Мельник тронул Настю еще и еще и почувствовал, как охотно она на этот раз отзывается на его прикосновения, как тянется к нему.

–– На парне синяя спортивная куртка и черная футболка с надписью FBI. Сидит в темном шкафу из ДСП с зеркальной дверцей. А шкаф у нас… – Мельник повернул голову, определяя направление, – шкаф у нас вон там, в двух рядах от меня.

–– Нужно найти его и открыть, – сказала Анна. В голосе ее появился неподдельный интерес.

–– Что он делает! – высокий мужской голос снова ворвался в голову Насти, и она ответила:

–– Угадывает.

–– Настя, так нельзя! Нас обвинят, что мы подсказываем участникам ответы!

–– Не обвинят. Мы сумеем смонтировать это красиво.

Настя сражалась за него, как лев, и Мельник вдруг понял, что она им одержима. Контакт вызывал у нее чрезмерно сильные чувства, продолжать его было неправильно. Но он в очередной раз рискнул другим человеком, потому что понял: без ее заступничества он не сможет остаться в шоу при всех своих способностях.

Мельник дошел до шкафа и стукнул кулаком по дверце.

–– Здесь, – сказал он.

Анна открыла дверцу, и Мельник увидел молодого парня, сидящего в шкафу. Парень зажмурился от яркого света камер и с трудом встал на затекшие от долгого сидения ноги. Мельник снова коснулся Насти, чтобы убедиться, что все в порядке, и вдруг увидел, как что-то темное промелькнуло у нее в голове – будто тень от грозовой тучи, которую пронесло по небу порывом сильного ветра. Там был кто-то еще. Другой участник копался у нее в голове. Кто-то, о чьих возможностях Мельник не подозревал.

К моменту, когда Мельник покинул площадку, Настя так устала, что с трудом могла работать. Она сидела на стуле ссутулившись, тяжело опершись локтями о стол, и время от времени массировала виски, пытаясь унять начинающуюся головную боль. Ганя попытался сказать ей что-то утешающее, но она рявкнула на него, потому что злилась: из ревности он хотел избавить шоу от одного из самых перспективных участников. Потом зазвонил телефон.

–– Да, я сейчас выйду, – ответила она, вздохнув.

Высокий благородно седеющий мужчина с приятными чертами лица ждал ее в припаркованной неподалеку машине. Едва только Настя села на заднее сидение рядом с ним, машина отъехала от обочины.

–– Зря вы, Владимир Иванович, общаетесь со мной напрямую, – сказала ему Настя, – участники у нас разные. Какой-нибудь сумасшедший может устроить скандал. Нам не положено встречаться.

–– Я все понимаю, дорогая моя, все понимаю, – бархатным голосом проговорил мужчина. Его ухоженная рука рассеянно поигрывала с набалдашником светлой трости. – Но у меня есть к вам несколько вопросов. Очень важных вопросов.

–– Что вы хотели спросить?

–– Кто этот молодой человек, который только что проходил испытание?

–– Просто один из участников. Обычный участник. Вячеслав Мельник…

–– Анастасия, он не похож на обычного участника.

–– Но…

–– Я отдал большие деньги за победу в этом шоу. И часть из них пошла в ваш карман. Так что я думаю, я имею право спрашивать. Разве нет?

–– Да, но…

–– Вы даете ему точные подсказки.

–– Нет. Мы ничего ему не говорили.

–– Откуда же он знает?

–– Я понятия не имею.

–– Да? А мне показалось, что кто-то уверенно ведет его к финалу. Он красив, он верно угадывает… Может быть, вы взяли деньги с двоих? А, Анастасия Михайловна?

–– Нет, что вы! Это совершенно невозможно!

Настя дрожала. Воспоминания о море совершенно исчезли из ее памяти, ей стало страшно. Она боялась возможного скандала и разговора с руководством.

–– Вы гарантируете, что он не победит?

–– Боже мой, конечно да!

–– И даже не дойдет до финала?

–– Да. Владимир Иванович, мы взяли его только потому, что он хорошо смотрится на экране. Это привлечет к шоу больше молодых женщин. А что касается его ответов… Я не знаю, как это объяснить, но я обязательно разберусь. Мы найдем того, кто сливает ему информацию, и этот человек будет сурово наказан. Я вам обещаю.

Машина объехала квартал и вернулась на то же место, откуда отправилась. Настя вышла на улицу и огляделась: вокруг не было ни души. Никто не видел, как она разговаривала с участником.

6.

Отснятую в июне программу Полина смотрела два с лишним месяца спустя, в разгар солнечного сентября. Окно закрывали плотные белые жалюзи, так что разлитый по улицам свет едва ощущался в маленьком прохладном холле частной стоматологии, где громко тикали настенные часы и тускло поблескивал их медный маятник. Полине было неуютно: до этого дня она никогда не смотрела телевизор по собственной воле, поскольку ненавидела телевизоры. Они навсегда связались в ее сознании с матерью, которая прибавляла громкость, когда издевалась над ней.

Жить без телевизора вообще Полине не удавалось: тот, что стоял в холле напротив ее рабочего места, постоянно работал, чтобы развлечь ожидающих пациентов. Но она научилась мысленно отгораживаться от него, как будто выключала прямо у себя в голове.

Теперь же, когда ради Саши и Мельника ей приходилось смотреть на экран, она снова чувствовала себя маленькой и беззащитной, нервы ее натянулись как струны, голова ушла в плечи, рука нервно проводила по коротко остриженным волосам. Это движение было единственным, что позволяло Полине успокоиться: у нее больше не было косы, за которую мать могла бы сдернуть ее со стула.

–– К Рыбину, на пятнадцать тридцать.

Резкий громкий женский голос заставил Полину вздрогнуть. Она так старалась примириться с телевизором, что не сразу поняла, кто говорит, кто такой Рыбин и что значит «пятнадцать тридцать».

–– На пятнадцать тридцать к Рыбину, – раздраженно повторила женщина в оранжевом, в цвет будущего октября, пальто. Она стояла у стройки регистрации и барабанила по столешнице длинными ногтями цвета густого тумана.

–– Ждите, – невежливо ответила Полина, – Рыбин пока занят.

Она снова взъерошила ежик своей короткой стрижки и продолжила смотреть «Ты поверишь!», не обращая внимания на недовольные взгляды, которые бросала на нее клиентка. Мельник мелькнул на экране и пропал: из-за женщины Полина не успела расслышать, что про него сказали. Теперь на экране был мужчина лет сорока, с крупным носом, маленькими глазами и волосами, собранными в хвост мышиного цвета. У него была замечательная улыбка: добрая, открытая, по-детски беззащитная. Полине он понравился. Загаданный шкаф мужчина пропустил и остановился перед другим, массивным, с длинной свежей щербиной на дверце.

План сменился, и теперь Полина смотрела на лабиринт снаружи и издалека. Между ней и шкафами была ведущая, которая шептала в камеру, чтобы не могли слышать участники:

–– Константин прошел мимо нужного шкафа и остановился возле дверцы с отколотой щепкой. Приметный шкаф. Если помните, он даже не обсуждался – это было бы слишком просто. Неужели наш участник сделает такой очевидный выбор? Обидно. Помните, как хорошо Константин проходил стартовые испытания?

Участник отошел от шкафа и стоял чуть поодаль, качая головой и потирая подбородок маленькой рукой с тонкими пальцами и аккуратными, матово поблескивающими ногтями.

–– Нет, не могу. Простите, – растеряно сказал он Анне. Та уже оказалась рядом и поддерживала Константина за локоть.

–– Очень, очень жаль, – сказала она, сочувственно кивая головой. Константин доверительно прильнул к ней, будто давно был с ней знаком. – Что случилось?

–– Потоки энергетические неравнозначны, – ответил Константин. Он произнес это так искренне, что даже тонко чувствующая Полина ему поверила.

–– Понимаете, – продолжил он, – мы ищем живую энергию…

–– Так… – Анна выглядела встревоженной.

–– … а мне мертвая идет. Вперебой. От этого шкафа.

–– И что же с ним? – Анна удивилась. Она подошла к шкафу, открыла дверцу и заглянула внутрь. Там было почти пусто. На вешалке висела старая, годов восьмидесятых, вареная джинсовая куртка.

Константин прикрыл глаза и втянул воздух сквозь сжатые зубы. Его рука поднялась и закрыла лицо.

–– Да, – глухо сказал он, – она стояла так. Она стояла здесь. Потом был резкий испуг. Сердце вздрогнуло. Потом – удар. Сердце остановилось. Острое… Нож. Кажется, нож. И… обмякла вот так вот, упала… Вы простите: не могу больше, не могу…

Константин плакал.

–– Понятия не имею, о чем вы говорите, – сухо сказала Анна и отстранилась.

Полине захотелось разгадки. Она смотрела, как камера, подрагивая, следует за Константином, а он идет, опустив голову, то ли переживая поражение, то ли под впечатлением застигнувшего его видения. Другая камера показала, как из толпы на помосте вышел мужчина – очень похожий на Константина, такого же возраста, такой же комплекции, только коротко стриженый. Он спустился по лестнице вниз, вытирая ладонью текущие по щекам слезы, взял Константина за локоть и повел дальше от камер. Оператор какое-то время шел вслед за ними, потом отстал и показывал мужчин уже издалека: они стояли за фанерным щитом декорации и шептали, склонив друг к другу головы. Все было слышно: Константин забыл, что на нем остался включенный радиомикрофон.

Полина не смогла дослушать: из кабинета вышел доктор Рыбин, забрал недовольную ожидающую и ушел, а Полина осталась выписывать счет за лечение молодому парню с невнятной от заморозки дикцией.

За серым свитером парня на широком плоском экране двухмерная Анна стояла посреди толпы растерянных зрителей, качала головой и говорила:

–– Вы только подумайте! Как неожиданно! Кто бы мог подумать! У меня просто мороз по коже… Такого просто не бывает, просто не бывает…

Они сочувственно кивали, и глаза их блестели от возбуждения, как блестели бы у каждого, кто стал свидетелем чуда.

7.

Съемка длиной в десять часов была окончена, Настя сидела перед монитором и массировала веки, уже не думая о том, чтобы беречь макияж. У нее устали глаза, серый туман обволакивал предметы, в нем вспыхивали золотистые звездочки. Вспышки сопровождались короткими очередями острой головной боли. Но кроме того Настя пыталась остановить слезы. Она не понимала, почему хочет плакать. Думала, это проснулась вдруг сентиментальность, оттого что Константин блестяще сыграл свою роль.

История с убийством в шкафу понравилась ей сразу, как только Маша ее рассказала. Редакторов своих Настя любила – они всегда находили в куче мусора что-то интересное, и Маша была из лучших. Настя могла представить себе, как осторожно обрабатывала она владельца шкафа, когда поняла, что ему есть что рассказать. Наверняка она начала так:

–– Здравствуйте, Игорь, почему вы решили принять участие в нашей программе?

А Игорь, скорее всего, пожал плечами, избегая смотреть ей в глаза.

–– Ну хорошо, – тут Маша улыбнулась, слегка подалась вперед и грудью навалилась на разделявший их стол, – расскажите немного о вашем шкафе. У него есть какая-то история?

Игорь молчал и даже немного отвернулся в сторону. Маша замерла, боясь спугнуть.

–– Я выкинуть его хочу, но не могу, – сказал наконец Игорь. – Думаю, хоть бы потерялся тут у вас. Или разбился бы при перевозке.

–– Почему же? – осторожно шепнула Маша. – Что с этим шкафом?

–– В нем мама моя умерла. – Игорь помолчал немного и продолжил: – Грабитель убил. Залез в квартиру, стал рыться в вещах. Немного забрал, даже деньги не все успел найти, хотя она их особо и не прятала. И тут она вернулась. Он залез в шкаф, надеялся, что не заметит, а она как раз к шкафу пошла. Открыла дверцу, и тут он… И она… И прямо в шкаф упала. Там ее нашли. В шкафу.

Маша опять не сказала ни слова, намеренно не сказала, чтобы Игорь запомнил об этом разговоре как можно меньше и думал, что не сообщил ей никаких подробностей. Потом стала копать, задействовала связи с журналистами криминальной хроники и с полицией, осторожно поговорила с соседями. После написала Константину текст.

Настя пересмотрела разговор Константина и Игоря. Две фигуры смутно темнели за декорациями, куда не проникал свет прожекторов со съемочной площадки.

Настя нервничала, пытаясь понять, не испортили ли сюжет при съемке. Она знала, что правдивая история, пропущенная через экран, выглядит неправдоподобно, а талантливо сделанная ложь, напротив, приобретает звучную убедительность правды.

––…вижу, дверь открывается… – шептал владельцу шкафа Константин. Благодаря шепоту интонации сглаживались, и фальши почти не было слышно. – Потом – раз, раз… Будто две молнии. Сталью, серебром сверкнуло… Кровь… Падение… Мягкое. На одежду – и вниз. Еще страх вижу.

–– У мамы? – хрипло спросил Игорь.

–– Нет, – ответил Константин, его голос был мягок. – Она не успела понять, что произошло. Грабитель испугался. Вылетел из квартиры. Потом ярость… Ваша ярость. Та отметина на шкафу – это же вы. Вы хотели уничтожить его, но потом рука не поднялась…

–– Не поднялась. Шкаф был ей дорог.

–– Бабушкин. Начало века.

–– Откуда вы… Как вы… Я же не говорил ни про щепку, ни про нож. Никому не говорил. Черт, я не знаю, что с этим делать!

–– Я не думаю, что вам стоит казнить себя, и уж тем более нельзя винить шкаф, понимаете? Он видел несколько поколений вашей семьи, он хранит семейный дух. Он принял вашу маму, сделал ее кончину безболезненной. Он – ваша память. Знаете, некоторые люди просто выбрасывают из памяти все плохое. Но фокус в том, что вместе с плохим стирается и хорошее. Оно того не стоит. Берегите память о вашей маме. Заберите шкаф домой.

Настя пересмотрела эпизод несколько раз, потом прикрыла глаза и вспомнила красивое лицо Мельника. По телу ее прошла сладкая дрожь, Настя закусила губу. Потом повернулась к Гане и, пытаясь оправдать волнение, сказала:

–– Вот для этого мы и работаем. Да, пусть нам приходится создавать иллюзию. Но ради этих глаз, ради того, чтобы человек сбросил груз с души, чтобы мог пережить то страшное, что с ним произошло – ради этого стоит жить.

Ганя улыбнулся и кивнул. Он нравился ей и за эту молчаливую поддержку, и за то, что в конце концов не стал сопротивляться и оставил Мельника в проекте.

–– Ты сегодня едешь ко мне? – спросила Настя.

–– Еду, – ответил Ганя.

Он был действительно нужен ей, потому что Мельник затягивал ее, словно омут под мельничным колесом.

Эпизод четвертый
Первое испытание

1.

Саша получила свои способности по наследству от прабабушки. Об этом она рассказала Мельнику в тот год, когда познакомилась с ним.

–– Она потеряла рассудок, – говорила Саша, – потому что помогала людям. Так что я знала, что со мной когда-нибудь тоже случиться что-то в этом роде.

До того, как Саша заболела, Мельник не хотел в это верить. Он смотрел в ясные Сашины глаза, меняющие цвет вместе с небом: то темно-голубые, то холодно-серые – и не видел в них ни следа приближающейся тьмы. И все же Мельника пугало то, с какой исступленностью и самоотдачей Саша отзывалась на человеческую беду, бросалась помогать, разматывала длинные полотна шелка, разводила краски, раскладывала воображаемые кисти и писала, писала людям избавление от горя. Она словно звала к себе болезнь, словно хотела убедиться в том, что скоро придут дни боли и беспомощности. Хотела погрузиться в них быстрее, чтобы не бояться больше их приближения.

Первой болезнь почувствовала Черепашка. Однажды утром она не пришла есть и отказалась от воды. Она сидела на подоконнике, апатичная и вялая, ее нос был сухим и касался белой растрескавшейся краски. Потом кошке стало хуже. Она встала на слабые, негнущиеся лапы и начала бесцельно бродить по квартире. Ее трехцветная голова болталась из стороны в сторону. Мельник никогда не задумывался о том, что у кошек может болеть голова, он не знал, что это так пугающе выглядит.

Черепашка молчала. Рот кошки был открыт, словно она хотела жалобно мяукнуть, но не было слышно ни звука. Пройдя от одного угла комнаты до другого, она садилась, поднимала лапу и начинала царапать голову, будто пыталась достать из нее то, что болит. Отчаявшись, выпускала когти, и на бело-рыже-черной шерсти проступали бурые капельки крови.

Мельник был там в тот день. Поняв, что происходит, Саша бросилась к кошке, потом села на кровать, закрыла глаза. Мельник знал, что она будет рисовать, и стал смотреть: он мог видеть ее воображаемые краски.

Саша брызнула на ткань черным, потом рыжим. Шелк вздрогнул раз и другой. Черепашка замерла, наклонила голову, прислушиваясь к тому, что будет происходить, но не произошло ничего. Шелк вздрогнул третий раз, хотя не было ни брызг, ни касания кистью, и пятна исчезли. Вместо них возникло сердце, густо, мясисто-красное, с темными линиями артерий и вен. Сердце висело на грубых шнурках, растянутое внутри деревянной рамы, тоже написанной на шелке. Шнурки казались прочными, но над ними легкой дымкой клубился пушок верхних, чуть растрепавшихся волокон. Перетершихся волокон становилось все больше и больше. Плотные у основания шнурки внезапно истончались к серединам и начинали походить на песочные часы с вытянутым болотно-серым перешейком. Время в них стремительно текло к концу.

Шнурки оборвались, сердце стремительно рухнуло вниз.

Саша не испугалась. Она приняла падение с благодарностью. Ей хотелось, чтобы все кончилось раз и навсегда – и не было бы больше человеческих несчастий, которые она брала на себя и которые, будто чрезмерную ношу, не могла нести. И чтобы Мельника больше не было. Но он был, видел ее сердце и то, как, пошатнувшись, она упала на кровать. Мельник позвал Риту.

Рита дочь не отпустила. До приезда скорой она держала Сашу за руку и непрерывно звала: приказывала, просила, убеждала, умоляла, пела и даже смеялась. Голос мамы остановил падение болезненно и резко, будто страховочный трос. Саша пыталась отделаться от него, но отцепиться не могла и висела между небом и землей, потерянная и испуганная, пока по венам ее не потекло к сердцу лекарство.

2.

Мельник думал, что больше не сможет найти ту замечательную забегаловку, но, как ни странно, она оказалась на месте. Он сел за тот же столик и заказал тот же завтрак.

В кафе снова не было ни одного посетителя, но Александра подошла к нему не сразу: она не находила нужным суетиться только из-за того, что Мельник – ее единственный клиент. Она принесла ему яичницу, блины, большую чашку горячего чая, и Мельник отметил, что Александра изменилась: выщипала жесткие темные волоски с подбородка и, пожалуй, воспользовалась пудрой, чтобы лицо ее не блестело. Переставляя тарелки и чашку с подноса на стол, она даже слегка улыбалась, но Мельник сделал вид, что ничего не заметил, чтобы не смущать ее.

–– Спасибо. Мне у вас нравится, я буду заходить часто, – сказал он, стараясь звучать серьезно. Александра отошла от столика, с показным равнодушием пожимая плечами, но легкий жест, которым она подхватила поднос, скорее всего, означал, что она не против. Мельник улыбнулся: она ему нравилась.

Когда он закончил завтракать, Александры на месте снова не было. Мельник подошел к стойке, заглянул за нее, но никого не увидел. Только там, где в прошлый раз лежала распластанная книга, стояла в лужице пролитого кофе маленькая белая чашка с мельницей Пикассо на испачканном боку. Мельник попытался поднять ее, но чашка присохла к стойке и отлипла с трудом. Второй ее бок был снежно-бел. Там не было ни Дон Кихота, ни Санчо Пансы.

Над стойкой, невидимый из зала, висел на кронштейне плоский телевизор. Он был включен, но на экране мелькал снег. Шипения слышно не было – индикатор в углу показывал, что динамики отключены. От этого беззвучного снега и синего отблеска экрана Мельнику стало не по себе. Ему хотелось уйти, да и время поджимало. В конце концов он решил не ждать и положил деньги на стойку. Убирая бумажник в карман пальто, он оглянулся по сторонам и увидел дверь в другом конце зала. Он подумал, что это может быть служебное помещение, и пошел туда, чтобы сказать Александре про деньги, но перед тем, как взяться за ручку, зачем-то запахнул пальто. Круглая ручка повернулась с трудом: Мельнику показалось, что его ладонь слегка прилипла к металлу, как бывает зимой, в мороз.

Дверь распахнулась, и Мельник попал туда, где было по-настоящему холодно. За дверью царила глубокая, тихая, морозная ночь. Луна всходила над горизонтом, ее синевато-желтое свечение заставляло мерцать мириады усыпавших землю снежинок. Угольно-черные тени ветвистых деревьев лежали на ровных волнах просторной снежной поляны причудливым узором, служа рамой для белого пространства, украшая и ограждая его. Эта рама, и снег, и холодный свет луны делали пейзаж похожим на телевизионный экран, работающий без звука.

Мельник, будто завороженный, сделал несколько шагов вперед, выпустил из руки круглую ручку, и дверь мягко закрылась у него за спиной. Летние ботинки заскользили по снегу, холод охватил Мельника с ног до головы, но он терпел, вглядываясь вперед и вниз: лежащее перед ним поле спускалось к неширокой стремительной речке, пронзительно-черной, как провал в никуда. Мельник вспомнил о Саше и начал искать глазами мост, но не увидел его. Круглой башни тоже не было видно, но Мельник был почти уверен, что она скрывается за лесом по правую руку от него. Только мельничное колесо темнело на фоне сияющей белизны противоположного берега.

Мельник вгляделся в сплетение черных и белых пятен. Он чувствовал опасность, исходящую от этого места. Ему очень хотелось пройти вниз по полю к реке, чтобы разобраться, в чем тут дело, но он не мог этого сделать сейчас, потому что спешил на съемки. Обжигающий порыв ледяного ветра ударил ему в лицо, Мельник невольно склонил голову и повернул назад. За его спиной была узкая, бледно-серая стена забегаловки. Щели вокруг входной двери сочились электрическим светом. Большое окно тонуло в густых еловых лапах. Ельник был темен и непроницаем. Когда ветер ударил второй раз, где-то в глубине леса соскользнул с ветвей пласты слежавшегося снега. Одна из ближних елей уронила вниз тонкую сосульку. Сосулька врезалась в плотный сугроб и, будто умело брошенный кинжал, срезала покосившуюся верхушку: как будто открылся белый ларец, в глубине которого скрывалось что-то темное. Мельник готов был поклясться, что он видит плечо и часть безволосой головы, но он не мог утверждать: его нога уже переступила порог, и он стал тем, кто живет в знойном дне, а морозная ночь осталась позади, за дверью, захлопнутой ветром.

Мельник стоял на пороге кафе и пытался осознать, насколько реально то, что с ним произошло. Онемевшая шея и мертвенно-бледные пальцы рук не могли служить доказательством: ведь в последнее время он жил с чувством постоянного холода, которое отступало только от пищи, поданной женскими руками, но на плечах его черного пальто лежал крупный бисер растаявшего снега. Стряхивая капли, Мельник пошел к выходу и увидел Александру. Она стояла за стойкой и с показной тщательностью протирала и без того чистый бокал. Перед ней не было ни денег, ни грязной кофейной чашки, зато стоял высокий стакан с горячим молоком.

–– За счет заведения, – сказала Александра и подвинула стакан к Мельнику.

3.

–– Все участники шоу делятся пополам, пять на пять. Конечно, зрители о таком делении знать не должны, но оно должно быть у нас в головах.

Первая пятерка – неудачники. Их миссия – развлекать и раздражать. Они – свита, которая делает короля. Зрителю должно быть с самого начала ясно, что они слабаки. У них мало удачных выступлений, у них мало болельщиков. Они оттеняют тех, среди кого потом обнаружится настоящий победитель. Основная функция этой пятерки – быть материалом на вылет. Пока они исчезают из шоу, зритель привыкает к будущим звездам, проникается к ним уважением, иногда даже испытывает восхищение или страх.

Типажи среди аутсайдеров могут быть разные. Хорошо, если есть два незапоминающихся человека: от них можно будет избавиться в первых программах, не потеряв зрителей. Затем, нужен кто-то очень неприятный – его можно подержать подольше, чтобы зрители вздохнули с облегчением, когда он вылетит. И хорошо бы отыскать парочку экзотических персонажей, или даже сумасшедших, над которыми можно хорошенько посмеяться.

В пятерке неудачников обязательно должны оказаться те, кто искренне верит в свою исключительность и одаренность. Это придаст шоу оттенок правдоподобия и одновременно выставит их особенно нелепыми.

В пятерке лидеров, напротив, должны оказаться профессиональные маги, не зависящие от озарений и вдохновения. Это должны быть люди практикующие, опытные, понимающие, что чудес не бывает…

–– То есть, мошенники?

–– Нет, не мошенники. Люди, помогающие тем, кто страдает или отчаялся, под видом магов. Главное, чтобы они подходили к делу прагматически, потому что непредсказуемость способна погубить любое шоу.

Тут тоже важны типажи. С учетом нашей аудитории – а это обычно малообразованные женщины разного возраста, преимущественно за тридцать – расклад может быть такой: допустим, бледный полупрозрачный ребенок, чтобы подключить материнский инстинкт; простая спокойная женщина, скорее некрасивая – чтобы могла восприниматься как подруга и не казалась соперницей; два мужчины, один постарше, другой помоложе, не красавцы, но обаятельные, положительные персонажи со светлыми, открытыми лицами; ну и раздражающий фактор должен быть обязательно – ведьма или цыганка, с яркими чертами лица, злобная, резкая, пугающая… Ну, ты же понимаешь, это только приблизительный расклад. Возможны варианты.

–– И кто же из них должен выиграть?

–– Лучший. Не забывай: у нас честное шоу.

4.

Второй выпуск шоу Полина тоже смотрела на работе – дома у нее телевизора не было. К началу программы холл опустел, пациенты расселись по креслам, открыв напряженные рты навстречу вращающимся жалам бормашин, и ее никто не отвлекал. Она уже немного привыкла к роли зрителя, и теперь внимательно всматривалась в лица десяти человек, среди которых был Мельник, бледный от напряжения, серьезный и странно скованный в движениях. Когда Мельника представляли зрителям, о нем сказали: «ясновидящий». Полина пожала плечами.

Участникам должны были завязать глаза и проводить их в комнату, в которой находился известный человек. От них требовалось рассказать о нем все, что можно: программа во многом жила за счет того, что влезала в интимную жизнь звезд.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

             «Ничто не длится вечно кроме земли и неба…» – строчка из песни группы «Kansas». Слова Керри Ливгрена.

Вернуться

2

             «Ни за какие деньги не купить еще одной минуты»

Вернуться

3

             «Пыль на ветру…»

Вернуться