Элла Чак
На голубом глазу

Глава первая, в которой я встречаю архитектора тела и чуть было не лишаюсь глаза

Ты уже цветок в букете, потому что ты просто есть

Закатное время лета – август. Я стою на платформе метро и не тороплюсь забежать в опустевший вагон хвоста. Здесь, возле арки тоннеля, откуда выныривают металлические змеи, приятный ветер сквозняка обдаёт моё тело прохладой, охлаждая потрепанный архитектором глаз. Мне страшно достать из сумочки пудреницу и посмотреть на себя. Увидеть красный выпученный шар в дыбящихся лощинах алых капилляров.

Всего-то и хотела, что стать чуточку красивей, готовясь к свадьбе. Нет, не моей – не знаю к счастью или нет, но готовилась я к свадьбе подруги (опять вопрос…) – не наю дружили мы или нет, но как минимум в прошлом пять лет проучились в закрытой академии номер ноль. Иногда Диана болтала со мной и Линой. Иногда мы обедали за одним столиком или пересекались в коридорах вместе с Марком.

Марк был её разделенной ответной любовь, а моей всегда «не» и «без». Безответной, неразделенной, несчастливой, да и вообще не любовью. Парень ни разу со мной не поздоровался за все пять лет – как это можно назвать? Я была для него невидимкой, какой-то недоподружкой его подружки Дианы – обаятельной, красивой, морально несгибаемой девушки, ставшей его девушкой. Его любимой, но не ставшей его невестой.

Когда мы с Линой получили приглашение на свадьбу Дианы – это был шок – имя жениха никакой ни Марк Зыков, а Рахат Лык Кхумбате! Ради простоты не в силах выговорить курдскую фамилию, мы называли его между собой Рахат Лукум.

Перед свадебным торжеством Дианы и Рахата я решила освежить себя (а не освежевать, каким стал мой глаз), а произошло все два часа назад. Прощаясь мылено с половиной оклада, я перешагнула порог элитарного салона «Body Architecture»

Архитектор (оказался скорее каменщиком, что строил долотом и палкой) слепил из меня «эталон» за половину суток, проведенных в позах витрувианского человека на пыточных поверхностях – от полной восковой эпиляции тела до мани-педика (теперь я знала, что это) сыгранного в четыре руки.

Мои вечно кучерявые рыжие волосы на голове были вытянуты утюжками до попы, из-за чего они душили шею и навинчиваясь паутиной вокруг лямок рюкзака, но хуже всего дела обстояли с глазом. Во время сушки феном, я чуть было не оставила на столике Неоны свое глазное яблоко заместо чаевых.

Все случилась в салоне красоты, что выглядел внутри косметологическим Диснейлендом с комнатой смеха. Неловко было наступать поношенными кросами со стоптанными задниками на зеркальный пол, в котором отражалась все подноготная белья под юбкой. Гусиным шагом, скрещивая почаще ноги, я двинулась к ресепшену изо всех сил пытаясь предать своему виду надменности из серии – подумаешь… я в таких салонах по три раза за выходной тусуюсь!

На уровне моего лица, в покачивающихся полусферах, имитирующие планеты, возвышались небожительницы ресепшеонистки – ходячие рекламные буклеты с чем-то накаченным, чем-то обрезанным, чем-то проколотым, чем-то надутым, наращённым, выдернутым, выкрашенным, отпудренным. Только Диана могла бы конкурировать с ними, при том, что у нее всё было природное – эко качество тела в отличии от акрилово-синтетических нимф передо мной.

Небожительницы одарили белизной зубов, таких ровных и белых, что мне померещилась в этой глади вся олимпийская сборная по фигурному катанию.

– Я по записи на три, – скучающе произнесла я, делая вид, что в телефоне чрезвычано важное сообщение и мне нужно ответить.

Отправив Лине смешную картинку демотиватора, я слушала в пол-уха:

– Ознакомьтесь с меню архитекторок! Прошу!

Обернувшись, увидела протянутый мне хрустальный кругляш на тонкой ножке с белыми оттенками кью-ар кода. «Как-будто меню суши»

Но оказалось не совсем.

То ли я выбирала эскорт в кругосветное путешествие, то ли яхту туда же… Имена специалистов и их ценники звучали так: Неона Алая – 38000 рублей, Кри-Кри – 65000 рублей, Фиона Принцевна – 83000 рублей, Джон Доу – стоимость определяется по соглашению сторон.

– Джон Доу по соглашению сторон? – спросила я, помня, что в западной криминалистики таким термином называют неопознанные трупы. – Это что, лицензия на убийство?

– Ах! Наша новая опция! Название пока рабочее, не обращайте внимания. Оно подразумевает инкогнитость мастеров. – ответила девушка из-за стола, что был больше всей мой съемной студии. Облокотившись руками о столешницу, скрестив пальцы под подбородком (я думала из-за веса ее наклеенных ресниц, она боялась перевалиться за стойку) сотрудница пояснила, – вы полностью отдаётесь…

–… патологоанатому.

–… отдаетесь нашему мастеру по архитектуре тела! И он вас создаёт! Мы окунаем вас в перерождающий уход очищения, – загибала она то-ли пальцы, то-ли ногти. И то и другое было одинаковой длины, сантиметров по десять. – Вы рождаетесь лучшей версией себя! Шестнадцать часов программы, стоимостью от ста девяноста тысяч.

– Сто девяносто! За СПА? Да этой суммы хватит на первый ипотечной взнос! – вышла я из роли «постоянного ВИП клиента».

– Вы пришли к нам, и мы о вас позаботимся!

– Мне нужен комплекс и укладка, – откусила я от макаронины из мендальной муки по вкусу точь-в-точь печенка из палатки возле электрички. – У меня сложные волосы, – рассматривала я свисающую со лба прядь-гармошку, – что с такими можно сделать?

Краем глаза я повернулась к выложенной из зеркально плитки стенке, прикидывая, какую перестройку предложит архитектор шевелюре рыжих кудрей, которые я всеми способами стремилась распрямить.

– Все что душе угодно! Архитекторы сотворят магию. Вы уже выбрали специалиста?

– Неону, – выбрала я максимально дешевую девушку, помня, что до зарплаты еще две недели, а я уже потратилась на дорогущую поездку в элитный турецкий отель и прикид для элитарной свадьбы. Изумрудное платье в пол с разрезом от пука ожидало своего часа.

Вылет завтра. Закончив с шопингом купальников (стресс для человека, стесняющегося тела. Особенно коленок, с запертыми в них орущими младенцами…), в коем-то веке я решила не идти в салон «Соседний подъезд» на стрижку за «пятьсот плюс мойка в подарок» (типа шампунем, а не посудомоечная машинка.)

Когда еще полечу на свадьбу к подруге в Стамбул? Но прежде, мы с Линой (тоже подружкой невесты), проведем неделю на побережье Анталии в пятизвёздочном отеле.

Немного моря, загара и беззаботного отрыва для блеска в глазах, а потом и свадьба.

В ожидании перевоплощения, в голове вертелись образы Дианы Цветковой. Прекрасной орхидеи. В потоке нашей группы было много девушек, больше тридцати, но во всем этом букете Цветкова солировала основным соцветием – она была мифическим цветущим папоротником, который размножается спорами, но легенды о нем слагают новые сказания и бередят ума деревенской детворы, мечтающей найти цветок папоротника в день Ивана Купалы. Говорят, если отыскать такой и подбросить над собой, найдешь все золото мира под ногами.

Своё золото, свой волшебный цветок в дар богами любви, получил наш однокурсник с параллельного потока Марк Зыков.

Мое взросление, и Дианы, и Лины пришлось на дотолерантную эпоху красоты и предрассудков о женской внешности. Из-за прыщей на щеках, которых я стеснялась и всячески боролось всю пятилетку ВУЗа, я оставалась дома и не шла с подругами в клуб, а гулять предпочитала по ночам – бледной летучей мышью, замазанной тоналкой.

Я потела в спортзале, пытаясь накачать пресс и попу, каждая вторая девушка обесцвечивала волосы, добиваясь идеального русого и упаси Боже – отращённые корни! А сейчас это тренд, которого добиваются с помощью краски – темные корни, светлые кончики. Или красные, или сбритые, или дреды с афро-косичками.

Сейчас можно всё: переводить тату с веснушками, подрисовывать томную синеву под веками, улыбаться во весь рот, полный розовых брекитов. А кто их нас слышал про татуировки на зубы?

В институте ни одна девушка не могла претендовать на отличную оценку, завязав на голове улей наращённых радужных прядей. Как-то раз, мне пришлось полгода ходить на английский с тугой косой, в белой рубашке и блейзере, застегнутым на все пуговицы, имитируя стиль преподавательницы – старой девы, чтобы она не завалила на экзамене.

План сработал. Подражание – весьма неслабый инструмент в психологии. Хотите расположить к себе человека – имитируйте его движения, мимику, одежду, речь. Не превращайтесь в сталкера, наука мимикрировать – прежде всего наука о выживании в природе, действуйте деликатно и помните – подражание – высшая форма лести.

Пока Лина стеснялась брекитов, а я стеснялась своих прыщей, Диана Цветкова получала по сто тридцать валентинок от тайных поклонников, брошенных в коробку на первом этаже каждое четырнадцатое февраля.

Мы с Линой поздравляли друг друга демотиваторами из магазина приколов. Открытками из серии «Будешь ждать принца на белом коне – дождешься почтальона с пенсией!», пока Диана комкала и кидала прицельным броском в центр урны очередное признание в любви.

В восемнадцать лет мне хотелось убить Диану! Скомкать и выкинуть в корзину ее, присыпав лепестками валентинок! Ну почему такая цаца оказалась в моей группе?! На моем потоке?! В моем институте, городе, планете?!

Почему ей все! А мне – ничего! Ни парня, ни внешности, ни успеваемости. Выезжала я за счет хитрости и умении выстраивать планы, схемы, дорожные карты. Я могла спланировать всё, что угодно, обосновав логикой. При чем задача была вторична. Хотите план открытия булочной – пожалуйста. Хотите самый выгодный маршрут на северный полюс – пожалуйста. Хотите проехать по городу без пробок – нет проблем.

Я умела планировать вообще все. Дома хранила блокноты с переписью посудного шкафа. Я знала сколько у меня кастрюль, ложек и тарелок. Что половников две штуки – один из хохломы, второй черный пластиковый. Мне было жизненно необходимо подсчитывать, просчитывать, планировать. Таков мой образ жизни, что происходило автоматически. Я не держала в голове количество ступенек лестницы подъезда, минуты до прибытия такси, остаток топлива внутри бака в литрах, калории одного банана… я просто знала… не сильно понимая, зачем мне это знать, но работодателей сей навык устраивал. Он помогал руководству добиваться поставленных задач в два раза быстрее, тратя в два раз меньше ресурсом. Меня, как аналитика, ценили не меньше топов в нашей конторе, занимающейся выводом на рынок нового улучшенного вазелина для всего тела.

Лина бесилась, когда, посмотрев рекламный трейлер, я рассказывала ей, чем закончится фильм. Мне было легко препарировать сюжеты и потому совершенно не интересно читать книги или смотреть кино. Или новости. Мировые экономически и политические тренды, в фантазию которых чаще всего никто не верил, я создавала за год до выхода коллекции на вселенские подиумы.

Нет, я не любила новости, не любила книги, не любила кино. И я не любила людей, прочитывая их словно пьесы с несчастливым концом. Я слишком много умничала, рефлексировала и размышляла, потому в двадцать шесть лет все еще была одна. Без мужа, детей и даже без приятных воспоминаний о романах, которых я сама же всеми силами избегала. Всегда «знала», чем закончится очередной. Когда мужчина станет новым будущим бывшим. Я не давала себе шанса на счастье, прикрываясь вот этим вот плано-прогнозированием всех возможных вселенских катастроф, но на самом деле, виной была… травма.

Травма первой любви.

Травма моего разбитого сердца в те далекие восемнадцать лет, пока сердце еще способно на любовь.

Моя травма, ставшая победой Дианы.

Парень, по которому я сохла пять лет обучения – был её парнем. Её Марком. Её садоводом, получившим свой цветущий папоротник в ночь Ивана Купала – свою Диану Цветкову.

Я же получила социопатическое расстройство личности и безлимитный абонемент к психологу, оплачиваемому моим работодателем. Что поделать – хочешь иметь в штате а-социальную кон-гениальную сотрудницу, мирись с заскоками, мирись с ОКР, мирись с особым подходом к миру, жизни и человечеству в целом.

Спасали меня навыки мимикрии. Я не любила быть собой, потому частенько прикидывалась кем-то. Даже сейчас в салоне красоты Архитекторов тела я была стеснительной кудрявой Евой, которая впервые в жизни испытала кайф полной восковой эпиляции линии бикини и пережила встречу с волшебным феном Неоны.

Уверена, Диана никогда бы не обратилась ни на какую стройку или перестройку. С ее врожденной архитектуры можно лепить новых Афродит и Джоконд. Смуглая ровная кожа без единого изъяна, родинки или ненужного волоска. Пышные волнистые от природы локоны, словно недавно высушенные калифорнийским зноем и соленым ветром. Длинные ровне ноги. И острые коленки, в которых не заперто сморщенное лицо младенца (не понимаете, что это? Погуглите!) Тонкая талия и высокая грудь третьего размера. Лицо не вытянутое и не круглое. С биологической точки зрения антрополога – оно бы считалось деформированным, но в мире фотогеничности ее высокий лоб, крошечный носик в стиле жён футболистов и широко посаженные зеленые глаза возле заметных скул, венчались белоснежной манкой улыбкой с игривой щербинкой между передних зубов.

Плюс. Диана не была тупой. Умная, начитанная, милосердная, веселая и оптимистичная. Она боролась за мир во всем мире. Уссурийские тигры, спиленные леса Амазонии, женские свободы и право на образование, голосование и элементарно – неприкасаемость тела или личности со стороны мужей тиранов. Диана входила во все волонтерские организации, во всем марши, во все студенческие советы.

Когда она рвала записки с присланными ей валентинками, негодовала:

– Лучше бы посадили пару побегов! Береза растет пятнадцать лет! Тратят бумагу на ненужное…

И пошла на свидание с парнем, который ничего ей не прислал, а нарисовал следами ботинок сердечко на нечищеной от снега спортивной площадке, уже тогда она выбрала Марка, который выбрал её.

Диану любили (завидуя или ревнуя), но ее любили все. Даже я, пытаясь изо всех сил подражать на первом курсе и на втором. Немного на третьем, пару семестров четвёртого, пока на пятом не прекратила пытаться окончательно. Я перестала бороться с ней или против нее. Перестала примерять накладные шиньоны на вещевых рынках и любоваться белизной своих зубов, приклеивая в зону улыбки белые лепестки от розы. Зубы в конце концов отбелила в стоматологии, волосы… остались кудрявыми и рыжими.

Становясь старше, вместе с нами взрослела и та самая толерантность с самоучителями и наукой, орущих из каждого утюга голосами коучей – люби себя такой, какая есть. Ты уникальна! Ты единственная! И ты неповторима, как не могут быть похожи все цветки в букете, ведь каждый их них – уже цветок.

Я не была орхидеей, не была Цветковой, но я родилась цветком, достойным любви и солнца, как любая Диана, Оксана, Таша, Катя, Света, Нина, Сулико и Марина – я уже была, и этого достаточно.

И я училась любить себя, но уже после универа, когда прошли мои прыщи, оставив на память несколько заломов на изгибах возле лба и щек. Я свыклась с «младенцами» внутри коленок, дав им имена «Мики» и «Маус» и веснушчатой кожей, склонной к пигментации, своими кудрявыми рыжими волосами. Белизну зубов экономила, бросив баловаться сигаретами, черным чаем и тройным экспрессо, занялась плаванием, работая над принятием тела и смелостью оголиться в людных местах (но купальники все еще покупала для серферов – с шортами и рукавами), а получив диплом с отличием академии номер ноль, уехала на стажировку в косметическую компанию, базирующуюся в Шанхае.

Так и жила – загруженная работая, но пока еще без кошки.

К счастью, мы с Дианой Цветковой теперь живем в разных странах. Лучше я буду любить ее дистанционно и не бояться, что, выйдя швырнуть рассортированный мусор по контейнерам, встречу выходящего из трехэтажного Порше Марка Зыкова.

Получив приглашение на свадьбу (электронное, ведь Диана по-прежнему защищал мир во всем мире и боролась за сохранение любого ресурса), мы с Линой обсуждали предстоящую поездку, сидя в кафе.

– Что скажешь? – спросила Лина, пока мы потягивали жасминовый чай на городской веранде, принюхиваясь к теплу уходящего лета.

Кудрявые листья кленов чувствовали приближение осени и все больше тянулись к земле, а не к небу. Лина смотрела на меня весьма двусмысленно. Так могут смотреть только девушки, решающие в голове одновременно теорему Ферма и что надеть на свадьбу, не в силах выбрать, какая же проблема сейчас важнее.

А проблема у нас с Линой была. И даже две. И даже три. И если честно, мне не хотелось считать, сколько всего проблем у нас имелось. Мой разум постоянно строил логические цепи – последствия каждого следствия и потому, что свадьба Дианы маячила на горизонте с отметкой «ниже ожидаемого», мне было не по себе признаваться в этом Лине. И потому я сосчитала коричневые тростниковые кубики в сахарнице, официантов в зале и сколько раз услышала бряканье чайной чашки со столика за спиной.

– Ев, только не говори, что нас ждет полный писец на этой свадьбе?

Лина сдула мне на юбку пудру морковного торта, посыпая его бадами, что всегда таскала в сумке.

– Это из-за Марка, да? Он все испортит? Потому что будет там! И ты будешь! И его бывшая Диана!

Она знала, что, сидя напротив я не вслушиваюсь в шепот лета, не наслаждаюсь августом, верандой, морковным пирогом. Вместо этого, я генирю цепочки «А что если…» пока Лина болтала сама с собой:

– Марк много крови тебе попортил в универе. Ты страдала по нему, а он гулял и гулял с Дианой, пока ты давилась пеплом в шампанском. Будешь? – протянула она пакетик с белой «мукой».

Я покачала головой, отрицая и первое, и второе:

– Марк не будет помехой, Лина.

– А что тогда? Я знаю, когда ты вот так молчишь, твой идеальный план всего на свете выглядит не идеальным. Давай, говори. Кто сорвет нам свадебную тусу?!

– Пока не разобралась, Лин, – рисовала я на пудре своего морковного торта контуры глаза – ресницы, зрачок… – это тебе не заурядная киношка.

– Это лучше! Это жизнь, Ева! Здесь и сейчас, посмотри! – призывала она меня оглядеться по сторонам, – вон, радуга внутри фонтана, видишь? Внутри россыпи брызг! А вон, белые голуби на козырьке воркуют, а снизу клетка с канарейкой, посмотри, как голуби заглядывают внутрь форточки. А вон там, вот там за столиком сидит парочка и пьют лавандовый раф. Стол квадратный, а они сидят на одной прямой и жмутся друг к другу. Такие милые, влюбленные… Прекрати думать «что если», посмотри на то, что сейчас. Живи вот тут, в кафе. Пей чай с пирогом, начни любоваться, в потом и жить тем, что видишь, Ева!

– Философия «выше ожидаемого», Лин, – выдохнула я, сдувая с пирога глаз.

Завтра я была записана к архитектору теля в элитный салон.

– Я серьезно!

– Ты видела приглос? На нем собор Святой Софии, – вернула я ее в русло беседы. – Святой Софии.

– Мало ли как отмечают курдские свадьбы. Софии, так Софии. Все ясно. Подумай лучше про Марка! Он больше не с Дианой. Он свободен, а как говорится, что для одной дурак, то для второй возможный брак!

– Я заказала билеты и отель. Значит, решено?

– Конечно. Конечно, едем! Это будет презабавное путешествие! Твой не твой Марк, Дианка с курдским олигархом, и мы с тобой – Иствикские ведьмы!

– Он не мой Марк.

– Пожалуй… Он ни разу «привет» не сказал. На всю твою тысячу попыток! – согласилась Лина.

Чтобы не показаться шизофреничкой, я не стала произносить точную сумму попыток, равняющуюся трем тысячам шестьсот шестидесяти пяти. Все пять лет учебы я крутилась спутником вокруг планеты Марк, но побороть центробежную силу не могла: ни приблизиться к нему, ни исчезнуть в бесконечном космосе. Застряла пленницей в кольце из метеоритных крошек, когда кольцо он подарил своей крошке Диане, но та предпочла золотые браслеты до локтей и сладкую жизнь с Рахат Лукумом в его дворце.

– Отель приличный? – спросила Лина.

– Все включено, пять звезд.

– Круто! Роман с фитнес тренером, аниматором или гидом пойдет тебе на пользу! Ты когда последний раз гуляла с парнем?

– С курьером до почты, который перепутал посылки, – пожала я плечами, – в Шанхае.

– Распакуй уже свою посылку, – кидала она жесты в область то ли моих трусов, то ли груди, – пока не сослали в утиль за ненадобностью.

Готовить области трусов к каникулам, да и все остальные тоже, я как раз пришла в Архитектуру тела.

– Прошу, проходите! – отвела меня девушка с ресепшена в кресло ничем особо не отличающееся от салона «У подъезда».

Та же педаль, тот же одноразовый плащ-накидка и колючий бумажный воротник, которые она закрепила вокруг шеи. Я уже успела пережить восковые пытки и мани-педик.

– Неона, знакомьтесь, это Ева! Желаю чудесного перевоплощения! – упорхнула на своих ресницах ресепшеонистка в тот момент, когда ко мне, натягивая одноразовые розовые перчатки приближалась… Неона.

Мои глаза рассматривали человека, пока аналитический ум переводил то, что я вижу в слова: Неона, то есть – «не она», то есть «не девушка». Ко мне приближался парень в клетчатой юбке, розовых колготках, парике и блузке, завязанной под волосатой грудью.

От Неоны разило химическим составом красок для волос – резким, но приятным. Сев на корточки напротив и облокачиваясь руками, словно пёс подруги подошел ко мне, кладя на колени морду, Неона спросила прокуренным фальцетом:

– Что хотим, моя прелесть? Боги, изумительные пряди! Ты Мерида! Настоящая Мерида!

«Плин! Я бы хотела сидеть сейчас в «У подъезда» и рассматривать дамочек, сжимающих на коленях ашановские авоськи, пока им крутят пуделиные бигуди!»

– Ну… я бы хотела что-то прямое. У меня завтра отпуск и свадьба.

– Конгратс, диар! Конгратс! – дергала Неона руками, сложенными высоко у груди и прижатых к ребрам на манер тираннозавра Рекс.

– Нет, контраст от Диора не нужен… Мне бы вытянуть локоны, и чтобы держалось подольше.

– Конгратс – типа поздравляшки, моя прелесть! – закатила она глаза.

Из открытого рта меня окотило ароматом табака вперемешку с неудачной попыткой зажевать его ментолом, а движущийся в такт речи кадык на шее, гипнотизировал метрономом. Неона вскидывала и лохматила мои кучерявые от природы волосы. Заворачивала пряди петлей, имитируя челку. Крутанув кресло, из-за чего я по-поросячьи взвизгнула, резко затормозила и изрекла:

– Я вижу, тебя, прелесть! Ничего простого Неона не творит! Неона творит… мэджик! Я превращу эту Мериду в истинную принцес! Совсем, как я, но с ирландским налётом меди!

Сглотнув, просившейся на свободу макарон из миндальной муки, я зажмурила глаза.

Но, видимо, недостаточно сильно. Во время вытягивания феном, один из волосков с моей шевелюры сорвался с насиженного корня и наплевав на все законы логики, повинуясь закону подлости ворвался в одно из моих глазных яблок, намертво закрутившись о внутренности (кто тут офтальмолог? Что за лабиринт скрывается за выпуклым шаром?)

Я пробовала проморгаться, пробовала промыть глаз водой. Глаз слезился, краснел, а веко распухало.

Начался переполох. Кри-Кри обмахивала меня журналом, Фиона звонила в скорую, а таинственный Джон Доу в числе пятнадцати сотрудниц из Киргизстана давали советы народной мудрости предков, как извлечь соринку из глаза шесть раз подпрыгнув на левой ноге.

Соринку!

Это был мой волос, длиной сто сантиметров! Я чувствовала его, глаз чувствовал его, скорая велела ехать в травму, а Неона впопыхах вытягивала остатки моей челки – подстриженной до середины лба!

Я бросила небожительницам в фойе сорок тысяч, и не дожидаясь сдачи, краснея и бледнея от стыда, что вызвала столько внимания и хаоса (привет, интровертам, которым стыдно за ущерб, понесённый им же!), выбежала на улицу.

Я неслась в метро, как грабитель, только что вынесший кассу выручки десятка проданных программ Джона Доу.

Полегчало только в подземке. На краю платформы, пока я стояла лицом к тоннелю и всасывала телом, ноздрями и глазом все живительные сквозняки и всю живительную пыль. Вытянутые утюжками пакли рисковали запутаться вокруг зеркала машиниста, лишив меня и скальпа.

Нет, я не была Меридой, я была Ариэль, отдавшей глаз взамен на вытянутые полтора метра рыжей волосни, что удушающе путались теперь вокруг лямок рюкзака и шеи.

В отражениях несущихся вагонов, обдаваемая сигналами гудков, уже сейчас я видела закучерявившуюся обратно в сторону космоса челку а-ля пятилетки, отрезавшей сама себе локоны по брови.

Достав из сумки пудреницу, спустя час я решила, что готова оценить повреждения глаза и принять решение – в травму, или в Турцию. Высушенный сквозняками подземки глаз стал неприятно осязаемым и начал чесаться. Ковыряясь возле уголка, на всякий случай я прыгнула шесть раз на левой ноге, как раз в этот момент зацепилась за комок набившейся пыли и потянула.

У меня за спиной разревелся ребенок, видя, как тётя стоит на перроне с болтающимся склизким метровым червяком, которого она только что достала у себя из глаза.

Если честно, я разревелась от ужаса вместе с ним.

А потом рассмеялась.

Ведь улыбка – лучшая защита против стресса! К тому же, мне не пришлось ехать в скорою или отменять завтрашний вылет на свадьбу.

Глава вторая, в которой я узнаю, что числюсь в списке маньяка, а тем временем Лина наслаждается собачьими ушками

Влюбленная в Маркер

В поликлинике, куда я решила заехать для успокоения совести, выписали капли против воспаления, а в остальном со зрением все было в порядке. Заплатив три тысячи, я подсчитывала в уме моральный и физический ущерб. Жертвы имелись, а красоты не сильно больше. Хорошо, что вылет ночной, и я успею прийти в себя, медитируя на собранном чемодане.

– Евка, привет! Ты чего в солнечных очках? Десять ночи! – встретились мы с Линой в аэропорту под табло.

Я приподняла очки, демонстрируя глаз с розовыми жилами.

– Аллергия! Ага! Так и знала! Что ела? А с волосами что сделала? Зачем распрямила?

– Это был эксперимент. И он… ниже ожидаемого.

Она не поймет. Ее волосы всегда прямые, и красить не надо – от природы черные, как смоль.

– Ниже ожидаемого… ниже ожидаемого… – собрала Лина мою кожу на запястье гармошкой, проверяя очередным тестом, – так и знала. Еще и обезвоживание.

Лина увлекалась нутрициологией и видела во мне сплошные нарушения её догм: диеты, образа жизни, питьевого баланса, сна и физической активности. Она списывала все неурядицы в моей личной жизни на дисбаланс витаминов, пытаясь вывести идеальную формулу сочетания бадов, что сделают ее, меня и каждого вокруг счастливыми.

– Макароны. То есть, руны, – ответила я, – вчера в салоне съела макарун.

– Руны… Ты эзотерикой увлеклась? Парадоксами?

– Какой-то парадокс вчера точно произошел, – отпила я воды под одобрительные кивки Лины.

– Только воду пить нужно из стекла. В пластике – отрава! – опять нашла она к чему придраться.

– Я капаю в глаза антибиотики. Пластиком меня не отравишь, Лин.

– С ума сошла! – ринулась она к своему чемодану-аптечке, – сейчас я тебя вылечу. Что у тебя? Воспаление или аллергия?

– Все в порядке, ничего не надо.

– Шоколад, да? – трясла она парой десяткой маленьких упаковок с белыми порошками, – ты ела шоколад! Где-то тут у меня порошки против диатеза и сыпи, где-то тут.

Я выхрюкнула воду через ноздри:

– Это что у тебя в руках?! – накинула я джинсовку на ее коллекцию «муки», что она доставала из чемодана и складывала кубиками друг на друга.

Набралась целая горка. Некоторые мелкие пакеты, некоторые с килограмм. Один, второй, третий, десятый. Все прозрачные и переклеенные серым скотчем крест на крест.

– Бады! Что же еще?

– Мы в мусульманскую страну летим, а ты тащишь с собой несертифицированную химию в пакетиках! Ты знаешь хоть, на что это похоже?! Не догадываешься?!

– На паническую атаку похоже, – отсыпала она мне на кончик своего длинного ногтя зелье, вспоров один из пакетов перочинным ножиком и пробуя содержимая с его кончика. – Выпей и все пройдет!

– Лина! Выкини их!

– Чего?! Они дорогие и нужны мне! Это бады!

– Шесть кило бадов на неделю?! В турецкую тюрьму захотела?! Думаешь, на просвете багажа к ним не придерутся?!

– Это все равно, что сода. Мне соду нельзя с собой везти?

– Купишь там свою соду! Ты погрнацов спровоцируешь! – пробовала я открыть крышку чемодана, проверив сколько килограмм соды она запихнула в двадцать разрешенных кило. – У меня глаз! И челка! Давай без твоей соды! Или мы никогда не попадем на чертову свадьбу.

– А что у тебя с челкой? – рассматривала она десять невидимок, которыми я заколола недочелку, зачесав ее надо лбом. – Ты на спор что ли? – прикрыла она рот рукой, чтобы не расхохотаться мне в лицо.

– В салоне.

– Не ври!

– Стилистка с кадыком подстригла за тридцать восемь тысяч, еще и феном в глаз волос надула. Я вытащила его в метро. Как будто кусок мозга отковыряла. Длинный, склизкий, горячий был…

– Хватит! Перестань! – отбивалась она от меня своими бадами, – гадость!

– Еще ты с содой.

– Ладно, – согласилась она, – но только половину! Я выкину фасовку, а коробки с инструкциями и банки оставлю. Турецкая тюрьма – тоже опыт.

– Не становись Цветковой, – фыркнула я, – это её фишка быть беспросветной оптимисткой.

Да, Лина всегда была смелее меня, но никто не мог переплюнуть Диану.

«Завтра ливень, пляж отменяется», слышит Диана и отвечает, «отлично, устроим вечеринку в мокрых майках!»

«Завтра тебя уволят», ответ Дианы, «супер! Я давно хотела сменить род деятельности и боялась уволиться сама!»

«Завтра ты потеряешь миллион», она «Спасибо Господу, что взял деньгами!»

Диану невозможно расстроить, удивить, и тем более увидеть плачущей. То ли у нее какие-то правильные эндорфины, то ли какие-то супер бады, которые и не снились Лине. Загадка вечного оптимизма Дианы стала белым китом для Лины. Она мечтала разгадать ее, мечтала стать такой же, мечтала рубить на продаже сакрального знания бабло.

Да и кто мог бы поспорить, что жизнь походила бы на какую-то утопию, будь все мы, как Диана – успешными, здоровыми, красивыми, полные идей, целей, что делают мир лучше.

Я косилась боковым зрением (хорошо скрываемым под темными солнечными очками) на всех патрульных собак аэропорта – натасканы ли они на соду, бады и муку? Сама даже стиральный порошок не взяла – потому что, анализировала, потому что почти «предвидела», что будет поступи я так.

Шагнешь с бэйс-джампинга – не жалуйся, что виноват канат, оказавшийся перетёртым и изношенным. Нырнешь к акулам – не ной, что прутья слишком широки, когда челюсти откусят половину бедра. Выпьешь алкоголя с незнакомцем в клубе – не удивился, что проснулась в Юго-Северо-Западном Бутово без трусов и кошелька.

Действие равнялось следствию. Принимая решения, подписываешь договор, не имея претензий к последствиям. А я не любила сомнительные юридические сделки и потому не рисковала лишний раз.

– Снимите очки, – попросил меня таможенник, восседающий за стеклом на паспортном контроле.

– Кто? Я?

– А тут есть кто-то еще?

– Простите, у меня глаз… пострадал. – вскинула очки на голову. – Я капаю антибиотики. – озадаченно уставилась на него, видя, как Лина прошла досмотр за пару секунд со своими парой кило соды под мышкой.

Теперь они сидела на корточках возле овчарки и спаниеля в пограничных шлейках, натирая их пушистые уши.

Таможенник смотрел то в мой паспорт, то на меня. То в паспорт, то на меня.

– Я вчера подстриглась. Распустить чёлку?..

– Следуйте за мной, – вышел он, выключая компьютер и свет в своей стеклянной кибитке.

– Куда?

– На досмотр.

– Зачем? Я в отпуск еду! У меня даже порошка с сбой нет. Стирального! – побыстрее добавила я.

– Следуйте. За. Мной, – вышел он из кабинки, включая красную лампу под негодующие перегляды очереди, уже записавшей меня в разыскиваемую КГБ беглянку и преступницу, которой не позволили пересечь границу страны.

– Вы везете с собой фрукты, насекомых, семена? – спрашивал он, пока мы шли служебными белыми коридорами.

– Насекомых? Не знаю, у меня на кухне муравьи развелись, – расстёгивала я чемодан ручной клади на столе, куда он ткнул пальцем, – если какой-то сам заполз.

– Растения, продукты питания, вазелин?

– Вазелин?.. А в Турцию нельзя вазелин провозить? – вспоминала я содержимое косметички.

– Больше ста миллилитров нельзя, – отложил он в сторону тюбик с новинкой моей конторы, конечно, оказавшейся среди вещей.

– Это образец нашей фирмы. Я работаю в косметической компании.

Закончив трясти багаж, последней вещью которого стал купальник с рукавами и шортами, он спросил:

– Дайвинг?

– Да, – ответила я, решив, что не готова объяснять мужчине за сорок, почему я вполне себе худая и стройная, стесняюсь раздеваться на людях.

– Какое у вас разрешение?

– Виза?

– Для дайвинга?

– Open Water Diver. Я сдала экзамен, погружаясь в озеро, а там на дне было…

– Ясно. Сядете? – спросил он

– В тюрьму?

– На стул! – кинул он.

– Сяду, – пожала я плечами до сих пор не понимая, что происходит и за что меня «задержали».

– Вам знаком человек по имени Марк Юрьевич Зыков, тыща-цот-ностого года рождения? – вытянул он фотографию Марка – портретную, как с выпускного альбома или поминального мраморного камня.

– Тыща чего?

– Девяностого.

Мы все на курсе были девяностого года рождения. И Зыков тоже.

– Марк Зыков… учился на параллельном со мной. Я не видела его четыре года, а что? Он умер?! – схватилась я за сердце.

– Почему сразу умер, гражданочка?

– Вы сняли меня с рейса! – хваталась я за подлокотники стула, ходившие ходуном, – обыскали, напугали, вазелин изъяли! А он от отёков! Фоткой Марка в меня тычете! Где он? Что с ним случилось?

– Успокойтесь, – достал таможенник из тумбочки корвалол и накапал мне в пластиковый стаканчик, – с Зыковым ничего не случилось. Это он случился. Звков в розыске. В международном розыске.

– Марк? – выпила я капли залпом, – да вы что! Он же… звезда универа! Играл на флейте, знал язык жестов, – перегнулась я через столешницу к таможеннику, лупя на него красные прожилки воспаленного глаза, – он на языке жестов диплом защищал! В газете писали. В районной. По северному АО, а вы тут с его фоткой… И при чем тут я?

– Ваше имя обнаружено среди контактов в его записной книжке.

– Мое имя? – кивком я попросила плеснуть еще корвалолчику, – он мне за пять лет ни разу не сказал «привет», – откинулась я на спинку стула, воображая себя на приеме психолога.

– И тем ни менее, в сводке записано так. Ваше имя, рядом приписка «в экстренном случае, найти Еву». Ваше ФИО и номер телефона. Вас мы нашли, а его нет. Не знаете, где он может быть?

– Ну, – перекинула я ногу на ногу, удобно устраивая подборок поверх собранных кулаком пальцев, – он был много где. Объездил весь мир со своей девушкой. Сколько стран в мире? Сто девяносто пять? Кажется, он был в половине, поэтому никогда не приходил на встречу выпускников, – вздохнула я.

– Он осел на Ближнем востоке. И пропал.

– А в чем его обвиняют? – выпучила и без того выпученные глаза, – что он сделал? Убил кого-то?.. Или кто-то убил его! Кошмар! – вскрикнула я, борясь с желанием подтянуть ноги на сидушку стула.

– Хватит, никого он не убил! И его тоже. Он проходит, как подозреваемый. Большего сказать не могу. Вот, – вытянул он мне свою визитку, – услышите его, увидите или вступите в контакт, позвоните.

– Он моего имени не знает, а вы… вступите в контакт. Я пять лет мечтала законтачить с ним, пристыковаться хоть каким-то боком… Он разбил мне сердце, офицер!

– Я сержант.

Глаза наливались слезами, а нижняя губа дрожала:

– Ну ладно вам убиваться. Зыков не стоит слез. Вот, – взял он меня за руку, которой я сжимала пустой сдавленный стаканчик, и накапал еще корвалола, – идите. У вас отпуск, отдыхайте и… будьте аккуратны. Если что, звоните.

– Спасибо, офицер сержант.

– Счастливого пути, и вазелин ваш со столика заберите, – щелкнул он красную печатью мне в паспорт, – без очереди пропустят.

Лину я застала развалившуюся на полу с овчаркой и спаниелем и щелкавшей на их фони селфи в обнимку со своими бадами.

– Оспади… Лина …

Собаки зарычали не меня, а таможенники напряглись.

– Корвалол! – продемонстрировала я стаканчик, пока Лина заталкивала кульки бадов под скотчем обратно в ручную кладь.

– Чего так долго? – нехотя поднялась она с пола. – А чем от тебя так вкусно пахнет?

– Нервами, корвалолом, адреналином и кортизолом. У меня вазелин нашли. Но потом вернули.

– Мне бады нельзя, а тебе вазелин можно! – зашептала она, – в мусульманскую страну.

– Он от отеков. Жара, буду много пить, утром проснусь с мешками, а вазелин нанесешь и нет ничего.

– Это стресс для лимфатической системы, – фыркнула Лина, – я вылечу тебя…

–… нет! – не могла я больше слышать о бадах, – есть еще кое-что, – зашнуровала я кроссовок, пройдя через трубу с поднятыми вверх руками, – меня спросили там, – дождалась пока просветят Лину, – про Зыкова!

– Про Марка? Это из-за него у тебя адреналин?

Лина рылась в телефоне, пролистывая фотографии в социальной сети, – смотри! Я фоткала его на вручении дипломов. Ты видела его потом?

– Ни разу. Они с Цветковой быстро уехали из страны.

Да уж… я и забыла, какой он был чертовски привлекательный. Хулиган и правозащитник в одном флаконе. Он носил дырявые джинсы и играл на флейте. Курил на переменах и покупал бездомным псам хот-доги у метро. Он знал язык жестов, потому что его мама была с особенностями слуха и именно на языке жестов защищал диплом. Ради этого пригласили независимого переводчика, но деканша пошлы бы на что угодно ради обожаемого всеми Марка.

О нём тогда в газетах написали, а теперь вот на полицейских листовках.

Марк рисовал граффити на поездах и рисовал все газеты к праздникам, а заодно и портреты девчонок, которые ему нравились. Ходили слухи, что у него был блокнот с рисунками девушек, с которыми он переспал. Как только это происходило, он вычеркивал девушку маркером. Потому и прозвище – Маркер. Ну и из-за имени – Марк.

На сцене его красный диплом вручала лично деканша. Марк был в порванных на все лады безразмерных джинсах, каждая штанина по метру шириной, в худи с толстыми шнурками и фирменным голубоглазым прищуром.

– Сержант сказал, что мое имя в его записной книжке. Что он в розыске.

– Твое имя? Он знает, как тебя зовут! – обрадовалась Лина, – наконец-то ты угодила его контакты!

– Ну, конечно… а он угодил в контакты международного поисковика преступников!

– И что делать? – прижала к себе Лина рюкзак бадов, – он испортит свадьбу, да?

– Лин, – уставилась я на подмигивающий с потолка полу-перегоревшую лампу, – слишком многое ее испортит…

– Ты опять гениришь цепи, Ев! А как же здесь и сейчас!

– Здесь и сейчас я узнала, что Марк, – обернулась я к окнам с плывущими по полосам воздушными лайнерами, – вляпался во что-то серьезное. Диана бросила его. Она все знала. Этот ее Рахат Лукум… я соберу на него материалы.

– Погуглишь что-ли?

– Пошли, посадку объявили.

Лина скинула мне альбомы с фото и пока сама похрапывала в соседнем кресле самолета, водрузив на лицо тряпичную жижу с алое и маску для сна с охлаждающим эффектом, я рассматривала старые университетские снимки.

Диана казалось юной, совсем девочкой. Лина с острыми пиками каре и я с кудряшками, что пыталась безнадежно вытягивать всю свою осознанную жизнь. Теперь весь отпуск я прохожу по пятизвездочному отелю с рогами торчащих невидимок и кудрявым пучком на макушке.

На одной из фотографий мы стояли на парковке машин. Слева шел Марк с зажатой в зубах сигаретой. Он затормозил, но все равно попал в кадр. Вспышка отразилась на его лице, подсвечивая изнутри глаза. Узкие, синие. Две бездонные Марианские впадины. Сколько раз я в них тонула. Сколько раз ненавидела его за то, что никогда не поздоровается, за его надменность и гордость, за то, что считает себя лучше прочих, за то, что таким и был.

Идеальный Датский принц с байком, с маркерами и флейтой, с собаками и хот-догами, с записной книжкой будущих-бывших подружек. Ну почему мы влюбляемся в придурков? Я тоже была такой – наивной и тонущей, не пытающейся всплыть, а гребущей обратно на дно, если наши с Марком взгляды изредка пересекались.

– Может, я до сих пор гребу на дно, – выключила я телефон, отворачиваясь к иллюминатору.

Если бы сейчас играла музыка, я бы, наверное, прослезилась. Я обернулась на пассажиров салона: дети, режущиеся в планшетки; заливающиеся дармовым вином менеджеры младшего офисного звена; истеричные младенцы и успокаивающие их еще более истеричные матери; влюбленные, смотрящие кино, поделив между собой пару наушников; замученные бортпроводницы, несущей очередной стакан томатного сока…

Иллюминаторы, сквозь которые никто не смотрел.

Никто не видел, как мы летим, пронзая ночь. Как серебрятся юбки облаков, в которые бесстыдно врезается наш борт, вздыбливая вихрями пары́. Сияет в звездной крошке ночь, горделиво хвастаясь подсвеченным камнем-луной на безымянном пальце. И мы – эволюционирующие остатки большого взрыва под кожей и костями, поднявшиеся к звездам.

Но мы не видим звёзд. Пялимся в цифровой мир планшеток, целуемся в засос внутри вонючих туалетных кабинок, где остались последствия ужина спагетти с сыром полсотни пассажиров, чтобы соврать на пьяной вечеринке о вступлении в Mile High Club¹

Перед нами все звёзды вселенной, но разве пассажиры видят что-то кроме впереди стоящего кресла. А что вижу я? Я смотрела на невесту луну – Диану – и её сбежавшего за горизонт солнце – Марка.

Глава третья, в которой я теряю Лину, нахожу Ваню-Костю и выигрываю три торта

Лямблии плюс море плюс волейбол равно идеальный отпуск

– Лина, проснись, посадка. – растолкала я подругу, – стирая со своего плеча остатки ее слюнявой зеленой маски из алое.

– М-м-м, – потянулась она, – как я выспалась!

– Четыре часа утра, поздравляю, – смотрела я на предрассветное море под нами.

– Я больше не усну, Евка! Сразу пойду загорать и купаться. Еще на пробежку! Пойдёшь со мной?

– Ага, пробегусь от ванной до кровати. И не буди до обеда.

Трансфер раскидывал туристов по отелям. Наш гид, на вид второкурсница туристического ВУЗа, зевая и обмахиваясь картой Кемера сонно бормотала про валюту, сим карты, экскурсии и встречу с отельными гидами. В окнах автобуса отражалась подсветка салона. Я не видела город, но где-то там за мелькающими стройками, садами апельсинов и оливок, напротив скал под хвойным одеялом потягивается прибоем море.

Чувствуя, как уносит остатки моего бодрствующего разума, я кивала на ресепшене, кивала администратору, кивала Лине соглашаясь на все, что говорят эти люди. Меня окольцевали пестрой ленточкой вокруг запястья и забив на душ, я забурилась под одеяло, слыша через открытый балкон звуки набегающих волн.

– ААААА! – из волн приятной полудрёмы вернули меня уличные вопли, – мааа-мааа! Мороженое дай! Крууууг дай! Не буду, не буду, не буду!!!!

Встав с кровати, точнее скатившись на корточки, я захлопнула балкон. Заметила, что соседняя кровать пустует. Значит, Лина бегает, плавает или обливается бадами. Что ж, догоню ее часиков через пять.

Понимая, что рискую окончательно перепутать день и ночь, я поставила будильник на два часа дня. Пережду солнцепёк на обеде, а после разыщу Лину.

Встала я, разумеется, с раскалывающейся головой. Ненавижу спать днем. Чувство как будто напилась, но без капли алкоголя. Телу плохо, а причины нет. Одни последствия.

Выползая из-под одеяла, я заставила себя взбодриться. Встала на ноги, распахнула двери балкона, выходящие на кусок бассейна и…

– Море… – выдохнула я, точнее вдохнула.

Его. Всё. Полностью!

Пахло солью. Так обычно пишут о море. Возьмите солонку, понюхайте. Чем пахнуло? Ничем. Потому что соль не пахнет, но она… чувствуется. Кожей и волосками внутри носа, она впитывается в кровь и нервный импульс понимает – соль. Море пахнет водорослями – йодом. С него тянет влажностью, мокротой, и немного соляркой от гоняющих вдоль береговой линии скутеров.

Стоя на балконе шестого этажа, я смотрела вниз на извилины бассейнов – лагуны, водопады, горки, бары с притопленными стульчиками. Заиграл веселая музыка, и кто-то из аниматоров объявил в микрофон:

– Уважаемые гости! Через пять минут начинаем игры у бассейна! А через час турнир по волейболу!

– По волейболу… – вслушивалась я, переодеваясь в купальник.

Раздевать среди раздетых было немного проще. Потому я решила надеть сплошную модель, но повязать длинное парео, на плечи натянуть футболку, а голову прикрыть широкополой шляпой.

Намазав себя кремом с восьмидесятой защитой от пяток до последней кромки лба и ушей, вышла из номера.

Я обошла вокруг бассейнов и выбрала шезлонг в никому не нужном секторе, полностью закрытого тенью здания. Для меня в самый раз. Перед свадьбой Цветковой я собиралась загореть, а не обгореть. Хватит с меня ирокеза челки, чтобы уложить которую приходилось мочить водой и туго пристегивать к скальпу невидимками.

Решив потрогать воду в бассейне, я смазала ступню противогрибковым гелем для профилактики и подошла к краю, скользя, как на лыжах.

– Интересно, сколько здесь лямблий, – подложив трижды сложенное отельное полотенце, я села на краешек бассейна, – сапрофитов и какие-нибудь экзотические микрококки? – бубнила я себе под нос.

– Хотите коки? – услышала голос за спиной.

– Хочу лавандовый раф…

– Бар с колой вон там! Все включено! – остановились возле меня загорелые ступни с белым градиентом, оставленным шлепанцами.

Парень сел рядом на корточки. На нём была форменная одежда отеля – черные шорты и желтая футболка и вышитое красным имя «Айван». Я посмотрела на него сквозь очки и шляпу, придумывая, как бы объяснить ему, что он в моей интимной зоне. Надо было шляпу с полями пошире покупать.

– Привет, – вытянул он руку, – я Иван!

– Постите, крем! – отказалась от телесного контакта.

Сама не знаю почему. Парень был приветлив, обаятелен и хоть я видела его через фильтры очков, заметила, что кольца на пальце нет, значит холост. Он был умён и любил посмеяться, об этом мне рассказали его морщинки. Спортивен – судя по проработанным икрам и предплечьям. Обладал стрессоустойчивостью – а как еще выжить аниматорам? И он был суеверным – на его запястье был повязан браслет с голубым глазиком, которые в Турции продаются на каждом углу. Глаз от сглаза.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Клуб «На седьмом небе от счастья» тех, кто занимался любовью на борту самолета

Вернуться