Мария Архипова
К себе

Вы когда-нибудь задумывались о том, сколько людей презирают жизнь, которую живут? Сколько людей засыпают с мечтами о кардинальных переменах? Сколько вынашивают эти мысли годами, обдумывают, откармливают сладкие грезы драгоценным временем, сбегают к ним при любом удобном случае, как в нерушимую хижину во время урагана, но так и не дают им воплотиться в жизнь? Сколько их, этих хозяев «паразитической ненависти»?

Ответ – последних в сотни раз больше, чем первых двух вместе взятых.

Однажды зародившись, ненависть не умирает. Она будет расти и развиваться, давать метастазы и однажды захватит полностью, поглотит своего хозяина и вырвется в конце концов наружу.

Ненависть проверяет на выносливость: ведь и онкология поддается лечению. Успех во многом зависит от своевременно начавшейся терапии, от качественных препаратов, но главный эликсир спасения – настрой больного. Он может глотать «золотые» таблетки, проходить реабилитацию хоть на Тибете – без веры и целеустремленности на нем можно ставить крест.

С пропащим духом больные будут плодить больных.

Они везде.

Их выдают симптомы:

Взгляд в стену, в пол, в потолок – куда угодно – расфокусированный, стеклянный; атрофировавшиеся мышцы, которые отвечают за улыбку; красные, как у быка, либо желтые, как у умирающего от гепатита, белки глаз.

Зараза витает в воздухе. С каждым днем их ряды пополняются.

Мы все равно продолжаем бороться (?)

––

Знаете, почему я так легко говорю об этом?

Я сам был болен.

Глава I

Несчастны не зараженные, а сдавшиеся.

Моя история корнями уходит в одновременно далекое и недавнее школьное прошлое. Ошибка, с которой все пошло как по накатанной, до боли глупа. Даже и говорить и вспоминать стыдно.

Мне было семнадцать – тот самый возраст, когда большинство ошибок и совершается.

Я тогдашний по рассказам близких – общительный и добродушный парень, вечно влюбленный и мечтательный. Я принимался за сотни дел

и ни одного не доводил до конца:

не готовил домашнего задания,

дрался и мирился,

не работал и прогуливал уроки,

писал глупые стихи и рисовал синей пастой картинки к приключенческим романам в тетрадях по алгебре.

Мир мой был радужный, сияющий –

бестолковый, как и я сам.

Выпускной класс подкрался незаметно, как лис тихо, облизываясь, подкрадывается к беззаботно пасущемуся на солнышке молодому кролику. В моем сознании на считанные секунды задерживалась мысль «Что делать?», но так же благополучно вылетала оттуда.

Я не задумывался всерьез, надеясь на иллюзорную пуховую подушку в случае падения.

Год прошел. На носу были выпускные экзамены.

Осознание, что что-то не так, прищло только поздней весной.

Я настолько тщательно пытался не выбиваться из общей массы,

не выделяться,

что даже забыл, каково это – жить собой.

Это умение на протяжении всей жизни играло для меня роль щита и надежного прикрытия в случае опасности. Сейчас никто не веселится, не гуляет, не бросает мне записки на уроках – наоборот, все внимательно слушают лекции, даже скучнейшего старого учителя физики,

мало того – остаются у него после занятий!

Я был в совершенной растерянности, ведь до сих пор даже не определился насчет нужных для поступления предметов.

Да что уж там! Для меня и завтрашний день был загадкой, не говоря о взрослом будущем. Тут-то и пришел на помощь мой до автоматизма выработанный «стадный инстинкт». Оставшись так однажды ради интереса после урока физики и увидев, с каким интересом и рвением мои одноклассники решают экзаменационные задачи, я спросил себя:

«Почему я не делаю то же самое? Я, что, хуже?»

С минимумом подготовки мне удалось сдать экзамены. То ли Вселенная решила дать мне шанс, то ли это было некоей благодарностью моей матери за весь труд, что она вложила в меня, однако впереди было еще более серьезное испытание – поступление. Сложность его заключалась даже не во вступительных испытаниях, а в том, что я не знал, куда мне идти.

Что мне делать.

Я не был в состоянии самостоятельно принимать решения.

Помощь «стадного инстинкта» оказалась медвежьей услугой.

Настало отупение.

Я сидел дома, глядя в стену.

Мне было очень противно бездельно проводить дни в доме своей матери, но еще противнее было осознавать, что сделать с этим я ничего не могу.

Глаза мои наконец раскрылись. Я полетел вниз головой из радужного мира в мир настоящий, и на входной двери реальности крупными буквами было выведено: «Сурово и холодно»; пуховой подушки по приземлении я тоже, увы, не обнаружил.

Отчаявшись, я решил поступить так, как умел – подал документы в первый приглянувшийся мне колледж. Мои выводы исходили из двух основных мыслей:

«Все же лучше, чем ничего»;

«Если прижмет, завтра брошу».

Естественно, ни один из них ничего ровным счетом не стоил и себя не оправдал, хотя бы потому, что выбирал я вслепую.

Наугад пиная воображаемый мяч в воображаемые ворота.

Я прошел последние тестирования и выдохнул. Пришло время той части, в которой я разбирался: плыть по течению, сидя за партой следующие несколько лет, как просидел первые двенадцать.

Я нашел общий язык со всеми,

вел активную «светскую» жизнь,

отрывался с однокурсниками по ночам,

а на следующее утро получал хорошие оценки у профессоров. Так и прошло четыре года, одновременно полные разнообразными событиями и приключениями и ничего толкового из себя не представляющие.

Я понимаю сейчас ваше недоумение. Вероятно, думаете, как вообще можно было так жить. Но я скажу, что громом ударившее меня осознание все-таки снизошло в один день.

И этим днем оказался выпускной.

Стоя в бонете с книжкой о высшем

на пороге этого университета,

я вдруг понял, что не сделал ровным счетом ничего.

За всю свою жизнь я ничего не добился,

ничего не понял и ничему не научился.

Я спустил на ветер двадцать два года своей жизни, и четыре из них – самое прекрасное время! – осознанно потратил на эту корочку, ничего для меня не значащую и бесполезную и одновременно решающую всю мою судьбу. Судьбу, течение которой я решил, пнув свой мяч в случайные ворота.

Я ушёл с выпускного, не сказав никому; ускользнул, поджав уши, как испуганный кролик, прибежал домой и закрылся в своей комнате – ровно как четыре года назад.

Я ничего не слышал, не чувствовал, не понимал: где-то там, далеко, мама стучала в мою дверь, но мир вокруг казался таким нереальным, как будто не я вовсе жил в это мгновение. Наверное, подсознательно я и не хотел жить в это мгновение. Так же, как раньше, единственным желанием было сбросить ответственность на кого-то другого, сделать так, чтобы этот некто сам за меня подумал, решил все и сказал: «Живи с этим, все равно лучше не придумаешь». Но в тот момент стучала в дверь мама, а я не осознавал, чего она от меня хочет. Я смотрел в пол, обняв колени. Час, два, или три.

Впоследствии поразмыслив, я принял решение, что дам себе последний шанс. Я не мог просто так взять и отпустить все: не из тех же я людей, которые выходят в магазин и уезжают в другую страну! Я определился, что попробую устроиться на работу и бросить, если осточертеет.

Не на те же грабли, черт тебя возьми?

***

Была Америка, Милуоки. Мне было двадцать пять.

Я снимал апартаменты 4В в многоэтажном доме в сорока пяти минутах езды от центра вместе со своим коллегой Биллом; вместе мы работали в институте информационных технологий, ездили на общественном транспорте на работу и возвращались домой.

Последний шанс растянулся на три года. Я понял, что зря потерял время в университете, когда в первый рабочий день сказали, что научат всему сами. А осознание, что зря потеряю следующие несколько лет, пришло во второй день. И конца я этому не видел.

Пока однажды по приезде домой я не встал перед запылённым зеркалом в прихожей. Я рассматривал отражение и не узнавал того улыбающегося паренька со сбившимися волосами. Вместо него на меня смотрело нечто с кожей бледно-серого цвета, фиолетовыми пятнами под выражающими только страх и удивление, словно у фарфоровой куклы, глазами. Я провёл рукой по лицу и не вспомнил, когда последний раз брился. Я увидел в зеркало гостиную и не вспомнил, когда в ней кто-то последний раз убирался. Я вышел на середину комнаты, оглядел её; из соседней летели несвязные крики Билла – вероятно, он смотрел очередной матч.

Тут в голову ударило горячей волной, все вокруг поблекло и цветовой спектр будто сжали в ладони, оставив исключительно черный и белый. Не помня себя, я смахнул все со стола. Разбилась посуда,телефон. Порвалась отчетная работа.

Я пнул с размаху стул, у которого тут же отломилась ножка. Я громил все, что попадалось мне на глаза. Я ненавидел каждый осколок этой немытой посуды, каждый лоскут грязных обоев, каждую щепку рассохшейся мебели. Я подошел к зеркалу и замер перед ним на секунду: я чувствовал, как по каждой частице тела разливается разъедающая изнутри ненависть. Через еще одно мгновение в зеркале уже были миллионы моих отражений, запачканных кровью.

Опомниться заставил Билл, услышавший, видно, звон разбившегося зеркала. Я обернулся на него и с трудом подавил вторую волну ненависти. Маленькие заплывшие глазки с почти животным ужасом оглядывали весь погром, щетинистое лицо его было в крошках, рука нервно тряслась, сжимая жестянку содовой.

– Мужик, ты чего? – его привычный бас сорвался на фальцет.

Я медленно отвернулся, смотря в пол и пытаясь сосчитать до десяти. Мозги кипели. Еле собравшись, в попытке говорить как можно спокойнее, я пробормотал:

– Ничего не спрашивай. Пожалуйста. Не попадайся на глаза.

Это все, что я отчетливо помню. События после происходили будто не со мной: в сознании они встают картинками, отрывочными кадрами, как в калейдоскопе.

Это была словно не мною прожитая жизнь.

Помню себя бросающим вещи в походный рюкзак; помню себя угрожающим Биллу всеми преисподними, если тот хоть о чем-то кому-то доложит; помню себя в электричке.

Больше ничто меня не удерживало, а главное – ничто не связывало с той напрасной жизнью, от которой я уезжал за тысячи миль.

***

По приезде из Висконсина во Флориду, я шатался по вокзалу в Санрайзе и думал.

С этого момента в млей памяти ясно прорисовывается каждая деталь, каждый образ, попадавшийся мне на пути. Я настолько часто рассказывал эту историю, что записал все на свой внутренний диск досконально, чтобы не пропустить ни одного момента – любой случайно попавшийся мне на пути в эти дни сыграл, возможно, определяющую роль.

Эффект бабочки? Неизвестно.

Я не имел представления, куда мне податься, но точно знал, что в Америке не останусь.

Выйдя с вокзала, решил осмотреть городок, в котором находился. Санрайз был гораздо меньше родного Милуоки, тише и спокойнее. В голову закралась мысль осесть тут, но я, не тратя время на обдумывание, сразу же ее отогнал. Я нутром чувствовал, что мне нужно было убежать куда-то, чтобы не погибнуть.

Мимо спешили люди, изредка проезжали машины. С моря тянул бриз. Тепло солнечных лучей поздней весны и лёгкое свежее дыхание воды на время создали вокруг меня подобие пузыря, отстраняющего ото всех мыслей. Я шёл вперёд по улице, прикрыв глаза, стараясь наслаждаться вечером и отсутствием тревоги.

Я очнулся от того, что убаюкивающее мельтешение и жужжание вокруг кончилось. Это был край города. Никого вокруг; впереди – дорога, и по обеим ее – поросшие молодой травой холмики.

Начинало темнеть. Я развернулся назад и начал проворачивать в голове мысль о том, что неплохо было бы снять номер в какой-нибудь гостинице и уже завтра, с новыми силами, двигаться куда-то.

Пройдя метров сто, я обнаружил у калитки крайнего дома мальчика лет девяти с газетой в руках. Увидев меня, он, со словами: «Дяденька, купите, последняя осталась!», почти втиснул ее мне.

Решив сослужить мальчишке службу, я вынул пару монет из кармана и взял газетку. Тот, широко улыбаясь, хлопнул калиткой, пожелав мне хорошего вечера.

Я сложил газету в трубку и пошёл вперёд, вспоминая, где я мог видеть отель. Долго искать мне не пришлось: среди череды маленьких особняков возвышалась четырехэтажная, милая на вид гостиница, на которой горела красным неоновая вывеска «У Амели». Я направился туда по узким протоптанным улочкам и уже через час лежал на кровати крохотного номера.

Мысли не давали мне покоя: я даже не мог припомнить, когда в последний раз в моей голове было так свежо и когда думы так быстро пробегали одна за другой. Барьер от подкрадывающейся с каждой минутой все ближе тревоги давал трещину. Меня воротило только от признания возможности того, что придётся вернуться обратно в Милуоки, если я сейчас же что-то не придумаю.

Тут я вспомнил про газетку, которую купил у паренька и, в надежде откопать что-нибудь стоящее, открыл её.

Пролистав пару страниц, которые сплошь были покрыты мелким печатным текстом, я наткунлся на раздел любительской фотографии.

И тут же замер: передо мной, на этой маленькой нечетко пропечатанной картинке высились горы, макушки их уходили далеко-далеко ввысь; они упирались в небо, окутанные туманом, который уплотнялся с подножия к пику. Сплошь покрытые снегом, горы разрезали облака, которые, по сравнению с мощью камня, казались совсем невесомыми, будто по голубой тарелке раскидали кусочки ваты и вонзили в них белые ножи.

Внизу был мелкий текст – «Нонтин Каншан».

Рядом располагалась картинка, еще меньшая по размеру – такая, что мне пришлось развернуться на кровати к свету и ниже склонить голову над бумагой. Там было изображено озеро – голубое, кристально-чистое – такое, что была видна любая впадина дна.

«Мичиган бы с ним не сравнилось…» – подумал я.

Озеро было окаймлено со всех сторон высокими холмами, поросшими травой, подобно таким, какие я видел, выйдя в тот день осмотреть Санрайз. Их испещрили мелкие тропки; над местностью – такие же легкие невесомые облака, как и над горами с прошлой фотографии. Подпись значила «Ямдрок».

Я, как завороженный, рассматривал эти картинки, уделяя каждой, наверное, не менее четверти часа; глаза уже слезились и болели, фотографии стали еще более нечеткими, чем были, но я смотрел и смотрел на них, упиваясь красотой, о существовании которой я ранее не подозревал.

«Как я раньше жил, не зная о том, что находится рядом?»

Я наконец отвел газету от глаз; сняв напряжение, окинул взглядом всю страницу. Тут мне попался заголовок, который сначала не заметил. В шапке было выведено крупным жирным шрифтом:

«Тибет».

Глава II

Моё сознание порезали острейшие макушки гор, кристальные воды затопили мой череп, чистейший воздух опьянил меня, хотя я даже вживую его не вдыхал.

––

Всю ночь я провёл, упершись в монитор и изучая страницы, где хотя бы единожды встречалось слово «Тибет». Я глотал статью за статьей; взглянувший на меня в этот миг незнакомец сказал бы, вероятно, что у меня помутнение рассудка. Я постановил себе, что отправлюсь именно туда.

Тогда пришло осознание того, что мне действительно было необходимо. Не неисчислимые богатства или слава, не обратная первому жизнь с девяти до шести, не вся мелочность развитого мира, сконцентрированного на производстве услуг друг для друга, а, по сути, сосредоточенного только на себе – мне нужно что-то более ощутимое, настоящее, высокое, как небо над горой Нонтин, которой не важно, какова военная обстановка в Сирии, и социальная – в Африке.

Я понял, что, возможно, у моей жизни появляется смысл.

Прочитав все, что смог прочесть, я открыл вкладку брони авиабилетов.

«Откуда : Санрайз

Куда: Лхаса Гонггар

Когда: 04 мая 2018

Найти обратный прямой билет на 05 мая 2018?»

«Надеюсь, что нет», –подумал я про себя.

Лететь мне предстояло четырнадцать часов. Когда я закрыл ноутбук и протер глаза, за окном уже занимался рассвет; у меня оставалось восемь часов до вылета.

Решив, что выспаться успею в самолёте, я стал думать, что буду делать по приезде. Куда я подамся? Где остановлюсь? Чем вообще буду заниматься? Складно написать в интернете мог кто угодно. Основное количество потока приезжих составляли туристы, у которых денег хватило на восемь дней и семь ночей. У меня средств к существованию было достаточно на первое время, но наниматься на службу, как я делал это в Милуоки, я определённо не собирался.

Сидя на краю кровати и сжав кисти между колен, я чувствовал себя одним. Не одиноким, но единым. Я был человечески слаб, но был силен в каком-то другом измерении, не нынешнем, где существует газета, номер в пару метров, города Санрайз и Милуоки, Соединенные Штаты Америки, – в другом, что посылает мне горящий рассвет и величайшее, ранее не виденное мной небо.

Я открыл ноутбук.

«Тибетские монахи ученики»

***

В час дня я вылетел из Санрайза. Мне было совершенно не грустно, не одиноко, но, признаться, немного страшно. Тем не менее тревога эта была по-особенному животрепещуща, радостна, как в детстве перед днём рождения, когда предвкушаешь, что тебе подарят.

Я не знал языка, религии и людей. Я снова чувствовал, как в душу затрагивалось рациональное.

Дом.

Это слово эхом раздалось по всему телу.

Как моя мать? Что она думает сейчас? Где она? Сошла с ума, узнав, что я провалился сквозь землю на ровном месте? Ничем и никем не привязывал меня к себе Милуоки, кроме нее.

Возлагая все надежды на то, что Билл все же ослушался меня и хоть как-то объяснил матери мое исчезновение, я дал себе клятву, что обязательно свяжусь с ней по приезде.

Открыв глаза, я увидел в иллюминаторе те самые пуховые облака, которые смотрели на меня со страницы газеты; мы пролетали сквозь них – протяни я руку, и, кажется, погружусь в это невесомое облако с головой, растворюсь в нем.

Я перевернулся на своем месте, потянулся и только в этот момент заметил, что рядом со мной кто-то сидит. Это оказалась девушка лет двадцати трех с длинными и густыми, вьющимися волосами. На откидном столике перед ней стоял ноутбук, к которому были подключены наушники. Она не отрываясь и не моргая смотрела в экран – видно, работала. Я легонько коснулся ее плеча – она не отреагировала. На второй раз девушка вздрогнула и, рывком сняв наушники, обернулась ко мне. Я попросил разрешения пройти, а когда вернулся, то увидел, что она сложила все свои вещи и читала уже какую-то книгу. Когда я сел на свое место, то заметил, что она искоса посматривает на меня. Через пять минут мы были почти давние знакомцы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.