Жаклин Баблиц
Прежде чем ты узнаешь мое имя

Copyright © Jacqueline Bublitz 2021

© Я. Хусаенова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Моему отцу,

который теперь

на другой стороне

Желание вернуться домой – это желание стать целостным, найти свое место, быть точкой, в которой сходятся все линии, соединяющие все звезды Вселенной, быть создателем галактик и центром мира, тем центром, который называется «любовь». Это как пробудиться ото сна, встряхнуться, укротить дикого зверя, дать душе разгуляться, укрыться во тьме или вспыхнуть ярким пламенем, молчать, но при этом быть понятым.

Ребекка Солнит

«Если добьюсь успеха здесь, то смогу повторить его где угодно».

Саундтрек из фильма «Нью-Йорк, Нью-Йорк»

Вы сразу поймете, кто я.

Мы, мертвые девушки, встречаемся достаточно часто. Если не вдаваться в подробности, наши истории выглядят одинаково. Такое случается, когда кто-то посторонний рассказывает, что произошло, говорит так, словно знал нас. Они перебирают наши останки, лепят новых персонажей из праха. Именно эти персонажи – лишь чужое воспоминание о тех, кем мы были раньше – и остаются живым.

Если я расскажу вам свою историю, если дам знать, что со мной случилось, может, вам удастся понять, кем я была. Кто я есть. Вдруг правда обо мне понравится вам больше, и тогда вы начнете желать того же каждой мертвой девушке – возможности говорить за себя, быть известной не только своей смертью.

Разве это не здорово? После того, что у нас отняли.

Один

Первое, что я подумала о городе, в котором умру: у него есть настоящее, живое сердце. Не успела я ступить на тротуар, а автобус, что привез меня сюда, с шипением отъехать, как я почувствовала пульс Нью-Йорка – он напоминал удары молота о наковальню. Мимо, подчиняясь этому ритму, бегут люди, а я стою разинув рот посреди самой широкой улицы, которую когда-либо видела, впервые ощущая вкус и запах реального мира. Хотя меня назвали в честь девочки, что провалилась в кроличью нору, я чувствую себя так, словно выбралась из темноты и оставила зазеркалье своей прежней жизни позади. Если бы вы оглянулись, увидели бы знак «стоп» на каждом углу перекрестка и машущие на прощание звездно-полосатые флаги маленьких американских городков. Вы бы мельком заметили неухоженные, усеянные выбоинами дороги и круглосуточные магазины без стекол, стоящие напротив таких же заброшенных лавчонок. Рядом с раздвижными стеклянными дверьми вы бы разглядели ржавые морозильники и девятидолларовые бутылки спиртного на пыльных полках. А если бы вы пригляделись еще внимательнее, возможно, даже нашли бы мое имя – оно нацарапано на полке, между просроченными пакетами картофельных чипсов и выцветшими банками сальсы.

Алиса Ли.

Я здесь, а там была она. А потом она сбежала в Нью-Йорк, оставив прошлое позади.

Вторая мысль, пришедшая мне в голову: я не могу снова провалиться в эту кроличью нору. Даже если мистер Джексон поманит меня своими изящными пальчиками. Мне нужно доказать, что я могу справиться сама, что могу выжить и без него. Я не стану такой, как моя мать, которая прощала любого мужчину, просто потому что он извинился. Я усвоила урок, который она никак усвоить не могла. Стоит мужчине найти твою болевую точку, он никогда не будет прикасаться к тебе как прежде. Не сможет удержаться от того, чтобы не надавить сильнее на больное, и неважно, сколько раз ты будешь из-за этого плакать.

Я никогда не позволю мужчине довести меня до слез. Никогда больше.

Свою дорожную сумку я пристраиваю на бедро, опускаю руку в ее недра. Пока иду, провожу пальцами по черному вулканиту старой Leica[1], спрятанной на дне, нащупываю канавки съемной линзы. Не знаю, зачем, но хочу убедиться, что камера действительно там, ведь всю дорогу сюда я ощущала ее тяжесть и то, как она бьется о мое бедро. Обвернутая, будто в кокон, моими свитерами, носками и нижним бельем, она не могла исчезнуть из сумки. Но мне все равно нужно убедиться, что Leica в целости и сохранности, потому что это все, что у меня осталось. Я прихватила ее с собой, и осознание того, что мистер Джексон скоро поймет, что я у него забрала, наполняет меня чувством триумфа. Если этот мужчина не будет скучать по мне, то, по крайней мере, заскучает по тому, как смотрел на меня через эту линзу.

Каждый что-то теряет, Алиса.

Разве не это он сказал мне буквально на днях?

В течение трех великолепных недель в конце лета 1995 года моя мать красовалась на рекламном щите на Таймс-сквер. Стоя перед старым рестораном Роя Роджерса, вы могли бы посмотреть через улицу и увидеть ее красивое лицо, украшающее стену огромного здания, прямо там, между рекламой ток-шоу Донахью[2] и фильма под названием «Шоугелз», который вот-вот должен был выйти в прокат. Я знаю эти подробности из рассказов моей матери о том лете. Как она сбежала в Нью-Йорк не в силах больше терпеть побои от своего отца. Словно у каждого папаши есть разрешенный лимит на такие вещи – и на восемнадцатом году маминой жизни этот лимит истек. Она рассказывала, как, со все еще кровоточащей губой, украла деньги из кошелька моего дедушки, чтобы купить билет на автобус из округа Бейфилд, штат Висконсин, в Нью-Йорк, – самое далекое место, которое она смогла придумать. В свою первую ночь в городе, пытаясь не заснуть за дальним столиком какой-то грязной закусочной на 8-й авеню, она встретила начинающего фотографа. Еще не забрезжил рассвет, а он пригласил ее в свою квартиру, привел в порядок, а когда она снова стала милой и хорошенькой, заявил, что влюблен в нее. Конечно, он не был влюблен. Или был, но мимолетно, потому что свою богатую жену в Хэмптоне любил больше. Так что в конце концов он бросил мою мать. Она уже была беременна, когда он сделал снимок ее улыбающегося лица, который после красовался на Таймс-сквер в течение трех знойных недель.

– Ты тоже была там, со мной, Алиса Ли, – напоминала она мне. – Все смотрели на нас так, будто мы были частью Нью-Йорка.

Я так и не узнала, сказала ли мать моему отцу, что на самом деле он видел, когда делал этот снимок. Узнал ли он, что его нерожденный ребенок тоже был в кадре. Мельчайшие подробности того, как я появилась на свет, стали смазанными и размытыми к тому времени, когда история дошла до меня.

Вот о чем я теперь думаю. Мы вдвоем на рекламном щите высоко над Таймс-сквер. Тогда мое присутствие осталось незамеченным, как и сегодня, пока я бреду мимо улиц, вдоль которых выстроились оживленные рестораны и сверкающие вывески, – кроссворд из названий, бегущих по стенам самых причудливых зданий, которые я когда-либо видела. Кем ты должен быть, что должен сделать, чтобы твое имя появилось там?

Всего через несколько недель люди будут говорить обо мне без остановки, а этот город даст мне новое имя. Настоящее станет вопросом, на который никто не сможет ответить, поэтому они будут называть меня Джейн Доу. Мертвая девушка, которая…

Но сегодня мы только в начале пути. Меня зовут Алиса Ли, и я только вышла из перегретого автобуса, только начала пробираться по 7-й авеню города Нью-Йорк. Я бодра, жива, все еще здесь, вдыхаю специфический запах картона, мочи и металла. Это мой первый час в этом городе. В произошедшем есть порядок, след из хлебных крошек, по которому вам следует пойти. Прямо сейчас я хочу, чтобы вы заблудились вместе со мной, пока я верчу карту, так и этак разглядывая ее на своем подержанном телефоне, наблюдая за синей пульсирующей точкой, определяющей мое местоположение. Пока что я не имею ни малейшего понятия, что значат все эти линии и круги.

И вот мы здесь, на острове. От того, что вокруг вода, каким-то образом становится легче дышать. Меня доставили на оживленный автовокзал с двумя сумками и шестьюстами долларами наличных, а также с адресом, сохраненным в моем телефоне. Мне только что исполнилось восемнадцать, и существует миллион вещей, на которые я не способна, но с этим заданием я справлюсь. Нельзя назвать это бегством.

Как и моя мать, я ждала, когда мне наконец исполнится восемнадцать. Такая забавная штука эти годы. Определенное количество лет дает вам разрешение на все виды вещей. Вот тебе восемнадцать, и ты вдруг можешь позволить себе все. Происходит ли это в полночь, или через минуту после наступления определенного часа? Возможно, существует какой-то другой способ рассчитать время и подготовиться к этой вседозволенности? Подготовиться к возможности давать согласие. Означает ли это, что раньше я не могла определять, на что мне соглашаться, а на что нет? Определенно, мистер Джексон именно так и думает.

Мои пальцы путешествуют по металлу и линзе. Не могу думать о нем, не прикасаясь к тому, что когда-то ему принадлежало.

Раньше и я принадлежала ему.

Теперь же я сама себе хозяйка. Я больше не находящаяся под опекой государства несовершеннолетняя девчонка. Всего один день, и больше никакой нависшей над моей головой угрозы, никакого списка незнакомцев, у которых есть власть над моей жизнью и контроль. И вот мне восемнадцать, и теперь ко мне никто не может прикасаться без моего разрешения. От осознания этого я чувствую себя такой легкой, что, если бы не вес сумок, пошла бы вприпрыжку. Широкие, оживленные улицы Манхэттена, кажется, созданы для того, чтобы забыть о сне в эту первую прекрасную ночь: гудят клаксоны, шипят двигатели, а прохожие слишком громко разговаривают по своим мобильным телефонам.

Я словно огибаю эти звуки, стараюсь избегать всех бетонных трещин и больших, прикрытых металлическими решетками дыр, которые, кажется, встречаются все чаще и чаще. Я понимаю, что это двери подвалов, только после того, как вижу, как некоторые из этих ржавых ловушек открываются, а по потайным лестницам на улицу выбираются мужчины в фартуках с ящиками цветов или пакетами фруктов в руках. Я понятия не имею, откуда у них эти сокровища. За какими такими садами у меня под ногами они ухаживают? Возможно, подо мной живет и процветает целый город. Эта мысль заставляет меня ускорить шаг и подвинуться ближе к обочине, подальше от ям и людей. Я только что поднялась в этот новый мир; не хочу, чтобы что-то или кто-то тянуло меня обратно вниз.

Продвигаясь дальше на север, я верчу головой по сторонам, изучаю каждую незнакомую вещь, приветствую каждую бело-зеленую уличную вывеску, каждую статую Свободы в сувенирном магазине – встречаются огромные, размером с ребенка. Знаки «Халяль» и «Кошер» приветственно мигают, а светофорный человечек меняет цвета. Биение моего сердца, впитавшего пульс города, теперь такое же громкое, как и Нью-Йорк. У меня возникает внезапное желание щелкнуть пальцами и поймать такси, как это делают в кино. Но эта улица ведет на юг, машины виляют влево и вправо, проезжая мимо меня. Они заявляют права на дорогу и уступают друг другу в лучшем случае несколько дюймов. Похоже, никто не доберется до нужного места быстрее меня.

Ноги болят, мышцы затекли от долгой поездки на автобусе. Я подумываю о том, чтобы позвонить Ною и узнать, какой кратчайший путь ведет к его квартире. Но мы еще не говорили друг с другом. Не совсем. Поспешно отправленные сообщения, на которые так же поспешно ответили, не в счет. К тому же, я даже не знаю его фамилии. Учитывая все это, я, вероятно, должна быть осторожна. Мужчина, вот так просто открывающий свой дом незнакомому человеку. Свободная комната, говорилось в объявлении. Собственная кровать, общая ванная комната. Как будто это нормально – делить и постель тоже. 300 долларов в неделю – все включено. Я не знаю, что подразумевается под «все включено», но надеюсь, что речь идет о завтраке или, по крайней мере, о чашке кофе. Для начала я сняла комнату на неделю, что обошлось в половину тех денег, что лежат в моем кармане. Я предпочитаю не думать о том, что может произойти по истечении этих семи дней, разве что напоминаю себе, что недели вполне достаточно, чтобы решить, что делать дальше. Если с этим Ноем с неизвестной фамилией что-то не так, я просто найду другой выход. И быстро.

Не то чтобы раньше я не попадала в подобные ситуации. Только на этот раз, если придется начинать все сначала, я начну новую жизнь в Нью-Йорке.

Несмотря на боль в ногах, я чувствую прилив возбуждения, словно этот город заставляет мою кровь кипеть. Я вернулась в то место, где была зачата. Все эти годы переездов по Среднему Западу, когда я даже не успевала запомнить детей из моего класса или имени последнего парня моей матери, когда я не знала, где она и почему не вернулась ночевать домой – были своего рода уроками жизни, подготовкой к сегодняшнему дню. К моменту, когда я буду твердо стоять на ногах, когда меня никто не обращает внимания – наконец-то. Много лет назад, прибыв сюда, моя мать сразу же решила положиться на сочувствие незнакомых ей людей. Я не стану делать подобного с Ноем, кем бы он ни был, даже если он окажется самым милым человеком в Нью-Йорке. В этом городе я не буду полагаться ни на кого, кроме себя. Я заслужила свою независимость и не собираюсь растрачивать то, что было завоевано с таким трудом. Мне обещали, что я проживу 79,1 лет. Это средняя продолжительность жизни, которую прогнозировали таким же девочкам, как я, то есть родившимся в 1996 году. 79,1 лет. Я узнала это во втором или третьем классе какой-то школы какого-то города, уже не могу точно вспомнить. Тем не менее я никогда не забывала это число или чувство, которое возникало, когда я подсчитывала уже потраченные годы, вычитала их из продолжительности жизни, чтобы понять, сколько мне осталось. Сегодня вечером, в мой восемнадцатый день рождения, у меня в запасе более шестидесяти лет. Начиная с этого момента я собираюсь построить из этих лет целый мир.

Позже, когда мы доберемся до следующей части этой истории, мужчине, что сжимает мою шею своими пальцами, не потребуется много времени, чтобы доказать, как сильно я ошибаюсь. Ему удастся высмеять мою искренность, идею о том, что такая девушка, как я, может создать свой собственный мир. Он будет настолько уверен в собственном праве обладать моим телом, что не оставит после себя ничего, кроме воспоминаний об этой девушке.

Мы еще вернемся к этой части. Как бы я ни старалась, звуки улиц Манхэттена затихнут, мужчины с фруктами и цветами в руках исчезнут, а мы окажемся там, внизу, на скалах. Неважно, как сильно я стараюсь вас отвлечь, это неизбежно. Потому что эта полная надежд, волнующая ночь – всего лишь часть моей истории. Другая часть такова: внизу, на берегу реки Гудзон, лежит тело мертвой девушки.

Человек, который убил ее, оставил свою жертву там, а сам ушел домой. Скоро появится одинокая женщина, которая посмотрит вниз, на мертвую девушку. Я вижу, как она приближается, или она уже там. Эта женщина печальнее, чем была я когда-либо, потому что ее тоска все еще бурлит в ней, но никак не прольется через край. Она до сих пор внутри нее, она пока не обжигает, и женщина полагает, что с ней никогда не происходило ничего важного или значимого.

Эта женщина вот-вот встретится со мной.

ДВА

Руби Джонс понятия не имеет, сколько ей лет. Вернее, она знает свой возраст – но исключительно по календарям и датам. Само число кажется чужим, ее года исчисляются лишь цифрами на бумаге, словно возраст – это реальное место на карте, ориентир на теле планеты. Другими словами, Руби Джонс не чувствует себя на тридцать шесть. Возраст, который она пишет при заполнении документов, как и количество свечей на торте, постоянно сбивает ее с толку. Настолько, что она искренне удивилась, обнаружив, что та или иная знаменитость, за чьей жизнью она наблюдала издалека, на самом деле намного моложе ее. Она могла бы поклясться, что эти женщины с их карьерами, многочисленными браками и детьми – ее ровесницы. Может, даже старше, с их-то насыщенными жизнями.

Правда в том, что Руби примерно на три года старше тех, кого еще можно назвать хорошенькими. Хотя в наши дни фильтры камер предназначены для того, чтобы скрыть недостатки, каждое утро она видит суровую реальность в зеркале: обвисшая линия подбородка, опущенные уголки рта, округлившиеся живот и бедра. У Руби не было возможности состариться с кем-то, так что каждое утро она встречает только в собственной компании и видит женщину, которую уже не назовешь хорошенькой. Она все еще сексуальная, возможно, временами даже красивая, но в ее чертах почти не осталось молодости. Руби больше не может выглядеть молодо без каких-либо ухищрений, и нет смысла это отрицать.

Как же тогда быть тридцатишестилетней? Как понять, что это значит, когда все совсем не так, как ей говорили мать, женские журналы или ее любимые авторы, на чьих книгах она выросла. Хотя они вроде бы должны были знать об этом больше. Все, что Руби известно наверняка, – это то, что она внезапно стала старше, чем до этого полагала. Вот так и получилось, что посреди импровизированной танцплощадки в Аполло-Бей, в трех часах езды от Мельбурна (и за тридевять земель от того места, где она действительно хочет оказаться), под визжащие из дешевых колонок в углу песни восьмидесятых Руби Джонс принимает решение подбросить в воздух накопленные тридцать шесть лет, закрыть глаза и посмотреть, куда они разлетятся.

Она не успеет осознать произошедшее, ибо друзья, натыкающиеся друг на друга и ревущие ей в ухо тексты песен, не помня слов, втянут ее в свой круг. Она пьяна, и они тоже. Когда наступит полночь, Салли, невесту, в конце концов вырвет на пляже, а Руби будет придерживать ее волосы, успокаивать и рассказывать, какой это был волшебный день.

– Я бы хотела, чтобы и у тебя появился кто-то, кто тебя любит, – пробормочет Салли, закончив, и тушь потечет по ее лицу. – Ты такая замечательная девушка. Наша драгоценная Руби.

Эти слова. Эта свадьба. Эта поздняя летняя ночь, наполненная звоном бокалов, босоногими танцами под мелким дождем. Все это вдруг показалось «драгоценной» Руби чересчур (или, наоборот, всего этого было мало. Она решит, когда сможет мыслить более ясно). Ее друзья в дорогих нарядах, пьющие модное вино и тайком, между поздравительными речами и выступлениями приглашенной группы, подбрасывающие в бокал таблетки. Пьяная и плачущая Салли в платье, ради которого сидела на диете все лето, выходит замуж за отличного парня, с которым познакомилась благодаря Тиндеру[3] всего год назад. «Правильный свайп»[4], как они назвали это в своих клятвах, хотя Руби, хоть убей, не могла вспомнить, влево или вправо нужно смахивать фото, чтобы сказать «да».

Позже, в пляжном домике, который она и ее друзья арендовали на выходные, Руби берет подушку и одеяло и тихо выходит на балкон нижнего этажа. На часах три часа ночи, и все остальные уже вырубились в общих кроватях. Парочки, прильнув друг к другу, свернулись калачиком или беззаботно храпят, спина к спине. Только Руби, как обычно, одна. Хотя сама она себя одинокой не считает. Должно быть более подходящее слово, чтобы описать ее вечное состояние.

Одна.

«И так сойдет», – думает она, опускаясь на влажный плетеный диван. Кто-то убрал с него губчатые подушки. Руби видит, что они сложены под выступом балкона второго этажа, но у нее нет сил их перетаскивать. Дождь всерьез разошелся, и она даже рада, что ей не слишком комфортно, рада влаге на лице и неподатливому основанию дивана, что упирается в бедро. В комнате у нее кружилась голова. Теперь же она может видеть черноту океана, слышать, как чернильная вода залива шипит на песке. Звук будто бы исходит у нее изнутри, словно это она взлетает и падает, и Руби требуется мгновение, чтобы понять, – она плачет, на этом балконе, наедине с дождем, волнами и беззвездным небом. Вскоре она рыдает так же сильно, как и природа. Все накопленное за последние несколько лет находит выход. Она не должна быть здесь.

В этот момент Руби понимает, что жизнь прошла мимо нее. Она пережила столько лет и зим, была в центре чужих вечеринок и танцполов, но каждый раз по утрам она просыпалась лишь старше на еще один день. Кроме этого ничего не менялось. Она поставила свою жизнь на паузу, в то время как мужчина, которого она любит, живет так, как ему вздумается. Предлагая ей крошечное пространство, на котором она обязана поместиться, прося ее стать маленькой, чтобы он мог держать ее поблизости, но не рядом. Одну.

Она здесь одна.

И она больше не хочет быть здесь.

По мере приближения рассвета план не становится яснее, волны, дождь и слезы пропитали все вокруг нее. Даже несколько дней спустя, когда Руби соберет свои сбережения и закажет билет в один конец из мельбурнского аэропорта Талламарин в аэропорт Кеннеди, она не поймет до конца, что делает и почему. Единственное, что Руби знает, – здесь она больше оставаться не может. Ей отчаянно нужно, чтобы что-то произошло, что угодно, лишь бы оно вывело ее из нынешнего состояния. Нью-Йорк кажется подходящим местом для переосмысления жизни – как, впрочем, и любое другое.

Итак, наши с Руби миры становятся ближе с каждой секундой.

Я могу представить ее в самолете, когда она летит ко мне, в Нью-Йорк. То, как она продолжает мысленно возвращаться в Австралию, и ее время скручивается в тугую пружину. Так что Руби летит на высоте 35 000 футов[5] над своей прежней жизнью, застыв при этом прямо посреди нее. Я вижу, как ее воспоминания проматываются, как старая кассета со сборником лучших песен, что она слышала много раз, но там, в воздухе, даже самые незначительные моменты кажутся трагичными. То, как он смотрел на нее, когда… первый раз, когда они… последний раз, когда она… Смаргивая слезы, Руби с силой прижимает указательный палец к маленькому иллюминатору. Она наблюдает, как ее ноготь белеет, а по другую сторону толстого стекла образуются идеальные крошечные звездочки инея. Вокруг нее люди уже откинулись на спинки сидений и начали храпеть. Но я знаю, что Руби не сомкнет глаз весь полет – и я тоже не могу заснуть, пока трясусь в автобусе из Висконсина. В один и тот же момент мы обе не спим, направляясь в Нью-Йорк.

И так же, как я, Руби Джонс проводит свое путешествие, снова и снова мысленно возвращаясь к любовнику, которого оставила позади. К доказательству его существования. Для меня это украденная камера, для нее – последнее сообщение, которое он отправил прямо перед тем, как она сядет в самолет.

Я скучал по тебе. В прошедшем времени.

Я скучал по тебе.

Как будто их разделяли годы, а не часы.

Мы прибываем с разницей в несколько минут.

– Вам куда? КУДА, леди?

Таксист на шумной стоянке аэропорта Кеннеди повторяет громче, почти кричит на Руби, и та лишь моргает, от разнообразия возможных ответов у нее замирает сердце. Ему просто нужен адрес. У нее есть адрес. Она может его назвать, если только ее страдающий от дефицита сна разум вспомнит детали.

– Я… э-э-э…

Руби читает название улицы и номер дома с экрана своего телефона, и звучит это, скорее, как вопрос, а не утверждение. Водитель фыркает в знак согласия и встраивается в плотный поток машин, текущий из аэропорта. Темнеет, в воздухе висит сизая дымка, а в глазах Руби начинает покалывать. Она пытается стряхнуть с себя усталость от тридцатичасового путешествия, пытается найти какую-то маленькую часть себя, которая рада оказаться здесь. Она ощущала восторг – хоть и недолго, – когда приземлилась в международном аэропорту Лос-Анджелеса. Мимолетное мгновение, когда она широко раскинула руки навстречу свободе, которая ее ждет. Но это было несколько часов назад, пока она ждала пересадку и пила дешевый кофе. А затем другой рейс перенес ее через три часовых пояса, так что она дважды пропустила рассвет и теперь понятия не имела, сколько сейчас времени.

Когда Руби смотрит в окно такси на мелькающее перед ней ее новое окружение, она думает, что, возможно, первый взгляд на знаменитую панораму Нью-Йорка поднимет ей настроение. Всем известный мост, который она тоже узнает, или одно из тех знакомых зданий, что пылают огнями, словно рождественская елка. Но пока что она видит только серые пластиковые пакеты, что подобно раздутым птицам парят над деревьями, и автостраду, врезающуюся в кривые дворы тощих, покрытых шифером домиков. Руби знает, что если сможет продержаться еще немного и удержать глаза открытыми, эти дома, рекламные щиты, агитирующие присоединиться к церкви, и заборы из металлической сетки скоро уступят место мерцающей воде, неоновым огням и тем знаменитым небоскребам из стекла и металла, настолько тонким, что они напоминают манящие пальцы. После этой мысли Руби признается себе, что бредит. Она, должно быть, больше спит, чем бодрствует, раз видит раздутых птиц и манящие пальцы.

(В то время как Руби прижимается лбом к стеклу пассажирского окна, наблюдая за манящими пальцами, я перешагиваю через трещины, лавирую между людьми, машу уличным знакам и статуям. В какой момент этого путешествия наши пути пересекутся?)

Изо всех сил стараясь держать глаза открытыми, Руби просит водителя ехать быстрее. Интересно, знает ли он, какую важную роль играет в ее жизни прямо сейчас, ведь это он доставляет ее в неизвестный мир и тем самым дает начало чему-то новому. Когда водитель начинает говорить с кем-то по мобильному телефону таким тихим голосом, что его невозможно разобрать, Руби понимает, – этому мужчине наплевать на нее и на то, как сильно сжимается ее сердце. Для него явно нет ничего нового в транспортировке еще одной потерянной, полной надежд души к тому, что ждет ее в Нью-Йорке.

Она наблюдает, как его руки скользят по рулю, каждый поворот которого напоминает обратный отсчет времени. Руби понимает, что таксисту все равно, что она приехала сюда без какого-либо плана или повода. Он просто хочет довезти ее до нужного места и вернуться к разговору с важным для него человеком, возможно, даже самому приехать к этому кому-то. Руби – это задача, которую нужно выполнить, но она не имеет отношения ни к нему, ни к Нью-Йорку, чье неоновое сияние за окном такси становится все ярче. Неожиданно ей хочется рассмеяться.

«Теперь у меня столько анонимности, – размышляет она, – что я могла бы сменить имя, устроить свою жизнь».

Затем:

– Сюда.

– Что?..

Машина внезапно останавливается, и таксист оборачивается к Руби.

– Вы сказали, вам сюда.

Он указывает на пятиэтажный жилой дом справа от него. Вдоль фасада высотой в этаж тянутся строительные леса[6], а ряд кованых пожарных лестниц змеится к крыше, создавая впечатление, будто это здание постоянно строится и перестраивается заново. Руби видит, что цифры над широкой входной дверью совпадают с теми, которые она зачитала водителю в аэропорту Кеннеди.

Потянувшись за кошельком, Руби дает таксисту щедрые чаевые. Он наконец-то смотрит на нее и слегка качает головой, прежде чем открыть багажник и поставить ее чемоданы на тротуар.

Наблюдая, как такси уносится прочь, Руби борется с желанием помахать водителю и попросить отвезти ее обратно в аэропорт. Вместо этого, когда желтое авто исчезает из виду, она с трудом поднимает свои чемоданы по бетонным ступенькам, ведущим к ее новому дому, и нажимает локтем на кнопку с надписью «Нажмите здесь». Она слышит эхо звонка и, вся дрожа, ждет, когда перед ней откроется дверь.

Моя открывается со стуком.

Когда Руби Джонс доставили к ее новой входной двери, я следила за синей точкой на экране своего телефона, которая привела меня к самому краю Центрального парка, а затем велела обогнуть его. Река Гудзон все еще оставалась слева от меня, а магазины на первых этажах вскоре сменились квартирами. На обочине начали появляться мешки с бытовым мусором. Ряды тонких голых деревьев начали вырастать прямо из тротуара. Железные заборы высотой по колено превращали каждое из них в крошечный огороженный садик, и каким-то странным образом я поняла, что добралась до улиц, где жили люди. Здесь, в Верхнем Вест-Сайде, бешеный темп Мидтауна казался далеким, ночное небо давило на плечи, а жилые улицы были почти пусты. Однако я не волновалась, присутствие людей на близлежащих улицах, происходящую вокруг меня жизнь все еще можно было почувствовать. Я чувствовала себя на удивление спокойно, приближаясь к многоквартирному дому Ноя – но впечатление испортил мужчина, курящий в дверном проеме. Он свистнул мне вслед, и я подскочила от неожиданности.

В остальном все было чудесно, но мое сердце все же пропустило пару ударов, когда я наконец добралась до нужной двери и постучала. Тут храбрость меня покинула. Меня впустили и провели по узкой лестнице, и, постепенно покрываясь испариной и прижимая «лейку» крепче к себе, я пошла мимо рядов закрытых дверей, пока не нашла нужную мне.

Собственная кровать, общая ванная комната. 300 долларов в неделю – все включено…

Да, я заплачу наличными…

Нет, у меня нет аллергии на собак…

Вот полный адрес, если поедешь на поезде, ближайшая остановка – 96-я улица и Бродвей…

Я поеду на автобусе, буду на месте к 9…

Как пожелаешь.

Как пожелаешь. Странный способ закончить беседу, подумала я тогда. Но все же оценила оперативность этого Ноя. Сделка была заключена за несколько сообщений, без каких-либо дополнительных вопросов. Никаких ненужных любезностей или болтовни. Теперь, когда мой стук эхом отдается от дерева, тонкий лист которого нас разделяет, я осознаю, что даже не знаю, как звучит его голос. Дверь в квартиру Ноя со скрипом открывается, и я вижу сначала один голубой глаз, а затем козырек темно-синей кепки. Начищенный черный ботинок. А потом что-то холодное и мокрое касается моей руки. Прежде чем я успеваю отступить, большая коричневая собака протискивается в полуоткрытую дверь и бросается на меня.

– Франклин!

Во вспышках лап и шоколадного меха появляется дергающий собаку за ошейник Ной. Мы втроем, спотыкаясь, вваливаемся в дверь, и у меня вырывается такой смешок, о существовании которого я никогда и не подозревала. Этот смех, как прохладная вода в жаркий день, оказывает мгновенное действие: любое напряжение, которое я чувствовала, ослабевает, как ремень моей сумки, которой я позволяю упасть на пол. На секунду Ной и собака исчезают, а я остаюсь одна, в самой красивой комнате, которую когда-либо видела. Под моими ногами поблескивает полированное дерево, а высокие широкие окна над сиденьями с толстыми подушками уступают место увешанным книжными полками стенам и кушеткам, достаточно большим, чтобы на них можно было лечь. Я вижу разбросанные по полу маленькие яркие игрушки – кости, резиновые цыплята и теннисные мячи, а потом у меня отвисает челюсть, потому что на другом конце комнаты я замечаю блестящее черное пианино. Над пианино – огромная сверкающая люстра, подобной которой я никогда-никогда не видела в реальной жизни. Каждый кусочек свисающего хрусталя, такой нежный, такой совершенной формы, что я сразу же думаю о каплях дождя. Или слезах.

Странная мысль приходит мне в голову, опускается на плечо, как перышко. Сколько горя видела эта комната?

Только теперь я осознаю, что Ной все еще держит собаку за ошейник, и они оба наблюдают за мной. Я знаю, что выдала себя, широко открыв глаза и рот, как рыба, выброшенная на берег. С таким же успехом я могла бы просто вытащить шестьсот долларов из своей сумочки, и признаться, что это все, что у меня есть. Конечно, я ничего из этого не сделала – это просто невозможно для человека, привыкшего к хорошей жизни. Даже Франклин, кажется, это понимал. Вместо этого я обернулась, чтобы посмотреть, по-настоящему посмотреть на человека, который здесь живет, владельца пианино, люстры, книг и собаки. Он пристально смотрит на меня в ответ, левый уголок его рта приподнимается в полуулыбке. Теперь я вижу, что он стар. Он уже дедушка, лет шестидесяти пяти или семидесяти, а еще он ниже меня ростом. На нем один из тех модных свитеров-поло, из-под которых виден аккуратный воротничок рубашки. Похоже, под кепкой «Янкис»[7] у Ноя совсем не осталось волос. Растущие пучками брови, бледно-голубые глаза, уже упомянутая полуулыбка и сухая ладонь с длинными, тонкими пальцами, которую он протягивает мне.

– Добрый вечер, – говорит он, – Алиса Ли. Очень приятно с вами познакомиться. Франклин, – Ной указывает на большую коричневую собаку, которая тянется ко мне, – очевидно, того же мнения.

Позже, оглядываясь назад и вспоминая все то, что дюйм за дюймом направляло меня к реке, я пойму, что это было незаметным началом конца: пожатие мягкой, теплой руки старика, экскурсия по его квартире с большой коричневой собакой, бегущей впереди. Свежие полотенца на комоде в спальне и шкаф с пустыми вешалками.

– Если вы захотите развесить свои вещи.

Предложение выпить чашку кофе, на которое я отвечаю «Да, пожалуйста».

Покачивание головы со словами «Нет, не беспокойтесь об этом сейчас», когда я предлагаю заплатить за мое недельное пребывание.

– Для этого у нас еще будет время, Алиса, – бросает Ной через плечо и уходит готовить мне кофе. Я тяжело опускаюсь на край своей новой кровати, Франклин у моих ног. Семь ночей и минус половина денег, что у меня имеются. И все же тот же самый смех, который ощущается как прохладная вода в жаркий день, снова рвется из моей груди.

– С тобой все будет в порядке, Алиса Ли, – говорю я вслух полотенцам, вешалкам и собаке шоколадного цвета. В тот момент мне было так приятно в это верить.

У Руби Джонс все было не так гладко.

Для начала, ее тело никак не может совладать со временем. Она пробыла в Нью-Йорке несколько часов, но чувствует себя настолько дезориентированной, что ей кажется, будто она провела тут дни – или, наоборот, считаные минуты. Когда она открыла дверь в свою квартиру-студию, ей ничего так не хотелось, как забраться прямо под одеяло широкой низкой кровати, стоявшей всего в шаге от дверного косяка. Но было еще слишком рано, так что она надела теплое пальто и отважилась пройти один квартал до Бродвея, в надежде размять ноющие ноги. Измученная столь длительным путешествием, Руби изо всех сил пытается смотреть на бесконечные строительные леса, магазины и трещины на тротуарах, а также на идущих слишком быстро и говорящих слишком громко людей как на что-то захватывающее, а не как на реквизит или массовку на съемочной площадке. Оказавшись где-то между реальностью и бредом, она, потерянная и замерзшая, бродит взад и вперед по улице, пока не покупает кусок пиццы с сыром за 1,27 доллара и бутылку «Серого Гуся»[8] за 59 долларов, чтобы отметить приезд. Забрав первый нью-йоркский ужин в свою комнату, Руби сидит, скрестив ноги, посреди низкой кровати, слизывая жир с пальцев и попивая водку прямо из бутылки.

Увидев себя в зеркале, стоящем напротив кровати, Руби не может удержаться от смешка и прижимает руку ко рту, чтобы заглушить звук.

У женщины в зеркале волосы почти такие же жирные, как кусок пиццы, покрасневшие щеки и губы, которые начинают трескаться. Какое неблагородное начало ее приключения, признает она, ущипнув себя за дряблую, синеватую кожу, собравшуюся под глазами. Руби прикидывает, насколько она все-таки устала, прежде чем снова приложиться к бутылке.

Это так волнующе, Руби! Какой потрясающий план! Боже, ты такая храбрая!

После того как она объявила о своем намерении переехать в Нью-Йорк на шесть месяцев, все, казалось, говорили с ней только восклицаниями. Было что-то особенное в том, что она делала – бросала свою работу, раздавала большую часть мебели и одежды, укладывала всю свою жизнь в два чемодана цвета «синий металлик». Похоже, это вдохновляло людей, заставляло их устремлять взгляды за горизонт и вырывало тихие признания, куда бы она ни пошла. Я всегда хотел… Хотел бы я… Может быть, однажды я…

Какое-то время Руби была посвящена в целый мир тайных желаний, которыми с ней без приглашения делились как друзья, так и незнакомцы. Теперь, с водкой на губах и слегка покачивающейся комнатой вокруг, Руби кажется странным думать обо всех этих людях, живущих где-то там, в Мельбурне, в котором уже наступило завтра. Из-за своего нового часового пояса она теперь будет постоянно жить позади них, гоняясь за часами, уже отсчитываемыми в Австралии, хотя люди, что остались там, предполагают, будто это она их опережает. Ведь она сама решила взять творческий отпуск, чтобы жить в Нью-Йорке, просто потому, что может себе это позволить. С таким же успехом она могла бы сказать людям, что летит на Луну.

– Так я храбрая или все же сумасшедшая? – спрашивает она бутылку водки, комнату и свое туманное отражение в зеркале. Так и не получив достойного ответа, Руби проваливается в сон.

На часах два часа ночи, это ее первое утро в Нью-Йорке, и Руби совершенно и окончательно проснулась. Простыни насквозь промокли от пота. Когда Руби встает, чтобы отправиться в ванную, ее тянет вперед, словно ее тело хочет находиться не здесь, а где-то еще. Где-то еще. Если говорить откровенно, то ее настоящее местоположение настолько «где-то-ещеистее», что дальше просто не бывает. Здесь, в этом городе, проживает… сколько? Восемь миллионов? Девять? Неважно, учитывая, что из этого числа она знает только двух человек: бывших коллег, которые пожелали с ней увидеться. В ближайшее время, Руби. Как только ты устроишься.

«Что ж, – думает она. – Вот и я!» Она уже устроилась, но совсем не чувствует себя храброй.

Что бы подумали об этом признании те друзья и незнакомцы, оставшиеся в Мельбурне?

Все еще пошатываясь, Руби возвращается из ванной и садится на край кровати как раз в тот момент, когда за окном начинает завывать сирена. Знакомый звук, раздающийся в темноте, но все же он чем-то отличается от сирен «скорой помощи», которые она привыкла слышать дома. Возможно, более меланхоличный. Почему-то – теперь Руби подходит к окну, смотрит вниз на пустую улицу – эта нью-йоркская сирена кажется ей уже свыкшейся с безысходностью, уставшей от чрезмерного использования, словно все худшее, что могло случиться, уже произошло. Еще одно бредовое размышление, придание чего-то поэтичного совершенно обычной вещи, но под этим скрывается что-то еще. Новый вид одиночества – скоро Руби поймает себя на том, что разговаривает с предметами, как с людьми, ведет беседы со своей расческой, бутылками из-под водки и подушками на кровати, просто чтобы сказать хоть что-нибудь. В эти первые, ранние часы Руби будто бы предчувствует надвигающуюся изоляцию, грядущие дни, когда ей не с кем будет поговорить, если только не потребуется повторить свой заказ на завтрак или поблагодарить незнакомцев за то, что придержали для нее дверь.

В это первое одинокое утро, когда Руби отвернется от окна, прикрывая жалюзи груды черных мешков для мусора, похожие на джунгли строительные леса и припаркованные внизу машины, Руби признает, что больше не сможет уснуть. Вместо этого она аккуратно распаковывает свои чемоданы, развешивает платья и жакеты, раскладывает обувь. Когда с этим покончено, пустые чемоданы остаются у двери, а она составляет список вещей, которые могли бы сделать эту комнату с чистым бельем и отдельной ванной комнатой более похожей на дом. Стакан для водки. Свеча. Посуда для микроволновой печи, что стоит в углу, и ваза для свежих цветов. Маленькие, но дорогие сердцу вещи, безделушки, способные напомнить ей, что теперь она живет здесь. Здесь. В десяти тысячах миль[9] от Мельбурна.

В десяти тысячах миль от него.

Нам обеим пришлось уехать. И, возможно, Руби, сражающаяся с похмельем от водки, разницей в часовых поясах и серым светом раннего утра, права.

Может быть, люди, которые кажутся храбрыми, просто делают то, что должны. Тогда собрать вещи и в корне поменять свою жизнь – не храбрость, а отсутствие другого выхода и внезапное осознание того, что вам, вероятно, больше нечего терять.

Возможно, я крепко сплю этим утром, пока она составляет свои списки и удивляется своим же безумным мыслям. Но не заблуждайтесь. Пусть мы и приехали из разных мест, но, когда речь заходит о том, как мы оказались здесь, в Нью-Йорке, у нас с Руби Джонс находится много общего.

Три

Что ж, расскажу вам о моей первой неделе в Нью-Йорке.

Я будто бы живу внутри одного из старых воскресных киномюзиклов, которые настолько яркие и жизнерадостные, что ты не можешь оторваться, даже если совсем не хочешь их смотреть. Даже когда идет дождь, а здесь он идет часто, серость не давит сверху, по крайней мере, на меня. Иногда, прогуливаясь по Мидтауну, я останавливаюсь посреди улицы, всего на секунду, чтобы взглянуть на сверкающий Крайслер-билдинг[10], готовый вспорхнуть в небо со своего насеста на Лексингтон-авеню. Мне это здание кажется таким же прекрасным, словно королева красоты из шестидесятых, вся в серебряных блестках, с лентой и короной. Я всегда машу ей рукой, незаметно, хотя не думаю, что на меня хоть кто-то обратит внимание, а потом перехожу улицу, чтобы не оказаться под колесами сигналящего желтого такси или автобуса, чей маршрут проходит через весь город.

Теперь я знаю об этом, а еще о верхней и нижней частях города, а также о том, что Бродвей течет по Нью-Йорку, словно река. Я познакомилась с районами и кварталами, поняла, какой стороны тротуара держаться. Я даже больше не боюсь тех странных дверей, что ведут в подвалы, наполненные цветами, фруктами и другими всевозможными вещами. Так много того, чего никогда не встречалось в тех маленьких городках, где я провела детство, теперь обрело смысл, будто приехавшая сюда неделю назад девушка прожила в этом городе год.

Есть так много мест, которые мне еще предстоит увидеть, я составляю совершенно новые маршруты, но пока достаточно помахать Крайслер-билдинг и пройти квартал за кварталом, фотографируя каждую новую вещь, с которой я сталкиваюсь. Я люблю смотреть на город через объектив камеры; все меняется, когда ты сам становишься наблюдателем. Должно быть, это понимали и мой отец, и мистер Джексон. Спокойный контроль, который вы чувствуете, когда приближаете, фокусируете, щелкаете. Возможно, у моей матери все сложилось бы по-другому – возможно, у меня все сложилось бы по-другому, – если бы она тоже находилась по другую сторону камеры. В моменты, когда я позволяю себе думать о ней, я хочу показать ей, что запечатлела в этом городе, который она так любила, но слишком быстро покинула.

Я не знаю, хороши ли мои снимки. Старая Leica не похожа ни на одну камеру, которой я пользовалась раньше. Я все еще учусь одновременно держать ее и двигать рычаг фокусировки большим пальцем, а также неподвижно удерживать маленький корпус другой рукой. Объектив крошечный; сначала через такое маленькое окошко я ничего не могла разглядеть, но через неделю, кажется, освоилась. Это все равно что начать видеть вещи не так, как делал всю жизнь. Когда вы регулируете диафрагму[11], сужаете отверстие объектива, в фокус попадают фоновые объекты. Как будто ты приближаешь, притягиваешь к себе весь мир. Ничто больше не кажется таким далеким.

По большей части я должна благодарить Ноя. Я действительно благодарю его. Каждую ночь, перед тем, как заснуть. Потому что теперь, когда мои первые семь дней истекли, он позволяет мне бесплатно жить в его квартире – «браунстоуне»[12], этот термин я тоже теперь знаю, – пока я не найду работу и не смогу платить сама. Так он выразился, когда предложил это за кофе и свежими рогаликами в середине первой недели. Я прямо тогда и сказала ему, что не хочу быть благотворительным проектом. Но я уже влюбилась в свою спальню, пианино и эркеры[13].

– Как вы вообще называете эти окна? – спросила я его, выглядывая вниз, на улицу. Я знала, что буду скучать по мокрому носу Франклина, которым он постоянно утыкается мне в руку. Кроме того, с самого начала было понятно, что с Ноем будет легко ужиться. Ему нравилось, когда я спрашивала, куда пойти и на что посмотреть в городе, хотя сам он не задавал вопросов. Тем не менее, за тем завтраком я немного рассказала ему о своей жизни.

– Я не хочу полагаться на вас, – сказала я. – Не после того, через что я прошла. Но я бы очень, очень хотела остаться здесь.

Решение нашлось: на дверце холодильника мы ведем бухгалтерскую книгу, подсчитываем, сколько дней я провела здесь. Каждое утро быстрым движением черных чернил на белом листе бумаги Ной делает новую пометку, так что у нас есть запись о том, как много я ему задолжала. По мере того как дни превращаются в недели, эти черные метки распространяются вдоль и поперек страницы, но я никогда не удосуживаюсь их сосчитать. Я ведь только в начале своего пути, и я смотрю на них как на плату за выживание.

Если добьюсь успеха здесь…

Вы знаете, сколько в мире песен о Нью-Йорке? Когда ты живешь здесь, улицы будто поют тебе серенаду. Помните, как я сказала, что не буду растрачивать свою независимость впустую? Если бы вы знали, через что я прошла. Даже не то, что я рассказала Ною, а то, что было до этого. И еще раньше. Что ж, вы бы поняли, почему на этот раз я отдала свое сердце месту, а не человеку.

Можете ли вы себе представить, чтобы место было похожим на человека? Что оно способно утешить вас, спеть вам или удивить вас. Место, где простой выход из метро может вызвать у вас те же мурашки, которые бегут у вас по шее прямо перед тем, как поцеловать кого-то? Когда я рассказала об этом Ною, когда сказала, что чувствую себя почти так, как если бы влюбилась в Нью-Йорк, он забавно улыбнулся и назвал меня Малышкой Джоан[14]. До сих пор не знаю, что это значит.

(По правде говоря, он говорит много вещей, которых я не понимаю.)

Но сейчас важнее другое: я счастлива. Всякий раз, когда моя тревога возвращается, я просто выхожу на улицу, неважно, который сейчас час, и брожу по улицам, проспектам и набережным, пока не успокоюсь. А еще Ной купил мне пару кроссовок. На пятый день я вернулась домой после долгой прогулки, а они лежали в коробке на кровати. Наклейка с ценой была соскоблена, так что осталась только часть – 97 центов. Фиолетовые, на толстой подошве, пахнущие резиной и краской, и такие новомодные. Все равно, что надеть на ноги будущее и все возможности, которые ждут меня впереди. По крайней мере, так я себя чувствовала. Я даже прослезилась, но не стала рассказывать об этом Ною. Я также не стала открыто благодарить его, потому что уже успела понять, – подобные церемонии ему не нравились. Я только создала долговую расписку, наклеив слово «Кроссовки» на дверцу холодильника, рядом с учетом неоплаченных дней.

Странно думать, что всего неделю назад у меня почти ничего не было: стремительно заканчивающаяся наличка, единственный рулон черно-белой пленки для моей камеры и туфли на тонкой подошве. Я все время вычитала потраченное и цеплялась за то, что еще осталось. Теперь же расчет изменился, жизнь захватила, наполнила меня. От счастья у меня кружится голова. Я живу в чужой квартире, в чужом городе, но и то, и другое дает мне надежду, что однажды я почувствую себя здесь как дома. Ной со своими долговыми записками и новыми кроссовками, – он даже без моих жалоб или намеков понял, что эти долгие прогулки причиняют боль моим ногам. И сам Нью-Йорк, с весенним дождем, словно благословением, сулящим очищение. Мой новый, но в то же время старый город, и его облик меняется, стоит только посмотреть налево, направо или вверх. Из всех узоров я предпочитаю идеальные линии проспектов. Сужение расстояния до чего-то, что вы можете увидеть, понять. Вчера, когда я отважилась отправиться дальше на юг, одна улица переходила в другую прямо у меня под ногами, без всякого предупреждения, так что, лишь немного уйдя влево, я впервые заблудилась. Мне не доставало уверенности проспектов верхней части города, открытости Колумбуса и Амстердама, поэтому я села на первый же поезд, идущий домой.

Дом.

Когда я выхожу на разведку, мимо меня проносится так много работников в белых кроссовках и костюмах-двойках. Они очень быстро ходят, но руки у них остаются почти неподвижными – так выглядят все люди, которые очень спешат. Мне не нравится, что они никогда не останавливаются и не оглядываются по сторонам. Им и в голову не приходит посмотреть налево, направо или вверх, чтобы увидеть город под другим углом.

Наблюдая за этими людьми каждый день, я клянусь, что, дожив до их возраста, не стану надевать сковывающую движения юбку-карандаш с кроссовками. Я не буду шагать быстрее, чем люди вокруг меня. Я научусь медленно и грациозно ходить на высоких каблуках или, кто знает, буду чувствовать себя комфортно, бродя по улицам в своих кроссовках. Тогда юбки-карандаши вообще будут ни к чему.

В первые семь дней я все еще думаю, что выбор будет за мной.

Всего в нескольких улицах от квартиры Ноя Руби едва может встать с постели. Словно в тот момент, когда отпала необходимость куда-то спешить – на работу, поздний завтрак с друзьями или сеансы физиотерапии два раза в неделю, – печаль навалилась на нее, напитав собой конечности и веки. Пока я слоняюсь по Манхэттену, вглядываясь в мир через свой объектив, она остается в своей комнате, час за часом разглядывая серый потолок. Она лежит, и у нее достаточно времени, чтобы обдумать свою жизнь. Неужели кризис среднего возраста настиг ее так рано? Или она просто слишком переутомилась? У нее легкая депрессия? Или же именно так чувствует себя лишенный надежды, полностью опустошенный человек?

Рано или поздно, тебя все равно настигает самое худшее.

Что-то подобное ей однажды сказал друг: он рассуждал о том, как выбраться из полосы невезения. В то время они видели в этой мысли успокоение, предполагая, что любым испытаниям должен быть предел. Все могло стать настолько плохо только перед тем, как удача снова повернется к тебе лицом. Но теперь, натянув одеяло до подбородка, под доносящиеся из окна звуки Верхнего Вест-Сайда, Руби задается вопросом, правильно ли поняла эти слова. Возможно, ее друг имел в виду, что вечно убегать от своей печали не получится. Она догонит. Рано или поздно. В Мельбурне она жила в своего рода эмоциональном застое – избегала жалости к себе, никогда не позволяла себе трезво посмотреть на ситуацию, в которой оказалась.

Возможно, это и было самое худшее: загнать свои чувства так глубоко, что они начали тянуть вниз, стали якорем. И теперь, когда ей некуда было идти, не с кем было встречаться, она внезапно обнаружила, что не может пошевелиться.

И чего же она так старательно пыталась избежать? Какая реальность удерживала ее в постели всю первую неделю в Нью-Йорке, пока за окном зима постепенно сменялась весной? Вот какая: мужчина, которого она любит, собирается жениться на другой.

А ведь она знала об этом, когда встретила Эша. Только не придала значения. Новый сотрудник рекламного агентства, у которого совсем недавно состоялась помолвка. Ну и что, многие люди их возраста уже поженились. Только позже, когда Руби почувствовала тяжесть его руки на своем бедре и прикосновение его губ к плечу, от этого факта стала зависеть ее жизнь. Была назначена дата свадьбы, и отношение Руби ко времени изменилось. У будущего появилась отметка, конечная дата. Именно тогда Руби перестала строить хоть какие-то планы. У нее оставалось все меньше времени, чтобы переубедить Эша, помочь ему не совершить ошибку. Если это означало жить исключительно сегодняшним днем и являться к нему по первому зову, все это окупится, когда Эш наконец передумает.

Вот только он этого не сделал.

Через полгода он станет женатым мужчиной. Цветовая гамма выбрана, посуда заказана. Приходят ответы на приглашения, а Эмма, его невеста, уже провела две из четырех примерок платья (на первой она даже плакала).

– Ты… хочешь прийти?

Руби так и не смогла понять, был ли нерешительный вопрос Эша наивностью или жестокостью. Он задал его, прижавшись грудью к ее обнаженной спине, а его левая рука покоилась на изгибе ее талии. Теперь, за океаном, одна в пустой постели, она осознает, что в том вопросе скрывалось и то, и другое. Что-то начинает шевелиться в Руби Джонс. Едва заметное тепло, словно кто-то раздувает огонь глубоко внутри нее, желая, чтобы тот разгорелся и превратился в пылающий костер. С новой порцией кислорода происходит первый взрыв. Достаточно большой, чтобы вытолкнуть ее из постели и заставить надеть кроссовки. Впервые за семь дней она приняла вертикальное положение, если не считать небольших забегов, которые Руби совершила в поисках еды и водки. Она чувствует себя шаткой, неуверенной, но пока завязывает шнурки двойными узлами, ощущает, как гнев, будто топливо, разливается по ее телу. Эш пригласил ее на свою свадьбу, в то время как она все еще чувствовала вкус своей кожи на его губах. Он намеренно оттолкнул ее, превратив крепкую связь между ними в тонкую ниточку. Тянуться к ее телу, пренебрегая ее мыслями и чувствами, было жестоко и расчетливо. Тогда это ее не шокировало, потому что, по правде говоря, он всегда таким был.

Неудивительно, что она привыкла подавлять собственные чувства.

Снаружи льет как из ведра, но Руби едва замечает дождь. Она направляется на восток, к Центральному парку, и, шлепая по темным маслянистым лужам, смахивает капли с глаз. Когда мышцы начинают протестовать, она наслаждается болью, заставляет себя двигаться быстрее. Руби рассуждает, что если и стоит от чего-то убегать, то от ужасного оцепенения, которое удерживало ее в постели все эти дни. Уж лучше чувствовать боль в напряженных ногах и испытать сердце на прочность, чем позволить еще одному дню пройти мимо нее. Руби входит в парк, мокрый гравий хрустит под ее ногами. Прикинув про себя, она решительно направляется к ближайшему водохранилищу.

Добравшись до озера, Руби начинает бежать не в том направлении. Держась левой стороны, она бежит по часовой стрелке, как если бы возвращалась домой, но вскоре осознает свою ошибку. Попадающиеся ей навстречу бегуны хмурятся или вздыхают. Некоторые из них, проходя мимо, качают головой, а один или два делают вид, что вынуждены уступить ей дорогу. Руби собирается извиниться, но передумывает. Развернуться и побежать не туда вместе с толпой ей мешает упрямство и кое-что еще. Столько лет она отодвигала себя на второй план, что теперь находит это волнующим – хоть раз занять все свободное место и заставить других уступать ей дорогу.

Час спустя, когда Руби возвращается в свой многоквартирный дом, она все еще ощущает эйфорию[15]. Она так промокла, что приходится выжимать футболку, прежде чем войти внутрь. Парень за стойкой регистрации сочувствующе улыбается, когда она проходит мимо, но Руби улыбается в ответ и говорит, что ей нравится такая погода.

– Это так освежает!

Теперь парень за стойкой выглядит обеспокоенным: это не та Руби, к которой он привык за эти дни (да, он заметил еду навынос и водку, так что, учитывая ее нечастые появления за последние несколько дней, у него уже сложилось собственное мнение о новой квартирантке. Он пришел к выводу, что она съедет в течение недели).

– У нас есть зонтики, которые можно брать. Если… если хотите, – неуверенно говорит он в спину Руби, когда та уже входит в маленький лифт в конце вестибюля, после чего двери между ними закрываются.

Через несколько минут, когда Руби встает под душ, она вспоминает встревоженное выражение лица парня за стойкой регистрации и начинает смеяться. То, что тебя посчитали странной в Нью-Йорке – триумф, почти что новое рождение. Под горячей водой она закрывает глаза и смеется так сильно, что плачет, эмоции смешиваются, подобно еще не засохшим краскам, и стекают с ее кожи. Она решает, что это и будет ее настоящим началом. Своего рода крещением, после которого она станет полностью обновленной. Выйдя из душа, Руби укутывается в полотенце, кожу немного покалывает. Она идет к своему маленькому шкафу, чтобы найти в нем самое красивое платье. Перебирая пальцами мягкий хлопок юбки, она представляет, как плывет по летним улицам Нью-Йорка, оставляя за собой яркий, радостный шлейф красок.

За этими кирпичными стенами прячется целый мир, и она наконец готова с ним познакомиться.

Улыбаясь, она обдумывает эту мысль, когда жужжит лежащий на тумбочке телефон. Отвернувшись от шкафа, Руби берет его в руки и проверяет светящийся экран.

Привет.

Образы красивых платьев, теплых летних дней и ярких цветов исчезают. Якорь снова опускается, когда приходит второе сообщение.

Как бы мне хотелось, чтобы ты все еще была здесь.

Эш.

Руби тяжело опускается на кровать. То убирает телефон подальше, то снова прижимает его к груди. Проходит пять минут. Ее сердце колотится, а пальцы дрожат. Она начинает набирать ответ.

* * *

Не стоит думать, что только Руби проходит через подобное. Возможно, сейчас мне лучше, но у меня тоже бывают моменты, когда я живу прошлым, когда оно затягивает меня. Вот в чем дело. Вы не выходите из самолета или автобуса, оставляя прежнего себя позади. Никакая пробежка или внезапное озарение не превратят вас в нового человека. Не изменят полностью, совсем не так, как рассказывают книги по саморазвитию или дневные ток-шоу (я часто смотрела их со своей лучшей подругой Тэмми). Если спросите меня, в чемодан вы упаковываете груз прожитых лет, а люди, успевшие причинить вам боль, вплавляются в вашу кожу. Иногда по утрам я просыпаюсь с мистером Джексоном, как будто он прокрался ночью в мою постель. Временами – как например вчера – появляется моя мама. Особый аромат ее нежной кожи, запах пудры и роз, необъяснимым образом наполняет комнату. Мне не нравится, когда это происходит. Как и у Руби, мое сердце колотится, а пальцы дрожат. Но, в отличие от нее, я не отвечаю этим призракам. Я жду, когда мой пульс замедлится, а дрожь прекратится. Я все еще смотрю вперед. Моя мама может заглянуть в гости, как и мистер Джексон, при желании. Просто я никогда не позволяю им оставаться надолго.

Я исчезла осознанно. Сбежала от жизни, которой не хотела жить, точно так же, как Руби. Но, в отличие от нее, я никому не сказала, куда направляюсь. Даже моей лучшей подруге. Я позволила Тэмми думать, что останусь там, где она в последний раз меня видела. Я хотела ускользнуть из прежней жизни незаметно. И если определенные люди остались со мной, если они без приглашения отправились в путешествие в моем чемодане, они, по крайней мере, не могут снова ранить меня. Это выглядело, как хорошее начало, словно у меня было время исцелиться от всей боли, что они причинили мне.

Я хотела начать все сначала. Хотела исчезнуть.

Но исчезнуть – не значит быть забытой. Стоит внести ясность – быть забытой я никогда не хотела.

Четыре

На восьмой день, за завтраком, Ной предлагает мне работу. Еще один неожиданный подарок. Последние несколько дней он оставлял в моей комнате в основном небольшие и всегда полезные предметы, так что, возвращаясь домой после прогулок по городу, я находила то термос, то спортивные носки на краю своей кровати. Всякий раз, когда я появляюсь, держа в руках последнюю безделушку, которую он оставил, Ной просто взмахивает рукой в сторону холодильника, на дверце которого растет коллекция моих долговых расписок.

– Я не люблю, когда мне не возвращают долги, – сказал он вчера, когда я заявила, что не могу принять фиолетовую дутую куртку, что ждала меня на комоде. Носки и термос – одно, но куртка была уже чересчур, и я сомневалась, стоит ли соглашаться. – Когда-нибудь ты вернешь мне деньги, – спокойно сказал Ной, отмахиваясь от моих опасений. – А до тех пор, со всеми прогулками, что ты совершаешь, легко и простудиться, малышка Джоан.

В детстве я читала о воронах, птицах из тафты, как я их называла. Я одновременно боялась и восхищалась изгибами их черных перьев. Известно, что вороны оставляют подарки людям, которые им нравятся, которым они доверяют. Блестящие, красивые, а также практичные вещи. Такой у них способ общения без слов, поэтому я пришла к выводу, что Ной делает то же самое.

Даже если я не до конца понимаю, как смогла заслужить его доверие так быстро, или почему он решил взять меня под свое человеческое крыло.

(Мама называла воронов птицами смерти. Предвестниками, что кружат в ожидании. Ее суеверия часто становились поводом для споров между нами.)

А теперь самый большой сюрприз из всех. Предложение денег и независимости. Работа! Ной говорит, что я могу стать его ассистентом, помогать ему с собаками. Он выгуливает собак. Здесь, в Верхнем Вест-Сайде. Раньше он занимался чем-то еще, носил костюм и галстук, работал в центре города. Должно быть, он делал что-то важное, потому что теперь владеет квартирой с огромными окнами, пианино и люстрой. Хотя, в наши дни он определенно предпочитает собак людям. В этом районе уйма собак, которых нужно выгуливать. Не то чтобы у них имеются отдельные дворы для игр, и я никогда не видела одиноких бродящих по улице собак, поэтому, когда Ной говорит, что подумывает о внедрении в свой бизнес уход за питомцами на дому, это кажется логичным. У людей по соседству появится место, где они смогут оставить своих модных породистых псов или милых старых дворняг, пока сами отправляются в деловую поездку или на выходные в Хэмптон, куда, похоже, часто ездят богатые люди. Хотя Ной говорит, что не был там вот уже много лет.

(У Ноя, похоже, нет друзей. Если у него звонит телефон, это обязательно связано с собакой. И хотя на стенах его квартиры много дорогих на вид произведений искусства, я еще не видела ни одной фотографии в рамке. Учитывая, что у меня их тоже нет, это не кажется таким уж странным. А если это все-таки ненормально, то он такой же странный, как и я. Без сомнения, у него тоже есть люди, которых он видит, стоит только закрыть глаза. Люди, от воспоминаний о которых он тоже старается избавиться, но полагаю, мне не стоит лезть к нему в душу. Ной добр к собакам и ко мне – это все, что мне нужно знать на данный момент.)

Пока Ной объясняет условия своего предложения, я уплетаю рогалик со сливочным сыром. Он говорит, что арендная плата отныне будет вычитаться из моей зарплаты, которая также покроет расходы на еду и удобства в квартире. Он ссылается на нацарапанные в желтом блокноте, что лежит между нами, заметки, комбинации слов и уравнений, каракули, которые я не могу разобрать. Наконец подняв глаза, Ной говорит, что таким образом у меня должно остаться сто пятьдесят долларов в неделю наличными.

– Ты будешь работать четыре дня в неделю, с восьми утра до трех. Придется заниматься и выгулом, и присмотром, в зависимости от ситуации. За каждой собакой следует ухаживать по-своему, но у тебя никогда не будет больше двух клиентов одновременно, плюс Франклин.

Ной что-то вычеркивает из своих записей, смотрит на меня своими блестящими глазами и протягивает руку. Перед глазами встает образ черных шелестящих перьев.

– Так ты согласна?

И, о ужас, я снова готова разрыдаться, но вместо этого я молча киваю, прижимая язык к нёбу – я где-то вычитала, что так просто невозможно заплакать. Но мои глаза все равно наполняются слезами, когда я пожимаю Ною руку. Я знаю, что в его нацарапанных уравнениях не могло быть такой суммы, которая, покрыв арендную плату, расходы на еду и счета, все равно оставляла бы меня с деньгами в кармане. Я также уверена, что на самом деле Ною не нужно расширять свой бизнес, что он работает не ради денег, а ради общения со своими четвероногими друзьями и возможности время от времени выходить из дома. Я не всегда могу понять мотивы людей, но новый бизнес по уходу за собаками на дому, несомненно, был изобретен ради меня. И я чувствую, что таким образом Ной хочет убедиться, что я буду возвращаться к нему каждый день.

Мысли в моей голове спутаны, меня ошеломляют возможности и свобода, что подарил мне Ной. Не знаю, почему он помогает мне, почему проявляет ко мне такую заботу, которую, похоже, предпочитает не растрачивать на других людей, если таковые вообще есть в его жизни. Позже, когда мы начнем вести более откровенные разговоры, я спрошу Ноя, почему он разместил объявление об аренде комнаты, что побудило этого уверенного в себе человека, интроверта по сути, открыть двери в свою жизнь. Но пока что достаточно и того, что я глубоко благодарна за то, где оказалась. Когда мы планируем мои первые смены в нашем новом пансионе для собак, я позволяю себе поверить, что заслуживаю того, что грядет – новой жизни, в которой для меня будет место.

В мире, где с добротой незнакомцев, о которой я так часто слышала, наконец-то встретилась я сама.

Вы удивлены тем, как мало времени требуется, чтобы стены, что я возвела вокруг себя, рухнули? Полагаю, сложись все по-другому, вы могли бы сказать, что я сделала правильный выбор. То, с какой готовностью я приняла этот новый поворот своей жизни, когда обычно такие девушки, как я, часто возвращаются к своим старым привычкам. Вы, наверное, даже восхищаетесь моей стойкостью, хотите похлопать меня по плечу, поздравить со всеми позитивными изменениями, которые я вношу в свою жизнь?

Что ж, тогда мы побудем в этой чудесной фантазии еще чуть-чуть.

* * *

Руби словно бьет в лихорадке. Возможно, это как-то связано с сексом. Или связано с ним напрямую. С тех пор как Эш отправил ей СМС, тело Руби решило реагировать на малейшее прикосновение: прохладные простыни, что касаются ее голых ног, горячая вода, что стекает по ее спине. Даже то, как она откусывает яблоко или перекладывает еду с вилки на язык, почему-то стало эротичным. Секс ей даже снится, и Руби просыпается, запутавшись в простынях. Каждое утро, когда она открывает глаза, ее ключица болит и горит, словно именно к ней подключен электрический шнур ее желания.

И этот шнур продолжает тянуть ее обратно к нему.

Руби привыкла желать Эша издалека, но новый, вспыхнувший внутри нее пыл ощущается по-другому. Вскоре она понимает, что дело не только в ее любовнике, хотя воспоминание о его губах и руках мгновенно заставляет ее желудок переворачиваться. Она вспоминает, как ее бабушка сплетничала о двоюродной сестре, известной своими скандальными любовными похождениями:

– О, эта женщина постоянно выходит на охоту, – и эта старомодная поговорка, произнесенная с поджатыми губами, возможно, лучше всего описывает состояние Руби после недели абсолютной отрешенности от любых чувств и эмоций.

(Она уже не помнит о недавнем взрыве эмоций, не помнит ту женщину, что танцевала на свадьбе Салли. Мы не всегда вспоминаем правильные моменты.)

Пытаясь отвлечься, Руби составляет список мест, которые стоит посетить на второй неделе в Нью-Йорке, которая почему-то кажется ей первой. Отмечая названия мест в своем блокноте, она бывает в Метрополитене[16], катается на пароме Статен-Айленд, садится на поезд до Бруклина и под дождем возвращается пешком по мосту. Этот непрекращающийся весенний дождь теперь для нее такая же часть города, как мусор и строительные леса, как сетевые магазины на каждом углу и картонный проездной на метро, который она носит в сумочке. У Руби есть счет в банке, и он помогает ей знакомиться с Нью-Йорком. Он позволяет ей купить мартини с водкой и французские свечи для ее маленькой студии, а также новое платье Дианы фон Фюрстенберг, которое два дня назад Руби надела на спектакль в Линкольн-центре. Одна из ее любимых киноактрис стояла на сцене полуголая, так близко, что Руби смогла разглядеть темные ореолы ее сосков. Одним словом – Нью-Йорк!

Этому городу теперь посвящены посты в ее социальных сетях, сообщения матери и телефонные звонки старшей сестре Кэсси, которая осталась со своей семьей в Мельбурне.

Однако есть и другой Нью-Йорк. Нью-Йорк, когда она сверлит взглядом потолок в мучительном ожидании раннего утреннего звонка, сигнала, возвещающего о текстовом сообщении Эша, момент, когда она бросается к телефону. Руби спит обнаженной, в полной готовности, за что Эш невероятно признателен. Оказывается, он присутствует в этом городе так же, как и в том, который она покинула. Словно первая неделя молчания заставила его еще усерднее пытаться достучаться до нее. Их разговоры становятся такими же жизненно необходимыми, какими были, когда они впервые познавали друг друга. Кажется, это было целую вечность назад.

Я не могу уснуть, Руби. Ты сводишь меня с ума. Я думал о тебе весь день. Покажи мне свою…

– Нет, – сказала она Кэсси прошлым вечером. – Мы не разговаривали с тех пор, как я приехала сюда.

Руби ненавидит ложь. Она понимает, как была бы разочарована ее сестра, если бы узнала, что она все еще общается с Эшем. Но каждое утро Руби говорит себе, что это мелочи. Одна маленькая ложь и триста квадратных миль чего-то еще. На завтра запланирован Кони-Айленд. Американский балет. Кабаре в Гринвич-Виллидж. Еще один бар на крыше и еще один неоправданно дорогой коктейль. Руби пытается стать лучше, но она никогда не обещала быть идеальной.

Руби Джонс много думает об идеалах.

Она считает, что невеста Эша идеальна. Руби не из тех женщин, которым все равно, что у их любовника скоро появится жена. Она не станет клише, по крайней мере, не большим, чем уже стала. А значит, – она часто впадает в другие крайности, – она будет идеализировать женщину, которую никогда не встречала, с которой никогда не разговаривала. Воображать белые зубы и аккуратные ногти, прозрачный блеск для губ и легкий тональный крем. Брюки-капри и дорогие часы. Безымянный палец, украшенный единственным бриллиантом, и длинные блестящие волосы. Скорее всего, с успехом оконченное второе высшее, а также год волонтерской работы где-то за границей. Эта женщина прочитывает книгу за раз, а на вечеринку всегда приходит с фирменным блюдом. По просьбе хозяев, конечно же, потому что всем нравится, как Эмма готовит… На этом список воображаемых достоинств обрывается. Одно дело создать в своей голове версию невесты Эша, сформировать облик человека, основываясь на том немногом, что известно из социальных сетей и подслушанных разговоров. Совсем другое – с болью втискивать свое творение в реальный мир, который эта женщина делит с Эшем, наполненный друзьями, зваными обедами, выходными и другими планами. Размышляя об этом, Руби сжимает челюсти, но признает, что она – всего лишь каракули на салфетке, в то время как невеста Эша – громадные абзацы текста со всеми необходимыми знаками препинания; Эмма составляет целые абзацы его жизни.

Руби было бы глупо зацикливаться на том, чего ей не достает.

Лучше сосредоточиться на том, что она сама приносит в жизнь Эша. На том, что она в нем пробуждает.

– С тобой я становлюсь другим, – однажды сказал он, и Руби верит, что, по крайней мере, это – правда.

(Возможно ли, что, будучи с кем-то, мы совсем не меняемся? Если нет, то куда при расставании исчезает наша новая версия? Я много думала об этом после ухода моей матери.)

Руби думает, что причина ее состояния в погоде. Постоянный дождь вызывает воспоминания о долгих днях, проведенных в постели, что напоминает ей о переплетенных конечностях, медленных поцелуях и дремоте в чьих-то объятиях. Последние несколько дней одиноких прогулок по городу явно усилили ее тоску и желание иметь рядом близкого человека. Ничего не поменяет того факта, что большинство ее воспоминаний о долгих вечерах, проведенных в постели, выдуманы: после Эша у нее никого не было, а он редко оставался дольше, чем на час или два, в лучшем случае. От этой правды сердце Руби дрожит, как натянутая гитарная струна. Внезапно ей в голову приходит мысль, что на самом деле ей просто нужно, чтобы к ней прикоснулись. Прошли дни, даже недели, с тех пор как она хоть как-то контактировала с другим человеческим существом. От такого рода лишений человек может сойти с ума.

Два дня назад Руби пробегала мимо небольшого массажного салона на Амстердаме, зажатого между компанией по ремонту компьютеров и конторой по обналичиванию чеков.

«МАССАЖ ГЛУБОКИХ ТКАНЕЙ, 1 час / 55 долларов, СПЕЦИАЛЬНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ СЕРЕДИНЫ НЕДЕЛИ», – гласила написанная от руки табличка в окне.

Стоит попробовать, решает Руби, и прежде чем успеет передумать, снова выходит под дождь, направляясь на восток.

«Я постепенно начинаю понимать это место», – думает она, переходя одну улицу, потом другую, пока не добирается до нужного места.

Когда Руби входит, звенит дверной колокольчик, и стоящий за стойкой регистрации худощавый мужчина в чем-то похожем на шелковую пижаму кивает ей. Видимо, она его единственный посетитель, и вскоре мужчина ведет ее в маленькую комнатку, спрятанную в задней части салона, где едва хватает места для кровати и тростниковой корзины для одежды.

– Нижнее белье оставьте, – говорит мужчина, а затем отворачивается, чтобы она могла раздеться. Когда он, хрустнув костяшками пальцев, дотрагивается до нее, мир за ее опущенными веками вспыхивает оранжевым. Приятным это не назовешь, поскольку мужчина оказывается сильнее, чем кажется. Он давит, разминает мышцы, заставляет кости Руби хрустеть, но это успокаивает что-то внутри нее, помогает ей прийти в себя. У нее есть тело, нервы, сухожилия и хрящи. Она в Нью-Йорке, пьет слишком много водки и доводит себя до оргазма лучше, чем даже самый умелый из ее любовников. Она слишком много денег тратит на платья и иногда не встает с постели до полудня. Хвост, в который она завязала волосы, небрежен, да и зубы у нее кривоваты, но, тем не менее, когда этот щуплый мужчина надавливает локтем на ее левую лопатку, вызывая яркие искры под веками, Руби думает, что придавала «идеалу» слишком большое значение. В конце концов, есть что-то особенное в том, чтобы иметь недостатки.

Когда массаж заканчивается, Руби чувствует себя легкой, свободной, как если бы мужчина в той тесной комнате каким-то образом отвязал ее от берега и пустил в плаванье по морю. Руби, слегка смущенная собственной простотой, задается вопросом, неужели это все, что ей нужно – чтобы кто-то позаботился о ней, подарил ей час своего внимания? Если это действительно так, она готова возвращаться к этому мужчине хоть каждый день. Просто чтобы посмотреть, сколько еще ее проблем он может решить.

Руби улыбается, воображая себя совершенно освобожденной, когда ее телефон вибрирует в кармане куртки.

«Кто-то, оставшийся на другом конце света, проснулся», – думает она. Вероятно, Кэсси, которую дети обычно будят ни свет ни заря. Вынимая телефон из кармана и прикрывая экран ладонью, Руби перечитывает полученное сообщение трижды, прежде чем до нее доходит содержание. Но даже когда слова сложились в предложения, она все равно не до конца понимает их смысл.

В июле меня отправляют в Нью-Йорк на конференцию. Можешь поверить? Начинай подыскивать лучшие крыши, детка.

Эш последовал за ней в Нью-Йорк. За два месяца до свадьбы. За два месяца до женитьбы на своей идеальной девушке.

У Руби сводит живот. Дождь внезапно ощущается как пощечина.

Подумать только, она была так близка к тому, чтобы уплыть прочь.

Пять

Однажды вечером за ужином в середине нашей второй недели я прошу Ноя рассказать мне о городе. Теперь, работая вместе, мы привыкли есть за одним столом и делиться историями. Первые наши разговоры напоминали обмен картами, где каждый собирал о другом основную информацию, чтобы составить нужную комбинацию. Теперь же за хлопьями или сосисками мы разговариваем о науке, политике, религии – обо всем, что приходит мне в голову, о чем я хочу побольше узнать. Ной говорит, что у меня никудышное образование, и я, задумавшись обо всех тех школах в маленьких городках, которые я так часто меняла, не могу не согласиться. Я не возражаю, когда Ной говорит мне правду. Он делает это довольно часто, теперь, когда мы проводим много времени вместе. Я нахожу странной идею о том, что правда ранит. Как по мне, так это ложь наносит человеку самый большой вред.

– Мне пришлось многому научиться самой, – сказала я на днях Ною. – В основном благодаря библиотечным книгам и телешоу. А еще я наблюдала за другими людьми.

– Получается, ты самоучка, – ответил он. Когда Ной объяснил, что означает это слово, я сказала, что, вероятно, должно существовать более благозвучное название для чего-то столь важного, как взросление.

– Действительно, – сказал он с улыбкой, потому что, судя по всему, моя правда ему тоже нравилась.

Когда он спрашивает меня, что именно я хочу знать о Нью-Йорке, я пожимаю плечами и позволяю ему решать за меня. Вещи, которые не заметишь, просто повернув голову налево, направо или вверх.

Вот несколько интересных вещей, которыми он делится со мной за тарелкой китайской еды навынос: по всему городу работают четыреста семьдесят две станции метро, которые ежедневно перевозят пять с половиной миллионов человек. На самом деле и правда важно отойти от платформы, когда об этом объявляют по громкоговорителю, потому что каждый год около ста пятидесяти жителей Нью-Йорка попадают под проносящиеся мимо четырехсоттонные поезда.

– Сколько из них погибает? – спрашиваю я, и Ной говорит, что около трети попавших под поезд людей получают смертельные раны. Это заставляет меня задуматься о тех, кто выжил.

Ной уверяет меня, что в городе достаточно больниц, которые могут помочь. Направляемые городскими и частными операторами машины «скорой помощи» мчатся навстречу дорожно-транспортным происшествиям, пожарам и всевозможным людским катастрофам по тысяче раз в день. Каждые девять минут в Нью-Йорке умирает человек, но за это же время рождается два ребенка, так что при звуке сирен «скорой помощи» никогда не угадаешь, мчится ли машина навстречу жизни или смерти.

– Я уже начинаю привыкать к сиренам, – говорю я, и Ной кивает.

– Вот и отлично, малышка Джоан. Иначе они станут единственным, что ты слышишь.

Когда Ной говорит мне, что по всему городу насчитывается более шести тысяч храмов всех возможных религий, мы замолкаем, чтобы подумать обо всех невероятных вещах, в которые люди готовы верить, о божествах, которым они молятся. Я скармливаю Франклину остатки своего яичного рулета, когда Ной говорит, что, если бы существовала возможность слышать все молитвы одновременно, в ушах звенело бы восемьсот разных языков, от идиша и урду до креольского французского. Это заставляет меня задуматься, как жители Нью-Йорка вообще понимают друг друга.

– Это волшебство жизни в «плавильном котле»[17] площадью триста квадратных миль, – отвечает Ной, прежде чем сказать, что по крайней мере половина населения города приехала из какой-то другой страны или другой части Америки.

– Сколько из них приехали из Висконсина? – спрашиваю я, но Ной говорит, что не знает о Висконсине ничего, кроме того, что там родился архитектор Фрэнк Ллойд Райт. Сам Ной посещать этот город не планирует.

– Я не скучаю по нему, – быстро говорю я, на случай, если Ной подумает иначе.

В конце концов, со всеми этими разговорами о машинах «скорой помощи», людях и молитвах, я спрашиваю Ноя о двух дырах в земле. Те, что в центре города, на месте, где раньше стояли гигантские здания. Я была маленькой, когда это случилось, слишком маленькой, чтобы что-то понять. Вчера, отправившись к мемориалу, я провела кончиками пальцев по именам всех погибших в тот день, почувствовала следы их существования и поняла, какую память о невосполнимых потерях хранило это место. Я не сделала ни одной фотографии, хотя некоторые люди делали селфи у бассейнов-близнецов, позировали рядом с этими именами.

– Одиннадцатого сентября почти три тысячи человек погибли в Граунд-Зиро[18], – говорит Ной. – С тех пор мы потеряли еще много спасателей. Оказывается, весь мусор там, внизу, вся эта пыль и пепел, были токсичными. Достаточно токсичными, чтобы вызвать рак, который диагностируют и по сей день.

Я вздрагиваю при мысли о пыли и пепле. Внезапно мне кажется, будто я чувствую вкус мертвечины у себя во рту. Ной пристально смотрит на меня, а затем мягко улыбается.

– Знаешь что? Когда звезда умирает, оставшиеся от нее пыль и газ образовывают туманность – одну из самых красивых вещей в этом мире. Только за этой туманностью кроется что-то более интересное, потому что она обозначает области образования новых ярких звезд. Их называют звездными колыбелями. Таким образом, звездная пыль – одновременно и конец, и начало всего сущего. Галактическое напоминание о том, что между рождением и смертью не так уж много различий.

– Я не знала, – честно признаюсь я, – что звезды могут умирать.

Наверное, я думала, что некоторые вещи существуют вечно. Сейчас, оглядываясь назад, мне кажется таким очевидным, что все вокруг меняется. Когда Ной показывает мне изображения туманностей на своем ноутбуке, я соглашаюсь, что звездная пыль – самая красивая вещь, которую я когда-либо видела. Но при мысли об умирающих звездах и звездных колыбелях у меня сердце сжимается в груди. Это напоминает мне о том, что все не вечно, когда я так отчаянно хочу, чтобы все оставалось точно таким же, как сейчас: ужинать с Ноем, ждать завтра, когда привезут двух низких толстеньких корги, и знать, где я буду – не только завтра, но и послезавтра.

Я устала от красивых вещей, которые заставляют меня грустить. Хотелось бы мне любить что-то, в чем я не обнаружу оголенные провода или дешевые детали, стоит только это перевернуть. Впервые я жалею, что Ной настаивает на том, чтобы говорить мне только правду.

Но я думал, ты хочешь знать, как все устроено, Малышка Джоан.

Я почти слышу, как Ной говорит это в ответ на мою внезапную меланхолию. Пока мы убираем со стола и готовимся ко сну, я заставляю себя улыбаться всему, чему он меня учит, всему, что узнаю о мире. Я не признаюсь ему, что никогда больше не хочу смотреть на туманности или видеть эти дыры в земле.

На тринадцатый день, тот же день, когда Эш говорит Руби, что приезжает в Нью-Йорк, кое-что происходит. Я решаю сфотографировать Эмпайр-стейт-билдинг, который нравится мне не так сильно, как Крайслер-билдинг, но, как только стемнеет, на фасад здания собираются спроецировать картины. Выставка какого-то художника, которого я не знаю, но хотела бы узнать, потому что, скорее всего, в нем есть что-то особенное, раз ему позволяют использовать Эмпайр-стейт-билдинг в качестве собственной художественной галереи. Я сажусь на поезд. Большинство вагонов наполовину пусты, так что я могу выбрать, куда присесть. Пока мы петляем по центру города, я читаю рекламы полисов страхования жизни и общественных колледжей, а также пытаюсь уловить проносящиеся за окном лозунги граффити, все непонятные сообщения, разбрызганные по стенам туннелей метро. Кто пишет все это здесь, внизу? Как они проникают сюда, перешагивают искрящиеся рельсы, чтобы написать свои мысли на разбитом, грязном бетоне? Когда между станциями поезд замедляет ход, я смотрю налево и вижу свежую, написанную кроваво-красным фразу: «Твои дни сочтены». Я смотрю на кровоточащие буквы и снова чувствую тяжесть в груди, прежде чем поезд подо мной шипит и уносит нас вперед, прочь от этого места. Просто глупое сообщение, оставленное кем-то, кто создает свое искусство среди крыс и мусора, но все же оно заставляет меня думать об умирающих звездах и дырах в земле. Внезапно мне больше не хочется фотографировать картины на здании.

Как будто здесь, в этом поезде, мне внезапно напомнили про другую меня, ту, что знает, какую злую шутку могут сыграть жизнь и люди, когда ты этого совсем не ждешь. В конце концов, моя жизнь делала крутые повороты, а я набивала шишки об их углы. Я не стану удивляться тому, как в одно мгновение может измениться жизнь: она не обратит внимания на то, как счастливы вы были всего несколько секунд назад, когда сжимали ручку ведущей на кухню двери.

Когда мы добираемся до Двадцать восьмой улицы, у меня возникает искушение остаться в поезде. Просто продолжать ехать. Когда люди выходят на платформу, я неохотно следую за ними, как какая-то рыба, у которой нет другого выбора, кроме как плыть тем же путем. Я стараюсь не сбиваться с шага и следовать ритму плотной толпы, что подхватывает меня и толкает вперед. Строем мы поднимаемся по лестнице – раз, два, три, четыре, пять – я смотрю вниз, чтобы увидеть, как мои теперь уже испачканные кроссовки шлепают по ступенькам. Перед следующим пролетом на лестничной площадке мы поворачиваем. Здесь больше места, так что толпа обычно расходится. Я все еще смотрю под ноги, когда меня толкают проходящие слева люди. Они будто бы нарочно встают у меня на пути, но вскоре я понимаю, что каждый столкнувшийся со мной человек на самом деле старается обойти что-то слева. Я оглядываюсь вокруг и мельком замечаю что-то на земле.

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что препятствие, которые люди так старательно обходят, на самом деле человек. Между мелькающими ногами, сумками и пальто я замечаю, что он лежит на спине, расстегнутая рубашка обнажает гладкую темную грудь. Вскоре я понимаю, что он молод, скорее мальчик, чем мужчина. Я отталкиваюсь от спешащих мимо людей, боком пробираюсь сквозь толпу, пока не оказываюсь прямо перед ним. Точнее, над ним. Его глаза закрыты, губы сжаты, так что я не могу сказать, дышит ли он. Я хочу наклониться, приложить руку ко рту этого мальчика, чтобы нащупать теплый воздух, но, кажется, не могу заставить себя пошевелиться. Люди продолжают циркулировать вокруг нас, единицы оглядываются через плечо, но никто не останавливается. Мое тело будто бы прислушивается к их невысказанным предупреждениям. Опасность! Держись подальше отсюда! Здесь небезопасно! Но вблизи мальчик выглядит так, словно спит. Даже если не смогу протянуть к нему руки, заставить ноги уйти тоже не получится.

Вскоре мы останемся только вдвоем. Молодой парень, лежащий на спине, и я, нависшая над его телом. Я не знаю, что делать дальше. На нем нет обуви, а темно-розовые ступни покрыты запекшейся грязью. Должно быть, он замерз, думаю я, одновременно наклоняясь и снимая сначала кроссовки, а затем и носки. Они белые, новые и плотные, я думаю о Ное, когда натягиваю их на ноги парня. Я бы отдала ему и обувь, но она ему явно мала. Парень не двигается, когда я прикасаюсь к нему, но я чувствую, что он теплый. Я знаю, каковы на ощупь мертвые тела. Он точно еще жив. Осмелев, я опускаюсь на колени и застегиваю его рубашку, нащупываю пуговицу, чтобы застегнуть потертый материал на груди. После этого я опираюсь на свои теперь уже голые пятки и начинаю плакать. Это все, что я могу сделать? Отдать ему свои новые носки и прикрыть грудь?

А ведь он чей-то ребенок.

Совсем скоро придет день, когда я сама подумаю: «Разве он не знает, что я чей-то ребенок? Разве он не знает, что я была кому-то дорога?»

Но прямо сейчас я пытаюсь перестать лить слезы из-за этого лежащего на бетонной плите под землей ребенка. Человека, которого все обходили, будто его тут и нет. Когда прибывает очередной поезд, и я слышу, как люди толпятся возле лестницы, я достаю из сумочки десятидолларовую купюру и осторожно засовываю ее в карман рубашки мальчика. После этого я поворачиваюсь, бегу вверх по лестнице и выхожу на людную улицу так быстро, словно за мной гонятся. Уже стемнело, но этого не понять из-за яркого городского освещения, от которого у меня рябит в глазах. Я прохожу квартал или два с кроссовками в руках. Грязь города собирается на моих ногах, но никто не оглядывается, не спрашивает, все ли со мной в порядке. Люди обходили того мальчика стороной, теперь они обходят стороной меня, словно меня здесь и нет.

Я хочу вернуться домой.

Где же мой дом? Кажется, последние две недели я жила во сне, а теперь проснулась в той же холодной, жесткой постели с носом, прижатым к той же холодной, твердой стене. Мне четырнадцать, а тело моей мертвой матери лежит на кухонном полу. Я все еще держу школьный рюкзак, пока звоню 911, на моих пальцах ее кровь. Мне пятнадцать, меня перевезли в очередной городок, в очередной домишко – жить с двоюродным братом моей матери. Мне семнадцать, и мистер Джексон наводит объектив камеры на мое дрожащее обнаженное тело. Мне восемнадцать, я одна в автобусе, направляющемся из Милуоки в Нью-Йорк, двадцать семь часов отделяют меня от этого человека и прежней жизни.

Твои дни сочтены. Какое именно уравнение нужно решить, чтобы оставить эту жизнь позади? Как посчитать время и расстояние так, чтобы успеть отойти от края, избежать опасности быть затянутой обратно? Ной пожал мне руку, купил мне кроссовки, рассказал столько историй о Нью-Йорке, но будет ли он скучать по мне, если я не вернусь обратно сегодня вечером? Найдет ли он другого бродягу, чтобы заполнить одинокие уголки своей жизни, все уголки, в которые я успела просочиться за последние тринадцать дней?

Скучает ли по мне мистер Джексон? Страдал ли он, обнаружив, что я ушла? Я скучаю по нему. Я не должна этого делать, но это правда. Я уже несколько дней не смею оборачиваться, прячась от своей прежней жизни, но то, как сегодня вечером все обходили этого мальчика стороной, то, что всем было наплевать на него, вернуло меня назад. Внутри что-то встрепенулось, и меня развернуло так, будто кто-то дернул за веревку. На одном конце – я, но кто или что на другом?

Если я снова уйду, будет ли кто-то скучать по мне?

Шесть

На самом деле эта история начинается в маленьком городке, в шестидесяти с лишним милях к западу от Милуоки. Первые шаги на пути к настоящему моменту, к «здесь и сейчас», начинаются с размахивания клочком бумаги у меня перед носом.

– Давай же, Алиса. Ты же сама знаешь, что хочешь ему позвонить. Или, – Тэмми корчит гримасу, – тебе придется придумать что-нибудь еще, и побыстрее. В хижине нет свободной комнаты, и, кроме того, папа…

Ей не нужно продолжать. Отец Тэмми пытается бросить пить. Снова. Только на этот раз он утверждает, что на его стороне сам Бог. Что-то о новой церкви у замерзшего озера и перерождении во славу Иисуса. Это означает, что он к тому же готов восстановить отношения с дочерью, если та согласится с ним жить. Отец Тэмми хочет, чтобы она приехала до Дня Святого Патрика, полагает, что дочь поможет ему воздержаться от соблазнов. Только вот он еще не знает, что у нового парня Тэмми, Рэя, живущего в одном городе езды от той церкви, в подвале можно найти все: от перкосета до героина.

Тэмми полагает, что один мужчина с легкостью может компенсировать отсутствие другого.

Она моя лучшая подруга, но я бы не поехала с ней на озеро, даже если бы меня пригласили. Чего хорошего ждать от этих хижин и церквей, расположенных в подвалах, где полно мальчишек, которые никогда не покидали округ, не говоря уже о штате, если только не отправлялись в тюрьму. Прошло девять месяцев с тех пор, как мы с Тэмми закончили школу, наступил новый год, а я только сильнее убедилась, что не создана для маленьких городов. Я не была зачата в одном из них, и чертовски уверена, что не хочу умирать в похожем месте. Все, что мне нужно, – это хорошо или достаточно хорошо оплачиваемая работа, которая приблизит столь желанный отъезд, сократив до минимума разделяющее нас расстояние.

Будь мне уже восемнадцать, я могла бы убирать со столов в баре Джимми – двоюродного брата Тэмми, который всегда был ко мне добр. Одних чаевых хватило бы, чтобы купить билет и выбраться отсюда. Но до моего дня рождения еще целых четыре недели, что также означает, что Глория Ди, мой опекун, все еще имеет право распоряжаться моим банковским счетом и, следовательно, контролирует мою свободу. Обычная работа тут не поможет.

– Я обещала твоей маме, что присмотрю за тобой, пока тебе не исполнится восемнадцать, – обычно говорила Глория. Только я думаю, что ее больше интересовали выплаты от государства, которые прекратятся, как только я стану достаточно взрослой.

Я смотрю на листок бумаги в руке Тэмми и думаю о том, что мне это даст.

– Я не знаю, Тэм…

Мы делим ее бугристую двуспальную кровать, прячась под одеялом от очередного холодного утра с серым небом. Лежа так близко к лучшей подруге, я чувствую на ее коже запах выкуренных вчера «Мальборо лайтс», смешанный с ароматом пудры и «Шанель № 5». Этот запах кажется таким знакомым, что мне хочется уткнуться лицом в шею Тэмми. От осознания, что завтра она уедет, мне хочется плакать. Но слезы мне не помогут; жалость к себе ведет в никуда.

Никуда. Я и так уже непонятно где.

Даже хуже – я в ловушке. В этом городе, где небо давит на вас, а от грязного воздуха закладывает нос, как если бы смог из других, более приятных городов перекочевал сюда и повис прямо над вашими головами. Не знаю, о чем думала моя мать, когда вернулась в свой родной штат. Почему она не могла просто остаться в Нью-Йорке?

Расскажи мне о том, где меня зачали.

Я так часто спрашивала маму об этом и никогда не уставала от ее рассказов о Нью-Йорке. Меня забавляло, что Манхэттен – это остров.

– Не все острова тропические, Алиса.

Я узнала, что есть место, где можно сесть на поезд в любое время суток, где рестораны никогда не закрываются, а на улице запросто можно встретить какую-нибудь кинозвезду. Для меня все это звучало так романтично, даже когда я еще не понимала значения этого слова. Мне просто нравилось его звучание, его вкус у меня во рту.

Я знаю, что какой-то мужчина привез нас обратно на Средний Запад. Какой-то мужчина и какое-то обещание, оба в итоге были забыты. Моя мать осталась, потому что жить тут было в тысячу раз дешевле. К тому же ее ждали новые мужчины и новые обещания, но в основном речь шла только о нас двоих, пытающихся обзавестись домом – каждый раз, в каждом новом месте. Честно говоря, каждый раз, когда мы собирали вещи и переезжали, я испытывала облегчение, потому что это означало, что еще один мужчина ушел, и мы снова остались вдвоем. Вдвоем нам всегда было лучше.

– Почему она оставила меня здесь?

– Что? – Тэмми приподнимается на локте и смотрит на меня.

– А?

– Ты что-то пробормотала, Алиса. Что ты сказала?

Я не собиралась вслух задавать этот важный вопрос, на который все равно не существовало ответа. Это было нечестно. Есть вещи, о которых люди осмеливаются говорить, только когда выпили достаточно дешевого алкоголя, чтобы притвориться, что уже не понимают, что говорят. При этом скрыть тот факт, что вы попросту уничтожены своим горем, становится невозможно. Как будто все произошло вчера, а не много лет назад, когда вам было всего четырнадцать. Именно в такие моменты, когда лучшая подруга держит ваши волосы, пока вас тошнит от выкуренной вчера травки и выпитого из алюминиевых банок спиртного, все всплывает наружу. Слова такие же жестокие, как обжигающая ваше горло желчь. О том, как вам тоже хотелось умереть на том кухонном полу или броситься прямо в огонь, когда они задернули эти темные, тяжелые занавески вокруг ее гроба.

Мне было четырнадцать, когда моя мать выстрелила себе в голову. Она нажала на курок за полчаса до того, как я вернулась из школы. Конечно, к тому времени, как я пришла домой, она была мертва. Разве в этом вообще можно усомниться?

Если боль берет над вами верх, когда вы пьяны, протрезвев на следующее утро, вы не станете упоминать об этом, а уж тем более обсуждать. Точно так же, вы никогда не станете уточнять, что Тэмми имела в виду, когда говорила, что в детстве под кроватью у нее жили дяди, а не монстры. Вы знаете, что нужно оттащить ее от парочки футболистов из колледжа, с которыми она пошатывающейся походкой пытается сбежать с вечеринок по пятницам, которые вы устраиваете. По ночам вы заботитесь друг о друге, а на утро отмахиваетесь от этой заботы. Таковы правила, которым вы следуете и благодаря которым вы обе выживаете.

– Ладно, неважно, чудачка, – пожимает плечами Тэмми в ответ на мое долгое молчание, а затем снова машет клочком бумаги у меня перед носом. – Позвони ему, Алиса. Позвони мистеру Джеееексону. Ты ведь больше не его ученица, а он не твой учитель. К тому же, – она протягивает руку и убирает непослушную прядь волос с моих глаз, ее глаза озорно блестят, – он очень даже горячий. Кипяток прям! И давай будем честны. Это самые легкие деньги, которые ты когда-либо сможешь здесь заработать. Черт возьми, будь я хоть вполовину такой же красивой, как ты, не стала бы и раздумывать. Но никому неинтересно на меня смотреть.

Тэмми вкладывает листок бумаги мне в руку и сжимает мои пальцы.

– Позвони ему. Сделай это. Что ты потеряешь? – не дожидаясь, пока я отвечу, она продолжает: – Если спросишь меня, Алиса Ли, ответом на этот вопрос будет всего одно слово – «ничего».

– Тебе удобно, Алиса?

– Угу.

Я лгу. У меня уже болят ноги, а мышца на левой руке дрожит не переставая. Когда он впервые показал, какую позу мне нужно занять, и попросил оставаться неподвижной, я подумала, что нет ничего проще. Удобно устроившись на маленьком диване в своих джинсовых шортах и белой майке, я действительно решила, что это самые легкие деньги, которые я когда-либо зарабатывала. Двести долларов за то, чтобы замереть и позволить мужчине себя нарисовать. Запросто. Но уже буквально через минуту все мое тело начало болеть.

– Пока что мы только тренируемся, Алиса, – сказал мистер Джексон, поднимая мои руки над головой. – Чтобы я мог решить, в какой именно позе запечатлеть тебя. Каждое тело уникально, так что мне нужно познакомиться с твоим. Понимаешь?

Он наклонился так близко, что я почувствовала смешанный запах травки и виски, а также заметила, что кончики его пальцев испачканы чем-то черным. Я уставилась на его короткие грязные ногти, пока он, преклонив одно колено, осторожно раздвинул мои ноги еще шире. От близости этих пальцев у меня свело живот, а нервное напряжение грозило выразиться в глупом, девичьем хихиканье. Я не хотела сделать что-то не так. Не только из-за пачки двадцатидолларовых банкнот, которые он положил на стол рядом со мной. Я хотела угодить ему.

Мистер Джексон.

Все хотели ему угодить.

Однажды, в начале обучения, он подошел к моей парте. Даже тогда я почувствовала пьянящую смесь травки и виски. Я затаила дыхание, когда он уставился на мой набросок балерины у станка, на напряжение, которое я пыталась уловить в ее мышцах. Не говоря ни слова, мистер Джексон легко провел пальцами между начерченными угольно-черным ногами моей танцовщицы. Всего на секунду, жест такой быстрый, что никто другой в классе его не заметил. Но я это почувствовала. Почувствовала так отчетливо, как если бы он провел этими пальцами между моих собственных бедер. Когда мистер Джексон отошел, я силилась понять, означали ли бабочки, роящиеся в моем животе, удовольствие или желание выбежать из комнаты.

В последнем семестре он говорил с классом о рисовании с натуры, о том, что нельзя хорошо нарисовать человека без понимания того, как устроены его тело, кожа, кости и изгибы. Он сказал, что лучшие художники-портретисты всегда начинали с обнаженной фигуры. Он даже хотел привести на урок живую модель, но школьный совет не разрешил, так что нам пришлось поверить ему на слово – или убедиться в этом самим, как только закончим школу.

– Может, кто-то из вас даже попробует стать моделью, – дразнил класс мистер Джексон, при этом глядя прямо на меня.

– Зови меня Джейми, а не мистер Джексон, – упрекнул он меня сегодня, когда помогал снять пальто. – Я же больше не твой учитель.

Я автоматически ответила:

– Извините, мистер Джексон.

Он рассмеялся и легонько коснулся моей щеки, а после добавил, что был рад моему звонку.

– В этом городе нелегко…

Мистер Джексон не договорил, а только махнул рукой – заканчивать фразу не было нужды. Он понимал: я как никто знала, насколько нелегка бывает жизнь.

Объявление, которое дала мне Тэмми, гласило: «Требуются натурщицы. 200 долларов наличными. Возможно долгосрочное сотрудничество».

Мои руки дрожали, когда я набирала его номер.

– Да, мне уже исполнилось восемнадцать. Да, я делала это раньше. Да, я все еще рисую, и да, я тоже буду рада вас видеть, – сказала я по телефону.

Я солгала во всем, кроме последней части. Хотя и тут я была не вполне искренней. Меня подкупал не мистер Джексон, а двести долларов и то, насколько далеко я могла сбежать, будь они у меня в кармане.

Теперь я впервые осталась наедине с мистером Джексоном. Он смотрит то на меня, то в свой альбом и прикусывает язык зубами, пока рисует. Он не похож на других живущих в этом городе мужчин. Мистер Джексон худощавый и загорелый, а вместо пышной бороды, которую в наши дни, кажется, отращивает каждый, у него щетина. На нем нет обуви, а потертые на лодыжках джинсы туго облегают бедра. В школе он обычно носил брюки. В джинсах же мистер Джексон выглядит худощавым и гибким, и тут я понимаю, что тоже рисую его, прорабатывая изгибы и линии его тела.

Кожа, кости и изгибы.

– Какое серьезное выражение отразилось только что на твоем лице, – говорит он, выходя из-за своего мольберта. – Когда я начинаю думать, что поймал тебя, ты меняешься, Алиса.

– Оу, извините. Наверное, я… пыталась сконцентрироваться. И, эм, у меня немного болит рука.

Я опускаю руку и сажусь прямо на диване.

– Это сложнее, чем я думала.

Ошибка. Моя вторая ложь раскрывается так легко, и мистер Джексон сразу же все понимает. Он видит то, что, должно быть, уже подозревал. Я никогда не позировала.

– Хочешь передохнуть, расслабиться? Уже за два… – он смотрит на часы, – перевалило.

Я киваю, и мистер Джексон – Джейми – скручивает тугую сигарету, затем садится рядом со мной. Диван накрыт белой простыней. Наши бедра соприкасаются, но он пытается отодвинуться.

Он протягивает мне косяк, и я делаю глубокую затяжку, чувствуя жжение в горле и носу. Эта травка лучше, чем та, что я пробовала, и от второй затяжки я начинаю кашлять – так сильно, что сгибаюсь пополам.

– Боже, Алиса. Ты так невинна, – с нежностью говорит мистер Джексон, а затем тихо смеется и похлопывает меня по спине. Моя голова спрятана у меня между ног, а на моей спине покоится рука мистера Джексона, и я боюсь выпрямиться. Комната кажется слишком маленькой и вращается вокруг меня, стремительно сужаясь. Причиной тому могут быть его пальцы, или дым, или причина, по которой я вообще тут оказалась.

С моим учителем рисования, который раньше видел меня только в классе, а теперь тянется, проводит рукой по моему животу и помогает мне снова выпрямиться.

– Могу я это снять?

Возможно, это вопрос. Позже я буду размышлять, а спрашивал ли он моего разрешения на самом деле? И я буду размышлять, могла ли я сказать «нет» травке и этим испачканным пальцам, что прикасались к моей коже, стягивая бретельки майки. Я буду удивляться, почему просто не отказалась, почему даже не попыталась противиться ему. Но сейчас я просто закрываю глаза и киваю. Я не вижу выражения его лица, когда он снимает с меня майку, а затем и шорты. Не подозреваю о мелькнувшей вспышке, когда мистер Джексон тянется за лежащей рядом со стопкой двадцатидолларовых банкнот камерой и наводит ее объектив на мое тело.

Имеет ли значение то, что я никогда не говорила ему «да»? Я знала, чего от меня хотят. Требуются натурщицы. 200 долларов наличными – мистер Джексон достаточно ясно дал понять, чего хочет. Не думаю, что у меня было право удивляться камере или тому, чем все в конечном итоге закончилось. Должно быть, ему это казалось вполне логичным. Он мог бы даже сказать, что я сама этого хотела.

Еще в Мельбурне Руби показывает своей сестре рекламу однокомнатной студии, сдающейся на длительный срок в Верхнем Вест-Сайде, которую она уже забронировала.

– Довольно маленькая, – говорит она, делая глоток вина, которое Кэсси налила ей, – но в ней есть все необходимое. – После чего они проверяют по карте, что интересного есть в окрестностях. – Здесь я смогу бегать, – говорит Руби, обводя пальцем синеву водохранилища Жаклин Кеннеди Онассис в Центральном парке, – а еще, может быть, здесь, – ее палец перемещается к западной границе карты, к толстой зеленой линии, что змеится вдоль реки Гудзон. – Риверсайд-парк. Я читала, что там не так многолюдно. Место более… уединенное.

– Там безопасно? – спрашивает Кэсси, и Руби закатывает глаза.

– Считается, что Нью-Йорк – один из самых безопасных городов в мире.

– Да, но ты поедешь туда одна, – говорит Кэсси. – Когда путешествуешь одна, следует быть осторожнее.

– Я всегда одна, – отвечает Руби, и наступает очередь Кэсси закатывать глаза.

– Да-да, и мы обе знаем, почему это так, верно? Надеюсь, сестренка, что в Нью-Йорке ты собираешься не только бегать. Или, – Кэсси прищурившись указывает на Руби своим бокалом с вином, – надеюсь, что ты будешь бегать так долго, чтобы наконец сбежать от этого человека и от той власти, что он, похоже, над тобой имеет.

Я переехала. Если так можно назвать то, что в тот день я просто не пошла домой. Точнее, в ту ночь. Мы ничего не делали. Почти. И продолжаем в том же духе. Хотя с тех пор, как он снял с меня майку, прошла уже неделя. Неделя, с тех пор, как его пальцы прижались к моей коже, пока он стягивал мои шорты с бедер. Во время нашего первого телефонного разговора, когда мистер Джексон сообщил мне, во сколько прийти к нему домой, он добавил:

– Без нижнего белья. И надень что-нибудь мягкое. Никаких линий, мне не нужны линии, Алиса.

Я тщательно следовала инструкциям мистера Джексона и оделась так, словно на улице было тридцать градусов жары, а не четыре. Так что я шла и дрожала под своим толстым зимним пальто. В тот день ему оставалось снять не так уж много. Чтобы оставить меня полностью обнаженной на его маленьком, накрытом простыней диване, не потребовалось много усилий.

Прошла неделя, а мой желудок все еще закручивается в узел при воспоминании об этом. Раньше ни один мужчина не видел меня обнаженной. Никогда не рассматривал меня так пристально. О, у меня был секс, если так можно назвать шарящие пальцы и толчки под простынями на разных вечеринках. Только подобного со мной никогда не происходило. Меня никогда по-настоящему не видели до того момента, когда мистер Джексон соскользнул на пол и посмотрел на меня снизу вверх. То, как он, все еще стоя на коленях, сказал «Вот так», протянул руку, пробежался пальцами по внутренней стороне моих бедер и раздвинул мои ноги еще шире.

– Я хочу сфотографировать тебя, Алиса.

Комната накренилась. Обычно, когда он наблюдал за мной в классе, у меня возникало точно такое же ощущение в животе, будто я одновременно тону и плыву, хочу, чтобы он продолжал прикасаться ко мне, но в то же время хочу прикрыться, вскочить на ноги и убежать. Вместо этого, загнав дрожь поглубже, я не сдвинулась с места. В конце концов, это то, что, по его словам, от меня требовалось.

– Мне нужно, чтобы ты оставалась совершенно неподвижной.

Я ответила:

– Да, конечно. Я уже делала это раньше.

Теперь он знает, что это неправда, хотя я еще не сказала ему, сколько мне на самом деле лет. То, что я скрываю от него свой возраст, больше похоже на недомолвку, а не на настоящую ложь. Особенно по сравнению с тем, что я сказала Глории, когда вернулась, чтобы забрать кое-какую одежду. Я сказала, что еду на озеро с Тэмми. Кое о чем лучше никогда не рассказывать, потому что это ничего не изменит. Достаточно того, что он знает, что я солгала, будто у меня есть опыт работы моделью. Он бы и так догадался: я вздрагиваю каждый раз, когда щелкает камера.

И я все равно вздрагивала даже тогда, когда уже немного пообвыклась. Прошлой ночью, лежа без сна на этом диване, я думала о том, как быстро вещь, которая раньше казалась странной, может стать нормальной и даже обычной. В тот первый день, когда мистер Джексон сфотографировал мое обнаженное тело, я находилась где-то еще, за пределами объектива, может быть, даже за пределами комнаты. Я задрожала, когда он сделал один снимок, затем другой, уверенная, что он подошел слишком близко, увидел слишком много. Но я ни разу не попросила его остановиться, не попросила его вернуться к мольберту. Закончив, мистер Джексон завернул меня в мягкое одеяло, и мы всю ночь проговорили об искусстве и Боге.

– Я верю, что это одно и то же, – сказал он.

Мы ели домашние начос, и он никогда не прикасался ко мне. По крайней мере не так, как прикасаются, намекая на что-то еще. Я спала на диване, завернувшись в одеяло, а на следующее утро он сфотографировал меня через полуоткрытую дверь, пока я принимала душ, а позже, вернувшись на диван, мистер Джексон захотел сделать еще один снимок.

– Свет сейчас прекрасен, Алиса.

На этот раз я не пыталась мысленно сбежать из комнаты. Я не сводила глаз с объектива, пока открывался и закрывался единственный, наведенный на мое тело, глаз камеры. Я чувствовала себя сильной, глядя прямо на него. Позже мистер Джексон показал мне несколько снимков, но бледная обнаженная кожа, мягкий треугольник волос между моими ногами ничего для меня не значили. Я не могла перестать смотреть на то, как сверкали мои глаза, как мои губы на мгновение изогнулись в оскале.

Мистер Джексон сказал, что я непостоянна, и снова постелил мне на диване.

Так что мы живем по этому новому распорядку уже целую неделю. Наши разговоры разносятся по всему дому, а когда он уходит на целый день в школу, я счастлива здесь одна, просматривая его книги, написанные людьми, чьих имен я почти не знаю. Ницше, Сартр, Юнг.

И некто по имени Кьеркегор, который сказал: «По сути своей, все начинается с ничего и поэтому может начаться в любой момент».

Мне нравится, как звучит эта фраза, и я почти понимаю ее значение.

Когда мистер Джексон приходит домой с продуктами и пивом, мы готовим ужин, немного выпиваем, а потом он фотографирует меня как-то по-новому.

– Это не порнография, – говорит он в один из таких вечеров, когда просит меня положить руку между ног. – Расслабленно, вот так.

Возможно, на этот раз он уловил мою нерешительность, замешательство по поводу того, к чему это может привести.

– У порнографии есть своя цель, свои достоинства, Алиса. Не позволяй консервативной болтовне этого города запудрить тебе мозги. Хотя то, что мы делаем, к этому не относится. Речь идет о том, чтобы показать миру, как ты живешь в своем сильном и красивом теле. Все невероятные вещи, которые ты можешь заставить его делать.

Позже мистер Джексон показывает мне несколько видеороликов на своем ноутбуке, которые называет достойной порнографией. Женщины и мужчины обвились вокруг друг друга, задыхаясь, и выглядя по большей части так, будто им больно.

– Агония и наслаждение могут выглядеть одинаково, – говорит он мне, когда я пытаюсь ему это сказать. Это правда, потому что я не вижу разницы, не могу понять, боюсь я или каким-то образом открываю новые грани в себе самой, наблюдая за разворачивающимися сценами. Я знаю, что сама хочу смотреть на это, и знаю, что становлюсь мокрой, пропитываясь тем, что вижу на экране. Я испытываю противоречивые чувства от увиденного, от того, как оно одновременно ужасает и возбуждает меня.

Одно мне известно наверняка, – то, что мистер Джексон показывает мне, я уже не смогу забыть. Но, поскольку ночью он снова оставляет меня одну, я никак не могу понять, чего он ожидает от меня в этом новом манящем мире.

* * *

Позже я пойму, чего он хотел добиться, заставляя меня ждать. Ему нужно было знать, что мне можно доверять, убедиться, что он в безопасности. Как будто моя безопасность вообще не играла никакой роли.

В ночь прощания с работой Руби ловит себя примерно на такой же мысли. Весь вечер Эш держался от нее на расстоянии, по другую сторону бара, так что всю вечеринку она искала его, совсем забыв, что праздник был устроен в ее честь и едва замечая каждое «Я буду скучать по тебе» или «Помнишь, когда…», которое ей говорили. К одиннадцати часам ее затошнило, не от дешевого шампанского, а от узла горечи в животе, и она, извинившись, пошла домой в слезах. Как Эш мог так игнорировать ее? Эта была единственная ночь, когда никто не заподозрил бы, что между ними что-то есть, потому что все в агентстве обнимали ее, признаваясь в своей любви. Но он все равно держался от нее на расстоянии.

Эш появился в ее квартире двадцать минут спустя.

– У меня есть полчаса, – сказал он, взглянув на часы. Как будто тридцать минут могли компенсировать целую ночь, которую она потеряла, дожидаясь встречи с ним. Когда он уходит, заказав Uber с ее телефона – «Просто на всякий случай», – она думает, а не спланировал ли он это с самого начала? Хотел ли он посвятить ей хотя бы одну ночь, сделать так, чтобы она почувствовала себя в безопасности? Или речь шла всегда только о нем?

Конечно, она знает ответ на этот вопрос. Мы обе знаем. Только нам потребуется еще несколько недель, чтобы понять, чем действительно грозит связь с такими ветреными мужчинами.

Семь

Это происходит во время одного из последних больших снегопадов. Мистер Джексон поздно возвращается домой из школы, на его плечах и волосах лежат небольшие хлопья. Мы оба стоим в дверном проеме и смотрим, как снежинки прокладывают свой путь к земле. Один за другим зажигаются уличные фонари. От их сияния кажется, будто звезды падают с неба. На мне нет куртки, и мистер Джексон обнимает меня, притянув к себе. Не знаю, стоим мы там несколько минут или часов. Я знаю только, что дрожу, и он тоже, когда поворачивается ко мне лицом.

– Алиса?

Он целует меня нежно, вопросительно. Я пытаюсь ответить ему в губы, но внезапно становлюсь такой же крошечной, как кружащийся вокруг снег. Я разрываюсь на части, когда он затаскивает меня внутрь, закрывает дверь. Его губы все еще прижаты к моим, пока мы, спотыкаясь, направляемся к дивану.

Мы вот-вот упадем, когда он прерывает поцелуй и смеется, внезапный, неловкий звук, который отражается от стен и увеличивает расстояние между нами.

– Господи. Каким клише я стал.

Я не знаю, говорит ли он о снеге, или о поцелуе, или о том факте, что когда-то был моим учителем, а я молодая женщина, его муза. Я пытаюсь придумать что-то умное, чтобы ответить, чтобы показать мистеру Джексону, что беру на себя ответственность за поцелуй и за то, что под ним подразумевается. Тем не менее мне требуется больше времени, чтобы разобраться в своих чувствах. В тот момент единственное, что я знаю, – он должен поцеловать меня снова, прежде чем момент будет упущен. Я не нахожу слов, чтобы объяснить, почему это так важно для меня.

– Все в порядке. Я хочу этого, – все, что мне удается выдавить. Своего рода мольба. Я больше не хочу стоять на краю обрыва.

Покачнувшись, мистер Джексон улыбается и начинает раздевать меня.

– Черт.

Сначала я чувствую на своей груди его руки, потом рот. Он обводит языком каждый сосок, совершенно новое ощущение зарождается в моем животе. А потом мистер Джексон опускается на колени, целует мои бедра, прежде чем его язык проникает внутрь. Я не двигаюсь.

– Алиса.

Он просовывает два пальца, нащупывает языком нерв. Я вижу огонек зажженной спички за моими опущенными веками. И все же не шевелюсь.

– Алиса. Ты так чертовски красива.

Он двигается сильнее, глубже. Его пальцы подобны искрам, я чувствую, что горю. Все в порядке. Я хочу этого.

– Алиса.

Он продолжает произносить мое имя, но теперь оно вдруг кажется чужим. Имя какой-то другой девушки, которую он впервые увидел, когда ей было шестнадцать, а ему – около сорока. После того как умерла ее мать, оставив ее одинокой и печальной, и до того, как он посмотрел на нее так, как смотрит сейчас.

– Пожалуйста, мистер Джексон, – говорю я поверх его головы, потому что знаю, что не возьму эти двести долларов, которые все еще лежат на столе. Потому, что больше не хочу быть одинокой и печальной. Я мечтаю, чтобы он помог мне растопить и забыть мою боль. Она действительно поднимается на поверхность, рассеивается по моей коже, когда он медленно входит в меня, снова и снова повторяя мое имя. Небо снаружи теперь черное, а я кружусь, как снег.

Он говорит, что я подобна небу. Что порой грозовые тучи проходят по моему лицу, но также быстро, как и небо, оно становится ясным, ярким и сияющим. Он говорит, что именно это и пытается запечатлеть, когда рисует меня или фотографирует. Только теперь он не может не прикасаться ко мне, так что у нас есть другой способ дотронуться друг до друга – правда, он не имеет ничего общего с искусством. У меня неплохо получается. По крайней мере, я знаю, куда деть свои руки и рот. Он учит меня, что делать, как двигать бедрами, что говорить. Я даже иногда позволяю ему снимать меня, так что теперь это я с остекленевшими глазами извиваюсь и стону, как женщины на тех видео, которые он показывал мне, казалось бы, целую вечность назад.

– Сколько их было до меня? – спросил он на следующее утро после того первого раза.

– Эм, трое.

Смущенная, я уткнулась лицом в его плечо. У двух из них он преподавал в средней школе.

– Во сколько лет у тебя это произошло в первый раз, Алиса?

– Пятнадцать.

Пятнадцать. Моя мать покончила с собой всего несколько месяцев назад, и один мальчик хотел выразить свои соболезнования. Он был осторожен и неуклюж. Все закончилось через минуту.

– Мне очень жаль, – и правда сказал он в конце, но я так и не поняла, о чем именно шла речь. Я ничего не чувствовала, ничего не делала. Это было не ужасно, даже не плохо, – просто ничто, потому что тогда я вообще ничего не испытала.

Второй и третий были попытками что-нибудь почувствовать. Хоть что-нибудь. Желанием быть похожей на других девочек в моем классе. Например, как Тэмми, которая рассказала мне, каково это – кончить: «Как будто твое тело – фейерверк!».

Это я и хотела почувствовать: что взрываюсь, распадаюсь. Только ничего подобного не произошло. Со вторым и третьим я почувствовала себя тяжелой, оцепеневшей.

– Они не были… это было не… слишком хорошо.

Но он не слушал. У некоторых людей по глазам можно понять, когда они не слушают. Глаза мистера Джексона приобрели знакомый блеск.

– Пятнадцать? Боже, похоже, я извращенец, раз говорю подобное, но меня это заводит. Смотри…

И он положил мою руку на себя, двигая ею вверх-вниз.

– Ты раньше делала это?

Я покачала головой.

– А это?

Он подтолкнул, чтобы я опустила голову.

– Это ты делала?

Он наблюдал за мной, пока скользил в мой рот и обратно, и улыбнулся, когда в ответ я снова покачала головой.

– Алиса.

Мое имя звучало как мольба, как зов. Нет, мистер Джексон, я ничего из этого не делала. Не знала, как. На самом деле, я едва узнаю ту девушку, которой стала.

Как будто он разобрал мою жизнь на части и собрал меня воедино снова – но получился совсем другой человек.

Мой первый оргазм совсем не похож на фейерверк. Скорее на то, как если бы я вдруг бросилась бежать. Тот момент, когда мышцы напрягаются, и внезапно кажется, что кто-то, стоящий за спиной, толкает вас вперед. Тяжесть мгновенно превращается в легкость, и вы бежите, едва касаясь ногами земли. Все проносится мимо, и только вы летите прямо в центре.

Вот на что это похоже.

А потом вы падаете обратно на землю с отяжелевшими конечностями и прерывистым дыханием. Все замедляется до своего обычного, невыносимого темпа, и потеря этой легкости так же болезненна, как удар. Вы были свободны, сумели убежать, а теперь снова здесь, на земле.

Я никогда не позволяла мистеру Джексону видеть, как меня огорчает эта потеря. Как она заставляет меня плакать. Каждый раз.

У Руби и Эша не всегда все плохо. Вам стоит увидеть, как они танцуют. В их соприкасающихся ладонях будто заключен целый мир. То, как исчезают все недомолвки и разногласия между ними. Они так хорошо подходят друг другу, когда танцуют. Вы можете даже подумать, что это любовь: Руби кладет голову ему на плечо, а Эш скользит рукой по ее пояснице.

Как и у любой другой пары, у них есть свои любимые песни, слова, которые они проговаривают друг другу одними губами, мелодии, которые обнимают их тела, пока они танцуют.

Все не всегда плохо. Вот почему ей пришлось от него уйти.

– Значит, ты не собираешься возвращаться к Глории?

– Нет. Она все еще думает, что я с тобой на озере, – говорю я, на секунду отодвигая телефон от уха, но все еще слыша доносящийся по линии звук того, как Тэмми драматично затягивается сигаретой. Я практически вижу ее там, на крыльце хижины своего отца, кутающуюся в толстое одеяло в тщетной попытке согреться, потому что он вдруг без каких-либо объяснений запретил курить и пить внутри.

– Ты тоже могла бы бросить курить, – говорю я, когда она рассказывает мне о новых домашних правилах, но Тэмми только хрипло смеется и называет меня сумасшедшей.

– Зачем мне вообще здесь оставаться, если я не могу ни курить, ни пить, Алиса?

Мы сошлись на том, что она права.

Тэмми знает, что последние несколько недель я жила у мистера Джексона. Она даже заявила, что с самого начала это была ее идея, которую она окрестила как «Лучший способ удрать». Хотя, не знай я ее так хорошо, могла бы подумать, что мой внезапный порыв нарушить все правила на свете разом привел ее в замешательство, поскольку обычно главной сорвиголовой была она. Я точно знаю, что она не испытывала никакого уважения к Глории, хотя двоюродная сестра моей матери великодушно согласилась приютить меня.

– Моя мама выбрала ее не просто так, – приходилось мне объяснять много раз, обычно после того, как Глория стучала в дверь моей спальни, крича, чтобы мы заткнулись, или когда посреди ночи я в очередной раз появлялась на пороге дома Тэмми, потому что еще один мужчина не хотел, чтобы кто-то видел, как он выбирается из постели моей опекунши.

– Мама знала, что Глория не станет меня слишком контролировать. У меня не получилось бы ужиться с кем-то… у кого действительно развит материнский инстинкт.

– Она могла бы быть и повежливее, Алиса, – всегда повторяла Тэмми. – Она ведет себя так, словно твоя мама жива, а не погибла совсем недавно.

Тэмми, моя защитница, первая и единственная настоящая подруга, которую мне удалось найти после того, как я переехала к Глории.

– Мне нравится твой пиджак. И мне жаль, что так получилось с твоей мамой, – сказала Тэмми, присев рядом со мной в школьной столовой, когда мы впервые встретились. В двух коротких предложениях она дала мне понять, что не собирается уделять этому слишком много внимания. И я оценила ее отношение к дружбе, хоть в нем было маловато эмоций. К тому же, я знаю ее достаточно хорошо, чтобы понять, – ей все равно, что я лгу Глории. Ей просто любопытно, как мне удалось улизнуть из ее дома.

(– Это довольно просто, – напомню я ей позже. Конечно, просто, если никому до тебя нет дела.)

– В любом случае, хватит болтать об этой сучке, – говорит Тэмми, как будто может читать мои мысли. – Я хочу знать все самые пикантные подробности. Каково это – спать с мистером Джеем? Он так же хорош, как мы думали?

Во время нашего послеобеденного разговора я пью пиво и перекатываю его во рту, пока обдумываю вопрос. Неожиданно я вспоминаю о бурбоне мистера Джексона, о том, как прошлой ночью он вылил его на мои соски, а потом медленно слизывал его. Он сказал, что никогда не пробовал ничего вкуснее, а когда налил бурбон ниже, от жара и трения его языка у меня закружилась голова.

– Эм, да. Он… хорош, – умудряюсь выдавить я, мое лицо пылает.

– Черт, я так и знала!

Даже несмотря на плохую связь, я слышу, как Тэмми хлопает в ладоши.

– Расскажи подробнее, – начинает она, когда я вижу, как на подъездной дорожке останавливается машина. Мистер Джексон сегодня рано вернулся домой.

– Извини, Тэм. Мне пора, – быстро говорю я, мои щеки все еще пылают. – Я расскажу тебе все грязные подробности позже, обещаю.

Тэмми вздыхает в трубку. За последние недели это наш первый полноценный разговор.

– Как скажешь, малолетняя соблазнительница. Просто будь осторожна…

Она не успевает закончить предложение – мистер Джексон уже входит в дом и направляется ко мне. Я вешаю трубку, не попрощавшись, потому что даже не подозреваю, что мы разговариваем в последний раз.

Иногда человек так легко ускользает из вашей жизни, что вы спрашиваете себя, был ли он в ней вообще.

Тэмми назвала меня малолетней соблазнительницей. Сегодня вечером, снимая то, как он медленно входит и выходит из меня, мистер Джексон говорит, что мы друг друга стоим, что он наконец-то встретил свою судьбу. Когда он кончает, закатив глаза и привалившись к моему теплому телу, у меня впервые возникает ощущение, что, возможно, мистер Джексон ошибается. Потому что в тот момент, когда он прикасается к моей коже, я осознаю собственное превосходство. Его потребности можно удовлетворить. Он уже удовлетворен, в то время как я могу выжить с огромной, зияющей дырой в животе. Я могу сделать его счастливым, в то время как мое собственное нутро останется пустым от горя.

Тогда я слышу голос своей матери, вспоминаю, как лежала рядом с ней в постели, когда мне было лет восемь или девять. Она плакала, и я осмелилась войти в ее комнату. Правда, пришлось подождать, пока не хлопнет входная дверь – и еще немного, чтобы убедиться, что я в безопасности. Я подползла к ней и обняла своими тонкими детскими ручками. Она позволила себе поплакать еще минуту, прежде чем, шмыгнув носом, вытерла слезы простыней и повернулась ко мне. Как лица некоторых людей смягчаются от грусти, так и лицо моей матери в свете того раннего утра казалось прекрасным. Она поцеловала меня в нос.

– Не беспокойся обо мне, Алиса. У меня просто выдался трудный день. Он может отправляться хоть в ад, мне все равно. Это всего лишь еще один глупый мужчина, который полагает, что имеет надо мной какую-то власть. Он решил, что я позволю плохо обращаться со мной, потому что… – она обвела рукой комнату, и я поняла, что она имела в виду, – эта кровать, этот дом, этот город принадлежат ему. Грядет еще один переезд.

Моя мать еще некоторое время жаловалась на парня, чье имя я уже не могу вспомнить. К тому времени, когда взошло солнце, она, казалось бы, начисто стерла его из памяти, словно излечившись от страшной болезни. Было довольно занятно наблюдать, как быстро она смогла собраться с мыслями.

– Все потому, что мы сделаны из металла, – сказала она, когда я спросила ее об этом. – Мужчины думают, что мы какие-то нежные цветочки. Алиса, они понятия не имеют, насколько мы сильны, сколько всего мы можем вынести. Они убеждены, что мы нуждаемся в них больше, чем они в нас.

– И лучше, – сказала она через несколько дней после этого, – чтобы они продолжали так думать.

– Расскажи мне о своей матери, Алиса.

Голова мистера Джексона давит мне на живот, он на боку поперек кровати. Хотя я чувствую, как от этого вопроса у него перехватывает дыхание, я не могу видеть выражение его лица. Он ждет, что я отвечу.

Никто больше не спрашивает меня о моей матери. В первый раз мне пришлось ответить: меня заставили рассказать о ней, о том, как я нашла ее мертвой на кухонном полу. Просто чтобы убедиться, что со мной все в порядке. Как будто кто-то может остаться прежним после подобного. Потом я переехала к Глории. Моя судьба была решена, а вскоре появилась какая-то другая история, гораздо более ужасная, чем моя. Довольно быстро всем расхотелось спрашивать о моей матери. Особенно когда я отказалась делиться деталями, которые люди больше всего хотели узнать. Я перестала говорить о своей матери, как только поняла, что никто не может ответить на единственный, самый важный вопрос.

Почему она сделала это? После стольких неудач, которые она пережила, что заставило мою маму покончить с собой в тот день?

Я молчу, глядя на затылок мистера Джексона. Я перестаю играть с его волосами, мои пальцы, запутанные в них, замирают.

Он не поворачивается ко мне лицом.

– Расскажи мне о ней. Расскажи мне, какой она была, Алиса. Я действительно хочу знать.

– Нет, не хочешь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Leica – фотоаппараты, выпускаемые одноименной немецкой компанией Leica Camera AG. Аббревиатура имени создателя Эрнста Лейтца и товара – камеры.

Вернуться

2

Шоу Фила Донахью (The Phil Donahue Show) – американское телевизионное ток-шоу, ведущий Фил Донахью, которое в течение 26 лет транслировалось по национальному телевидению.

Вернуться

3

Тиндер – популярное, частично платное приложение для мобильных платформ Android и iOS, предназначенное для романтических знакомств в соответствии с заданными параметрами и с учетом геолокации.

Вернуться

4

В Тиндере фото понравившегося человека нужно смахивать (свайпать) направо, а непонравившегося, наоборот, налево.

Вернуться

5

Около 11 000 метров.

Вернуться

6

Строительные леса – временное вспомогательное сооружение для размещения рабочих и материалов при выполнении строительных, монтажных и других работ. Применяются как снаружи, так и внутри здания. Чаще всего строительные леса собираются из унифицированных металлических и деревянных элементов.

Вернуться

7

«Нью-Йорк Янкис» – профессиональный бейсбольный клуб, базирующийся в Бронксе, одном из пяти районов города Нью-Йорка.

Вернуться

8

Серый Гусь (Grey Goose) – бренд французской водки премиум класса. Изначально создана Сиднеем Френком, затем в 2004 году бренд купила компания Bacardi. Мэтром брожения для водки «Серый Гусь» стал Франсуа Тибо, который, работая во французском городе Коньяк, разработал оригинальный рецепт производства этой водки.

Вернуться

9

Около 16 000 километров.

Вернуться

10

Крайслер-билдинг – небоскреб корпорации Chrysler, построенный в 1930 году, один из символов Нью-Йорка. Здание высотой 320 м расположено в восточной части Манхэттена на пересечении 42-й улицы и Лексингтон-авеню. В течение 11 месяцев в 1930–1931 годах здание являлось высочайшим в мире.

Вернуться

11

Диафрагма – это отверстие с изменяемым диаметром внутри объектива, через которое свет попадает непосредственно на фоточувствительный сенсор матрицы или пленку. Принцип работы диафрагмы схож с принципом работы человеческого зрачка: чем шире он открыт, тем больше света попадает на сетчатку глаза.

Вернуться

12

Досл. «красный кирпич». Дом с фасадом из красновато-коричневого камня, особенно распространенный в Нью-Йорке.

Вернуться

13

Эркер – выходящая из плоскости фасада часть помещения, частично или полностью остекленная, улучшающая его освещенность и инсоляцию.

Вернуться

14

Малышка Джоан (Baby Joan) – знаменитое преступление, произошедшее в Нью-Йорке, в 1973 году. 7-летняя девочка Джоан была убита и изнасилована учителем химии. Найдена в парке.

Вернуться

15

Эйфория бегуна – состояние особого подъема, сходное с легким опьянением, наблюдаемое у спортсменов в циклических видах спорта во время длительной физической активности, в результате которого возрастает устойчивость к боли и усталости.

Вернуться

16

Метрополитен – один из крупнейших и четвертый по посещаемости художественный музей мира.

Вернуться

17

Плавильный котел – модель этнического развития, пропагандируемая в американской культуре в XX веке. В соответствии с данной парадигмой, формирование американской национальной идентичности должно было идти по формуле «сплавления», «смешивания» всех народов, при этом предполагалось как их культурное, так и биологическое смешение. Сформулированная теоретическая концепция имела апологетический характер в том смысле, что она отрицала наличие каких бы то ни было конфликтов в обществе – социальных или этнических.

Вернуться

18

Граунд-Зиро – участок в Нижнем Манхэттене площадью 65 000 м², на котором до 11 сентября 2001 года располагался первоначальный комплекс зданий Всемирного торгового центра.

Вернуться