Василий Щепетнев
Первое дело Еремея

1

– Отец Колыван не просит помощи прямо, – Настоятель показал присутствующим письмо. – В скиту Но-Ом дела идут не хуже и не лучше, нежели в прочих приграничных поселениях. Труд тяжёл, но плоды его видны всем, потому люди работают с радостью. Но, похоже, радости в Но-Оме день ото дня меньше. Поселенцы становятся вспыльчивыми, злыми, меж ними постоянно происходят ссоры, пока лёгкие, но что будет завтра? Отец Колыван – замечательный священник, возможно, лучший из тех, кто был в нашем распоряжении, но сейчас я думаю, что назначение его в Но-Ом было ошибкой.

– Отчего же, Настоятель Дормидонт? Но-Ом – не обычный скит, и мы сами решили, что для него требуются лучшие люди, – начальник стражи Монастыря отец Боян внимательно смотрел на настоятеля своим единственным глазом. – Слишком высока цена победы. И поражения.

– Вы правы, друг мой, вы совершенно правы. Заметьте, я сказал «был в нашем распоряжении». Отец Колыван стар, и с каждым днём, увы, силы его убывают. Здесь, в Монастыре, он долгие годы может приносить пользу, обучая семинаристов, но в Но-Оме ему приходится работать на пределе сил, а часто и за пределами.

– Иными словами, отец Колыван перестал справляться со своими обязанностями, и его следует заменить, не так ли? – мастер Гинтов, декан семинарии, как всегда безукоризненно сформулировал проблему.

– Да, мастер Гинтов. Но беда в том, что заменять некем. У нас нет ни одного мало-мальски способного священника, который не был бы занят неотложным делом – либо в поселениях, либо в Монастыре, либо выполняя иные задачи. Да, скит Но-Ом очень важно для нас, но и остальные дела запускать негоже. И потом, отзывая священника, положим, отца Вейгина, он один из лучших, мы, помимо того, что должны будем послать на его место в скит Новорадонеж соответствующую замену, потеряем, как минимум, две луны. А мне кажется, что это слишком, слишком много – две луны. За этот срок дела могут пошатнуться непоправимо.

– В чем же вы видите выход, Настоятель Дормидонт?

Настоятель вздохнул. Выход… Если бы он видел выход! Так, лазейку, и то сомнительную. Выбирать, впрочем, не приходится,

– Кто из семинаристов у нас лучший?

– Вениамин Голощёков, – не задумываясь, ответил мастер Гинтов. – Формально, конечно, он семинарист, но вряд ли он уступит любому священнику-трехлетку.

– А кроме него?

– Другие отстают от Вениамина Голощёкова намного, очень намного. Не будет преувеличением сказать, что среди семинаристов есть Вениамин Голощёков, и есть все остальные.

– Ваше мнение? – обратился Настоятель к начальнику стражи.

– Вениамин Голощёков, действительно, хорош, – признал отец Боян. – Уже сейчас видно, что из него получится отличный страж границы и богатырь. У парня есть чутье, воля и смелость. А остальные… Я согласен с мастером Гинтовым, все остальные на две головы ниже Вениамина Голощёкова. Нет, они неплохие ребята, но, по сравнению с ним, именно ребята. Надеюсь, что с годами и они станут толковыми стражами.

– Хорошо, – решил Настоятель. – Давайте на замену отцу Колывану в скит Но-Ом пошлём отца Вейгина, а на смену отцу Вейгину в скит Новорадонеж отправим, досрочно проведя посвящение, Вениамина Голощёкова.

– Но… – протянул мастер Гинтов.

– Вы, дорогой мастер, не согласны с тем, что Вениамин Голощёков достоин досрочного посвящения?

– Согласен, Настоятель Дормидонт, и согласен с вашими планами перестановки. Признаюсь, я рассчитываю, что и отец Колыван, отдохнув в Монастыре, принесет большую пользу. Но скит Новорадонеж не близко. Два месяца проволочки… Вы сами говорили, что это большой срок.

– Верно. Поэтому самым срочным образом мы пошлём в Но-Ом помощника для отца Колывана. Любого семинариста. Пусть он не сможет заменить отца Колывана в делах серьёзных, но снять с почтенного священника бремя мелких забот под силу самому заурядному семинаристу. Отец Боян?

– Ну, заурядных-то много, сразу и не выбрать. Александр Мантов, Горий Любавин, Еремей Десятин, Добрыня Волков…

– Пошлём любого, хотя бы… – Настоятель задумался на самое краткое мгновение, – Хотя бы и Еремея Десятина. Распорядитесь, мастер Гинтов, чтобы этот Десятин ранним утром отправился в Но-Ом вместе с малым караваном. Разумеется, сделайте так, чтобы он вызвался идти в Но-Ом добровольцем.

– Разумеется, Настоятель Дормидонт, – наклонил голову мастер Гинтов.

Дальнейшие дела были обычными и решились обычным же порядком. Завершив хлопоты вечерней молитвою, мастер Гинтов и начальник стражи покинули комнату совещаний.

Настоятель остался наедине с думами.

Пока ещё Монастырь достаточно крепок, чтобы давать новые побеги. Но Настоятель знал, что ключевым является слово «пока». С каждым годом противодействие слуг Нечистого становится ощутимее, сильнее. Словно лавина сходит с гор, сметая на пути плоды тяжких трудов. Вот и проблемы Но-Ома: являются ли они естественными, или кто-то недобрый мешает встать на ноги поселению? На севере прежде не ощущалось присутствие Нечистого, но ведь и Монастырь впервые пробует закрепиться за Линией Долгой Зимы. Слишком важны для Монастыря копи Но-Ома, копи, которых пока нет.

Он вытащил из ящика стола кожаный мешочек. Его утром вместе с письмом принес малый караван из Но-Ома. В этом мешочке – плоды годового труда поселенцев. Пять самородков, самый большой едва ли крупнее лесного орешка. Металл похож на золото, жёлтый, чистый, мягкий. Но за каждый из самородков знающий человек отдал бы золота сторицею, и ещё радовался бы удаче.

Ничего другого земля Но-Ома дать не могла. Короткое холодное лето не позволяло вызреть самым неприхотливым злакам, лишь около горячих источников можно растить манну, безвкусный, но питательный гриб, да пробавляться рыбною ловлей – летом в реках рыбы изобильно. Да коротко это лето, слишком коротко.

Итак, природа противостоит поселенцам, или Нечистый? Известно, что Нечистый действует не сам, а через слуг. В Но-Оме чужаков нет, Народ Льда в скит не заходит, а и слишком он простодушен и неприхотлив, народ Льда, чтобы Нечистый смог его прельстить. Хотя… Хотя, конечно, нельзя недооценивать Нечистого. Быть может, он все-таки сумел обзавестись слугами среди круглолицых человечков? Но вдруг дело обстоит ещё хуже, и кто-то из поселенцев тайно служит Мастерам Тьмы? Один поселенец, двое, десять? Как знать. Очевидно, Колывану решить задачу не по силам.

Вот ещё одна беда – смена. Обновление. Здесь, в Монастыре, и вообще в Рутении год от года влияние Смерти слабеет. Тучи с Юга и Юго-востока по-прежнему не несут ничего хорошего, но, как показывают вековые наблюдения Монастыря, дуют они реже и реже. Роза Ветров меняет очертания. Всё чаще родятся здоровые, крепкие, нормальные дети, всё меньше уродцев. И это, конечно, замечательно. Но вместе с уродцами меньше рождаётся и людей, наделенных необычными способностями, ментальною силой, например. Прежде, в эру до-Смерти таких людей тоже было очень и очень мало, и священники редко владели даром исцеления, предвидения или общения на расстоянии. Каждый случай входил в историю. Смерть вернула чудеса. Нет смысла спорить, хорошо это или плохо. Но когда в Монастыре лишь один семинарист, наделенный Даром, Вениамин Голощёков, приходится думать, как быть дальше.

Там, во владениях Тёмных Мастеров, Смерть продолжает щедро плодить уродцев, чудищ, лемутов, но одновременно там много и людей с врожденным Даром. И они, люди, отыскиваются, отбираются слугами Нечистого, обучаются чёрным наукам и пополняют ряды противников Истинного Господа.

Надо полагать, во всем есть смысл, Господь знает, что делает, но ведь и ему, Настоятелю, нужно что-то предпринимать.

Вот он и посылает в Но-Ом не новую надежду, Вениамина Голощёкова, а обыкновенного, дюжинного Еремея Десятина. Главная задача Еремея не в том, чтобы помочь отцу Колывану. Главная задача Еремея принять на себя удар слуг Нечистого. Если слуг Нечистого в Но-Оме нет, то и с Десятином ничего не случится. Что может быть лучше? Еремей наберётся опыта и вернётся в Монастырь вместе с отцом Колываном как только в Но-Ом придёт отец Вейгин. Если же слуги Нечистого существуют, то, напав на Еремея, они выдадут себя. Тогда отец Колыван сможет их выявить, и, быть может, уничтожить. Или их уничтожит отец Вейгин. Вениамина Голощёкова нужно беречь. В скиту Новорадонеж он закончит обучение. Скорее всего, будущим Настоятелем, его преемником, будет именно Голощёков.

Настоятель не слишком переживал за Еремея. Он знал этого паренька, как, впрочем, знал всех семинаристов. Каждый в Монастыре не раз и не два выполнял самые рискованные задания. Да хотя бы поселенцы, простые ремесленники и крестьяне. Сколько их гибло каждый год от болезней, лемутов, просто от тягот жизни? И, тем не менее, Совет Монастырей стремится к тому, чтобы новые земли осваивались постоянно. Если оставлять земли пустыми, то рано или поздно они попадут под власть Тёмных Мастеров. А путь священника труднее пути ремесленника. Еремей молод, очень молод, но разве старше был сам Настоятель, когда возглавил скит Игаркили?

Он вспомнил, как бился с вербером – один, ночью, без надежды на спасение. Но спасение пришло – ему, уже истекающему кровью, подоспела нежданная подмога, сбившийся с пути малый караван, богатырь и два стража. Вербер решил отступить…

Настоятель потёр бедро. Вербер вспомнился неспроста, бедро даёт о себе знать перед переменой погоды. Завтра пойдёт дождь, благословенный дождь, принесенный западным ветром. Но дождь случится после полудня, когда малый караван будет далеко. Первые два дня пути легки. Дальше, когда исчезнет дорога, станет труднее, но все-таки путь на Север не сравнить с путём на Юг или Юго-восток. Путь на Юг труден тем, что с каждым шагом становится больше и лемутов, и слуг Нечистого, и совершенно Неведомых Тварей, о которых неизвестно ничего потому, что, встретившись с ними, никто не возвращается…

Настоятель умакнул перо в чернильницу. Ничего на белом свете нет зряшного: браухль птица бесполезная во всех отношениях, за исключением одного, его перья превосходно подходят для письма. Лиловый гриб так и просто ядовит, казалось бы, сущее порождение зла, не одна жена с его помощью избавилась от постылого мужа, но чернила, сделанные из этого гриба, не смываются водой и не выцветают веками.

Он написал ответ отцу Колывану, в котором утешил и ободрил священника. О Еремее Десятине Настоятель отозвался, как об одном из лучших семинаристов, обладающем даром выявлять слуг нечистого. Написал с умыслом – если письмо прочтут чужие, недобрые глаза, пусть это послужит во исполнение плана Настоятеля.

Подождав, пока чернила высохнут, он свернул письмо и уложил его в походную цисту. На заре он отдаст письмо Еремею.

Послышался звон. Полночь.

Звонил маленький приборчик, что стоял в дальнем углу стола. Это был не часовой механизм, о котором написано в книгах Монастырской библиотеки и который, при необходимости, могли изготовить искусные ремесленники Монастыря для тех бедолаг, кто лишён чувства времени и достаточно богат, чтобы купить дорогую поделку. Нет, прибор был наследством Потерянных Лет. Маленький маятник, подвешенный на тонкой деревянной оси колебался только тогда, когда в обитель проникала Чужая Мысль. При этом он ударялся о металлические диски, закрепленные по обе стороны от маятника, что и вызывало звон. Как, почему он действует, учёные Монастыря не знали. Впрочем, они не знали и о существовании самого прибора. Он был одной из тайн Настоятеля, с его помощью удавалось найти изменников в Монастыре. Но эта Чужая Мысль пришла издалека. Где-то на юго-западе могучий слуга Нечистого старался выпытать тайные мысли Настоятеля Дормидонта.

Как всегда, в ответ Настоятель начал читать молитву – ясно, громко, открыто. Уголком сознания он почувствовал в необозримой дали смесь чувств – досады, насмешки, удивления. Ничего. Пусть слушают. Капля камень точит, молитва, глядишь, подвинет слугу Нечистого на благой путь.

Звон смолк.

Настоятель дочитал молитву, добавил другую, благодарственную, затем прошёл в опочивальню. Служка помог разоблачиться. Пусть. Для умных людей авторитет человека в нём самом, для глупых – в одеяниях. А глупых людей много больше умных, потому-то он и носит шёлковые фиолетовые одеяния, мастер Голощёков – строгую черную рясу, а отец Боян закован в лучшую броню на три месяца пути.

До рассвета оставалось немного, но для Настоятеля и час сна был мучением. Если бы он мог вовсе не спать! Но слаба плоть.

Он лёг, смежил веки. Сейчас он не решался молиться. Если Господь посылает ему этот сон, то неспроста.

Служка за порогом присел в кресло подремать. Он-то сон любил, но знал, что вскоре будет разбужен диким криком Настоятеля. Что тому снилось? Над этой загадкой он бился пятое лето, с тех пор, как стал ухаживать за Настоятелем. Службу свою он так и определил для себя «ухаживать». Кто напомнит Настоятелю о том, что следует пообедать, кто позаботится о перемене белья, кто, наконец, подаст ночью дрожащему, мокрому от пота Настоятелю отвар лукинаги, после которого тот сможет провести остаток ночи в безмысленном покое?

2

Когда-нибудь у него будет свой клось. Ещё лучше этого.

Еремей поерзал, стараясь устроиться поудобнее. Здесь, позади богатыря Борриса, хватило бы места для двух таких, как он. Богатырь вместо седла подложил кусок выделанной шкуры парза, так что сидеть было мягко, покойно. Еремей подозревал, что шкура предназначалась более для клося, чем для него. Всякая потёртость здесь, в тайге, могла обернуться язвою тофана, болезнью, которой страдают и клоси, и люди.

Гнус вился над малым караваном, как злое чёрное облачко. Лицо и руки Еремея защищала мазь угодника Пилигрима, и потому насекомые не докучали, но разве намажешь клося целиком? К счастью, они не могли пробиться сквозь густые ворсины, а на губы и веки клося мази хватало. Но если поранить спину, то облачко превратиться в смерч, тысячи мошек ринутся вниз, на потертость, чтобы напиться крови и, что хуже, отложить личинки. Мошка маленькая, едва видимая, но из личинок через две ночи выведутся червячки-тофаны, которые будут путешествовать под кожею пораженного животного или даже человека, то там, то сям выгрызая окошки, в которые устремятся новые полчища гнуса. Иногда червячки закупоривают артерии, почему-то всегда ног, и тогда нога чернела, мертвела, и только срочное отсечение спасало человека. Но не спасала клося – кому нужен клось без ноги? Если лечить животное сразу после появления тофан, то вылечить можно, но и тогда оно выходит из строя надолго, на луну. В походе это может обернуться последствиями самыми печальными. Правда, у Еремея в сумке лежал мешочек с корнем Пилигрима, из которого и готовилась заветная мазь. Если его пожевать, корень, то умрут и личинки, но опять же, клосю весь мешочек на один раз. Потому и следит всадник, хорошо ли уложена поклажа, не грубы ли ремни.

Из-за спины богатыря Еремей видел, как Малая Башня потихоньку росла и росла.

Здесь, в тайге, где деревья окружали со всех сторон, нужно быть воистину большим, чтобы тебя видели издалека. И это – Малая Башня? Какова же большая?

богатырь не знал. Испокон веков стоит башня посреди тайги. И люди, и звери обходят её стороной. Вот и сейчас путь их лежал мимо.

Еремей чувствовал, что клось напряжён. Да и сам он ощущал беспокойство, зыбкое, неясное. Что за башня? В книгах Монастыря о Башне говорилось мало, во всяком случае, в книгах, которые предназначались для семинаристов. Две экспедиции Монастыря пытались исследовать её, и обе отступились, не приблизясь к башне на расстоянии полета стрелы, настолько велико было чувство даже не страха, а чуждости, окружающее Малую Башню.

Тропа повернула на запад, оставляя Башню по правую руку. Клось зашагал бодрее, словно встречный ветер превратился в попутный.

Но только когда башня скрылась за вершинами елей, ледяной ком в груди Еремей начал таять.

Вечерело. Башня отмечала половину пути. Двенадцать дней, как они шли по тайге. Значит, осталось столько же. Хотя как можно загадывать? В любую минуту случайность или злая воля способны отдалить их от цели, а то и вовсе уничтожить. Пропал же весною караван из Сонного Озера.

Еремей устыдился малодушия. С таким настроением не священником – крестьянином толковым не станешь. Делай своё дело и уповай на Господа нашего. А испытания, испытания положено встречать бестрепетно. Верой и усердием, твердостью и настойчивостью всё превозмочь удаётся. Иногда. Вот, опять малодушная мысль.

Еремей прошептал коротенькую молитву.

– Скоро привал, – сказал через плечо богатырь. Ему, видно, передалось настроение сидевшего за спиной.

Еремей только кивнул. Давно хотелось отдохнуть, но шли они шагом скорым. Время не терпит. И ему жаловаться на трудности не к лицу.

Наконец, отряд остановился. Три клося, четыре всадника. Богатырь Боррис, стражи границы Лар-Ри и Шалси. Семинарист Еремей.

Стражи границы привычно готовились к ночлегу – рубили лапник, собирали валежник, натягивали охранную ленту по периметру бивуака. Еремей не пытался помочь, С первого дня пути стражи мягко, но непреклонно отстранили его от путевых хлопот. Из уважения к будущему сану. Или не хотели, чтобы кто-то путался под ногами. Приходилось верить, что правильным был первый ответ.

Еремей устроился на лапнике, достал чётки и начал молиться, стараясь достичь состояния ясной души. Пусть он и не священник, но ментальное исследование округи – его забота. Наставники учат, что если заниматься прилежно и упорно, ментальное зрение станет зорче.

Никакой опасности он не видел. Но и вселиться в чужое сознание не смог, хотя птиц и зверушек рядом было вдоволь. Устал от перехода, утешил он себя. Немного отдохнёт и попробует снова. Терпение и настойчивость для священника качества не менее важные, чем Дар Предвидения. Так говорят наставники. Но Еремей не прочь бы обменять немножечко своего терпения на Дар. Вот у Вениамина Голощёкова есть и терпение, и настойчивость, и Даром не обделён. Но Еремей не завидовал, знал: кому многое дано, с того многое и спросится. Порой больше, чем дано.

Стражи развели огонь, жаркий, но низкий, и стали готовить походный ужин. Поначалу он думал, что еда в походе – дело десятое. Оказалось, наиважнейшее. Они ведь не на день выбрались. Нужно и силы сохранить, и бодрость, и не расстроить желудки, потому воду кипятили обязательно и перед сном ели плотно, сытно, чтобы ночью, во сне, восполнить израсходованное за долгий и трудный день.

Тёмнело быстро. Там, в Но-Оме летом ночи вообще не бывает. Но зимой не бывает дня. А в середине – сумерек. Либо ночь, либо день. Всегда так. Не бывает, чтобы только хорошее. Утешает лишь то, что и только плохого быть не должно.

Стражи пригласили его к трапезе. Право прочесть Благодарственную молитву предоставили ему. Еремей не старался напускать на себя важный и степенный вид, как это порой делали семинаристы. Он есть то, что есть, не больше, но и не меньше. Лучше быть первым Еремеем Десятином, чем вторым Вениамином Голощёковым. Хотя Вениамин тоже никогда не важничает.

С благодарностью в сердце произносил он древние слова. За сегодня они прошли хороший путь. Хороший даже по меркам Стражей Границ. Им не встретились ни лемуты, ни лесные чудища, не мешала буря – разве не доброе это предзнаменование?

Стражи повторяли слова одними губами, про себя. Так заведено в тайге – тихая молитва. Господь расслышит, если от сердца. А нет, кричи, не кричи – одно.

Ночевали под открытым небом. Звезд высыпало изобильно, горят ровно, значит, и завтра день пройдёт без дождя.

Неподалеку вздыхали в ночи клоси, спокойно переступая с ноги на ногу. Хороший клось стоит семинариста, во всяком случае, опасность чувствует не хуже. Если клоси спокойны, то и ему не стоит тревожиться. По крайней мере, в эту ночь.

Но Еремей все-таки тревожился. Конечно, он безмерно гордился тем, что именно его выбрали из дюжины добровольцев в помощники священнику Но-Ома. Ведь были, к чему лукавить себе, и более достойные семинаристы. Но сейчас сомнения начали одолевать Еремея. Справится ли он, не подведёт ли Монастырь, семинарию, поселенцев Но-Ома?

Но уснул он быстро, переход утомил всерьёз.

Проспал совсем немного, словно тронул кто-то за плечо.

Он мгновение лежал с закрытыми глазами, сосредотачиваясь. Нет, ничего враждебного поблизости нет. Тогда Еремей медленно приоткрыл веки.

В небе медленно летела Бродячая Звезда. В старых преданиях говорилось, что её зажгли люди. Так ли, нет, но, глядя на неё, он чувствовал безотчетный страх, почти такой же, как при виде Малой Башни.

Страх – не страшен, страшен страх страха. Звезда пролетит, а страх может остаться. Значит, его нужно оброть.

Молитва помогла. Пришла уверенность. А быстро он справился, в первые дни по полночи не мог заснуть после пролёта Звезды.

Настоятель Дормидонт знает его лучше, чем он сам. Если Настоятель выбрал Еремея, следовательно, он вполне подходит для дела. В конце концов, он ведь будет только помогать, здесь важнее всего усердие. Усердия ему не занимать. Быть может, его послали не ради отца Колывана, а ради него самого? У опытного, мудрого священника трудно ничему не научиться. Он будет стараться изо всех сил, чтобы потом не сожалеть о потерянных возможностях.

Спал Еремей вполглаза. Вещих снов не видел. Жаль, но такие сны посещали его редко. Может быть, всего однажды. Может быть – потому что пока не сбудется, не узнаешь, Вещий сон, или нет. Если ты, конечно, не священник. А он не священник, он только учится.

Он начал перебирать виденное за ночь. Иногда и простой сон вещего стоит.

Но сны помнились плохо. Разве что… Он сконцентрировался. Смутные образы постепенно прояснились. Какие-то запутанные коридоры, сложные механизмы, странные грибоподобные растения, медведь, говорящий, разумный медведь, прекрасная девушка. Но главное было не девушка, не медведь, а чувство, будто от него зависит многое. Быть может, судьба всего мира.

Какой это вещий сон, так, фантазия. Вернее, подсознательная проекция чувства ответственности, в семинарии теории сна отводился специальный курс. Треть жизни мы спим, и потому сон достоин внимания не меньшего, чем явь.

Собрались в путь быстро, поели немного, чтобы кровь согреть. Зато заварили не покойную вечернюю травку, а коф-зерно, малую горстку на котелок. Коф-зерно было великой ценностью, большая горсть стоила кунью шкурку, и то, что стражи его не пожалели, говорило о том, насколько они торопятся.

Клоси за ночь отдохнули, шли бодро. Им и коф-зерна не нужно, когда вдоволь травы.

Еремей чувствовал, как обострились и слух, и зрение, а ещё – внутренний слух и внутреннее зрение. Вот что значит покойная ночь на пружинящем лапнике, молитва и, конечно, коф-зерно.

Тайга вокруг посветлел. Ели росли реже, да и были они здесь пониже, чем под Монастырём. А дальше, ещё через две недели пути, и вовсе будут с человека, хотя верится в это трудно.

Они вышли на высокий, обрывистый берег реки.

– Юкка, – обернулся богатырь. – Придётся спешиться, верхом спускаться опасно.

Конечно, клось может оступиться, подвернуть ногу.

Еремей соскочил на землю, прошёлся, разминая затёкшие конечности. Сегодня он пробовал сидеть, как сидели воители древности, поджав ноги под себя. Ничего хорошего не получилось. Устали не только ноги, но и руки. Может, с непривычки, но, скорее, потому, что он не древний человек. Те, впрочем, ездили не на клосях, а на лошадях. Он видел картинку в книге. Лошадь животное маленькое, и без рогов! Говорят, они ещё сохранились где-то на юге. Жаль тех, кому придётся променять клосей на лошадей.

Стражи шли вдоль берега, ища спуск поудобнее.

Еремей отошёл в сторону. Вид, действительно, захватывающий. На полдня пути простор, незаполненная ничем воля. В такие минуты жалеешь, что нет у тебя крыльев – раскинул бы их и полетел над рекою, над тайгой, и прилетел бы в неведомый город, где живут Великие Древние Люди.

Сказки. Старые сказки.

Вдруг Еремей почувствовал, будто из реки, из глубины к нему протянулась ниточка. Невидимая такая ниточка, протянулась и подтягивает к себе, иди, друг мой, поскорее.

Он машинально шагнул к обрыву. Другой шаг, третий. Стоп. Что-то здесь не так.

Еремей закусил губу – не по-детски, а до крови. Боль отрезвила.

– Стойте! – крикнул он и удивился своему голосу. Слышно было словно со стороны, и кричал не семинарист, а совсем маленький мальчик. – Стойте, здесь нельзя подходить к реке.

– Вы уверены, мастер Еремей? – почтительно спросил богатырь Боррис. – Ближайший брод в двух днях пути.

– Уверен, – Еремей постарался, чтобы и голос звучал уверенно. Он чувствовал, да, действительно чувствовал опасность. Но что за опасность, сказать не мог.

Стражи остановились, взяли клосей под уздцы.

А вдруг его, Еремея, путает Нечистый? Заставляет идти в обход, теряя время, теряя силы? Да и не известно, что там, на другом броде, а ведь здесь – картинка, загляденье, покой.

Из тайги на противоположном, пологом берегу выскочил олень, низкорослый, с длинной косматой шерстью. За ним бежали волки. Два волка. Для оленя и два слишком много. Не из-за волков ли он, Еремей, встревожился? Но для богатыря два волка – это два удара копьём. Это ему, семинаристу, волки кажутся страшными чудищами.

Олень большими прыжками несся к реке. Переберётся через речку, а там, глядишь, и спасётся.

Не перебрался. Тихая, зеркальная гладь превратилась в бурный водоворот. Олень закричал, и крик его, пронзительный, тоскливый настолько напоминал женский, что сердце сжалось, а потом забилось вдвое быстрее.

– Снапшер! – воскликнул Боррис.

Да, это был снапшер. Не очень большой, хотя это отсюда, издалека. А там, внизу, по другому.

Олень ещё раз крикнул, коротко, безнадежно – и исчез в глубине. Волки, поджав хвосты, метнулись назад, в тайгу.

Минуту в отряде царило молчание. Что снапшеру копья и мечи, зубочистки.

– Я никогда не слышал, чтобы снапшеры водились в Юкке, – Боррис старался говорить спокойно, но бусинки пота на висках выдавали волнение. – Так далеко к северу они, по-моему, вообще прежде не встречались.

– Если бы мы попытались перейти Юкку здесь, то… – начал было страж Шалси.

– То олень, наверное, остался бы жив. А мы – нет. Мастер Еремей, куда нам следует идти, вверх или вниз по течению? – Боррис просил так, словно полностью полагался на семинариста. Нет. Он не словно полагался, он действительно полагался на Еремея.

Юноша замер, прислушиваясь.

Хотел бы он быть так уверен в себе, как в нём уверены стражи…

Река, длинная, прихотливая Юкка предстала перед внутренним взором. Он в самом деле видит или все это – игра воображение?

Видение мелькнуло и исчезло.

– Вверх, – Еремей постарался говорить буднично, просто. – Нам нужно идти вверх. На два дня пути.

Стражи границы очень, очень спешили, но никто и не подумал усомниться в верности решения мастера Еремея.

Караван двинулся на восток.

3

Туман был порождением самой земли. Густой и плотный, он стелился понизу, не доставая клосю и до колена, но укрывал землю полностью. Не видно, куда ступать. Умные животные шли медленно, осторожно, неровен час угодить копытом в ямку. Если медленно – не беда, успеет вытащить, но если на бегу – плохо.

По счастью, ямки, норки, камни попадались редко. Пусть и дальше будет так.

Еремей соскочил с клося. Теперь он часть пути шёл пешим, благо из-за тумана скорость продвижения каравана сравнялась со скоростью человеческого шага.

Пользы от тумана, конечно, никакого, но роптать на стихию глупо. Какая есть, такая есть.

Где клосю по колено, человеку по пояс, даже и выше. Он шёл в тумане, а казалось – плывёт. Шёл, подражая клосю и стражам – те тоже время от времени разминались. Сначала следовало опустить ногу, удостоверится, что земля ровная, и лишь затем переносить на неё вес. Первые шаги выходили медлительными, неуклюжими, но затем появилась сноровка, и Еремей шёл немногим медленнее ходьбы обычной. Зато шаг получался крадущийся, бесшумный. Богатырь Боррис говорил, что разведчику туман – лучший учитель. Отчего ж не поучиться, если представился случай? Может, и пригодится.

Учился Еремей не только искусству крадущихся шагов. Здесь, в тумане проснулось чувство предвидения преград. Однажды он за сто шагов обнаружил снежную гидру. Богатырь остановил клося, остановился и весь отряд. Для хорошо одетого человека снежная гидра не опасна, но беззащитные ноги клося могут пострадать от жгучих щупалец-стрекалок. Боррис опустил на лицо вязаную маску, надел прочные перчатки из кожи змееглава, и с мечом в руке осторожно пошёл вперёд.

Щупальца взметнулись из тумана, пытаясь оплести, поразить добычу. Для гидры человек всего лишь добыча, наподобие куропатки или ледового кролика. Да не каждую добычу переваришь, все-таки богатырь не кролик. Острый меч рубил щупальца, словно траву. Затем весь отряд долго собирал веточки, и Боррис развёл костёр – всем кострам костёр. Обычно костёр стражей границ неприметный, бездымный, чтобы и пищу приготовить, и согреться, и себя не выдать, да и валежника извести поменьше, но сейчас жгли от души. Если не выжечь землю, то спустя луну вместо одной гидры из порубленных щупалец образуется целое сплетение, втрое, впятеро больше прежнего. Поэтому стражи тщательно собирали обрывки плоти снежной гидры и бросали в огонь. Искать их в тумане было трудно, и потому вокруг раскидали горящие ветки – чтобы выжгло основательно, если какой кусочек и пропустили, всё равно сгорит.

Гидра – тварь неразумная, не знает ни зла, ни добра, и уничтожали её без ожесточения. Будь она в стороне – прошли бы мимо, но гидра расположилась на тропе. Оставь сейчас, следующий путник мог бы угодить в её объятия. Чистить тропу – одна из задач стража границы, и потому они провели полдня, оставили после себя черную плешь, но Боррис поступить иначе просто не мог.

Второй случай был попроще – северный альбатрос летел в вышине, и Еремею удалось овладеть сознанием птицы. Всего на несколько секунд, но удалось – он увидел с высоты и отряд, и поредевшую тайгу, и реку в стороне, и холмы у горизонта. А горизонт был далеко, очень далеко!

Контакт с альбатросом длился недолго – птица, почувствовав чужое присутствие в мозгу, поставила блок, и Еремей потерял связь. Но всё же она была, связь, несомненно была! Получается, упражнения шли на пользу. Кончено, его успехи мизерны по сравнению с тем, что может Вениамин Голощёков. Голощёков овладевал сознанием практически всех существ и подчинял их своей воле совершенно. Птичьего блока он бы просто не заметил, настолько сильна его ментальная сила. Порой Голощёков, шутки ради, глазами мыши подглядывал за однокорытниками, а потом изображал сеанс ясновидения – давно, три зимы назад. Сейчас Голощёков стал серьёзнее, пустяками не забавляется.

Стражи к способностям Еремея отнеслись, как к должному. Казалось, иного они от семинариста и не ждали. В глазах суровых стражей границы он был не навязанным попутчиком, не обузой, а очень ценным человеком, и обращались с ним они даже не как с равным, а как со страшим. Еремей понимал, что здесь не его заслуга, а священников, с которыми стражам границы приходилось иметь дело прежде. То, что он учуял снапшера и снежную гидру для них, в отличие от самого Еремея, было само собой разумеющимся.

Ответственность давила, но, к удивлению Еремея, ещё и наполняла силой, уверенностью. Возможно, размышлял Еремей, это происходит оттого, что верившие ему люди отдавали, делегировали свою ментальную силу? И чем больше людей доверились тебе, тем больше и твоя ментальная сила? Хорошо бы посоветоваться с наставниками, но наставники остались в Монастыре. Хотя Настоятель Дормидонт говорил, что знание, добытое самим, ценнее знания, полученного от другого.

Путешествие протекало спокойно. Кроме снапшера и снежной гидры, никаких других помех не встретилось. Перейдя Юкку вброд выше по течению, они затем вернулись на прежний путь, потеряв три с половиною дня. Ещё полдня заняло происшествие с гидрой. Но считать дни – пустое. Путешествий без задержек не бывает никогда, так, по крайней мере, утверждает богатырь Боррис. Что-нибудь да задержит. По счастью, задержки у них были ненамеренные, вызванные силами природы. И снапшер, и гидра сами по себе не добры и не злы, они вне этих понятий. В отличие от лемутов, сознательно избравших путь зла. Но лемуты редко заходят так далеко на север, они любят юг. Владения Тёмных мастеров тоже далеко на юге. Но предаваться покою не след, путь пройден только тогда, когда сделан последний шаг.

И вот в двух днях пути от Но-Ома землю вновь устлал туман, и два дня превратились в четыре. Хорошо, что туман низкий, а поднимись он выше клося? Пришлось бы становиться лагерем и ждать изменения погоды. Порой, говорил богатырь Боррис, туман длится и пять, и шесть дней. А сейчас ничего. Сейчас терпимо.

Еремей и терпел. Терпел и учился. В хорошую погоду он даже правил клосем, но сейчас, в тумане, благоразумно отказался от роли первого всадника. Благоразумие – тоже ценное приобретение.

Сегодня они все-таки должны дойти до Но-Ома. Если, конечно, ничего не случится. А многое случается именно рядом с целью. Боррис объясняет это следующим: у порога дома человеку свойственно расслабиться, потерять бдительность. Ведь мыслями, в собственном воображении, он уже дошёл. И ещё – враги человека встречаются и в тайге, но больше всего их бродит поблизости от жилья. В тайге человек бывает редко, и грозят ему больше те, кому всё равно, какова будет добыча, человек так человек, олень, так олень, вроде давешнего снапшера. А у жилья человека подстерегают те, кому нужен именно человек, кто приспособился к охоте на человека, изучил его привычки и повадки, умеет и затаиться от человека, и напасть со спины. И, наконец, слуги нечистого. Им тоже нет особого резона ждать жертву там, где она бывает раз в год, да и не каждый год. В караванах идут закаленные богатыри, их запросто не возьмёшь. У поселений же куда проще подстеречь человека обыкновенного, слабого, нестойкого, которого можно либо уничтожить, либо склонить к службе Нечистому.

Все это Боррис рассказывал во время кратких минут между вечерней трапезой и сном. Остальное время стражи говорили редко, предпочитая обмениваться знаками – свернуть с тропы, идти медленнее, смотреть по правую руку смотреть по левую руку. Молчание не даёт услышать себя врагу, и острота слуха в тишине сохраняется.

И обычного слуха, и внутреннего. В Монастыре, что ни говори, много лишних слов произносится. Отвлекает, не даёт сосредоточиться.

Еремей поймал себя на том, что он и рад отвлечься. Вот оно, то самое предпороговое расслабление. Они ещё не пришли, ещё далеко не пришли.

Смутное беспокойство встревожило душу. Он попробовал мысленно нащупать источник тревоги. Нет, ничего. Маленькие, закрытые сознания всякой мелочи, мышей, куропаток. Для него закрытые. Возможно, ему бы и удалось проникнуть в сознание мыши, но для этого требовалось остановить караван. Терять время ради попытки выведать что-нибудь у мышки-норушки не хотелось, что она может знать, мышка-норушка? Её враги не всегда враги человека. Полярная лисица вводит мышку в дикий ужас, а многие слуги нечистого ей, мышке, безразличны. Вот рэт-лемуты, те опасны и людям, и мышам. Да, эти вонючие длинномордые мутанты с удовольствием лакомятся мышатинкой. Но так далеко на север они, рэт-лемуты, не заходили.

Беспокойство не исчезало. Что с того, что не заходили? Не заходили, не заходили, да и зашли. Появились же в Юкке снапшеры!

Он ещё раз ощупал окрестности.

Беда была не в том, что он чувствовал. Тревожило то, что он, возможно, чего-то не чувствовал. Или кого-то, опасного и злого.

Еремей тронул плечо Борриса, показал знаком, что нужно сделать привал.

Тот остановил клося. Идущие позади стражи молча окружили Еремея. Таков порядок – если грозит опасность, священник должен быть защищён. Еремей хоть и семинарист, но представлял собою главную ценность каравана.

– Привал. Нужен привал, – сказал Еремей.

Стражи быстро устроили походный бивуак. Пусть Но-Ом в полудне пути, но если священник требует привала, значит, у него есть на то основания самые веские.

Еремей присел на тюк. Туман подступил прямо к глазам. Тогда он расстелил плащ и лёг, подложив тюк под голову.

Всё кругом подёрнулось дымкой, он ощутил себя рыбой в реке. И здесь, в тумане, враждебное сознание чувствовалось куда сильнее, чем поверху. Проверяя, он встал. Да, ощущение тут же ослабло. Вновь лёг. Туман проводил зло, как проводит палка звук самых маленьких щелчков, неслышимых ухом.

Еремей обратил свой ментальный взгляд к источнику враждебности. Получилось плохо. Где-то к югу, но где? И кто?

Он попытался сосредоточиться, почувствовать нить, связывающую его сознание с сознанием неведомого существа.

Мозг затопила волна голода – внезапного, страшного, хотелось сейчас же наполнить желудок чем угодно – мышами, куропатками, человеческой плотью.

Еремей поспешил разорвать связь, но нить, что сплелась за эти секунды, не отпускала. Он вспомнил, как говорил наставник – окружи себя сверкающей сферой.

Попробовал. Вышло скверно, какое-то блеклое марево, сквозь которое враждебное сознание проходило легче легкого.

Еремей был готов удариться в панику. Стоп. Стоп, парень. Он слишком силён для тебя? Тогда встань. Просто встань, и всё.

Когда он поднялся над туманом, связь опять ослабла, и ментальная сфера сумела, наконец, отразить чужую волю. Перед разрывом он почувствовал на другом конце досаду, разочарование, даже обиду, неведомое существо искренне считало Еремея своей законной добычей.

Вдруг страж Лар-Ри тревожно поднял голову.

– Слышите?

Сколь не напрягал слух Еремей, ничего, кроме тишины, он не услышал.

–Да слушайте же! Нас зовут! Зовут на помощь! – страж посерел. – Это Марайя! Поехали, что же вы!

Богатырь Боррис вопросительно посмотрел на Еремей.

– Я ничего не слышу.

– Это… Это – вдруг Еремей вспомнил. – Это наваждение!

Но Лар-Ри вскочил на клося.

– На неё напали! Марайя вышла встречать нас, и на неё напали!

– Послушай, Лар-Ри, – Боррис попытался было удержать клося, но разве клося удержишь?

Страж, не обращая на спутников внимания, пустил клося карьером.

– Стреляйте! – крикнул Еремей стражам.

– Стрелять? В кого?

– В клося, в Лар-ри. Остановите их!

Боррис медленно потянулся за луком. Стрелять в товарища? В клося?

– Заденьте его, пораньте, но остановите!

Поздно. Слишком поздно. Всадник и клось уже были далеко.

– Но зачем стрелять? – словно оправдываясь, спросил Боррис. – Если на Лар-Ри нашло помрачение рассудка, то лучше пойти за ним следом. Рано или поздно Лар-Ри образумится.

– Не образумится, – Еремей предпринял последнюю попытку. Если бы ему удалось подчинить сознание Лар-Ри, раз уж он не может справиться с монстром… Но нет, Лар-Ри оставался для него непроницаемым, как и остальные люди. Будь он настоящим священником!

– Что там, в той стороне? – Еремей показал в сторону удаляющегося стража.

– Далеко не ускачет, – успокоил Боррис. – Озеро. Остынет, успокоится, мы его и заберём. А стрелять – ведь можно и промахнуться. В смысле, слишком точно попасть. Тяжело ранить, а то и убить. А нам до Но-Ома всего-то десять вёрст осталось. Эх, незадача…

– Я думаю, Лар-Ри бы предпочёл, чтобы его убили, – пробормотал Еремей.

Боррис недоуменно переглянулся со стражем Шалси. Наверное, думает, что помрачение рассудка случилось не только у Лар-Ри.

Внезапно сознание Лар-Ри раскрылось. Не от усилий Еремея, нет, блок снял монстр.

Еремей увидел приближающееся озеро и на берегу – женщину, отбивающуюся от трех рэт-лемутов. Неужели Лар-Ри был прав? Еремей чувствовал, как страж на скаку достает из заспинных ножен меч, поднимает его над головой. Берег ближе и ближе. Вот он бьет рэт-лемута, но меч проваливается, не встретив сопротивления. Лемуты, женщина – все вдруг исчезает в яркой вспышке!

Контакт прервался.

– Всё.

– Что – всё? – Боррис недоуменно смотрел на Еремея.

– Лар-Ри заполучил Озёрный Сайрин.

До Еремея донеслась волна довольства, радости, сытости. Сайрин оповещал окрестности о том, что и ему, и его потомству достались лакомые куски.

Еремея рвало долго, до желчи, темной, тягучей. Боррис и Шалси молча стояли рядом.

Наконец, ему удалось овладеть собою.

– В путь, – пробормотал он. – В путь.

– Может, поищем Лар-Ри? – неуверенно проговорил Шалси.

– Лар-ри теперь не достать. Да, лучше бы я его убил, – сказал бесстрастно Боррис.

Теперь уже Шалси выпучил глаза. Массовое помешательство сегодня, что ли?

– Лар-Ри подманил Озёрный Сайрин. Он наводит чары, и люди сами кидаются в его щупальца. Свою добычу он прячет глубоко в норе на дне озера, поражая её особым ядом, от которого и плоть, и сознание ещё долго остаются живыми даже под водой. Сайрин любит пожирать свою жертву заживо, и пожирает долго, целую луну, – мрачно сказал Боррис. – Как я мог забыть про сайрина? Правда, считают, что сайрины живут только в Пайлуде.

Подул ветер, разгоняя туман.

Оставшиеся мили они шли медленным, но уверенным шагом.

Солнце уже описало полный круг, когда впереди показалось селение. Ещё вчера, ещё сегодня утром Еремей пришёл бы в восторг при виде неказистых бараков, вот она, цель путешествие. Но гибель Лар-Ри и ментальный контакт с Озёрным Сайрином иссушили эмоции.

Их ждали. На сторожевой башенке подняли вымпел «приближается караван». Когда же они подъехали к околице, навстречу выбежали встречающие, числом около трех дюжин. Конечно, караван приходит раз в год. Наверное, не терпится обнять родных, услышать вести с Большой Земли. Еремей заметил женщину из предсмертного видения Лар-Ри, Марайю, и отвернулся. В видении она была моложе и красивее.

Пусть Боррис рассказывает. А он будет молчать. Его учили молчать. Искусство молчания – одно из важнейших.

Не дойдя двадцать шагов, встречающие остановились.

Остановил клося и Боррис. Ритуал приветствия, древний обычай.

После того, как были сказаны положенные слова, к ним приблизился старшина селения.

– Вас прислали на замену отцу Колывану? – спросил он, вглядываясь в Еремея.

То, что Еремей не священник, а семинарист, читалось на лице. В буквальном смысле, сегодня он подновил ритуальную окраску.

– Меня прислали в помощь отцу Колывану, – поправил старшину Еремей.

– Да, конечно, – согласился старшина. – Но дело в том, что отец Колыван умер три ночи тому назад.

– Умер?

– Повесился.

4

Священник всегда готов к смерти. Первым он идёт в Неизведанные Земли, где опасностей больше, чем игл у дикобраза, первым вступает в бой со слугами Нечистого, первым – и последним – входит в дом поражённого Синей Чумой. Умереть не страшно, если умираешь за правое дело, исполнив долг до конца.

Но никогда, не при каких условиях, даже перед угрозою тягчайших мук священники не должен добровольно расставаться с жизнью. Убить себя – значит, сойти с Избранного Пути на тропу Нечистого.

Еремей, потрясенный услышанным, всё же сохранил самообладание. Или его вид.

– Я должен был передать послание отцу Колывану. Полагаю, теперь нужно вручить его вам.

Старшина принял цисту, тут же распечатал её. Так положено – традиция предписывает прочесть Послание Настоятеля, вернее, первую строку Послания, сразу по получении. Иногда промедление смерти подобно. Не один скит спасся потому, что вовремя получил предупреждение из монастыря о грядущих невзгодах.

Но, видно, никаких чрезвычайных предупреждений послание не содержало: старшина медленно свернул пергамент и поместил его обратно в цисту.

– Поселение Но-Ом радо вам, – сказал он просто.

Но-Ом производил впечатление странное. Каждый новый скит в первые годы не блистал достатком. Бывало, не блистал и потом. Но дух, обычно царящий в подобных местах, искупал многое – и невзрачность бараков, и дикость округи, и отсутствие привычных для семинариста заведений – трактира, просто тира, где можно на спор пострелять из арбалета, кто первый стрелок, кто последний, наконец, библиотеки. Дух этот выражался словом «энергия». И многие, основав один скит, тут же шли строить другой именно для того, чтобы жить прозрачной, чистой жизнью, когда и дышишь полной грудью, и работаешь от души, когда каждый рядом ясен, понятен и надежен. Тусклые, себялюбивые, слабые в поселенцы не шли.

Еремей видел, что дух пионеров в Но-Оме есть. Но видел и другое. То, что не бросалось в глаза, скорее, пряталось. Ожесточение. Люди, казалось, решили, что борьба самоценна, и целиком отдались ей. Всё – с бою. И внимание. И уважение. И место у костра.

Впрочем, это не больше, чем впечатление. Первое впечатление самое яркое, но совсем не всегда самое верное. Он всё-таки устал, утомлен, подавлен гибелью спутника, и оттого склонен видеть мир в мрачном свете. Приветливый взгляд кажется настороженным, улыбка – оскалом.

Если же смотреть на скит взглядом эконома (а экономия в семинарии считалась дисциплиной из важнейших), то видно было, что развивается он планомерно, порядок блюдется, люди не махнули на себя рукой. Это очень плохо, если – махнули. Если считают, что здесь не дом навсегда, а так, прибежище, причём прибежище разовое. Если оставляют вокруг бараков всякую дрянь, если грязь становится неотъемлемой принадлежностью быта. История города Масквалон, утонувшего в собственных отбросах, не более чем аллегория, но аллегория, проверенная жизнью. Ничем так не порадуешь Нечистого, как, мерзостью запустения. Но о запустении речи не было. Ухоженные дорожки, кругом чистота – насколько вообще чистота бывает в поселениях подобных данному. Заповеди поселенцы выполняют не за страх, а по велению души.

И ещё – казалось, будто заложило уши. Нет, он слышал всё – и скрип гравия под ногами, и далёкие голоса, и голоса близкие, но всё равно Еремей сделал специальное упражнения, прочищая евстахиевы трубы.

Спутники, Боррис и Шалси, окруженные родными, расстались с Еремеем у жёлтого барака.

Три жилых барака стояли в ряд. Поселение строили по образцу «длинных домов» предков-славякезов. В белом жили одинокие мужчины, в голубом – одинокие женщины. Жёлтый же, стоявший в центре, предназначался для семейных, и потому строился с запасом.

– Но, видно, придётся вскоре ставить ещё один, – сказал сопровождавший Еремея старшина.

То, что с ним шёл глава поселения, не сколько льстило Еремею, сколько смущало. Да, конечно, семинарист – это будущий священник, относиться к нему следовало с уважением, но уважения должно быть в меру.

– Совет Но-Ома желал бы переговорить с вами, – миновав жилые бараки, они подошли к строениям иным. Церковь, маленькая, но ладная, стояла по одну сторону площади, Дом Совета – по другую, здание служб – по третью.

– Разумеется, – согласился Еремей.

– Конечно, вам прежде нужно отдохнуть с дороги, но смерть отца Колывана заставляет поступиться обычаями.

– Разумеется, – опять согласился Еремей. Если Совет поселения ждет семинариста, как может семинарист ответить отказом?

Дом Совета был куда проще и меньше, нежели в Монастыре, но в любом скиту Рутении каждый, пришедший в здание, находил здесь Закон и Справедливость, независимо от размеров и убранства.

Совет составляли три человека. Поселение маленькое, но три – минимальное число советников. Не меньше трех, не больше девяти.

Зал совещаний залом можно было назвать с большою натяжкой. Комнатка, на стене карта Рутении. Вокруг круглого стола, сделанного пусть и со старанием, но старанием без мастерства, стояло четыре стула с высокими резными спинками, в работе опять виднелось старание, но умения было побольше, ясно – плотник превращался в столяра.

Два стула были уже заняты. На одном сидел плотный человек, одетый образом самым простым, как одеваются ремесленники, которым он, судя по всему, и был. Комбинезон синей, тяжелой материи едва не скрипел. Парадный комбинезон, ни пятнышка, специально надевает для Собрания. Советник Им-Зик.

Ремесленник просто впился в лицо Еремея, пока тот осматривался. Уж не этот ли столяр и потрудился над столом и стульями? Еремей порадовался, что не позволил себе никаких пренебрежительных улыбочек. Хороший стол. Отличные стулья. Крепкие, надёжные.

Вторым советником был богатырь. Капитан Брасье. Чёрная куртка из кожи змееглава, такие же штаны, высокие сапоги, а на поясе – тесак. Но дело не в одежде. Если бы он поменялся ею с ремесленником, все равно было бы ясно, кто есть кто. Дело даже не в руках, поселенец редко занимается чем-нибудь одним. Богатырь работает и заступом, и топором, пахарь и столяр регулярно упражняются в стрельбе из арбалета. Они – пионеры. Но всё равно богатыря видишь сразу. Что-то у них, у богатырей в глазах такое…

Старшина сел между ними. Да он франт, старшина. Или у него жена-рукодельница. Кожаная одежда расшита шитьём золотым и серебряным, бусины речного жемчуга соседствуют с синим бисером. Красиво, ничего не скажешь. Да и положено старшине носить одежду нарядную – для встречи дорогих гостей, посланников иных племен, прочего люда. Он, старшина, одним видом своим должен противостоять неряшеству и запустению.

Еремей украдкой осмотрел себя. Да, поистрепался он в пути. И хотя чистил платье каждодневно, вид не из приглядных.

Его сдержанно поприветствовали и сразу перешли к делу.

– Гибель отца Колывана поставила нас в очень сложное положение, – начал старшина, достопочтенный Хармсдоннер. – К счастью, провидение не оставило Но-Ом. Я получил послание Монастыря, Послание адресовано отцу Колывану, но в сложившихся обстоятельствах читать его пришлось мне. Настоятель Дормидонт рекомендует Еремея Десятина как исключительно преданного, способного и отважного Сына Церкви. Как известно, в определенных ситуациях мы вправе выбрать священником лицо, формально не рукоположенное в сан. Сейчас именно такая ситуация. Думаю, Еремей Десятин не откажется возглавить приход Но-Ома.

Для Еремея слова достопочтенного Хармсдоннера оказались неожиданностью. Нет, он конечно, знал о праве трех: собравшись вместе, трое могли избрать священника. Правило это, столь же древнее, как и церковь, пришло из времен, когда оторванные от мира люди искали свой Путь. Искали – и находили. Но последние десять поколений такого не случалось. По крайней мере, в Рутении. Видно, здесь и в самом деле очень сложное положение.

– Я, достопочтенный Хармсдоннер, недостоин столь высокой чести, – ответил Еремей.

Тогда поднялся второй советник, богатырь.

– Приход Но-Ома просит Еремея Десятина принять на себя обязанности священника.

– Я недостоин.

– Мы просим, – в третий раз сказали уже хором. Что ж, обычай соблюден, и он теперь может согласиться. Не может – должен. Даже если бы он был не семинаристом, а стражем границы, ремесленником, пахарем – обязан. Уклониться от Предложения Трех верующему невозможно.

– Я принимаю на себя обязанности священника прихода Но-Ом, – склонил голову Еремей.

Он остался на своём месте – и, тем не менее, положение его изменилось. Теперь он был членом Совета, и не просто, а с правом решающего голоса.

– Присаживайтесь, отец Еремей, – старшина встал, обошёл стол и любезно придвинул стул. Все по обычаю. А когда он учил обычаи поселений в семинарии, думал, что только время зря теряет. Оказалось – нет.

Еремей чувствовал, что совершенно не готов. Не готов быть священником. Не готов принимать решения, касающиеся поселения. Не готов даже прочитать благодарственную молитву.

А вот это неправда! Все-таки не зря в семинарии учился. Молитву-то прочитать сможет в любом состоянии.

Он и прочитал.

Повторив слова благодарности, советники приободрились. Глядя на них, приободрился и Еремей. Ничего, скит небольшой, он уж как-нибудь…

В следующее мгновение Еремей устыдился. Как-нибудь службу не справляют. Никакую. И тем более – службу священника.

– Мы должны собраться завтра с утра, – старшина говорил больше для Еремея, остальные воспринимали его слова как решенное. – Тогда и введем нашего нового отца в подробности. Сейчас же, отец Еремей, вас отведут в церковь.

Отвел его молодой поселенец, всего-то двумя годами старше Еремея.

– Я, отец Еремей, буду вам помогать первое время, – сказал он, представляясь.

Звали помощника Рон Айгер, был он рудокопом, но недавно, во время охоты, неудачно встал на пути грокона. Сломанная правая рука уже срасталась, но, по крайней мере, ещё луну кирку держать не могла.

– У вас водятся гроконы? – спросил для поддержания разговора Еремей, пока они шли к церкви.

– Летом приходят с юга. Зимой-то им здесь делать нечего, но сейчас раздолье, – Рон, судя по всему, был парнем общительным. – Вот, ваше преподобие, и пришли.

Идти, по правде сказать, пришлось недалеко. Пересекли площадь тропою, уложенную для чистоты гравием, прошли ещё тридцать шагов и оказались перед церковью.

Остальные строения – бараки, Дом Советов, казарма – все были новыми. В основании камень, выше лес. Тут, на дальнем севере леса много, но деревья маленькие, на десять карликов одно годное. Ничего, плотники дело знали.

Новой была и церковь, но четыре бревна поселенцы принесли с собою. Эти бревна были из церкви Монастыря. Нет, никто, конечно, не разрушал церковь Монастыря, просто ежегодно десяток-другой бревен складывались у восточной стены, откуда и отправлялись поселенцы, унося с собою часть прежней жизни.

Рядом с церковью стоял небольшой домик.

– Здесь и жил отец Колыван. А теперь, значит, будете вы, – объяснил Рон. – Наши его почистили, прибрали, а уж освящать – ваше дело, преподобный отец.

– Освящать?

– Ну да. Отец Колыван-то дома повесился. Прямо здесь! – Рон открыл дверь, провёл Еремея через маленькие сени в горницу. – Я его и нашёл. Время службу начинать, утреннюю, а его нет. Меня и послали, не проспал ли отец Колыван. Накануне он вместе с богатырём Брасье ходили к Чёрной Пустоши, вернулись заполночь, хотя, конечно, было светло, летом здесь солнце и не заходит, но всё равно, если устал, спится что летом, что зимой. Я стучу, а ответа нет. Я и зашёл. Он аккурат здесь висел.

Здесь – это на брусе, что тянулся через горницу.

– Я поначалу и не понял, в чем дело. Никогда прежде повешенных не видел, и, даст Бог, не увижу. Подумал, отец Колыван подстрелил Скального Нетопыря да и подвесил, чтобы кровь обтекла.

– Кровь? Здесь была кровь? – быстро спросил Еремей.

– Не-ет, – протянул Рон. – Крови не было. Странно, отчего же я тогда решил, что.... Ах, да, пахло, знаете, так, как пахнет кровь. А потом я разглядел, что это отец Колыван. И тоже сначала не понял. Подумалось, что он траву подвешивать стал, он травы хорошо знал, отец Колыван. Стал, и, значит, неудачно повернулся, что в верёвке запутался, а табурет опрокинул. Я к нему подбежал, помочь хотел, да что пользы, он уже холодным был.

– А почему решили, что он повесился? Вдруг и в самом деле – травы? – под потолком трав никаких не было. Верно, убрали, когда…

– Траву ремнем в два пальца не подвязывают, – рассудительно ответил Рон. – и потом, он ведь написал, так, мол, и так, нет больше моих сил.

– Написал?

– Ну да. Он дневник вёл, отец Колыван. Я-то его не читал, не положено. Его старшина взял, достопочтенный Хармсдоннер, – они стояли на пороге горницы, и каждый ждал, что другой войдет первым.

Никуда не деться, придётся принимать хозяйство.

Еремей переступил порог, положил на пол путевой мешок.

– А, может, сначала к источнику сходим? – поторопился предложить Рон. Не очень-то ему тут уютно. Да ещё и не освещено помещение.

– К источнику?

– Их много здесь, горячих источников. Очень полезные!

– Замечательно, – Еремей вспомнил, что об этих источниках спутники его по малому каравану вспоминали с предвкушением некоего блаженства.

Источник был у самой границы поселения Но-Ом. Как предположил Еремей, скит и строили, исходя из месторасположения источника. Купальня сделана едва ли не тщательнее, чем Дом Совета. Каменные ванны, числом три, были наполнены проточною водой.

– Зимою пар издалека виден. Клубится, и кимосы, Народ Льда, называют это место «там, где вода горит». Сами кимосы воды сторонятся. Боятся растаять, что ли? У них, у кимосов, легенда есть, о снежной девушке. Та растаяла, – Рон подождал, пока Еремей разденется и погрузится в ванну, затем и сам скользнул в соседнюю.

Вода была горячей, едва не обжигающей. И пузырьки в ней поднимались к поверхности и лопались с едва слышным шипением, наполняя воздух сложною смесью запахов – серы, йода, чего-то ещё.

Когда он притерпелся, стало приятно. Казалось, вода смывает не только грязь, а и усталость пути, и тревоги. Рон погрузился с головою, ещё и ещё. Замечательно.

– Вы полежите, отец Еремей. Немного, долго с непривычки тяжело. Первое время после работы зайдешь – выходить не хотелось. А поднимешься, то в глазах темно, звон, слабость. Оттого, говорил отец Колыван, что кровь от головы отливает и в кожу уходит. Зато зимою потом долго во всем теле тепло, даже жарко. Некоторые прямо в снег прыгают, растираются. Ничего. Жжет, но хорошо!

Когда Еремей, наконец, вылез из ванны, то увидел, что Рон успел выстирать в отдельной, в специально на то предназначенной, ванне его одежду.

– Здесь специальная вода, вроде как мыльная. Все сходит разом, любая грязь, да и жир. Я тут развешу одежду, а утром принесу вам.

Пока Еремей надевал новую одежду, ту, что нёс с собою, Рон рассказал многое о жизни поселения. О том, где и как работают пионеры. О Народе Льда, что бродит ещё севернее. О небесных огнях, что полыхают зимою. О советниках Но-Ома. И ещё, и ещё, и ещё. Видно, не зря его дали Еремею. Не только показать жилье и помочь наладить жизнь на новом месте. Он, Рон, являлся ходячим справочником поселения. Завтра на Совет Еремей придёт, уже представляя себе жизнь Но-Ома.

В церковь он пойдёт тоже завтра. Новому священнику обычай предписывал принимать Дом Божий с первым восходом солнца. Здесь солнце летом не садилось, но утро все-таки будет завтра.

У порога дома отца Колывана он распрощался с Роном.

– Завтра за склянку до службы, – условился он о сроке.

Когда дверь закрылась за Еремеем, стало немного тоскливо. Не потому, что в этом доме повесился человек: Еремей не был суеверен. Но ему предстояло понять, почему его предшественник, очень знающий священник, верный Сын Церкви избрал чёрную судьбу.

Он толкнул дверь из сеней в горницу.

С бруса свисал ремень, сыромятный, из кожи грокона.

Заканчивался ремень петлей

5

Еремей постоял, прислушиваясь: не таится ли незваный гость в домике? Слух у него острый, это признавали в Монастыре все. Ум нет, а слух – да. Не настолько острый, впрочем, чтобы услышать в десяти шагах биение чужого сердца. Зато своё стучало немилосердно.

Издалека, из бараков доносился обыкновенный шум жизни. Нет, не совсем обыкновенный, что-то в нём Еремея не устраивало, но то потом. И не самым острым умом до многого можно дойти, если мыслить методично.

Еремей был чужд греха самоумаления. Просто во время регулярных испытаний на смекалку, сообразительность, память результаты он показывал обыкновенные. Средние. Не хуже многих, не лучше многих. И потому наставники советовали ему развивать наблюдательность и стараться держать собственные мысли в строгом порядке. Методический ум – оружие не менее сильное, чем ментальное зрение.

Он, впрочем, попробовал и ментальное прощупывание. Ничего. Ничегошеньки, будто ватой обложен.

Он внезапно похолодел от сделанного открытия. Вот что беспокоило его со времени въезда в скит: ментальная глухота! Что сила, дарованная ему, невелика, он знал, и проникнуть в чужое закрытое сознание сколь прежде не пытался, не мог. Но он всегда чувствовал разум других – смутно, неясно, как в звёздной, но безлунной ночи угадываются силуэты деревьев и домов. Чувствовал – но не здесь. Здесь вокруг была пустота, глухая, без эха, без проблеска.

На мгновение Еремея охватила паника. У кого спросить, что с ним произошло? Кто поможет?

Ответ пришёл сам, ответ неумолимо точный: никто. Он – единственный священник на сотни и сотни вёрст.

Только сейчас он ступил в комнату. Осторожно, неслышно, выученным в тайге шагом двинулся он вдоль стены. Избушка мала, да приют дала. Злодею?

Крохотный чуланчик пуст. Спальня-невеличка тоже пуста. Гостевой покой пуст. И в кухне никто не прячется.

Он вернулся в горницу. Пол чистый, никаких следов. А недурно бы отыскать шалуна.

То, что петля – глупая, дурная шутка, было наиболее вероятным. Ну не дух же отца Колывана пугает преемника. Кто-то из поселенцев, верно, считал, что не сопливого семинариста нужно избрать священником, а кого постарше, помудрее.

Он обошёл вокруг петли. Потрогал. В два пальца ремешок, такой клося удавит, не то, что семинариста. Но клоси в петлю сами не лезут. И семинаристы. И уж тем более священники.

А отец Колыван?

Брус, за который привязали верёвку, запросто не достанешь. Еремей пододвинул табурет, встал. Узел на петле скользящий, а второй конец привязан узлом простецким. Тот, кто его завязывал, был ростом с Еремея, возможно, и повыше.

Он попробовал развязать узел. Резать не хотелось – ремень хороший, а в скиту пионеров каждая мелочь на счету.

Получилось. И очень удачно получилось, вовремя. Слух, обыкновенный, не ментальный, не подвёл – шаги он услышал и приготовился. Соскочил с табурета, придвинул табурет к столу, ремень спрятал под мешок. И едва успел это сделать, как в дверь постучали.

– Войдите, – а сам сел на табурет с видом, словно склянку на нём сидит. Отдыхает и думает. Даже голову рукою подпер.

На пороге появилась девушка. Молодая, одних лет с Роем. Кухлянка расшита на диво замечательно. Где-то он видел похожий узор. В одной руке – плетёная корзинка, в другой – горшочек с растением.

– Добрый вечер, отец Еремей. Я могу войти? – смотрела она на Еремея с любопытством и, как показалось, слегка насмешливо. Девушки обычно смотрят насмешливо на парней, хоть годом младше себя. А уж если разница в два года…

– Разумеется,

Закалённый священник добавил бы «дочь моя». Но у Еремея язык не повернулся. – Вы, полагаю, дочь достопочтенного Хармсдоннера?

Глаза девушки, и без того большие, стали просто огромными.

– Да! Я Лора Хармсдоннер. Как вы узнали? Ой, извините, конечно, Для вас узнать, кто есть кто, наверное, просто.

– Не совсем, – ответил Еремей. Признать в девушке дочь старшины помогла не ментальная сила, нет. Узор. Видно было, что куртка достопочтенного Хармсдоннера и кухлянка расшита одной рукой. Вряд ли вышиванием занимался старшина. Возможно, ему расшила одежду жена, но девушка для себя узор бы непременно изменила. А раз узоры были похожи, следовательно, вышивала именно девушка. И никакого ясновидения.

– Меня… Меня прислал батюшка. Вот это – она протянула горшочек цветком – Огнь-цветок. Сейчас-то он просто цветок, а ночью будет светиться. Вместо лучины, возьмите.

– Благодарю.

– А в корзинке – еда. Вы ведь сегодня никак не можете с нами отужинать?

– Не могу, – он бы и рад уйти отсюда, но нельзя. Первый вечер в скиту положено священнику провести в уединенном размышлении. И правильно. Ему есть о чём подумать.

– Тогда я пойду, с вашего позволения, отец Еремей.

– Иди… идите, – ну как он мог сказать «иди, дочь моя»? – Один вопрос.

– Да? – видно было, что девушка уходить не спешила. В глазах интерес. Не стоит относить его целиком к себе. Любой на его месте вызвал бы любопытство не меньшее.

– Ты носила еду отцу Колывану? – обыкновенно разные хлопоты священнического быта берёт на себя старшина – еду, например. Священника либо зовут к столу, либо, вот как сейчас, приносят еду на дом. Конечно, не сам старшина приносит, а поручает кому-нибудь. Из уважения обычно детям или жене.

– Да, отец Еремей.

– А вечером перед смертью отца Колывана? Он ужинал в одиночестве или…

– Ужинал он всегда в одиночестве. В поселке всякий рад был разделить с ним пищу, ну, это ведь всегда так, и обедал отец Колыван с прихожанами. А вот ужинал в одиночестве, была у него такая привычка.

– С самого начала?

– Привычка-то? Нет. С самого начала мы все вместе жили, пока строили бараки, церковь, остальное. И потом долгое время он ужинал с нами, я имею в виду, с моим батюшкой. Обсудить дела поселения, другое, третье…

– Но когда отец Колыван начал ужинать в одиночестве?

– Подождите, – девушка задумалась. – Три луны назад. Да, со дня весеннего равноденствия.

– Что-нибудь произошло? Ссора?

– Нет. Нет, – поспешила ответить Лора. – Просто он начал уставать. Знаете, отец Колыван был не такой молодой, как вы.

– Знаю, – пробормотал Еремей. Похоже, если он срочно не постареет, у него будут проблемы. Ничего, уважение бороде – пол-уважения. Уважение голове – настоящее уважение. Жди, жди. – А в последний вечер… В последний вечер он вёл себя обычно?

Девушка задумалась.

– Задним числом кажется, что он был утомлен больше, чем всегда. Но это ведь задним числом.

– Вы удивились, узнав о случившемся?

– О том, что отец Колыван повесился? – Лора предпочитала говорить без обиняков. – Да, конечно. Все в скиту были удивлены. А больше – подавлены.

– Подавлены?

– Конечно. У нас не то, что в Монастыре. Жизнь трудная. Но нужно верить, что станет лучше. А тут… Если священник вешается, чего ждать от остальных?

Еремей предпочёл не отвечать. Интересно, если бы он не расслышал приближения Лоры, и она застала бы его на табурете с верёвкою в руках, насколько бы возросло беспокойство в скиту?

– И последний вопрос. Вы случайно не знаете, отужинал ли отец Колыван в тот день?

– Отужинал?

– Да. То есть, осталась ли еда нетронутой, или…

– Я поняла. Нет, все было съедено, как обычно.

– Благодарю, гм… Лора Хармсдоннер.

Уходя, она оглянулась. Насмешки в глазах уже не было, скорее, уважение. По крайней мере, так хотелось думать.

Еремей вскочил. Сделал несколько кругов по горенке. Нет, шутка с ремнем не столь безобидна, как кажется. Ему и не кажется, это просто, чтобы успокоиться. Действительно, обернись чуть иначе, и сейчас бы Лора рассказывала родителям – и хорошо, если только родителям, – что новый священник-мальчишка примеривает себе петлю. Можно считать, что противник – назовем пока его нейтрально, противник, чтобы гнев не мешал трезвой оценке, – что противник хотел и его, Еремея, напугать, и внести сумятицу в ряды поселенцев. Чего он ждёт, противник, на какой ответный ход рассчитывает? Нормальной реакцией было бы оповестить старшину. Пожаловаться, так сказать, дяде. Все бы поняли, что новоприбывший парнишка не только не опора, а и сам ищет, за кого бы спрятаться. Но ерунда – думать, что там о тебе судачат. Важнее, что ты сам считаешь правильным. Нужно ли сообщать о петле старшине? Да, нужно, что бы тот ни подумал о Еремее. Старшина обязан знать, что в скиту неладно. Но скажет он позже. Спустя день-два. Пусть противник поломает голову, отчего это Еремей не бегает по поселку с криками о помощи.

Чего от него противник точно не ждёт? Наверное, спокойствия и выдержки. Будем же стойки.

Он помолился. Освящать дом придётся позже, сейчас же лучше считать, что поход продолжается. В походе обряды упрощаются. Важна суть.

В корзинке была печёная рыба, немного манны и кувшинчик манной браги. Её и монаси приемлют, манную брагу. Но он бы предпочёл воду. От браги, учили наставники, происходит умиление чувств и расслабление рассудка. В кругу друзей после тяжкой работы можно и расслабиться, если ты умудренный священник. А ему, священнику в силу сложившихся обстоятельств, расслабляться и благодушествовать никак нельзя. К тому же брага глушит ментальный слух. У него, правда, глушить нечего, оглох прочно, а все-таки нехорошо.

Воду он нашёл на кухне, в шкафчике. Старая вода, но фляга серебряная. Некоторые думают, что святой воду серебро делает. Глупости какие, – он попробовал. Ничего, три глотка – хорошо. И рыба.

Ел он тщательно. Не хватает костью подавиться. Но костей в рыбе мало, больше хрящи.

Убрав за собой, он вышел на крыльцо. Вода для умывания стояла в кувшине. Кувшин-то простой, глиняный, но все равно лучше быть умыту, чем грязну.

Освеженный, он вернулся в горенку. Двери в поселениях прочные. Не от своих, преступления среди пионеров редки. Но каждое скит одновременно и форт. Ну как рэт-лемуты налетят? Каждый дом, каждый барак тогда превращался в крепость.

Он задвинул засов. Рэт-лемутов поблизости нет, хотя и это не наверное. Не забыть завтра сказать про Озёрного сайрина. Хотя, нужно думать, Боррис уже доложил старшему богатырю о происшествии. А ведь с ним, сайрином, придётся заниматься ему, Еремею. Озеро-то у тропы.

Ложе отца Колывана было простым – щит из досок у стены, покрытый листом войлока и холстиной. Жестко? Но именно так приучали спать в семинарии. Полезно для спины.

Он лёг. Солнце заглядывало в окно, но считалось – наступила ночь. Север, очень крайний север.

Прочитав последнюю за день молитву, он приготовился к бессоннице. Ещё бы, столько событий произошло сегодня.

Но уснул сразу. Почти мгновенно. Вот только что он был в мире яви, а теперь – в мире сновидений.

И снилось ему, что он вовсе не Еремей, а кто-то другой. Другой, живущий в подземельях столь обширных, что можно говорить о целой подземной стране.

Он шёл по просторному, светлому ходу – белый сводчатый потолок, мраморные стены и блестящий, но не скользкий пол. За стенами располагались залы, он знал: вот здесь оружейная, дальше – склад продуктов, дальше химическая лаборатория, но он торопился. Его ждали.

Наконец, он оказался перед панно, красивой картиной из самоцветных камней. Как не спешил, а остановился. Изображала картина сцену из древней жизни: огромный город, высокие дома, фонтаны, заполненные людьми улицы, а вдали, над городом, в полнеба призрачный бледный зверь. Конь. Зверя узнал не Еремей, а тот, кем он был во сне.

Он шагнул к картине. Ближе. Ещё ближе. И вот он вошёл в неё. Не в картину – в стену. Его окружила багровая мгла – так бывает, если ясном днём крепко зажмурить глаза. Но он не зажмурился. Просто шёл. Сделал всего несколько шагов – и оказался в просторном зале. Такого зала, пожалуй, нет и в Монастыре: потолок виднелся в выси, расписанный бородатыми ликами, и свет струился сверху, придавая всему ощущение полёта. Стены же в золотых орнаментах – спирали, кольца переплетались в причудливый узор. И пол, мраморный пол казался прозрачным льдом, под которым открывались озёрные или морские глубины – невиданные рыбы, подводные растения, затонувшие корабли. Ощущение было настолько пронзительным, что на мгновение он – именно он, Еремей, – испугался, что пол провалится, и он уйдёт под лёд. Он – тот, что в зале почувствовал испуг и успокоил, мол, пустое. Крепкий пол, крепче не бывает А море – морок. Он, тот, что спал, принял на веру. Прошёлся по залу. Приходящий вовремя иногда приходит слишком рано. В углу увидел шар-глобус. У Настоятеля похожий, только поменьше. Начал крутить. А очертания земли иное, чем на глобусе Настоятеля. Наклонился, пригляделся. Искусной работы глобус. Интересно, где он, Но-Ом? С трудом он отыскал знакомые очертания материка. Вот здесь, получается, внутреннее море? Немаленькое, однако. А нет, это совсем другой материк. Обошёл, посмотрел с другой стороны. Тот, кто в зале, указал – вот она, Камляска. Он стал прикидывать. Но-Ом, получается, здесь? Нет, здесь! И под его взглядом участок на глобусе стал стремительно расти. Не на самом деле, он понимал. В мыслях. Мыслевидение.

Сначала появилось пятнышко посреди тайга, озеро Сайрина, вдали – Юкка, затем пятнышко распалось на несколько сегментов. Бараки, Зал Собраний. Церковь, даже домик, в котором он сейчас спит. Занятная штука.

– Любуетесь видами? – голос за спиною нельзя сказать, чтобы неприятный. Глубокий, сочный, выразительный. Но у Еремея – того, что спал, – по коже мурашки пробежали. Тот, кто в зале, на сей раз успокаивать не стал.

– Больше, чем любуюсь, комиссар. Пытаюсь представить, каково это – быть там, наверху.

– Ну, это-то не трудно. Как-нибудь поднимитесь, почувствуете воочию – ветер, дождь, снег, солнце. К ним можно привыкнуть.

– Как-нибудь поднимусь, – согласился тот-кто-в-зале и обернулся.

Перед ним стояли трое – коренастые, крепкие, наголо бритые люди, одетые в свободное платье, он – тот-кто-спал – видел подобное одеяние на гравюрах в священных книгах. Хламиды, вот, это хламиды. Белые, ослепительно чистые. А лица, руки и ноги загорелые, как у богатырей, проводящих под открытым небом большую часть жизни. Ноги, правда, видны частью: обуты в туфли красного сафьяна без задников и с закрученными острыми носами.

– Вы хотели нам что-то сообщить? – спросил Звучный Голос. Чем-то он неуловимо напоминал Настоятеля. Возможно, тем, что в каждом звуке, в каждом движении чувствовались сила и власть.

– Да. Триумвират должен одобрить или отвергнуть новый план нашей группы.

– К чему такая спешка?

– Без одобрения Триумвирата мы не можем перейти к активизации нового объекта.

– А вы – ваша группа – считаете, что пришло время активных действий?

– Да, Комиссар. Мы считаем, что оно не только пришло. Мы считаем, что время активных действий истекает, и если мы его потеряем, то впредь нам будет уготовлена роль даже не наблюдателей. Увы, и это время проходит. Нас будет ждать роль зайцев, беспомощно взирающих на цунами. Смоет всех, да и дело с концом.

– Однако, и образы же у вас, друг мой. Зайцы, смотрящие на приближающуюся волну… Картина Хо-Кусая. Где они, зайцы? Фигура речи и больше ничего.

– Фигура речи, Комиссар. Согласен. Я только боюсь, что и мы сами запросто можем стать такой же фигурой речи.

– Не преувеличивайте, друг мой, не преувеличивайте, – Звучный Голос подошёл к креслу, но садиться не стал. Не сели и его спутника. Оставался стоять и он, тот-кто-в-зале. Хорошо хоть, что тот-кто-спит лежит. А то какой же отдых, всё на ногах да на ногах.

Звучный голос продолжил:

– Мне кажется, друг мой, что вы все-таки излишне эмоциональны. Вмешательства в чужие дела зачастую приводят к результатам прямо противоположным ожидаемым. Собственно, Смерть пришла на землю именно из-за неуёмного желания сделать всех счастливыми. Не лучше ли оставить все, как есть, пусть дела идут своим чередом?

– Я бы не настаивал, Комиссар, если бы они действительно шли своим чередом. Шли бы и шли… куда подальше. Проблема в том, что скит Но-Ом отнюдь не представлен сам себе. В его дела вмешиваются, и вмешиваются очень активно. Положим, нам нет дела до поселения. Положим, нам нет дела даже до Рутении. Но где граница? Есть ли нам дело хоть до чего-нибудь? До себя самих?

– Уж будьте уверены, – ответил Звучный Голос. – Себя, любимых, в обиду не дадим.

– Потому и не стоит ждать, покуда война начнется на нашей территории. Нужно помочь союзнику.

– С каких это пор Рутения – наш союзник?

– Наш союзник, комиссар, не Рутения, даже не Хомо Сапиенс. Наш союзник, мне кажется, всякий, кто живёт сам и даёт жить другим. А тот, кто пытается захватить контроль над копями Но-Ома отнюдь не желает, чтобы жили другие. Он и себя-то не любит. Видно, слишком хорошо знает.

– Позвольте, друг мой, напомнить вам старую притчу. Шла обезьяна по дороге и несла полную пригоршню гороха. Потеряла горошину, стала подбирать. Подбирая, потеряла десять. Опять стала подбирать. Подбирая, потеряла всё. Мы уже вмешивались в дела живущих на поверхности. Теперь, согласитесь, вы предлагаете нам исправлять порождения предыдущего вмешательства, не так ли?

– Так, – вынужденно признал тот-кто-в-зале. А тот-кто-спит подумал, что давно не видел столь связных и одновременно столь бестолковых снов.

– Первую попытку ваша группа провалила. Священник мёртв. В скиту если и не паника, то нечто к ней близкое.

– Именно поэтому…

– Именно поэтому нужно думать, прежде чем действовать – перебил того-кто-в-зале Звучный Голос. Перебил, как имеющий право. Но тот-кто-в-зале не сдавался.

– Ошибка заключалась в том, что был неверно выбран объект. Священник, кстати, его звали отец Колыван, оказался слишком убеждённым человеком. И слишком, если можно так сказать, сложившимся. Зрелым. Его ментальная сила обрушилась на него самого. Поломать все представления о мире для него значило поломать себя. Вот и случилось то, что случилось. Мы выбрали самого развитого человека в скиту – и ошиблись. Наш новый объект – молоденький парнишка. Разум его не зашорен, душа открыта. Ментальная же сила слаба, и мы сможем следить за каждым его шагом, а он не будет и подозревать об этом. В его слабости есть свои преимущества. В то же время он – священник, и к его голосу будут прислушиваться.

– К его – или к вашему, дорогой друг? Вы мастерски находите оправдания своим промахам, – с ехидцей сказал Звучный Голос. – Где гарантии, что на сей раз вы обойдете грабли стороной?

– Я не оправдываюсь, Комиссар. Я объясняюсь. Много поколений мы лишь строили планы, примеривались, теоретизировали. Отсутствие практического опыта, опыта реальных дел и сказалось. И ещё скажется не раз. Но это означает лишь то, что опыт сам не приходит, его следует добывать. Иначе к пробуждению дракона у нас останутся только бумажные мечи.

– Воистину, друг мой, сегодня вы во власти поэтических образов, – аргументы того-кто-в-зале не убедили Звучный Голос. – Триумвират решил, что ваша группа может вмешиваться лишь на уровне «альфа».

– То есть подглядывать, подслушивать, и, в случае крайней нужды, ободрять бодрым шёпотом?

– Нет, друг мой. Бодрым шёпотом – это уровень бета. Альфа же допускает шёпот самый тихий. Кстати, а вам не приходило в голову, что лучше всего завести контакт не с пареньком, а с ребёнком? Можно даже внутриутробно? Тогда бы новая личность восприняла ваши идеи с пелёнок, и конфликта мировоззрений не возникла бы вовсе.

– Тогда, Комиссар, вовсе бы не было новой личности, а был бы покорный – на первых порах – слуга. Это мы уже проходили.

– Ладно, – буркнул Звучный Голос. Похоже, удовольствия беседа ему не принесла. – Я думаю, вы с ним уже контактируете, с объектом вашим?

– Исключительно на уровне сна, Комиссар.

– И он нас видит?

– Да. Но забудет, как только проснётся.

– Уж надеюсь.

– В конце концов, нам тоже снятся сны.

– И вам они нравятся, ваши сны, друг мой?

– Я их, увы, не выбираю, Комиссар.

– То-то и оно, – Звучный Голос повернулся и вышел. За ним вышли не проронившие ни слова спутники. Это и есть триумвират? Он самый, подсказал тот-кто-в-зале. Подошёл к висевшему на стене небольшому зеркалу – сразу-то его Еремей и не приметил. Заглянул

Из зеркала на него смотрело незнакомое лицо. Длинные волосы с проседью. Усы. Борода. Крючковатый нос. Твёрдо очерченный рот. Шрам на правой щеке. И глаза под кустистыми бровями, голубые глаза, смотрящие прямо в душу.

– Вот так-то, братец. Посмотрел? А теперь пора просыпаться, – сказало ему отражение.

И он проснулся. Но за миг до пробуждения страшная догадка пронзила его.

Он побывал в чертогах Нечистого!

6

Еремей несколько секунд лежал, соображая, где он. В Монастыре? На вакациях? Не вставая с ложа, он оглядел покой. Всё вспомнилось моментально – поручение Настоятеля, поход, собрание советников, возложение на него обязанностей священника прихода Но-Ом. Он опустил ноги на пол, чувствуя себя бодрым, вся походная усталость ушла бесследно. Ох и спал же он! Сном крепким, здоровым, очищающим душу и восстанавливающим тело. Снилось что, нет, не помнит, видно, и нечего помнить.

Спустя четверть склянки он уже входил в церковь.

Порядок внутри был образцовый. Церковный староста, видно, постарался. Нужно будет поблагодарить. Но сначала познакомиться. Кто есть кто. Староста, казначей, помощник. Понятно, это люди ответственные и, как все в скиту пионеров, очень, очень занятые. Настолько занятые, что пришли в церковь почти сразу вслед за Еремеем.

Церковным старостой оказался пекарь, он же костоправ, он же историограф, он же секретарь Дома Совета – и ещё с полдюжины обязанностей были у почтенного мастера Рэндольфа. «Почтенному» было всего лет тридцать, люди в поселениях растут быстро. В Монастыре Рэндольф стал бы «почтенным» в пятьдесят, и то, если бы крепко повезло. Вот и ещё одна причина, почему люди меняют налаженный, спокойный быт монастыря на полную неожиданностей жизнь пионера. Он и сам-то стал священником куда как неожиданно.

Казначейшей была Сара Хармсдоннер, сестра старшины поселения. Почтенная дама тридцати лет.

Ну, а министрантом, уборщиком, кладбищенским хранителем и вообще мастером на все руки был, конечно, Рон, хотя действовала у него пока лишь одна рука. Рон, собственно, занимал место, которое предназначалось Еремею – и это было для Рона не лишней заботой, не головной болью, а способом заслужить у поселенцев уважение и признание.

Свою первую службу Еремей провёл скромно. Никаких фейерверков красноречия, никаких предсказаний будущего. Прихожане, а было их столько, что упасть не могло не только библейское яблоко, но даже горошинке не отыскалось бы местечка, если и были разочарованы, то ничем разочарование своё не выказали.

После службы Еремей долго говорил с церковным советом. То есть долго по меркам поселения, где каждый человек, каждая минута и каждая горошина были на счету. Узнал он для себя много полезного. О том, что скоро ему предстоит крестить ребенка Аннабель Левашовой и Эдгара Бородаева, а Ларс Стаханов, опытный рудокоп, наоборот, хворает, второй день не встает с постели и просит, чтобы священник его посетил. О том, что племя круглолицых устроило стоянку в пяти милях от поселения Но-Ом, и шаман племени хочет встретиться с шаманом Но-Ома, вы уж простите отец Еремей, для них священник всё равно, что шаман. О том, что в церковной кассе денег нет, но есть двадцать фунтов золотого песка, хотя пока ни деньги, ни золото в Но-Оме не ходят. И ещё, и ещё, и ещё.

Когда староста и казначейша удалились, а Рон, ловко действуя здоровой рукой, начал наводить порядок в церкви, Еремей попытался упорядочить полученные сведения. Он понимал, что в первые дни для него внове всё, через месяц-другой он пообвыкнется и будет ориентироваться в делах если не играючи – в работе священника нет места играм, – то спокойно и несуетливо. Умению вести церковное хозяйство их учили в семинарии. Правда, полностью курс был ещё не пройден, но жизнь, она тоже учитель.

Рон и отвёл его в белый барак, где находился Ларс Стаханов, тяжелобольной рудокоп.

Отчего-то Еремей представлял себе убеленного сединами старика с изможденным лицом и трясущимися руками. Да не отчего-то, просто в Монастыре он сопровождал наставников при посещении больных, и те были именно такими.

Ларс Стаханов же оказался мужчиной сорока лет, на вид крепким, мускулистым. Волос у него, правда, не было ни седых, ни каких-нибудь других, он оказался совершенно лысым. И ещё в глазах, в самой глубине увидел Еремей голубые огоньки. Увидел и опечалился. Не только он – пожалуй и сам Настоятель, великий Заклинатель, не смог бы спасти этого человека. Лихорадка Голубой пустыни.

– Ты был в Голубой пустыне? – спросил он страждущего после обычной церемонии приветствия.

– Да, отец Еремей, – и слова рудокоп произносил медленно, с трудом шевеля языком и губами. Конечно, Лихорадка Голубой пустыни. – Три зимы тому назад. Думал, обошлось, потому и в скит пошёл, а оно вон как. Застигла здесь.

Еремей осмотрел рудокопа, стараясь припомнить всё, что в семинарии говорили о Лихорадке Голубой Пустыни. Болеют ею те, кто побывал в этих проклятых землях, где каждая пядь до сих пор пропитана Смертью. Но часто бывало – шли двое, а болел один. Или кто-то провёл в пустыне день – и его сжигала лихорадка, а другой бродил целую луну, и оставался здоровым.

Вначале выпадали волосы. Потом речь становилась медленной, тягучей. В глазах появлялся огонь, сжигающий изнутри. И уже ничего не могло спасти человека от этого огня. Тело извергало любую пищу и сохло, как сохнет дерево с подрубленными корнями. Рано или поздно человек вспыхивал, покрывался тысячами голубых искорок и исчезал, оставляя после себя горсту серого пепла. Да и пепел держался недолго. Даже собранный в склянку и закупоренный со всей предосторожностью, пепел испарялся, исчезал. Многие заклинатели бились над загадкой Лихорадки Голубой Пустыни, но бесплодно. Одно радовало, если можно говорить о радости перед лицом горя: никто из окружающих Лихорадкою не заражался.

Единственно, что мог сделать Еремей для несчастного – это облегчить страдания, духовные и телесные. Отвар Травы Горных Духов позволял уйти страждущему спокойно, с достоинством. Исповедь же облегчала страдания нравственные.

– Сколько мне осталось жить, отец Еремей?

– Никто не знает своей судьбы.

– Я… Мне важно знать. Не для себя – для других.

– Твоё время ещё не пришло. Луна, быть может, две луны.

– Луна, – прошептал рудокоп. – Луна – этого должно хватить.

Еремей озабоченно смотрел в глаза Стаханова. Огоньки сверкали едва заметно, неопытный глаз и вообще ничего бы не увидел.

– Хватить – для чего, сын мой?

– Я скажу позже… позже… Боюсь обознаться, навредить. Если я вас ещё позову, отец Еремей, обещайте придти.

– Это мой долг.

– Долг, да. Я знаю свой долг.

Рудокоп замолчал, замкнулся в себе. Он может молчать день. Или всю оставшуюся жизнь. Такова Лихорадка Голубой пустыни.

В задумчивости покидал барак священник. О чем не рассказал ему Стаханов? Быть может, о чем-то, важном только для самого Стаханова. О проступке, совершенном много лет назад, но сейчас мучающем душу? Бывает и такое. Или его терзает нечто более злободневное, относящееся к нынешним временам?

Еремей освятил своё жилище. Не для себя. Для прихожан. Жизнь священника прозрачна, особенно в маленьких поселениях. Он начинал чувствовать правоту наставников семинарии. «Живущий в стеклянном доме должен быть осторожным, дабы не разбить его». Нет ничего хуже, чем начать свою деятельность с того, чтобы неловким поступком разбить хрупкое доверие прихожан. Долго склеивать придётся.

Рон смотрел на труды Еремея с явным одобрением. Вот и ещё одна победа над Нечистым!

До победы далече, любезный Рон. Шагать и шагать. Над собою победа – в лучшем случае.

– Где похоронен отец Колыван? – Еремей долго откладывал этот вопрос. Боялся ответа. Бойся, не бойся, а услышать придётся.

– Он ведь повесился, верно? И потому его…

– Что – потому?

– Не оставлять же человека совсем без могилы, верно? Мы его и похоронили, только не на кладбище. Не на нашем кладбище, – поправился Рон.

– А на чьем?

– У круглолицых людей Льда есть своё, родовое. Они, круглолицые, уважали отца Колывана. Быть может, любили. Отец Колыван много времени проводил с круглолицыми. Учил их. И учился у них.

– Учился?

– Он так говорил.

– Да, конечно…

Отец Колыван, как всякий заклинатель, не чурался никаких знаний. Заклинатели готовы учиться всегда и у всех. Даже у лягушек – плавать и у кротов – рыть норы.

– Кладбище Людей Льда далеко?

– Нет, отец Еремей. Недалеко.

– Они не считают его местом, запретным для поселенцев?

– Нет, но мы должны соблюдать их обычаи. Они… Они очень почитают мертвецов и просят, чтобы мы относились к ним с уважением. Не будили без приношения, не просили у них чужой смерти, не выкапывали из земли.

– Разумные обычаи. Надеюсь, все в скиту их соблюдают?

– Да, отец Еремей. Правда, в самом начале, когда мы только пришли сюда, исследователи – рудознатцы по неведению начали копать пробный шурф. Но мы принесли дары шаману племени и потревоженным мертвецам. Обошлось, – Еремею показалось, что последнее слово Рон произнес с некоторым сомнением.

К чужой вере призывали относиться терпимо, покуда чужая вера не вступала в противоречие с верой истинной. Тревожить прах истинная вера тоже не велит, просить у мертвецов чужой смерти вообще отдаёт Нечистым. Нет, нарушать обычаи круглолицых он не собирается. Пока не познакомится с ними поближе.

– Кстати, Рон, насчёт встречи с шаманом… Он придёт в поселок?

– Он приходил в прошлый раз, за день до смерти отца Колывана. Получается, теперь наша очередь идти к ним.

Но прежде, чем отправиться на встречу с шаманом круглолицых, Еремей навестил старшину поселения.

Достопочтенный Хармсдоннер, с которым он на утренней службе обменялся лишь поклоном, сейчас встретил Еремея со всею внимательностью, хотя видно было, что хлопот у старшины предостаточно. Он о чем-то спорил с богатырём Брасье.

– Вот и вы, отец Еремей. Очень хорошо. Советник Им-Зик сейчас занят – его бригада роет новый шурф. Нас трое, следовательно, можем держать совет.

Еремей укорил себя – запамятовал, что теперь он – член совета Но-Ома. То есть не совсем запамятовал, иначе бы не пришёл, но думал, что обойдутся без него. Был бы нужен обязательно – прислали бы посыльного.

Он сел на стул. Ничего, крепкий стул. Отсутствующий советник Им-Зик постарался на совесть.

– В послании, что вы доставили, отец Еремей, помимо прочего, Настоятель Дормидонт призывает нас поскорее начать добычу рашшина. Кстати, вы, как член совета Но-Ома, должны ознакомится с посланием, – достопочтенный Хармсдоннер протянул Еремею полученную бумагу. Ту самую, которую Еремей и доставил в скит.

Пришлось читать. Пришлось – потому что в послании Настоятель писал и про Еремея, причём в выражениях самых похвальных. Еремей и не знал, что находится на столь хорошем счету. Неловко читать похвалы самому себе, особенно на глазах других, послание уже прочитавших.

Но он и виду не подал, что смущён, напротив, сохранил выражение лица самое невозмутимое, будто и не о нём шла речь.

Дальше, дальше, что за рашшин такой? К стыду своему, никак не вспоминалось. Вероятно, минерал или металл, если уж речь идёт о его добыче. Хотя куниц тоже добывают… Но все-таки Но-Ом – скит рудокопов, не так ли?

Оставалось надеяться, что поможет послание. Но, дойдя до самого конца, Еремей так и не встретил слово «рашшин». «Совет аббатств возлагает на скит Но-Ом особые надежды», вот, собственно, и всё. Однако достопочтенный Хармсдоннер человек крайне проницательный, раз сумел вычитать из послание призыв о скорейшей добыче.

Он вернул послание достопочтенному Хармсдоннеру. Всё равно каждое слово отпечаталось в памяти – запоминать тексты в семинарии учили хорошо.

– Трудность состоит в том, отец Еремей, – продолжил старшина, – что наиболее перспективным нам представляется участок, расположенный на земле, где устроили кладбище люди Льда. Нам удалось взять пробы, последний раз из ямы, предназначенной для вашего предшественника. Говоря откровенно, идея похоронить отца Колывана на кладбище круглолицых пришла нам в голову именно потому, что другого способа провести разведку у нас не было. Не было бы, как говориться, счастья…

Еремея покоробило столь откровенное заявление и на сей раз, он, очевидно, не смог скрыть свои чувства.

– Конечно, при других обстоятельствах мы бы поступили иначе, – словно оправдываясь, продолжил старшина, – но задача, поставленная перед поселением, заставляет нас действовать вопреки некоторым правилам. Кстати, идея о погребении на кладбище круглолицых пришла в голову именно отцу Колывану. Он в своей предсмертной записи в дневнике ясно и недвусмысленно выразил своё желание. И в тяжкие мгновения он думал о главной задаче поселения. Рашшин – наш шанс в борьбе с Нечистым. Как вам, конечно, известно, отец Еремей, стоит заключить в свинцовую оболочку один гран рашшина, и ваше сознание становится совершенно непроницаемым для ментального зондирования. Даже люди необычайной ментальной силы бессильны перед статис-полем, которое образуется в результате взаимодействия рашшина и свинца. Это устройство можно носить в виде медальона – и не заботиться о том, что слуги Нечистого узнают о ваших помыслах. К сожалению, рашшин очень редкий металл – и недолговечный. Медальон с одним граном рашшина действует в течение дюжины лет, после чего рашшин и сам превращается в свинец. Потому Настоятель Дормидонт крайне обрадовался, когда разведчики, меняя у круглолицых золотой песок и самородки на стальные ножи, до которых круглолицые большие охотники, обнаружили среди золота и крупицы рашшина. Сами круглолицые, похоже, ничего о свойствах рашшина не знают, считают разновидностью золота.

Три зимы назад Монастырь послал сюда рудознатцев, среди которых был и я. Мы определили, что месторождения рашшина находятся именно здесь, и Монастырь решило основать новое скит. Но-Ом. Поселение, которое должно обеспечить Рутению средством против козней Нечистого. Но пока мы не оправдываем надежд совета Монастырей. Жила Рашшина расположена слишком глубоко, на поверхности же его мало. Правда, есть надежда натолкнуться на гнездо, скопление самородков. Мы нашли одно, но этого недостаточно. Судя по всему там, где располагается кладбище круглолицых, может быть скопление гнёзд. И мы должны принять решение: идти на обострение отношений с круглолицыми, быть может, даже на войну – или продолжать разрабатывать бедные участки.

– Войну с круглолицыми? – переспросил Еремей.

Достопочтенный Хармсдоннер посмотрел на богатыря.

Тот решил, что вопрос относится к нему.

– Племя круглолицых немногочисленно. Их всего вдвое больше, чем поселенцев, и в военном отношении Народ Льда крайне неразвит. Оружие у них примитивное, воинственностью народ не отличается, понятия о тактике боя никакого. Но племя связано родством с другими племенами, и неизвестно, как те отреагируют на войну. Воевать со всем севером наше скит не сможет, а если и сможет, то силы до последнего уйдут на военные действия. Когда же добывать рашшин? К тому же люди Льда перекроют тропу. Как бы они не были неискушенны в войне, поставить многочисленные заслоны на пути к Монастырю они догадаются, и мы окажемся отрезанными от Монастыря. Поэтому я считаю, что нужно разрабатывать то, что есть и активно искать другие участки. Если же Монастырю рашшин требуется во что бы то ни стало, то оно должно санкционировать войну с Людьми Льда и прислать боевой отряд, человек двести. Без этого ввязываться в конфликт с круглолицыми нельзя.

– Есть и третий путь, – достопочтенный Хармсдоннер посмотрел на Еремея. – Попытаться уговорить круглолицых разрешить нам проводить работы на кладбище. Мы тогда готовы заключить союз с племенем и помочь круглолицым захватить земли другого племени. Но, как нам уже сказал капитан Брасье, круглолицые – народ мирный. Если бы удалось их поссорить с соседями, поставить в положение, когда им бы понадобилась наша помощь, тогда… Собственно, этим и занимался отец Колыван. И скит Но-Ом ждёт, что вы, отец Еремей, продолжите его работу.

7

Еремею помогло то, что он уже третий раз читал про себя молитву о ниспослании твёрдости духа. Поэтому он воспринял последние слова старшины спокойно и даже отстраненно.

– Поселение Но-Ом вправе ждать, что я выполню долг священника, – ответил он.

Подобный ответ, очевидно, не вполне удовлетворил достопочтенного Хармсдоннера. Долг священника – понятие для мирянина отвлечённое.

– Учтите только, отец Еремей, что, несмотря на внешнее простодушие, круглолицые – продувные бестии, с ними следует держать ухо востро. Вы ведь собираетесь на переговоры с шаманом?

Воистину, стеклянный дом.

– Да, я думал, принимать ли мне это предложение.

– Я бы посоветовал принять. Приглядитесь к шаману, к племени. Новый, свежий взгляд дорогого стоит.

– Я могу выделить сопровождение, трёх-четырёх богатырей, – добавил Брасье.

– Вы считаете, что существует какая-то опасность?

– Нет, но, быть может, вам будет спокойнее с охраной, отец Еремей?

– С меня достаточно и Рона. Тогда, с вашего позволения, я покину вас, – Еремей поднялся. Хотелось уйти поскорее.

– Одну минуту, – достопочтенный Хармсдоннер достал из кармана своей красиво расшитой куртки маленькую коробочку. – Это медальон.

– Медальон?

– Да, тот самый медальон из рашшина и свинца. Снаружи он покрыт толстым слоем золота – так красивее, да и в глаза меньше бросается то, что сверкает.

– Зачем он мне?

– Видите ли, шаман круглолицых очень силён. Тут, на территории поселения зона молчания. Под нами хоть и бедные, но залежи рашшина. Взаимодействуя со свинцовыми рудами, они образуют статис-поле, потому-то никто из нас не может осуществить ментальную связь даже на расстоянии этого стола. Удаляясь же от поселения на пару миль, вы опять окажетесь вне поля. Кто его знает, шамана, вдруг ему удастся пробить ваш ментальный барьер? Мы, советники, всегда носим медальоны вне поселения, где есть опасность ментального шпионажа.

Еремей и сейчас не выказал удивления. Удивления и облегчения. Дело-то оказывается не в нём, ментальная глухота – свойство местности.

– Вы правы, достопочтенный Хармсдоннер, не воспользоваться вашим предложением было бы неосмотрительно.

Он взял медальон. На вид – обыкновенное украшение. Крест и меч в круге. Семинаристу золото носить не пристало, да и священнику тоже, золото считалось металлом покоя, достатка, даже роскоши. Но уж как сделали.

– Я распорядился, отец Еремей, чтобы вам выделяли из конюшни стражей границ клося, буде в том нужда, – добавил капитан Брасье.

– Благодарю вас, – Еремей покинул Дом Совета.

Всегда полезно узнавать новое. Сейчас у него столько сведений, что они роились в голове, того и гляди, жалить начнут. Рашшин, таинственный металл. Медальон штука, конечно, хорошая, да о двух поверхностях. Положим, ему он действительно, нужен. Ментальный блок он учился ставить с самого детства, но человек, наделенный силою, ломал его с той легкостью, с которой курица склёвывает червячка. Тюк – и нет блока. Но ведь с медальоном и сам ничего не слышишь. Опять же ему, Еремею, много не услышать и без медальона, но человеку чуткому он помеха. Тут нужно думать. Интересно, а нельзя ли сделать медальон таким образом, чтобы свои мысли глушить, а чужие слышать? Поместить его, к примеру, в серебряную полусферу, открытую наружу? Хотя об этом, вероятно, размышляют лучшие заклинатели Совета Монастырей.

Теперь о проблеме Народа Льда. Предложение достопочтенного Хармсдоннера казалось слишком уж радикальным. Развязать войну может только Совет Монастырей, и без прямых на то указаний он, Еремей, воздержится от высказываний. Хотя он не знает, насколько, действительно, велика потребность Рутении в рашшине, и какие указания уже получил от Настоятеля Дормидонта отец Колыван. Никто ведь не предполагал, что ему, Еремею, придётся занять место священника прихода Но-Ом. Да, кстати, разъяснился и выбор Настоятеля Дормидонта. Если ментальные силы в скиту бесполезны из-за статис-поля, то расточительностью было бы посылать в помощь отцу Колывану обладателя совершенного ментального слуха. Им, чутким, найдётся служба, где можно проявить талант. А сюда годится и полуглухой. Такой, как он. Не очень лестно, зато ясно.

Далее, нужно составить мнение о досточтимом Хармсдоннере и богатыре Брасье. Ему с ними работать. В семинарии учили: понять человека важнее, чем победить его. Поняв, можно сделать его союзником.

Правда, он пока слишком мало знаком с советниками Но-Ома. Но лучше мало, чем ничего.

Итак, достопочтенный Хармсдоннер, старшина Но-Ома. Умный? Пожалуй. Властолюбивый? Иной старшиной и не станет. Добросердечный? Как знать. Преданный Монастырю? Похоже.

Ерунда. Суждения эти не стоят ломаной ракушки. Единственное, что он знает о старшине наверное, это то, что у него есть дочь Лора, что он носит хорошую одежду и что любит вставлять архаичные слова. «Шпионаж», «Статис-Поле» – всё это из древних книг, такими словами любят щеголять риторы, студенты первых курсов семинарии, думая, что от этого речь их становится изысканной и убедительной. Возможно, достопочтенный Хармсдоннер учился в семинарии, но не закончил учение?

Здесь Еремей размышления прервал: показался Рон, ведя на поводу клося.

Клось оказался покладистым. От Еремея не шарахался, рогами не грозил. Конечно, своего клося, выращенного из теленка, понимающего тебя с полуслова, а то и вовсе бессловесно, иметь было бы лучше, но и на этом спасибо.

Рон протянул сверточек.

– Что это?

– Подарок шаману. Они подарки любят, люди Льда.

Подарком оказался кисет с унцией крепчайшего табака, привезенного ещё из монастыря. Видно, переговорам с шаманом придавали большое значение, раз расставались с ценностью. Не то, чтобы ценностью был табак сам по себе. Любая вещь, привезенная сюда из Монастыря, изрядно поднималась в цене.

Еремей вскочил на клося. Не слишком молодцевато, но вполне приемлемо, поход с малым караваном дал навык, которого в семинарском манеже не обретешь.

– Садись, – сказал он Рону.

– Нет, отец Еремей, никак нельзя. Да и нужды нет, у меня рука больная, а не нога. Путь недалёк. Вам на клосе ехать нужно для уважения, почёта. А то, что я рядом пешком иду, ещё больше почёта придает всаднику в глазах круглолицых. Такие уж у них нравы, отец Еремей.

Еремей не очень и удивился. Среди неразвитых племен неравенство считалось естественным, правильным явлением – так учили в семинарии.

– Тогда показывай путь.

Путь вёл на запад, Рон шёл легко, без напряжения. Да и пять миль для хорошего ходока расстояние не велико, а Рон определённо был ходоком хорошим.

Лес по эту сторону от поселения был совсем низким, почти карликовым. Легко представить себя этакой громадой, человеком-горой, способным крушить все преграды.

Но крушить ничего не пришлось.

Поселение Людей Льда располагалось на полянке. Три дюжины легких конических хижин из кож, вокруг которых бегали полунагие ребятишки. Лохматые собаки бросились было на чужаков, но, не добежав пяти шагов, вдруг осели на задние лапы, словно не смея переступить невидимую границу, и женщина, спешившая отогнать свору от гостей, остановилась и с уважением посмотрела на новоприбывших.

– Ловко вы их, отец Еремей! – одобрительно сказал Рон.

Ловко? Еремей удивился. Ничего он и не сделал. Может, они клося напугались, собачки. Клось ударом копыта любую собаку отправит на пурпурные поля. А их, копыт, у клося четыре. Собачки и одумались.

Тут к ним подбежал юноша, не старше самого Еремей. Неужели шаман? Что-то непохоже. Уж больно прост с виду.

– Мудрый Шугадан-Оглы приветствует тебя, новый шаман светлых людей, и просит пожаловать под его кров, – встречавший взял клося под уздцы. Животное послушно пошло за поводырем. Если не шаман, то ученик, подумал Еремей. Подчинить клося может не каждый.

Кровом оказалась стоявшая наособицу хижинка на сваях. Привязав клося к дереву, встречавший помог Еремею сойти на землю – не потому, что Еремей сам бы не сошел. Из почёта, обычая.

– Мудрый Шугадан-Оглы ждет тебя, – указал юноша на дверь и отошёл в сторонку.

С ним отошёл и Рон. Видно, положено. У семинарии учили при встрече с малыми племенами придавать значение мелочам. Иногда по небрежности можно оказаться в неприятной ситуации. Оскорбить божество. Отвергнуть дружбу. Пообещать неисполнимое.

Вход в хижинку прикрывала странная завеса. Костяная. Кости были нанизаны на жилы и, постукивая друг о друга, издавали особый треск, не лишенный мелодичности. Всё бы ничего, только косточки-то человеческие. Еремей знал это наверное, в семинарии учили искусству врачевания, каждую косточку приходилось заучивать до бугорка, до впадинки. Эти косточки были костями пальцев рук.

Раздвинув завесу, он вошел.

В полумраке хижины глаза не сразу различили сухонького старика. Старик, скрестив ноги, сидел у очага. И старик, и очаг были удивительными.

Старик в одной набедренной повязке, казалось, дремал. Зачем ему одежда, она может скрыть татуировку, татуировку, занимающую всё тело. Это были не узоры, не знаки, а настоящие картины. Вот Люди Льда плывут на длинной узкой лодке по небу, вот они причаливают к горе, покрытой снегом, вот собираются вокруг Дерева Мира, на котором растут и плоды, и звери, и рыбы. И много других картинок. Очаг же представлял собой железную чашу, стоящую на треножнике. В чаше горел синий огонь, поднимающийся от синей же спирали на дне чаши. Неугасимый огонь.

– Я ждал тебя, молодой шаман светлых людей, – шаман открыл глаза, ясные, голубые.

– Я пришёл, – ответил Еремей просто.

– Садись же, и выкурим трубку понимания.

Неприметным движением шаман достал откуда-то трубку.

– Я принес тебе подарок, – Еремей протянул шаману кисет. Очень удачно получилось, а то он всё ломал голову, как вручить подношение.

– Благодарю тебя, мой светлый брат. В непогожий день я буду курить трубку удовольствия и вспоминать о тебе.

Еремей промолчал, усаживаясь на пружинящем полу. Трубка удовольствия, вот как. Представления о вещах у людей разное. Ему вдыхать в себя дым удовольствия не доставляло. Но обычаи круглолицых возникли задолго до появления на их земле поселенцев Монастыря. Придётся приноравливаться.

Он взял из рук шамана трубку, вдохнул. Похоже на лукинагу – в голове словно замигали разноцветные огоньки, мир стал тёплым и близким.

Он вернул трубку шаману. Тот выпустил клуб дыма, и дым вдруг принял очертания головы достопочтенного Хармсдоннера.

– Как поживает Озабоченный Молчальник?

Странное прозвище

– Бодр и здоров, – ответил Еремей.

Шаман вновь передал ему трубку. Не стоит и пробовать. Да и кого ему лепить из дыма, если он никого в племени Людей Льда не знает?

Поэтому он просто запыхтел, этакий маленький кузнечный горн. Дым сложился в дерево с длинными ветвями, которые лениво шевелились. Это не дерево, это Озёрный Сайрин!

– Да, в озере поселился Ненасытный Зов. Две женщины Людей Льда поддались обманным призывам. Теперь женщины Людей Льда не могут навестить Материнский остров. Плохо.

– Материнский остров?

– Да, мой светлый брат. Если женщина хочет стать матерью, она прежде целую луну проводит на Материнском острове. Тогда у неё родится здоровый сын.

– Нам это чудище тоже ни к чему. Погиб наш воин, – Еремей решил больше не вдыхать дым трубки. Уж больно легко стали срываться слова с языка. Неровен час, сорвётся и такое, о чем Людям Льда лучше бы не знать.

– Воины Людей Льда готовятся вступить в бой с Ненасытным Зовом. Мы вернем себе и озеро, и остров. Люди Льда храбрые и смелые воины. Они победили Заур-Руха, справятся и с Ненасытным Зовом, – шаман показал на своё плечо.

Рисунок на плече показывал момент битвы Людей Льда с огромной двуглавою птицей. Одни наскакивали на птицу с копьями, другие осыпали её стрелами, третьи жгли длинными факелами.

– Мой предок, премудрый Ши, дал воинам совет, приведший к победе. Задайте головам такую задачу, чтобы они, головы, стали её решать всякая по-своему. Если две головы, а тело одно, наступит свара меж головами. Один отряд начал жечь птицу, другой колоть. Ужасный Заур-Рух хотел одновременно и кинуться на воинов, и лететь прочь – оттого не сделал ни того, ни другого, – похоже, шаман был одновременно и священной книгою Людей Льда, и её толкователем. – Сейчас я думаю, как нам одолеть Ненасытный Зов. Быть может, светлый брат знает что-нибудь о повадках этого доселе невиданного в землях Людей Льда исчадия?

– Там, где я живу, Мудрый Ша, его называют Озёрный Сайрин. Но и там его нет, лишь дальше к югу, в местах, где Смерть посеяла свои семена, живёт Озёрный Сайрин, посылающий и человеку, и зверю, и лемуту манящие видения. Обманутая жертва становится легкой добычей недвижной монструозии, питает её и её отпрысков, покуда Сайрин не выест всю округу. Только браухли могут селиться рядом с Озёрным Сайрином, но почему они могут разгуливать безбоязненно меж щупальцев, не знает никто.

– Значит, светлые люди не борются с Ненасытным Зовом?

– Боролись в прошлом, когда границы Смерти простирались далеко к северу. Зимою Озёрный Сайрин слабеет, а в крепкие морозы засыпает. Тогда его и уничтожают

Шаман задумался. Дымок из трубки едва курился, и увидеть в нём можно было всё. Или ничего, только сизый дымок.

– Зима… Зима наступит не скоро. И дети тогда родятся поздно, не весною, а осенью… Но зато сохранятся воины, сильные, здоровые воины. Благодарю за совет, светлый брат.

Они посидели ещё немного. Молча. Наверное, теперь Еремей должен был бы попросить совета, но он не знал, что спрашивать.

– Светлые Люди любят тишину? – вдруг нарушил молчание шаман. О какой тишине идёт речь? О статис-поле, догадался Еремей.

– Да, Мудрый Шугадан-Оглы, – осторожно, осторожно, не наболтай лишнего.

– Люди Льда отдают тишину своим мёртвым. Для мёртвых тишина и есть звук. Там, в тишине, они слышат нас и иногда помогают, посылая оттуда вещие видения. Люди Льда чтят своих мёртвых.

Еремей только склонил голову. Чтят своих мёртвых. Значит, дорожат местом упокоения. И добром оттуда не уйдут.

– А есть ли поблизости ещё Места молчания, мудрый Шугадан-Оглы? Места, где нет мёртвых людей племени Льда?

Шаман помедлил с ответом, посмотрел на Еремея, вздохнул.

– Есть маленькие, но очень тихие пятна молчания. Их трудно найти, можно пройти в шаге и не заметить. Оно же не кричит, молчаливое пятно, оно молчит. Люди Льда знали несколько местечек, но сейчас они боятся Ненасытного Зова. Потом, зимою, когда мы вернем себе материнский остров, я покажу такое пятно тебе, Светлый брат.

Трубка погасла

Шаман поднялся.

– Тебя ждут люди твоего племени. Светлый брат?

– Да, ждут, – поднялся и Еремей. Что ж, пора расставаться.

Он опять коснулся рукою костяной занавеси.

– Когда я умру, мои кости тоже будут стучать на ветру, – вдруг сказал шаман, глядя на свои руки.– Если, конечно, племя признает, что я был хорошим шаманом.

Ага, значит, это шаманские косточки, а не остатки пиршественного обеда. Вот как важно не делать поспешных выводов.

Рон подвёл клося. Помощник шамана сопроводил их до границы стоянки круглолицых.

Когда они отъехали. Еремей спросил у Рона:

– Почему он зовет нас светлыми людьми? Из-за цвета кожи? Но она лишь немногим светлее, чем у людей Льда.

– Отец Колыван говорил, что это из-за того, что мы пришли с юга, светлого места. Места, куда уходит на зиму солнце.

– Вот как…

Похоже, каждое слово мудрого Ша имеет два значения. Или три.

Достопочтенный Хармсдоннер словно случайно прогуливался около Дома Совета. Не прогуливался, а давал указания, как получше обустроить прилегавшую к Дому площадь.

– Отец Еремей, вы уже вернулись! – он подошёл к молодому священнику поближе.

Еремей соскочил с клося, передал поводья Рону. – Отведи его в конюшню.

– Как вы нашли круглолицего? Мудрый Шугадан-Оглы не пытался заморочить вам голову?

– Мудрый Шугадан-Оглы, похоже, пользуется влиянием у Людей Льда, – ответил Еремей уклончиво.

– Вы не намекнули ему, что кладбище круглолицых неплохо бы перенести в другое место?

– Мудрый Шугадан-Оглы сказал, что поблизости есть места полной тишины. Возможно, там располагаются… Как вы их называли, скопление самородков? Гнёзда? Гнёзда рашшина.

– Это интересно. И шаман покажет нам эти места?

– Да. Если мы истребим Озёрного Сайрина.

– Ну… – разочарованно протянул достопочтенный Хармсдоннер. – Истребить эту монструозию раньше зимы никак не получится. Пойти на озеро сейчас и потерять дюжину людей, если не больше, скит Но-Ом позволить не может. Чем это лучше войны?

– Ждать зимы не придётся, – ответил Еремей. – И рисковать людьми тоже.

– А кто же тогда истребит Сайрина?

– Я, – ответил Еремей. – Я и Рон.

8

Достопочтенный Хармсдоннер посмотрел на Еремея с изумлением.

– Я, неверное, не расслышал. Или не понял, отец Еремей. Мне показалось, что вы вдвоем с Роном собираетесь истребить Озёрного Сайрина?

– Да, достопочтенный Хармсдоннер. Истребив монструозию, мы поможем Людям Льда, поскольку озеро имеет для них важнейшее значение. В обмен они покажут нам участки, где может быть рашшин. Да и вообще, будут нам обязаны. Разве плоха идея?

– Замечательная. Но как истребить Озёрного Сайрина? Это же… это же невозможно! Я нисколько не сомневаюсь, отец Еремей, что вы обладаете выдающейся ментальной силой и сможете противостоять Озёрному Сайрину – какое-то время. Но все силы уйдут на ментальную борьбу, и вы утомитесь прежде, чем приблизитесь к нему на полёт стрелы. А уж Рон…

– А я, достопочтенный Хармсдоннер, вовсе не собираюсь меряться с монструозией ментальной силой.

– Тогда… Я не понимаю.

– Вы сами дали мне надежную защиту против монструозии.

– Я? Дал вам защиту? – внезапно лицо достопочтенного Хармсдоннера просветлело. – А! Понял! – он перешел на шёпот. – Медальон! Как же я сразу не догадался! Вы хотите под защитою медальона пойти на озеро, не так ли?

– Совершенно верно, достопочтенный Хармсдоннер.

– Хорошая идея. Вот что значит свежий взгляд! Но, – тут старшина снизил шепот до едва различимого – медальоны это некоторым образом секрет, доступный лишь посвящённым. Рон же к таковым не относится.

– А кто относится?

– В скиту – только советники. Для всех остальных рашшин – ценный металл, добавление которого в броню делает её непробиваемой. Панцири для стражей границ, богатырей, всё такое…

– Но тот, кто делал медальоны?

– Тот, кто делал медальоны, стоит перед вами, отец Еремей.

– Вы, достопочтенный Хармсдоннер.

– Да. И мне помогала дочь, но она тоже не знает о свойствах медальона, для неё это всего лишь украшение.

– Это идея. Совершенно не обязательно объяснять Рону устройство медальона. Пусть это будет знак Союза Монастырей или ещё что-нибудь…

– Да… Вы правы. И дело того стоит – истребление сайрина принесет поселению двойную пользу. Он ведь и нам мешает, Сайрин, а если окрепнет и расплодится, по тропе и не пройдешь. Вдруг из Монастыря пошлют нарочного, а он, нарочный, ничего не ведая, угодит… Нет, конечно, сайрина нужно убрать. Но позвольте предложить следующее – у Рона нет своего панциря. Мы выдадим ему на время один из резерва Стражей Границ, и вошьём медальон в панцирь. Таким образом он будет защищён от ментального воздействия твари, и в то же время нам удастся предотвратить распространение слухов о чудесных свойствах медальона. Вы, отец Еремей, можете даже сказать, что поставили Рону ментальный блок от сайрина. Впрочем, это на ваше усмотрение.

Разговаривая, они шли в сторону отдельного домика, что стоял позади Дома Совета.

– Надеюсь, отец Еремей, что сегодня вы отобедаете с нами?

– Я… Да, конечно.

Что побудило Еремея принять приглашение – голод, необходимость следовать установленным традициям, желание поближе узнать достопочтенного Хармсдоннера или иные причины, он и сам не знал. Всё вместе, наверное. И более всего – желание увидеть Лору. Почему нет? Тайны отцов раскрываются в детях, писал величайший Лек-Сий.

Труды Лек-Сия изучали первые три семинарских года, и основные положения отложились, похоже, на всю оставшуюся жизнь. Лек-Сий, великий богослов времён пре-Смерти, писал коротко, но чрезвычайно ёмко, и его высказывания помогали осмыслить случившееся тысячелетия спустя. Во всяком случае, ни одно сочинение не обходилось без цитирования «Завета Верных», главного труда жизни Лек-Сия.

Все эти необязательные и даже лишние мысли вертелись в голове Еремея в то время, пока он приводил себя в порядок. Обед – дело серьёзное, особенно обед, на котором присутствуют старшина поселения и священник. Это не просто трапеза, это ещё и обмен мыслями. Не мыслями, словами, поправил себя Еремей. К счастью, мыслями в скиту обмениваться не получалось. Статис-Поле. И очень хорошо, что не получалось, потому что Еремей чувствовал, что мысли у него сейчас самые несерьёзные. Мысли семинариста, а не священника поселения пионеров.

Достопочтенный Хармсдоннер представил его семейству. Абигайль, его жена. Лора, его дочь. Сара Хармсдоннер, его сестра. Почтенный Им-Зик, гость.

Все сдержанно и с достоинством ответили на приветствие Еремея.

Молитву он прочитал хорошо, искренне. Но без лишнего, неуместного за обеденным столом жара.

Столовая, уютная, небольшая, сияла золотым светом. Всюду вышивки золотою нитью, видно сразу, что хозяйка – рукодельница. Или обе хозяйки, мать и дочь. Плюс тетушка.

Старшая Хармсдоннер, Абигайль выглядела лишь немногим взрослее дочери. Но одета наряднее, ради гостя или просто из любви к красоте. Наряжаться незазорно, если наряды сделаны своими руками. А они, наряды, были достойны королев дальних стран, что на берегу Лантического моря-окияна. О тех странах любят рассказывать вечерами бабушки внукам и внучкам. Всё есть в тех странах – мыслители и рыцари, колдуны и драконы, прекрасные красавицы и дворцы из рубинов и изумрудов.

Блюда, что подавали Лора и Абигайль, были простыми. Иначе у пионеров не бывает. Но простое кушанье, сделанное искусными руками, стоит изысканного. Во всяком случае, Еремей давно не ел с таким воодушевлением, как сегодня.

Его расспрашивали о жизни в Монастыре, он отвечал в меру собственной осведомлённости. Спрашивали, какое впечатление производит Но-Ом. Самое замечательное. А скит круглолицых? Он видел очень мало. А шаман? Правда, что он живёт в хижине из человеческих костей?

Костей в хижине всего ничего, завеса на двери. Пальцы, запястья прежних шаманов. Очевидно, по представлениям язычников, подобная завеса ограждает шамана от зла.

Когда обед подошёл к концу, Еремей решил, что собеседники, особенно Сара и Лора хотели бы задать вопросов много больше, но чувство приличия заставляло их сдерживаться. Ничего удивительного, новый человек в скиту надолго оставался в центре внимания, если выкладывал известия скупо, расчетливо. А бухнуть всё разом значило разочаровать слушателей, настроенных на долгое, занятное дело – выпытывать кроха за крохой подробности жизни в Монастыре, на Большой Земле. Поселенцы до некоторой степени, действительно, чувствовали себя островитянами. Многие дни пути по тайге делали Монастырь чем-то далёким, малодоступным. Воистину, путешествие на корабле доставило бы меньше забот. Корабль плывёт сам, да и груз может взять несравненно больший, чем самый большой караван.

Женщины подали манную брагу и покинули мужчин. Теперь можно было говорить серьёзно, но о чем? О насущных нуждах поселения Еремей знал ещё очень, очень мало, и, не желая попасть впросак, предпочитал больше слушать.

– Семнадцатый шурф – самый обещающий. Содержание рашшина в руде – ползолотника на центнер. В остальных меньше. Нужно устраивать шахту, – Им-Зик говорил коротенькими фразами. Скажет – помолчит, скажет – помолчит. От этого слова становились тяжелее. Весомей. Да и сам Им-Зик был человеком, способным двигать горы. Человеком не очень высоким, но очень крепким. Горняки – люди особенные.

– Мы начали заготавливать крепёж, – достопочтенный Хармсдоннер смотрел даже не в корень проблемы, а на три сажени глубже. – Ползолотника, что ж… Ползолотника тоже пригодятся. Два раза по ползолотника – уже золотник. Как раз на один панцирь. А что ещё в руде?

– Свинец, много свинца. И золото. Оно не в руде, а в кварцевой жиле. Как девичья коса, переплетаются. Свинцовая и золотая жилы то есть.

Познания Еремея в геологии не позволяли судить, нормально это, или редкость. Поскольку рашшин вообще был редкостью, нужно думать, и переплетение жил тоже редкость.

– Золото тоже добро, не выбрасывать же. Союзу Монастырей пригодится, его ценят на берегах Внутреннего моря. Союз Монастырей планирует послать Большой Караван к берегам Лантического моря-окияна, установить посольство и завязать торговлю. Вот товару прикопят, и в путь-дорожку. Тут наше золото и скажется, – достопочтенный Хармсдоннер подлил манной браги Еремею. – Я вижу, вы оценили продукт нашего тёплого сада.

Еремей только сейчас заметил, что осушил бокал.

– Тёплого сада, достопочтенный Хармсдоннер?

– О, поселенцы – люди находчивые. Почтенный Рэндольф, с которым вы познакомились утром в церкви, устроил рядом с горячими источниками садик. В пещерах, естественно. Тёплая вода даёт результаты невиданные – манна растет пышная, сладкая, и брага из неё не уступает виноградному вину – так мы, поселенцы, самонадеянно утверждаем.

– Вино и впрямь отменно, – согласился Еремей. Знатоком вин он не был, но темно-вишневая влага в бокале ему действительно нравилась. – Но сегодня с меня довольно. Нужно подготовиться к завтрашнему походу на озеро, разведать как и что.

– Отец Еремей хочет посмотреть на Озёрного Сайрина, – пояснил достопочтенный Хармсдоннер советнику.

– Никогда не слышал. У нас тишина. Мне пора, – поднялся из-за стола Им-Зик. – Иду к штреку. Начнем разработку. Время летнее, дорогое.

– Лучше бы его и никогда не слышать. Отец Еремей, вскоре ко мне должен зайти капитан Брасье. С ним мы и обсудим ваше предприятие, – удержал старшина Еремея.

Тот охотно остался сидеть за столом. Сегодняшний день непростой, можно чуть-чуть и отдохнуть. Да ещё брага. Славная штука, но клонит ко сну. Впредь правило – не выпивать больше бокала.

– Хорошо, достопочтенный Хармсдоннер. И вот ещё…– Еремей, наконец, вспомнил. Весь день где-то бродила мысль по окраинам сознания, насилу пробилась. – Вы говорили, что после отца Колывана остались бумаги.

– Да… Да, конечно.

– Мне бы хотелось ознакомиться с ними.

– Разумеется, отец Еремей. Я распоряжусь, и бумаги, которые хранятся в архиве поселения – знаете, архивы растут быстрее, чем города, – эти бумаги вы получите сегодня же.

– Благодарю вас, – одной заботой меньше. И одной заботой больше – нужно будет попытаться найти причину того, что случилось с отцом Колываном в его записях.

– Я вас оставлю, отдохните чуть—чуть до прихода Брасье, – достопочтенный Хармсдоннер покинул столовую. – Заодно распоряжусь насчёт бумаг и об изготовлении панциря с секретом для вашего помощника.

Отдыхать пришлось именно чуть-чуть.

– Достопочтенный Хармсдоннер рассказал мне про вашу идею, – начал Брасье с порога. – Отличная идей, отец Еремей. Но двух человек, считаю, будет мало.

– Сколько же, по вашему, требуется людей? – Еремей постарался стряхнуть с себя послеобеденную сонливость.

– Ещё, по меньшей мере, один. Я. Рон парнишка неплохой, смышленый и крепкий, но с одной левой рукой большой помощи от него не жди.

– Если вы, капитан Брасье, возглавите наше предприятие, я буду только рад, – Еремей понял, что старший офицер стражей границы хочет получить свою веточку лавра.

– Не возглавить, что вы, отец Еремей. Просто это моя обязанность – обеспечивать безопасность поселения.

– Я буду только рад, – Еремей повторил искренне. В самом деле, Сайрин без ментальной силы менее опасен, но он все равно остается чудовищем. И его желание победить сайрина в одиночку – или на пару с Роном – это желание юнца, наслушавшегося старинных преданиях о рыцарях, вызывающих на бой дракона. Но рыцари распоряжались собственной жизнью, умрёт, так один и умрёт. А здесь целый скит.

– Вот и ладненько. Тогда начнём подбирать оружие, отец Еремей. Мы здесь все стражи границы, и оружие для нас – продолжение тела.

Арсенал в скиту занимал небольшой бревенчатый дом. Выбор небогат, поселенцы обычно имели собственное оружие, а здесь располагался запас на всякий чрезвычайный случай. Охоту на сайрина, например. Хотя чего там охотиться, когда зверь охотника сам к себе тащит невидимым, но прочнейшим арканом.

– Вам что больше по душе, отец Еремей? Меч, копье, лук? Панцирь примерьте. Он хоть кожаный, да кожа грокона покрепче иной меди. Да пластины вставлены, снапшера попросили поделиться.

В семинарии Еремей научился и на мечах биться, и на топорах, и из лука стрелять. Без этого нельзя. Когда по наивности ещё в начале учения он спрашивал, а как же «не убий», ответ был короток и ясен: ближнего убивать грех, но Мастера Тьмы и их прислужники – не ближние.

– Я возьму для завтрашнего дела топор.

– Хороший выбор, – одобрил богатырь. – А для повседневного употребления?

– У меня есть нож… Хороший, охотничий, с пятидюймовым лезвием! – поторопился добавить он, завидев улыбку на лице Брасье.

– Поверьте моему опыту, отец Еремей – нож хорош, чтобы освежевать зверя, не больше. Встретится рэт-лемут, и что ему нож? Забава одна. Нет, отец Еремей, выбирайте, лук или арбалет? Арбалет пешему удобнее, лук всаднику. Хотя, говорят, есть мудрецы, что выдумали конные арбалеты. Я бы все-таки посоветовал лук, если у вас есть навык стрельбы на скаку.

– Навык есть, но я предпочитаю арбалет, – вот из арбалета Еремей стрелял изрядно. С малых лет его дед приучал охотиться на дичь, и он бил влет и голубей, и чирков. С двадцати шагов не давал промаха. Разумеется, из знакомого арбалета.

– Как знаете.

В арсенал вошла Лора.

– Что, и ты решила вооружиться?

На поясе у Лоры висел легкий «девичий» меч. Ничего особенного – все пионеры носили оружие. Даже дети.

– С меня хватит того, что есть, дядя Жан. Отец сказал, что нужно принести панцирь для ремонта.

– Ах да, панцирь. Вот он, – богатырь передал девушке отобранный для Рона панцирь.

– Он, похоже, не нуждаётся в починке.

– Возможно, твой отец хочет вшить пару пластин брони снапшера.

Втроем они вышли из арсенала.

– А вам, отец Еремей, очень к лицу оружие. Просто богатырь, настоящий богатырь, – смеялась Лора или говорила серьёзно? Кто их разберёт, молодых проказливых девушек. – Когда начнутся занятия в школе? У меня столько вопросов к вам, отец Еремей! По Второй Книге Лек-Сия, мы как раз начали её изучать!

– Ладно, ладно, ступай, – отослал девушку богатырь. – Не сердитесь на неё, отец Еремей. Молодая, хочется позабавиться. Но очень славная девушка. Моя крестница. Прошлой зимою справилась с Ор-Кысью, а это не каждому мужчине по силам. Ор-Кысь сидела в засаде на дереве, а Лора – уж не знаю как, разглядела её в ветвях и сняла метким выстрелом. Попала в глаз. Кстати, неплохо бы вам пристрелять арбалет.

Тут же, у казармы оказался-таки тир, зря он боялся. Поколдовав над арбалетом, Еремей добился, чтобы тремя стрелами трижды попасть в воловий глаз. Пусть не Ор-Кысь, а всё-таки…

– По неподвижной цели вы, отец Еремей, стреляете неплохо, – признал Брасье. – Стрелы Люхи-пророка я приготовлю к утру.

– Я надеюсь, что Озёрный Сайрин не будет бегать за нами по озеру, – ответил Еремей, складывая стрелы в колчан. Ему тоже был урок на вечер – поточить наконечники стрел простых, обыкновенных, поупражняться с топором, обжиться с панцирем. Он уже надел его на себя, чтобы привыкнуть и не стесняться в движениях. Со стороны – просто истинный Страж Границы.

– Тогда до встречи утром.

Еремей пошёл к церкви.

Повседневно служили лишь заутреню – поселенцы люди занятые. Вот и завтра отслужит службу, да и пойдёт на озеро сайрина изводить. А школа… Да, ведь он должен вести занятия в воскресной школе. Нужно подготовиться, чтобы не осрамиться. Как сказала Лора – они изучали Вторую Книгу Лек-Сия? Её-то он знает назубок, трудностей быть не должно.

У порога домика он остановился. Нет ли непрошеного гостя внутри? Выбор, чем потчевать незванца, у него теперь большой. Боевой топор, нож, арбалет. А ещё доброе слово и увесистая затрещина.

Он открыл дверь.

Увещевать было некого.

А вот отпевать…

На длинном, спускающемся с балки ремне висел Рон.

9

Тело ещё не успело остыть, но душа покинула этот мир бесповоротно. Нечего и пробовать воротить. В лучшем случае не получится ничего. В худшем же вместо Рона будет… Лучше и не думать.

Он перерезал верёвку,

Тело упало на пол мягко, почти бесшумно. Ему-то, мёртвому, все равно.

Отчего, отчего он полез в петлю?

Пришёл, развел очаг и – повесился?

Еремей бросился к очагу.

Полено свей-дерева не догорело до жаркого слоя, следовательно, разожгли очаг склянку тому назад, не раньше. Но в воздухе был и особый запах, запах…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.