Василий Щепетнев
Хроники Арехина

Дело о Лунном Звере

1

Двуколка остановилась у парковых ворот. Открыты, шлагбаум поднят, но у въезда стояла будка, а у будки – старик почтенной наружности в форме стрельца допетровских времён. С настоящим бердышом, солнце так и сверкало на лезвии.

– Куда изволите ехать, господин хороший? – спросил он.

– Не узнаешь, Петрович? – спросил сидящий на козлах человек, одетый практично, и вместе с тем достойно, всякому видно: барин, а не кучер.

– Узнаю, как не узнать, Александр Иванович, но для порядка обязан спросить.

– Порядок – то, в чём прежде всего нуждается русский человек, – согласился барин. – Помещик Арехин Александр Иванович с сыном и господин Конан-Дойль, английский путешественник, по приглашению его высочества принца Петра Ольденбургского.

– Добро пожаловать, – ответил ряженый стрелец и отставил бердыш на манер салюта, мол, проезжайте, вам тут рады.

Барин вроде бы и не пошевелился, но лошади шагом прошли ворота, рысью пробежали по парку и шагом же въехали в другие, уже дворцовые ворота, впрочем, тоже открытые нараспашку.

Подскочил казачок Никита, паренёк лет шестнадцати.

– Карл Иванович сейчас подойдёт, а пока дайте, вашбродь, я помогу – он взял левую лошадь под уздцы, и двуколка двинулась к свитским номерам, где лошади и застыли. Барин соскочил на землю. Из двуколки вылез мальчик лет семи и господин в полном расцвете сил.

Как раз и мажордом поспел, Карл Иванович.

– С приездом, гости дорогие! Его высочество сейчас на заводе, но через час освободится – сказал он на безупречном русском языке, что сразу выдало в нем немца. – Вам, господин Алехин, отведена голубая комната, а вам, мистер Конан-Дойль – жёлтая. Обе во втором этаже. Никита вам поможет с багажом и прочим.

– Уж я постараюсь, – сказал казачок, и начал доставать чемоданы из двуколки и аккуратно, чтобы не испачкались, ставить на каменное крыльцо. Малый он был сильный, и справился с делом в минуту. Затем посмотрел на Карла Ивановича.

– Начни с англичанина, он человек непривычный, а Александр Иванович Россию знает.

– Мусью, – начал казачок, – силь ву пле…

– Он по-русски не понимает, и во французском не силен, – сказал Арехин-младший, а Арехин старший одобрительно кивнул. – Я ему переведу, – и он заговорил с англичанином.

– Он рад, всех приветствует и благодарит, а жёлтая комната для него имеет особое значение, за что благодарит отдельно, – перевел мальчик слова Конан-Дойля.

– Вот и чудесно.

Мальчик указал казачку багаж англичанина и тот быстро, полубегом, отнес чемоданы наверх. Затем пришел черёд самого англичанина. Нет, казачок не нёс английского путешественника, но сопровождал таким образом, что Конан-Дойль нечувствительно оказался в номере в считанные секунды. Казачок показывал, а Арехин-младший переводил – ванная с горячей и холодной водой, ватерклозет – всё, что и положено современному дому. Рамонь к двадцатому веку готовится на славу.

Оставив англичанина привыкать к месту, казачок взялся за Арехиных. Тут и перевод не требовался.

– Я немного погуляю в парке, – сказал Арехин-младший.

– В парке? В парке погуляй, в парке можно, – ответил Арехин-старший рассеянно. Рассеянность объяснялась просто: он раскладывал на столе маленькие листки пергамента. Издали можно было подумать – пасьянс, но листки были не игральными картами, а географическими. Точнее, фрагментами географической карты. Взять географическую карту, начертанную прилежным картографом старых времён, разрезать её на сто неравных кусочков, выбрать двадцать и попытаться сложить их так, чтобы понять, какое место изображено. Но не получалось. Проекция непонятна. Масштаб неизвестен. Широта и долгота не указаны. Населенные пункты? Есть изображения ступенчатых пирамид, православных церквей и зубчатых башен, такой вот набор. И надписи есть, на непонятном языке. Не латинский шрифт, не кириллица, не арабская вязь, не китайские иероглифы, вообще, петербургскими учёными не опознан ни один из известных живых или мертвых языков. Есть извилистые линии, вероятно, реки. Есть массивы елочек и дубков – вероятно, леса. Есть холмы – очень немного. И есть пятиугольник размером с ноготь указательного пальца мужчины. Серый на свету, в темноте он переливался всеми цветами радуги. Не ярко, но вполне заметно.

На обороте каждой карточки карандашом были проставлены номера, вразброс, от 3 до 98. Ни одного номера подряд. Арехин-старший раскладывал их рядами десять на десять, пять на двадцать, восемь да двенадцать, но выходило скверно. Слишком много пустого пространства. Пятиугольник? Да, интересно, собственно, с этим он и приехал сюда, но кто знает, что осталось за пределами двадцати лоскутков?

Арехин-младший тем временем спустился по лестнице, прошёл вестибюль, вышел на дворцовую площадь (не петербургскую, но с фонтаном в центре), дошёл до ворот и оказался в парке. Парк размерами невелик, а если сравнивать с парками Царского Села, Гатчины или Петергофа, так просто мал, но Арехин-младший парками избалован не был, и потому с удовольствием гулял по аллеям, разглядывая клумбы, деревья и лабиринт в центре. Правила прохождения лабиринтов он знал теоретически, из книжки, и теперь хотел опробовать на практике. Не съест же его Минотавр.

Вход в лабиринт он нашёл легко. Да что искать: на столбике была деревянная стрелка-указатель с надписью «Лабиринт. Вход».

Башенные часы сыграли два такта «Коль славен наш Господь в Сионе», после чего пробили полдень.

Он посмотрел на небо. Солнце стояло высоко, как и должно стоять июльскому солнцу в это время. Представил, что взлетел в небо на триста шагов. Оглядел окрестности. Под ним – сплошной зеленый квадрат. Лабиринт. Ну, это он пока сплошной.

Арехин-старший шагнул ко входу.

– Погодите!

По парку шёл мальчик его лет. Одет так, как одеваются дети из приличных семей. Не слишком броско, но чисто и опрятно. Он и сам так одет.

– Вы сегодня приехали, да? Я из окна видел.

– Сегодня. Александр Арехин-младший, – представился Арехин. В гимназии, говорят, представляются только по фамилии, но ведь он ещё не гимназист.

– Георг Тольц, – и, секунду помедлив, мальчик добавил: – Барон Тольц.

– Отлично. Я буду вас звать Тольцем, а сойдемся поближе – просто бароном.

– Хорошо, – согласился мальчик. – Вы хотели войти в лабиринт?

– И сейчас хочу.

– А вы знаете, в лабиринте недолго и заблудиться?

– Догадываюсь. Но взрослому заблудиться легче.

– Почему?

– Он полагается на свой возраст, опыт, знания, нам же остаётся думать.

– Согласен, – сказал Тольц. – Но я ходил в лабиринт с отцом. Он путешественник, бывал и в Африке, и в Индии, и в Амазонии. Так он говорит, что в лабиринте всякий может растеряться. Особенно если гроза, змеи, тигры.

– Тогда нам повезло. Небо ясное. И тигров, похоже, нет.

– Нет. Но вам не кажется, что из лабиринта веет жутью? Вы, вообще, боитесь страшного? Говорят, только девочки боятся, а я… я не знаю.

– Я вот не девочка, а знаю. Боюсь. Не люблю. Мне потом страшные сны снятся, как будто я уже взрослый, а жути всё больше и больше.

– Господин Арехин! Господин Арехин!

Арехин-младший оглянулся.

– Это англичанин, писатель и путешественник. Меня к нему папа переводчиком приставил, чтобы разговорный английский подтянуть, – и громко сказал в ответ:

– Да, сэр, как я рад, что вы уже отдохнули.

– Благодарю, но я нисколько не устал. Парк этот – местная достопримечательность?

– Парк – это парк. Место для прогулок, – сказал Арехин-младший.

– Это я и имел в виду. А это, если не ошибаюсь, лабиринт?

– Мы тоже так решили, – вежливо согласился Арехин-младший.

– Аккуратный. С песчаной дорожкой. Что важно, дорожка подметена, следовательно, есть возможность вернуться по собственным следам.

– Тут уже есть следы. Кто-то вошел в лабиринт. И не вышел, – Арехин-младший указал на отпечатки на дорожке.

Англичанин наклонился.

– Вы правы, мой юный друг. Следы принадлежат мужчине, находящемуся на склоне лет, вероятно, отставному солдату, ростом пять футов восемь дюймов, прихрамывающему на левую ногу и курящему… курящему местный заменитель табака – махорку, которую он заворачивает в клочок газеты «Новое время».

Арехин-младший перевёл слова чужеземного гостя барону – Тольц в английском, по его собственному признанию, пока хромал.

– Положим, с махоркой угадать нетрудно, – сказал Тольц. – Вон она, самокрутка, в стороне от дорожки лежит. И спичка обгоревшая. Видно, кто-то зажег её, да выбросил и спичку, и самокрутку.

– Правильно, – выслушав перевод Арехина-младшего, сказал англичанин. – Видите, дальше он идет на цыпочках. Значит, услышал что-то важное или просто интересное, решил подкрасться, потому и бросил samokrutku, чтобы едкий дух makhorki его не выдал. Интересно, кого он надеялся застать врасплох?

– Не знаю, – ответил Арехин-младший.

– Эй! – воскликнул Артур Конан-Дойль.

Никто не отозвался.

– Ну, конечно, если кто-то и был, то давно ушёл.

– А следы? Здесь нет следов, ведущих в обратную сторону!

– Бывают лабиринты с двумя выходами, – рассеянно сказал англичанин. Идти он старался, не наступая на прежние следы.

– Вы постарайтесь точно наступать на мои следы, вам это будет легко: мои ботинки больше ваших, а шагать я буду нешироко.

Они миновали два поворота, как вдруг англичанин остановился:

– Погодите, ребята! Дальше я один!

Арехин-младший послушно замер, так что Тольц едва не налетел на него.

– Англичанин велел, – объяснил он барону причину остановки.

Англичанин пошёл дальше один, но было видно – на песчаной дорожке лежали чьи-то ноги в старых солдатских сапогах и солдатских же штанах времен Александра Третьего. Остальное скрывалось за поворотом.

– Не приближайтесь, – предупредил англичанин.

– Не очень-то и хочется, – пробормотал Арехин-младший. Роль переводчика начинала утомлять. Совсем это не весело – быть попугаем и трещать на двух языках. Сначала весело, а потом нет. И ещё ноги чьи-то.

И ног, и людей целиком, валяющихся то там, то сям, Арехин-младший видел предостаточно. Пьют люди без меры, говорит папенька, вот и валятся с ног. Но чтобы здесь, в дворцовом парке – это перебор. Тут сторож, и вообще… нехорошо. Разве назло сделали? Есть такие – себе навредят, но чтобы и другим настроение испортить. Да еще англичанин. Будет потом рассказывать, что в России пьют что угодно и где угодно.

– Ребята! Вы сходите, что ли, взрослых позовите. Полицию, или кого тут у вас принято.

Арехин-младший засомневался, что по такому пустяку стоит звать полицию, но вслух ничего не сказал. Он не в полицию пойдет, в Рамони и полиции-то никакой нет. Он лучше папеньке расскажет, что и как. А уж папенька знает, что делать.

2

– Это следы огромной собаки, – сказал Егоров.

– Какой именно? – спросил Петр Александрович охотника.

– Если судить по размеру и глубине отпечатков, вес её от четырех до пяти пудов, скорее пять, чем четыре.

– То есть восемьдесят килограммов.

– Да, семьдесят пять, восемьдесят. Не меньше.

– Меделян?

– Возможно. Но меделяны в губернии наперечёт, а в уезде нет ни одного.

– Однако в губернии все-таки есть? – вступил в разговор ротмистр Ланской. – Вы можете составить список владельцев меделянов?

– Отчего ж не составить, составлю

– Вот и отлично. А мы проверим самым деликатным образом, не был ли кто из них в Рамони.

– Вряд ли, – сказал Петр Александрович. – Рамонь – селение небольшое, пришлые редки, каждый на виду. А уж пришлый с меделяном…

– Вполне вероятно, ваше высочество, но…

– Петр Александрович, – поправил принц.

– Вполне вероятно, Петр Александрович, но это наша обязанность – проверить каждую возможность. К тому же владельцы меделянов могут что-нибудь подсказать.

– Это верно, – подтвердил охотник. – Меделянщики – они как братство, всё обо всех знают.

– Положим, и вы, Андрей Владимирович, по части охоты всё обо всех знаете.

– Получается, не всё, раз не могу определить, чьи именно следы. Помимо меделянов, есть и другие крупные собаки, но не охотничьи: кавказские и азиатские овчарки, водолазы, сенбернары, не перечислишь. Сейчас модно привезти из Европы или Америки диковинную собаку. Но в уезде мне такие неизвестны.

– А если завезли тайно? – спросил ротмистр.

– Исключить не могу, но не могу и представить, зачем? Редкую собаку заводят большей частью напоказ, а не для того, чтобы делать из неё тайну. И опять же – кто и зачем привёл собаку ночью во дворцовый парк?

Никто не торопился отвечать охотнику.

Из кадаверной, которую использовали и как секционный зал, вышел доктор Хижнин. Он уже переоделся, умылся, протёр руки спиртом, и, верно, не единожды, но ротмистру казалось, что доктора окружает ореол трупных миазмов. Чушь и обман чувств. Просто в жандармском управлении с мертвецами дело имеешь куда реже, чем, скажем, в полиции.

– Что скажете, доктор? – обратился к врачу Петр Александрович.

– У покойного была аневризма аорты. Произошло её расслоение, разрыв, и, как результат, практически мгновенная смерть.

– А что послужило причиной разрыва этой самой аневризмы? – спросил ротмистр.

– Циркуляция крови. Сердце бьётся, кровь бежит по аорте, давит на стенку. Если стенка здоровая, ничего плохого не происходит, но если она истончена, растрёпана, то в один роковой момент она рвётся. Лопается, как воздушный шарик, налетевший на куст шиповника. Физическое или психическое напряжение могли спровоцировать наступление этого момента.

– Физическое или психическое напряжение?

– Подъём тяжестей, радость, испуг, да просто приступ кашля – всё, что вызывает учащение сердцебиения.

– Понятно, – протянул ротмистр. – Непонятно только, как он с таким сердцем работал сторожем.

– Никто не знал, что у Пахомова аневризма, – ответил Ольденбургский. – К врачам он не обращался, а до принудительного всеохватного медицинского осмотра мы пока не дошли. Хотя, как свидетельствует данный случай, дело это нужное. Впрочем, Пахомову служба нравилась, и для его лет выглядела вполне посильной: ходи с ружьём по парку, и всё. Сторож нужен для поддержания порядка. Он и выстрелил-то лишь однажды, два года назад, солью со щетиной. Но молва разнесла: здесь не дремлют. И более попыток залезть не было.

– В собаку он не стрелял,– заметил охотник. – Он попросту не мог её видеть: ночь облачная, тучи густые, в три слоя, развиднелось лишь поутрую. В любом случае, никаких признаков того, что собака причинила Пахомову вред, нет. Следы могли быть оставлены и час спустя, и два.

– Верно, – согласился ротмистр. – А всё-таки происшествие.

Этого отрицать никто не стал, да и как отрицать очевидное.

– Что ж, господа, займёмся повседневностью, – сказал Ольденбургский. Некоторая выспренность речи была ему присуща всегда, а сегодня и вовсе простительно. «Займёмся повседневностью» – так может говорить полубог.

Ротмистр пошёл готовить рапорт. В любое другое время смерть паркового сторожа прошла бы для жандармского корпуса незамеченной, но сейчас не любое время. Готовился визит в Рамонь Государя с сестрой, великой княгиней Ольгой Александровной. По слухам, Романовы и Ольденбургские в очередной раз собирались породниться. У великой княгини Ольги и принца Петра Ольденбургского и без того были коронованные предки по прямой линии – Павел Первый и Николай Первый. То есть они троюродные брат и сестра. И четвероюродные тоже. Но это не забота корпуса жандармов. Забота корпуса жандармов – чтобы за время пребывания в Рамони членов царской семьи всё было чинно, благородно. Легко предписать: «взять под тщательное наблюдение неблагонадежных лиц», а если таковых нет? Рамонь – село небольшое. Не слишком бедное, чтобы водились свои босяки, не особо богатое, чтобы привлекать босяков чужих. Мастеровые все при деле: сахарный завод, гончарные и ковроткацкие мастерские, стройки. Платят по труду, хороший мастеровой может содержать семью, а если в семье работают двое, то появляется достаток – по местным меркам. Есть водопровод, водоразборные колонки на каждой улице. Школа, больница. Иными словами Рамонь – село образцово-показательное. По малым размерам селения записных смутьянов не привлекает. Благодать! И на тебе – смерть паркового сторожа. Ну да, от естественных причин. Но лучше бы эти естественные причины наступили через месяц, когда визит высочайших особ завершится. Хотя, с другой стороны, могло быть хуже, сторож мог умереть прямо во время визита. Воистину, что не делается, то к лучшему. Да тут ещё и следы огромной собаки. Чушь, никакой анархист не устраивал покушений с помощью собаки, да и как устроишь? Но нужно проверить. Порой ищешь собаку, а находишь хозяина. А порой и наоборот.

Ротмистр присел на скамью, рядом сел и охотник, достал из кармана блокнот и начал вспоминать владельцев меделянов.

Андрей Владимирович Егоров был охотником в тургеневском смысле. Дворянин, владелец изрядного имения, он с детских лет, подобно своему отцу, увлекался охотой и рыбалкой. Как ни странно, имение при таком хозяине не только не пришло в упадок, но давало устойчивую прибыль. – «Что ж, я на управляющих не трачусь, сдаю землю в аренду и получаю чистоганом», – отвечал он на расспросы менее удачливых соседей, немного привирая: имением управляла младшая сестра Егорова, Анна фон Тольц. Её муж, безземельный балтийский барон, пропал без вести семь лет назад, будучи старшим офицером печально известной экспедиции лорда Кеттеля к Северному полюсу. Анфиса фон Тольц второй раз замуж не пошла, а переселилась в отцовское имение вместе с сыном Георгом. Имение по смерти отца было разделено между ней и Егоровым, но Андрей Владимирович, будучи убежденным холостяком, сказал сестре, чтобы та брала хозяйство в свои руки целиком, всё равно причитающуюся часть он завещает ей, либо Жоржику. На собственные нужды из доходов своей доли имения он брал треть, остальное оставлял на усмотрение сестры, которая вела хозяйство на взгляд окружающих странно, по Гоголю, используя «Выбранные места…» как настольную книгу. Выходило более, чем удовлетворительно. Сам же Егоров путешествовал, два года провел в Африке, три – в центральной Америке, участвуя в разного рода экспедициях. Полтора года назад он вернулся в родовое имение Богданово, возобновил знакомство с губернскими охотниками и часть времени проводил на охоте, а часть – за письменным столом. Две книги об африканских экспедициях вышли в Росси и в Англии, принесли Егорову славу и деньги, опять же не очень большие, но и не совсем маленькие – теперь уже по меркам помещика. Сейчас он работал над третьей книгой, «Охота среди индейских пирамид», переписываясь по этому поводу с исследователями Великобритании и САСШ. Время от времени наезжал к Ольденбургским, Петр Александрович интересовался дальними, экзотическими странами. Ну, и деловые связи тоже: в Богданово выращивали сахарную свеклу, которую сбывали сахарному заводу Ольденбургских. Всё это ротмистр знал по долгу службы, но к подозрительным личностям Егорова не относил, несмотря на переписку с заграницей. По мнению ротмистра, в анархисты идут те, кто науки в гимназиях и университетах с грехом пополам осилили, а ума не набрались. Или же люди обиженные, недовольные своим местом в обществе.

И первое, и второе к Егорову применить было трудно: устроен хорошо, средства вполне достаточные, книжки пишет, да не только для местной публики, а и для заграницы. Уважаемый человек.

– Вот, здесь владельцы меделянов нашей губернии, – Егоров вырвал страницу из блокнота и протянул Ланскому. – Все пятеро. Можете сослаться на меня. Но повторюсь – вряд ли.

– Благодарю вас, – ротмистр сложил листок пополам и отправил во внутренний карман пиджака (здесь, в имении, он был в штатском).

Они вместе прошли в «свитские номера» – строение по соседству с дворцом Ольденбургских, предназначенное для проживания гостей, императорской свиты или близких друзей. Андрей Владимирович прошёл в свою комнату писать очередную главу американских приключений, а ротмистр в свою, составлять рапорт, который сегодня к вечеру будет на столе начальника губернского отделения. Теперь, когда между Рамонью и Воронежем ежедневно ходил поезд (до станции Графская совсем маленький, в два вагона, желтый и голубой), проще было передать бумаги нарочным, чем отправлять шифрограмму, тем более, что отправлять телеграммы приходилось бы там же, на станции. От дворца Ольденбургских – три версты. А квалификация местного телеграфиста такова, что обратно шифрограммы не расшифровывались.

Перечитав рапорт, Ланской поместил его в конверт манильской бумаги, запечатал патентованным клеем и выглянул в окно.

– Иван! Иди сюда!

Ординарец в свитских номерах не жил, не по чину, а снимал комнатку у местного обывателя. Оно и лучше – сбор сведений непосредственно у населения.

Отдав конверт, он наказал Ивану купить в Воронеже в магазине Демуазо швейцарского горького шоколада, выделив на это пять рублей.

– Скажешь – ротмистру Ланскому, он мой сорт знает.

Когда ординарец (на самом деле Иван Никифоров ординарцем не был, не полагалось, а был агентом наружного наблюдения) отбыл, ротмистр спрятал список Егорова в шкатулку с секретом. Нет, теперь он ещё меньше подозревал Егорова в симпатиях к анархизму, уже то, что тот отдал список, не предварив его просьбой «только между нами», напротив, предложил свое имя, говорило о нём, как о человеке государственном. Но пусть бумага полежит.

3

– Меня задержало происшествие, прискорбное, неприятное и непонятное, – принц Петр Ольденбургский говорил по-английски ради присутствующих. – Вы уже, впрочем, знаете, а господин Конан-Дойль и вовсе обнаружил тело. Разумеется, все мы смертны, и печалиться особо вроде бы и нет причин, естественный ход событий не изменить, но только если этот ход и в самом деле естественный.

И господин Конан-Дойль, и Арехин-старший с Егоровым только вздохнули и всем видом выразили подобающие случаю печаль и сожаление. Что делать, подумал Арехин-старший, смертен человек, да ещё ни к месту смертен. Умереть дома, в постели, в окружении семьи – это одно. Умереть на поле боя, сражаясь за Отечество – так и просто честь. Но умереть в общественном или частном парке, видом своим пугая невинных детей… Сын, правда, не выглядит напуганным, но и радости подобные открытия тоже не приносят.

– К делу, – Петр Александрович оглядел троих гостей. Нет, гости – неподходящее слово. Троих исследователей тайного мира? Длинно, но по сути верно. Но для себя он называл их зелаторами, людьми, находящимися на низшей ступени проникновения в Тайну. – Вам слово, Александр Иванович.

Арехин-старший встал, чувствуя себя, как на экзамене.

– В войну двенадцатого года один из пленных, Антонио Росси, был взят в поместье моего прапрадеда, Василия Ивановича Арехина. Тогда это было в обыкновении: брать раненых на своё попечение. Госпитальная служба с наплывом раненых не справлялась, а в поместье, по крайней мере, можно было обеспечить хороший уход. Своих-то раненых, разумеется, пристраивали в первую очередь, но у своих почти всегда была родня, близкая или не очень. К чести наших прадедов, пленных, тем более, раненых пленных врагами они не считали. Достаточно было пленному дать слово до окончания войны никаких действий против России не предпринимать, как он мог рассчитывать на самое снисходительное отношение. Вот так и оказался на воронежской земле лейтенант Антонио Росси. Увы, несмотря на все старания крепостного лекаря, он скончался, да и мудрено было не скончаться, потеряв в сражении ногу по колено, а затем, уже в госпитале, подхватив и злокачественную горячку.

Перед смертью он оставил прадеду свое единственное достояние и историю в придачу. История такова: во время египетского похода Наполеона Росси и ещё четверо его товарищей, патрулируя Каир, стали свидетелем нападения египтян на француза, что было редкостью невиданной: обыкновенно египтяне вели себя тише воды, ниже травы. Патруль обезвредил нападавших (как, лейтенант не уточнял, верно, порубив в капусту), но от полученных ран француз умер у них на руках. Ну, умер, так умер, на войне это случается. После француза осталась карта, которая, по-видимому, и являлась целью нападения египетских разбойников. Или не разбойников: Росси считал, что они принадлежали к привилегированному сословию, о чём свидетельствовали и одежда, и оружие, и бледность, ухоженность кожи лица и рук.

Рассмотрев карту, Росси сотоварищи решили, что это карта сокровищ. Поскольку в самое ближайшее время им предстояло расстаться, да и вообще военный человек в походе в себе неволен, они разрезали карту на сто частей, поделили части между собой и договорились потом, по окончании похода, встретиться, собрать карту воедино и разобраться, где и какие сокровища находятся, отыскать их и разбогатеть. Но не сложилось. Ни с картой, ни с судьбой. О судьбе своих товарищей Росси ничего не знал, или, во всяком случае, ничего не сказал. А фрагменты карты – вот они, – Александр Иванович показал конверт, который до поры держал в руках. – Прадед мой посчитал историю Росси сказкой авантюриста. Действительно, резать карту на сто кусков – что может быть нелепее? Хотя, если представить то время, возможно, смысл в том был: отдать карту кому-то одному было бы тоже опрометчиво. Тот один мог точно также быть убитым, как и любой другой. В общем, дело так бы и закончилось забвением, но прадед всё-таки решил сохранить эти карты, как память о наполеоновском лейтенанте. Места много не занимают, не шумят, есть не просят, пусть лежат. История эта передавалась из поколения в поколение, череда Арехиных не раз пыталась найти смысл в этих обрывках, но тщетно. Два месяца назад я рассказал эту историю сыну – более для того, чтобы развлечь его и развлечься самому, у сына была корь. Показал ему и семейную реликвию, те самые обрезки карты. А сын вдруг указал мне на сходство одного из фрагментов с местом на карте нашей губернии. Он, сын, любит рассматривать карты, и у него очень хорошая память.

Я посмотрел сам – и нашел сходство вполне убедительным. Впрочем, извольте посмотреть, – с этими словами Арехин-старший достал из конверта сложенную вчетверо карту уезда и разложил её на столе. Потом, из особого конверта в конверте, извлёк фрагменты легендарной карты, и один из них положил на карту уезда.

– Сравните, господа.

Рассматривали внимательно, заходя с разных сторон.

– Да, сомнений нет. Это одно и то же место, – сказал принц. – Лысый кордон, это на то стороне реки, верстах в пяти.

– Лысый? – переспросил Арехин-старший. – Вырубка?

– Нет, это, скорее, по аналогии. В Киеве – Лысая гора, ну, а у нас – лысый кордон. Репутация у места скверная, то леший закружит, а, бывает, и вовсе человек пропадает.

– И много их пропало, человек? – поинтересовался англичанин.

– Нет, не много. Да и кто знает, на кордоне человек пропал, или просто из дому ушёл. Пропадали-то люди непутёвые, пьяницы да воры.

– Воры?

– Из тех, кто до чужого леса охочи. Незаконные порубки. Впрочем, последний случай незаконной порубки был четыре года назад, человек исчез, и с тех пор даже забубенные головы обходят Лысый кордон стороной.

– А полиция? Полиция искала пропавших? – продолжил расспросы англичанин.

– Россия – свободная страна, любой человек, за некоторым исключением, вправе передвигаться по её территории без предварительного уведомления властей.

– Но родные, близкие – неужели они не подняли тревогу?

– Родные и близкие перекрестились и вздохнули с облегчением. Единственно, что их тревожит – не вернутся ли домой пропащие души.

– Бог с ними, с пропащими душами, – Арехин-старший поднял фрагмент карты. – Меня интересует другое: как на египетской карте оказался этот самый Лысый кордон площадью в четыре квадратных версты, это первое, и почему остальные девятнадцать фрагментов не имеют никакого отношения ни к уезду, ни к губернии?

– А вы как думаете, Александр Иванович?

– Если бы я не знал историю этой карты, то прежде всего подумал о мистификации. Собственно, и сейчас я не могу полностью исключить её. Ведь я не был свидетелем передачи карты моему предку, и уж тем более находке её на теле погибшего в Египте учёного.

– Но… – подал реплику Егоров.

– Но те ученые, к которым я обращался, убеждены, что пергаменту не один век, даже не десять. И что это не палимпсест, то есть карта на пергамент была нанесена давно, очень давно.

– Тогда как можно объяснить, что на древней карте нашелся фрагмент нашего уезда – и только он один?

– Не знаю, – ответил Егорову Арехин-старший. – Но догадываюсь. Хотя догадки мои более плод фантазии, и никакой серьёзной критики не выдерживают.

– Всё-таки поделитесь, если не трудно, – предложил Петр Александрович.

– Есть такая теория, даже не теория, а гипотеза, будто египтяне пришли на берега Нила отсюда, из воронежской губернии, которая, конечно, в те далекие времена не была ни губернией, ни воронежской.

– Как пришли? – удивился англичанин.

– Я неточно выразился. Приплыли. По реке Воронеж, затем по Дону, затем по Черному морю, Средиземному… И даже не весь египетский народ целиком, а вожди – жрецы, фараоны. Недаром же именно здесь, в нашем уезде Пётр Великий строил флот для противоборства с Турцией. И топонимы указывают на связь: Воронеж – Черная Земля и Та Кемет – Черная земля.

– Ну, как игра ума, допустимо, – сказал Егоров. – Только ведь это объясняет очень мало. Если масштаб этой карты – полувёрстка или около того, то и на остальных её кусочках должен быть наш уезд, максимум – близлежащие уезды. Возможно, так оно и есть, просто ваш сын не распознал их.

– Последнее легко проверить, – Арехин-старший положил поверх карты девятнадцать карточек-фрагментов. – Я разглядывал их не один вечер, но ничего не нашёл. И потом, не посчитайте это родительским тщеславием, но у сына не только замечательная память, он ещё и находит суть там, где любой, да вот хоть и я, ничего, кроме хаоса, не видит. Но вы смотрите, смотрите…

– Лучше мы поступим иначе, – сказал принц. – Я эти фрагменты запечатлею на фотопластинку и сделаю копии, чтобы не трепать пергамент попусту. Если, конечно, Александр Иванович не против.

– Я совершенно за, – сказал Арехин-старший. – Признаться, эта мысль мне и самому приходила в голову, но тут нужен искусный мастер светописи и специальная аппаратура.

– Мастер я, или подмастерье, судить не берусь, но у меня хорошая фотостудия, оснащенная прекрасной аппаратурой. Завтра копии будут готовы.

Арехин-старший тем временем сложил фрагменты карты в конверт и протянул конверт принцу.

– Правда, я почти уверен, что найти новые совпадения не удастся, – сказал он. – Карту эту составили по другому принципу.

– По какому же? – Егоров смотрел на карту Семилукского уезда, словно в поисках подсказки.

– Возможно, на ней отмечены места, так или иначе относящиеся к Древнему Египту, но рассеянные по всему свету, или, скажу больше – по всему времени, по крайней мере, известные египетским владыкам.

– Это как на одной карте обозначить Лондон, Париж и Бомбей? – спросил англичанин.

– Примерно так. Или семь чудес древнего мира, или сто чудес, причем чудес неведомых, непонятных и малозаметных. Или просто странных мест, вроде Лысого кордона.

– Вы думаете, что и во времена египетских фараонов на Лысом кордоне творилось неладное? – принц говорил совершенно серьёзно.

– Полагаю, да. Но более важно узнать, что там творится сейчас. Исследовать магнитное поле, проверить, как будет вести себя хронометр, измерить сопротивление проводников… Тут нужен подробный план, такие дела не с кондачка решаются.

– Совершенно с вами согласен, – сказал принц, но видно было, что ему есть что порассказать о кордоне. Просто не время.

4

Ланской не любил совпадения. Нет, он допускал, что событие А могло не иметь никаких связей с событием Б, особенно если они разнесены в пространстве и времени на почтительное расстояние. На пару тысяч вёрст и пару сотен лет. Хотя до сих пор никто наверное не скажет, была ли смерть царевича Дмитрия и появление на троне Самозванца звеньями одной цепи, или просто так сложились узоры в калейдоскопе истории.

Ланской не хотел быть исключительно кабинетным работником, да и не мог. Когда представлялась возможность, он охотно покидал помещение и выходил на свежий воздух, особенно если это был ясный и тёплый день. Против ясных и тёплых ночей он тоже не возражал. Дождя не любил, но терпел стойко, особенно в столицах. И лишь вьюг и морозов избегал, быть может, потому, что быстро мёрз, а, может, из-за предсказания цыганки, что умереть ему в мороз на дальней дороге к казённому дому. Чушь и дичь, но вот запало в душу. С другой стороны, предсказание это придавало уверенности: весной, летом и осенью, да и слякотной зимой с ним ничего случиться не может. Что радовало. Конечно, штабс-ротмистр чин не слишком маленький, чтобы лезть под пули самому, и не слишком большой, чтобы за ним начали охоту анархисты, но, во-первых, от шальной пули не уберечься и штабс-ротмистру, а, во-вторых, не век же ему в штабс-ротмистрах ходить. Последнее следовало понимать и буквально: ещё в этом, девятнадцатом веке он твёрдо рассчитывал получить следующий чин и следующую должность. Собственно, настоящее поручение и должно было стать мостиком, перейдя который, можно превратиться в просто ротмистра. До генерала всё еще далеко, но не слишком далеко.

Ланской в эту минуту как раз шел по мостику, перекинутому над дорогой саженях в десяти внизу. Тут ведь что главное? Тут главное – правильно оценить мостик. Не поскользнуться, не упасть, не разбиться. Любой визит императорской фамилии чреват происшествиями. Положим, известных, организованных анархистов в Рамони нет. А сумасшедших? А тихих сумасшедших? Тихих-то тихих, а ну как взбесятся?

Вот тут-то и простор для мастера, и еловый бор для кабинетного жандарма. В еловом бору, окружённый тёмными деревьями, всяк потеряется, а потом будет жалко оправдываться, мол, кто же мог знать. Но оправдания никому не нужны, оправданиям цены нет. Мастер же, летая бесшумным филином над вверенной ему территорией, хватает любое подозрительное существо: мышь, так мышь, голубя, так голубя. Не брезгает ни червями, ни улитками. Всё в дело сгодится. И в нужный час поляна чистая. Некому выскочить ни из-за пенька, ни из-за кустика.

До такого мастерства ему, штаб-ротмистру Ланскому, расти да расти. Крылья пока маловаты. Держат плохо. Но он постарается. Он научится летать свободно и непринужденно.

Ланской ещё в гимназические годы выработал привычку думать о себе в третьем лице, это ему нравилось, придавало мышлению объективность и отстранённость.

Мостик был невелик, пятнадцать шагов – он посчитал точно, сначала в одну сторону, потом в другую. Совпало.

Мадам Харитонову он заметил сразу, как только она вышла из-за высокой живой изгороди, что заканчивалась на расстоянии прицельного револьверного выстрела (вот и ёще одно местечко, куда нужно будет поставить надёжного человека). Мадам запыхалась, волосы выбились из-под шляпки, но в её возрасте, который Ланской тоже знал точно, двадцать четыре года, это было простительно.

– Я так спешила, так спешила – на ходу начала оправдываться она.

– Успокойтесь, Настасья Львовна. Переведите дыхание. Полюбуйтесь видами, – Ланской и в самом деле не сердился на учительницу. Понимал, что забот у неё не меньше, чем у него. Цена забот, правда, другая.

Мадам Харитонова стала осведомительницей по зову сердца. Это случается, и случается чаще, чем можно представить, читая передовых русских писателей. Просто если буйна головушка захочет пойти к анархистам-разрушителям, так мастей у анархистов много, и во всякую вход открыт, ломать не строить, лети, мотылёк, на манящий огонёк. А в хранители запросто не попадёшь, с улицы путь заказан. Не числом превозмочь стремимся, нам жертвенных голов не нужно. Но, бывает, попадёт в огонёк мотылёк, но полностью не сгорит, испугается и начинает кричать «спасите!» да «помогите!». Да и как не кричать, когда его, опалённого, раздавить хотят за ненадобностью свои же братья-анархисты, мол, дело лишь тогда свято, когда под ним струится кровь. Тут этого мотылька и подобрать нужно, и простить, и пожалеть, и спасти. А уж он, мотылёк, отблагодарит.

Мадам Харитонова тем временем отдышалась, непослушные волосы отправила под шляпку, и повернулась к штабс-ротмистру спокойно и даже слегка величественно, как и полагается учительнице народной школы.

– Да, я поговорила с ребятами. Прямо сейчас. Они глазастые и смышлёные, и если чего-то не заметили, то почти наверное и замечать нечего.

– И?

– Никаких новых собак, тем более, больших, в Рамони не замечали. Скорее, наоборот.

– Что значит – наоборот?

– Пропал Уголёк, пёсик. Со двора Париновых, что живут на Речной.

– Большой пёсик?

– Нет, не очень. Со спаниеля. Только не спаниель, а дворняжка. Дети его любили, он забавный, весёлый. Бегал днём по улице, а к вечеру возвращался во двор. Сторожить. Ночью преображался, лаял на прохожих, а от такой собаки большего и не ждут.

– И он пропал?

– Да. Вчера утром Уголька уже не было. Дети его всей улицей искали. Три дюжины зорких глаз, в любую щель заглянут. Но не нашли.

Ланской аккуратно записывал слова Настасьи Львовны в книжечку, изредка уточняя детали. Вряд ли пропавшая дворняжка имеет отношение к визиту Императорской Фамилии (даже в мыслях он не забывал о заглавных буквах), но всё-таки совпадение. Очередное. Да и мадам Харитоновой приятно, что её слова оставили след на бумаге, что умный и проницательный человек придаёт вроде бы пустяку внимание. А в том, что он, штабс-капитан Ланской, умён и проницателен, мадам Харитонова уже имела случай убедиться. Собственно, именно поэтому она учительствует в школе, находящейся под покровительством её светлости Евгении Максимилиановны Романовской, герцогини Лейхтербергской, в замужестве принцессы Ольденбургской. Не в титулах дело, а в отношении, учительница в Рамони не то, чтобы аристократка, но лицо приближенное. Вот и с ним встречается не тайно, а при свете дня, пусть и не на людном месте. Не боится укоров, мол, как же можно учительнице встречаться с жандармским штабс-ротмистром, не важно, по личным делам или по служебным. Напротив, эта встреча, да ещё под сенью дворца, придает мадам Харитоновой дополнительный вес в глазах людей благонамеренных, а только мнение благонамеренных людей и имеет значение, по крайней мере, здесь. В Рамони бравировать левыми взглядами не принято.

– И последнее: во дворце живут два мальчика, но за пределы дворца не выходят. Им, пожалуй, будет интересно посмотреть нашу школу? И нашим детям тоже на пользу пойдёт.

– Идея хорошая, я посмотрю, что можно будет сделать. Маленькие они, мальчики. В приготовительный класс только пойдут.

– Так и у нас сейчас в школу ходят одни младшие, старшие-то помогают родителям, лето.

– Я посмотрю, что можно будет сделать, – повторил Ланской, что означало: вряд ли.

– И вот, я тут подумала – мадам Харитонова протянула Ланскому тетрадку, простенькую, полукопеечную, из тех, в которых пишут крестьянские дети. – Возможно, пригодится.

Они простились. Мадам Харитоновой нужно было возвращаться к школьным делам.

Он подождал, пока она скроется за поворотом аллеи, потом полистал очередной проект учительницы. Как и предыдущие, он не был лишен смысла, но в нынешних обстоятельствах был малоприменим. Чтобы дать ему жизнь, Ланскому нужно было сначала стать генералом, и то… Мадам Харитонова предлагала методу опроса детей в виде игры, школьной забавы. Беседа начинается с пустяков: «а у нас сегодня квас, а у вас? А у нас опять компот, вот!» и постепенно разговор перекидывается на гостей, родителей, кто чем занимается и так далее, и тому подобное. Особенная прелесть состояла в том, что учитель или воспитатель присутствует при разговоре фактически невидимкой, один-два вопросика, а там пошла лавина: детям только дай волю, и они будут говорить, говорить и говорить. Остаётся слушать, чего взрослые обыкновенно не делают, а зря.

Но это планы стратегические. Тактически же ему стоит, опять же помня инициативы мадам Харитоновой, расспросить детей. Не местных, тут все бабки в руках у учительницы, а тех, что обнаружили тело. Вместе с англичанином. Вдруг что и заметили. Как отреагировал англичанин. Что не говори, а прав Гоголь, прав! Если не в каждой напасти, то через одну виновата англичанка!

Ланской прогуливался перед дворцом. Смотрел на фонтан, на куранты, в общем, предавался блаженству ничегонеделания. Не всё ж сидеть в засадах по тёмным углам, можно для разнообразия и в радостных местах попастись.

Он опять угадал верно: мальчики вышли из свитских номеров и стали чинно ходить вокруг фонтана.

Надолго чинности не хватит.

Ланской сел на парковую скамейку, раскрыл блокнот и принялся писать чепуху. Расспрашивать детей, тем более дворянских детей, гостей принца Ольденбургского, он не мог. А вот они его расспрашивать могли. Нужно только, чтобы захотели. Потому он и писал с видом загадочным и опасливым, словно боялся, что сейчас, сию же минуту его схватят коварные стражи подземной страны.

Ждать пришлось недолго.

– Это вы главный сыщик? – спросил его маленький барон.

– Можно и так сказать, – согласился Ланской, продолжая писать.

– И вы знаете, от кого убегал сторож? – спросил второй мальчик, Арехин-младший.

– Разве убегал? А не подкрадывался на цыпочках? Англичанин говорит, что по следам прочитал, будто сторож крался на цыпочках.

– Он ошибся. Такие следы бывают тогда, когда человек бежит изо всех сил, – серьёзно сказал маленький барон.

– Возможно, возможно. Только от кого он мог убегать?

– Этого мы не знаем, – вместе сказали мальчики.

– Разве что от собаки? От огромной собаки, чьи следы остались на дорожке?

– Мы не знаем, – повторили мальчики, опять-таки вместе.

– И я не знаю. Но постараюсь узнать, – сказал, поднимаясь со скамейки, Ланской.

5

Процесс был отработан до мелочей: в камеру размером со шляпную коробку помещается документ, в данном случае фрагмент карты, камера закрывается, открывается пластинка, и нажатием рычажка вызывается искра Румпфорда, которая и является источником очень яркого, но и очень непродолжительного света. Потом следует ждать пять минут, покуда «зольдатмотор» зарядит конденсаторы. Роль солдата играл маленький ветряк над башней, в штиль же приходилось крутить педали или подряжать на это дело казачка Никиту. Но сегодня ветер дул исправно, и дело спорилось. Пока на седьмом фрагменте принц не обнаружил, что контакт включателя барахлит, и потому искра получалась через раз. Оно, конечно, не беда, но разобрать теперь, какая пластинка экспонирована, а какая нет, не представлялось возможным.

Начинать сызнова принц не мог – нужно было проверить все контакты, дело это кропотливое, а он утомился. Лучше проявить пластинки и отпечатать получившиеся фрагменты карты.

Он взял все семь кассет и пошел в проявочную – небольшой закуток без окон и с плотно закрывающейся дверью. Зажёг лампу вишнёвого стекла, огляделся, поместил лампу в чёрный ящик, и стало совсем темно. То есть совершенно. Пластины к тёмно-вишнёвому свету были нечувствительны – эти пластины, но он работал и с другими, панхроматическими, и потому, чтобы не путаться, выработал привычку каждую пластину считать панхроматической. Принц ощупью достал пластины из кассет, поместил их в держатели проявочного сосуда и прикрыл светонепроницаемой крышкой. Теперь можно было возвращать фонарь из чёрного ящика.

Тёмно-вишнёвый свет после полной тьмы показался вполне приемлемым. В специальное отверстие он залил раствор, перевернул песочные часы. Ждать пришлось недолго, спустя десять минут он слил раствор в бутыль чёрного стекла, промыл пластины кипячёной, но, конечно, холодной водой, и залил фиксирующим раствором.

Песок струился медленно. Как время. Но, в отличие от времени, песок в часах конечен.

Принц слил раствор в фиксажную бутыль, трижды промыл пластины водой и, наконец, извлек их. Сушиться.

И, не дожидаясь результатов, пошёл спать.

Сны прилетали тревожные, один другого злее, и проснулся Пётр Александрович с неясными, но томительными предчувствиями чего-то тёмного и грозного, поджидающего на дороге.

С предчувствиями он боролся обыкновенным способом: холодными обливаниями и крепким горячим кофе. Обливал его казачок Никита, кофе принц варил себе сам. И предчувствия отступили. Как обычно.

Делать отпечатки с пластин он доверил Никите. Занятие хоть и непростое, но здесь ошибку возможно исправить. Хотя Никита ошибался редко.

Пока казачок прилежно колдовал в химическом закутке, он проверил копировальный аппарат. Так и есть – отошёл контакт в вилке. Работа минутная, когда знаешь причину. Но он не спешил, проверил и остальные контакты, и только потом заглянул узнать, как справляется с заданием Никита.

Уж он справился, так справился. Принц позвал его делать новые снимки. Срочно, аллюр «четыре креста». Но оно того стоило.

В полдень принц вновь собрал гостей – Арехина-старшего, Егорова и англичанина.

– Ваша карта удивительна, – обратился он к Арехину. – Возвращаю с благодарностью – и он передал владельцу все двадцать фрагментов карты. – Теперь светокопии – и он положил перед каждым стопку отпечатков, полностью повторяющих фрагменты карты. – А теперь самое интересное. Случайно вышло так, что часть копий я сделал без освещения карты. В полной темноте. Согласно теории светописи, пластинки должны были остаться неэкспонированными, сколь бы чувствительная эмульсия не была бы на них нанесена. Однако случилось иначе. Пластинки запечатлели карту. Но совсем не ту, что мы видим своими глазами как на оригинале, так и на светокопиях. Я с помощником повторили съёмку в темноте и с использованием искры Румпфорда в качестве источника света. Те копии, что у вас на руках, точно совпадают с оригиналом и получены как раз в результате освещения искрой Румпфорда. Они пронумерованы согласно оригиналу. А вот то, что получилось в результате фотосъемки в темноте, хотя фотосъемка в темноте, пожалуй, оксюморон, – и принц раздал новые комплекты копий карты. – Сравните.

Сравнивали недолго. Что сравнивать, если видно сразу: есть совпадения, есть. Часть элементов «чёрных» копий накладывались на элементы копий обыкновенных. Но только малая часть.

– Да…– протянул Егоров. – Тайна на тайне бежит и тайной погоняет.

– Любопытно, как получились изображения в полной темноте? – спросил Конан-Дойль.

– Этому-то у меня объяснение есть, – ответил принц. – Симпатические чернила.

– Вы полагаете? – англичанин не скрывал скепсиса.

– Да. Только не обычные, вроде молока или лукового сока. Эти чернила испускают икс-лучи, которые глазу не видны, но фотопластинка их фиксирует.

– И, по-вашему, этим чернилам сто лет, или даже несколько столетий?

– А вот это и есть загадка. Столетий, даже тысячелетий… Не знаю. Просто отмечаю факт: были использованы икс-симпатические чернила.

– Но почему тогда их не видно на обыкновенных копиях? Фотопластинка должна была зафиксировать как обычный рисунок, так и рисунок с икс-чернилами. Хотя… Да, понимаю, обычный рисунок маскирует рисунок скрытый. Дополнительные детали маскируют детали истинные, – заключил англичанин.

– Вполне возможно. И теперь есть смысл снова разложить карту нашего уезда, даже всей губернии, и посмотреть. Но это может подождать. Сейчас есть более срочное дело, дело, ради которого я вас и позвал приехать в Рамонь.

– Возвращение девяносто пятого года, – не вопрошающе, а утвердительно сказал Арехин-старший.

– Надеюсь, что нет, – ответил принц. – Но должен убедиться.

– Имеются признаки присутствия… – Арехин-старший запнулся, подбирая слово.

– Метаморфов? – подсказал принц. – Очевидных – никаких. Смерть Пахомова, нашего сторожа, на счёт метаморфов не отнесёшь – уж они не оставили бы тело нетронутым. Скотина? Да, пропадают овцы, козы, изредка коровы, но они всегда пропадают. И если медведи в наших краях повывелись, то волки встречаются, а двуногих воров год от года всё больше. Но эти двуногие – обыкновенные люди. Оснований для тревог нет. Но последние недели люди видят по уезду странное. Рыщет кто-то. Не волк, не человек, а что-то вроде бабуина.

– Ваши жители… Они прежде бабуинов видели? – спросил Конан-Дойль.

– Нет. Жители говорят «собачий чёрт». По описанию – похож на бабуина. Нужно признать, описания не точные. Ночь, темно, страшно. То он размером с взрослого человека, то с ребёнка, а иногда их двое, трое, не поймёшь сколько.

– Не стоит забывать, что народ у нас такой… Веселие на Руси – чертей разглядывать.

– Я разговариваю с людьми трезвого поведения, – сухо сказал принц.

– Не сомневаюсь, но эти люди передавали чужие слова, или видели собственными глазами?

– Видели двое. Собственными глазами. Один в деревне Грязное, другой – житель хутора Сорокино. И еще семеро передают с чужих слов, слов своих жен и детей, которым они доверяют.

– И много бед натворили эти бабуины?

– Забирались в курятники и пожирали кур. Одну-две съедят, остальных загубят.

– Этим обычно лисы грешат. Однако лису принять за бабуина трудно, – признал Егоров.

– Вот и я так думаю, – сказал принц.

– Но… Грязное, Сорокино, овраги… Тут большую облаву нужно.

– С лисами и волками селяне справятся и без нас. А метаморф привязан к месту. И если он – или они – остатки гнезда девяносто пятого года, то где их искать, известно – на кордоне Зверинец. И время, когда искать, известно – в полнолуние.

– А когда ожидается ближайшее полнолуние? – спросил Конан-Дойль.

– Сегодня в два часа пополуночи.

– Что ж, я не прочь встретить полнолуние в лесу и в хорошей компании, – сказал Арехин-старший.

– Я на это надеялся, – присоединился к товарищу Конан-Дойль.

– И я надеялся. С тех пор, как узнал о событиях девяносто пятого года. Потому располагайте мной, – заключил Егоров.

– Благодарю, господа. У вас, Николай Иванович, ружьё всегда с собой, я знаю. А вам, – принц обратился к Арехину-старшему и Конан-Дойлю, – нужно подобрать хорошее оружие.

– У нас тоже есть, – ответил Арехин-старший.

– Есть? – удивился принц. – Я не знал.

– В чемодане лежат. Пистолеты.

– Пистолеты? На метаморфа?

– Немецкие пистолеты, маузеры, и у меня, и у Конан-Дойля. Мощная артиллерия, стоит винтовки, и, главное, десятизарядная.

– А, маузер… Слышал. Хорошо, если для вас привычен маузер, что ж…

– Привычен, – заверил Арехин-старший. – С десяти шагов в туза попадаю, а господин Конан-Дойль так и с пятнадцати.

– Стрелять нам не в тузов…

– Мы и не в тузов стреляли, поверьте.

– Тогда готовьте ваши маузеры, – но чувствовалось, что Петр Александрович не убеждён в пользе пистолетов. – Пункт встречи – здесь же, за час до полуночи.

– В двадцать три ноль-ноль, говоря языком железнодорожников, – уточнил Егоров.

– Точно так, – подтвердил принц. – Не знаю ваших привычек, но сам я после обеда думаю соснуть часок-другой. Если получится. А пока прошу извинить, мне нужно подготовить нашу вылазку.

Присутствующие откланялись. До назначенного часа времени оставалось предостаточно. И солнце, и башенные часы это подтверждали.

– Пойду, почищу ружьё, – сказал Егоров. – У меня есть и запасное, двустволка от Зауэра, так что если кто-то захочет…

– Нет, благодарю, – ответил Арехин-старший.

– К своему пистолету я привык, – объяснил свой отказ англичанин.

– Вы меня заинтриговали, – сказал Егоров, но развивать мысль не стал, а пошёл в свитские номера. Арехин-старший и англичанин сели на скамейку в тени липы.

– Я уже не в первый раз слышу о событиях девяносто пятого года, но не знаю подробностей, – сказал Конан-Дойль.

– Я тоже. Принц не любит распространяться на эту тему. Вам лучше поговорить об этом с Павлом Павловичем Хижниным. Умнейший человек, ваш коллега, а, главное, непосредственный участник событий.

– Где я могу его найти?

– В больнице, вероятно. Работы у него много: люди любят лечиться, особенно даром.

– Даром? – удивился Конан-Дойль.

– Издержки по лечению частью берёт на себя земство, частью семья Ольденбургских.

– А, тогда понятно, – успокоился англичанин.

Арехин-старший не стал разубеждать собеседника. Пусть считает, что понял. Да и стыдно перед иностранцами-то.

6

В комнате было прохладнее, чем под открытым небом, и Арехины отдыхали от послеполуденной жары.

– Не скучаешь? – спросил Арехин-старший для порядка.

– Нет, не скучаю, – ответил Арехин-младший. – Здесь интересно. Мы с бароном на речку ходили. Ты ведь разрешил.

– Я разрешил, – согласился Арехин-старший. – Если Карл Иванович вам провожатого даст.

– Дали нам провожатого, деда Макария. Для присмотра.

– И как? – поинтересовался Арехин-старший.

– Присмотрели, что не присмотреть. Да ему присмотр и не нужен. Дед Макарий бодрый, ходит быстро, видит далеко, слышит хорошо. Он нас учил рыбу ловить, места показывал.

– Много наловили?

– Не очень. Дед Макарий говорит – пришел июнь, на рыбу плюнь. Разве на зорьке, когда прохладно, рыба просыпается и хочет есть. Вот тогда клёв. Мы с бароном думаем, а не пойти ли на зорьке.

– В любом случае, не завтра. Мы собираемся на ночную охоту.

– Мы?

– Нет, не я и ты, а я, принц, господин Конан-Дойль, еще несколько человек.

– Ладно. Мне больше рыбу ловить нравится. А охотится по-настоящему я никогда и не охотился. С луком разве, так и лук не настоящий.

– Подрастешь, будет тебе настоящий.

– Подрасту, – согласился Арехин-младший. Настоящий лук его не очень интересовал, но подрасти бы не помешало.

– Посмотри-ка, – Арехин-старший разложил на столе фотографии, полученные от принца. – Ничего не напоминает?

Арехин-младший внимательно осмотрел все двадцать карточек.

– Напоминает, – наконец ответил он. – Вот эта. Я её видел.

– Где? Когда?

– Мне мама книжку подарила. «Черная Курица» господина Погорельского. В ней есть карта подземной страны. Это – часть карты. Примерно четверть.

Арехин-старший не стал переспрашивать, точно ли такая карта и точно ли та книга. Знал – сын не ошибается. Спросил он другое:

– Как думаешь, где бы эту книгу посмотреть.

– Домой вернёмся, я тебе её дам.

– Хотелось бы раньше. Показать принцу. Послать, что ли, за ней.

– Дед Макарий рассказывал, что здесь школу открыли. Сейчас, летом, занятий нет, но учительница собирает детей и читает им книги. Вдруг у этой учительницы есть «Черная Курица», или она знает, у кого в Рамони она есть.

– Школа? Времени у нас довольно. Не сходить ли в школу – если ты не устал? Заодно и посмотрим, какова она, а то слух по всей губернии.

– Я не устал, – сказал Арехин-младший и посмотрел в окно. Фонтан едва журчал, но подоконник был высок, не очень-то посмотришь. А на стул влезать нехорошо.

– Отлично. Тогда идём.

Они вышли в коридор. Навстречу попался Георгий.

– Барон, мы тут в школу собрались, не хочешь с нами?

– Только дяде скажу, – ответил Георг.

– Мы внизу подождём, на скамейке, – сказал Арехин-младший.

Фонтан и в самом деле выглядел больным: струи, что давеча взлетали к небу, сейчас прижимались к земле. Напор не тот.

– Ты подружился с Георгом? – спросил Арехин-старший.

– Нас тут двое, он да я. У вас, взрослых, свои дела, – сказал Арехин-младший.

– Понятно, – протянул Арехин-старший.

Барон выбежал наружу, бодрый и радостный. Не один, вместе с мистером Конан-Дойлем.

– Я готов! И господин англичанин тоже, как знал, что мы идём в школу, захотел пройтись.

– Славно. Что дядя?

– Ружья чистит. Он их господину Конан-Дойлю показывал. Я хотел помочь, но дядя говорит, что сегодня они и так хороши, он только поверяет. А вот если доведётся стрелять, то и мне работа найдётся.

– А пока мы займемся мирными делами. Посмотрим здешнюю школу, – Арехин-старший поднялся со скамейки.

Вчетвером они дошли до ворот. Стражник сидел на табурете, прислонив бердыш к стенке будки.

– Как служба, Петрович? – спросил Арехин-старший.

Стражник смутился, вскочил, схватил оружие и только потом сказал:

– Стараемся, ваше высокоблагородие.

– Вижу, вижу. Измена не пройдёт. В какой стороне школа, открой секрет.

– Это ни разу не секрет, ваше высоко…

– Без чинов, пожалуйста.

– Не секрет, Александр Александрович. Вам по этой вот дорожке идти, идти, никуда не сворачивая. С полверсты, чуть меньше. И придёте. Белая такая, школа наша. Ни с чем не спутаешь.

Они пошли по дорожке, поначалу мощёной булыжником, но шагов через двести – просто утоптанной. Сиятельные владения кончились, а у земства до мощёных дорожек пока руки не дошли. Дойдут в следующем веке.

Лето дождями не баловало, и потому ветерок поднимал пыль, которая кружилась серыми смерчиками. Мелкие бесы.

Школу они увидели в положенное время. Действительно, белая. Здание по губернским меркам невелико, но для села приемлемо. В тени школы прямо на траве сидели дети, некоторые чуть старше барона и младшего Арехина, а некоторые и ровесники. Общим числом дюжина. Рядом, уже на стуле, сидела учительница и что-то читала вслух. Идиллическая картина. Дети смотрели на учительницу заворожено, никто не резвился, не шалил, казалось, даже не дышал.

– Здесь все ёще про Балду любят, – сказал Георг.

– Про какого Балду? – спросил Арехин-старший.

– Сказка Пушкина, про купца Остолопа и Балду. Учительница читает, а они – сами видите – ответил барон. – Интересно им.

– Ну и слух же у тебя, – сказал Арехин-старший.

Действительно, до читающей компании оставалось шагов сто, не меньше. Ветерок шевелил листья, порождая тихий, но вездесущий шепот, и потому расслышать голос учительницы казалось Арехину-старшему невозможным. Ну, почти невозможным. У детей слух острый, а он, увы, не ребёнок. Сорок три – возраст последней молодости. И первой старости.

– Я так, наугад, – ответил Тольц. – Что в Рамони читать могут, кроме Пушкина?

Они приближались неторопливо, стараясь не мешать, но сначала самые маленькие, потом те, кто постарше, и уже последней учительница нет нет, а и стали посматривать в их сторону: кто, мол, такие, откуда взялись.

Они остановились шагах в двадцати. Барон угадал – это и в самом деле была сказка о купце и Балде, и когда она подошла к закономерному финалу, дети засмеялись, но вразнобой. Постарше хохотали вовсю, а младшие неуверенно хихикали, не сколько от смеха, сколько подражая старшим.

– А ты, Филя, чего ж не смеешься, – спросила учительница самого маленького слушателя.

– Мне купца жалко, – честно ответил Филя. – Куда он теперь, без ума, без языка? Кому он нужен?

– Да никому, – сказал мальчик постарше. – Пожил всласть, дай пожить другим.

– Точно, – поддержал второй. – Балда, он ложку мимо рта не пронесёт.

– Тише, ребята, тише, – уняла разгоревшееся было пламя спора учительница. – Вы подумайте, а завтра мы поговорим, прав ли Балда, наказавший купца, поступил ли он по-христиански, или нет. С родителями поговорите, посоветуйтесь. А пока бегайте, играйте.

Упрашивать ребят не пришлось. Только что сидели смирно – и словно вихрь пролетел над одуванчиком.

– Слушаю вас, господа – обратилась учительница к пришедшим.

– Я и мой британский друг, писатель Артур Конан-Дойль, сейчас гостим у Петра Александровича Ольденбургского. И нам посоветовали познакомиться с вашей школой.

– У господина Ланского слово не расходится с делом, очень приятно.

Арехин-старший не понял, причем здесь Ланской, но продолжил:

– И вот мы здесь.

– Что ж, школа перед вами – учительница описала правой рукой полукруг, показывая и здание, и площадку, и детей, бегающих на первый взгляд беспорядочно, а на второй – каждый по своей орбите.

– Много учеников?

– Много, особенно зимой. Летом только те, от кого в хозяйстве пользы мало.

– Можно посмотреть классы?

– Конечно, – учительница легко поднялась. – Дети, вы особенно не шалите, я всё вижу, а уж слышу и того больше. Вы своих детей на воздухе оставите, или…

– Мы здесь побудем, – быстро ответил Арёхин-младший.

– Ну, побудьте, побудьте, – согласилась учительница. – С ребятишками познакомьтесь, они не страшные.

– И мы не страшные, – сказал барон, и первым ринулся в деревенский Мальмстрем. За ним и Арехин-младший.

– Новенькие, новенькие! Вам водить!

Игра была простая – салочки. И играли деревенские просто: есть они, а есть городские барчуки. Барчуков обижать, конечно, нельзя, учительница заругает, но немножко – можно. И потому салили постоянно барчуков, чтобы водить им – не переводить. Пусть побегают, им полезно.

Они и бегали. Арехин-младший бегунком был неважным, с непривычки даже упал раза три-четыре, спотыкаясь о подставленные ноги, и сумел засалить одного лишь барона, который замешкался, глядя в глубину неба. Барон тут же очнулся и бросился в погоню за самыми шустрыми деревенскими. Догонял легко, но не торопился салить. Догонит – отпустит, потом опять догонит, давая понять преследуемому, что тот в полной его власти. Подставлять ноги ему перестали сразу после того, как он наступил на пару-тройку таких ног, и наступил крепко. А случалось столкнуться, то он всегда оставался на ногах, в отличие от вставшего на пути. Сокол среди цыплят. Наконец, он сжалился, засалил измотанную жертву, и вернулся к Арехину-младшему.

– Народ уважает превосходство, – сказал Тольц.

– Это я заметил, – Арехин-младший отряхнул одежду от пыли, листьев и травы. – Таблицей умножения их не проймёшь.

– Ты здорово бегаешь, – признал, отдышавшись, засаленый пацаненок барону. – Лучше меня. Мы-то думали, что все городские вроде него, – и он кивнул на Арехина-младшего.

– У меня своё умение, – сказал Арехин.

– Какое же? Читать, писать, спасибу-пожалста говорить?

– Я могу слышать тех, кто там, – Арехин показал на землю.

– Червяков, что ли? – усмешливо спросил пацан.

– Тебе ещё рано знать. А то приходи на кладбище этой ночью, может и ты услышишь.

– Не пугай, не пугай, не боимся.

– А зря, – сказал Арехин-младший. – Там тебя девочка ждёт. Приходи, говорит, Миша, мне скучно. Вместе веселей. А то я сама к тебе приду. Постучу в окошко, ты пусти только.

Пацан побледнел.

– Ты… Ты чего… Ты ей скажи, пусть успокоится. Скажешь? – он заглядывал в лицо Арехину, сразу став на вершок ниже ростом.

Арехин молчал и смотрел не на пацана, а сквозь него.

– Хочешь, на колени стану?

– Я ничего не хочу. А она… Приходи не ночью, а днем, в воскресенье. Вдруг и успокоится.

– Я приду! Я точно приду, так и передай!

Веселье разладилось. Деревенские сторонились и Арехина и барона.

– Однако вы, Арехин, нагнали страху на туземцев. Как вам удалось?

– Дело нехитрое. У каждого сельского мальчика или девочки найдутся умершие братик или сестра. Не родные, так двоюродные. И стуки ночные в избе всегда есть, то кошка, то крыса, то дом рассыхается.

– А имя? Миша?

– Это ещё проще, ему кричали – «наддай, Мишка, наддай!».

– Действительно, просто. А вот если бы он спросил, как имя той девочки…

Арехин посмотрел на Тольца.

– Не спросил бы. Никто не хочет этого знать. Взрослые – другое дело, но мы-то не взрослые.

Деревенские тем временем оттаяли. Врожденная живость характера взяла верх, да и вообще – всё ведь кончилось хорошо, разве нет? Они сели в кружок, и другой мальчик, не Миша (Миша по-прежнему дрожал), стал рассказывать истории про Лысый кордон: о говорящем медведе, что из кустов плачем и причитаниями заманивал сердобольных путников, а потом разрывал их на части и выедал сердце, печень и мозги. Рамонцы-то про медведя знали и в кусты не шли, хоть обрыдайся, а париновцы и берёзовцы, бывало, плошали.

Или дядя Матвей, что на хуторе – рыл погреб, и вдруг слышит стук, да громкий такой, словно в бочку пустую колотят, бух, бух! А хутор, понятно, наособицу стоит, рядом никого. Он быстро землю в яму назад побросал, а теперь вот никак покупателя на хозяйство не найдёт. Кто ж купит, когда соседство такое!

Или Ванька Кретинин, тот, что позапрошлой зимой ни с того, ни с сего повесился в сарае. Ну, повесился и повесился, на кладбище его хоронить нельзя, а за кладбищем отец не захотел, и похоронил в лесу, как раз на границе двух кордонов, Зверинца и Лысого. Через неделю пришли, а могила разрыта. Домовина разбита. Подумали – собаки одичавшие. Или волки. Или медведь-шатун, дело-то в феврале было. Только с той поры и отец его умер, и мать умерла, и брат Семен умер. Осталась одна сестра, Мария, она подхватилась, всё продала и уехала в город. Говорят, лавку держит, плохонькую, но зато живая.

Или…

Но тут из школы вышли учительница, Арехин-старший и англичанин. Арехин-старший держал в руках книгу, обернутую газетой.

– Дети, дети, попрощаемся с нашими гостями! – сказала учительница.

Дети дружно, как один, сказали: «До свидания!», и на этом встреча завершилась. Арехин-старший и англичанин шли впереди, Арехин-младший и барон – шагах в десяти за ними. Взрослые спешили, неосознанно, чуть-чуть, но этого было достаточно, чтобы разрыв отцов и детей увеличивался. Да дети и не торопились. Солнце миновало зенит, повеяло свежестью, и торопиться в свитские номера не хотелось. У барона дядя хотя бы ружья чистит, а Арехина после обеда ждал сон. Положим, спать он не спал, но полежать на диване с часок было необходимо: отец считал, что дневной отдых наполняет энергией на весь остаток дня.

7

Помимо шоколада Иван привез служебный пакет, и Ланской неспешно перебирал бумаги. Торопиться в таком деле нельзя. Постороннему человеку бумажная работа может казаться никчёмной, но он-то не посторонний. Он знает, что за каждой бумажкой стоят десятки, сотни, а порой и тысячи часов работы опытных специалистов как его ведомства, так и ведомств иных, в том числе и зарубежных. Оно, конечно, Рамонь место такое, хоть три недели скачи, ни до какой заграницы не доскачешься, но в век железных дорог и скакать никуда не нужно. Купил билет сообразно бюджету, и преспокойно катишь хоть в Варшаву. Варшава не заграница, но из Парижа до Варшавы рукой подать. А из Лондона до Парижа – ногой.

Варшаву он вспомнил не случайно. В бумагах сообщалось, что по сведениям варшавского отделения, в Российскую Империю прибыл анархист для подготовки покушений.

Каких покушений, не писали, и это настораживало больше всего: по неписанным правилам, нельзя было прямо писать, что вот-де готовится покушение на Государя. На министра можно, на сенатора можно, даже на члена Императорской Фамилии можно, а на Государя – нет. То ли из суеверия, то ли потому, что существование Департамента должно было делать подобное покушение невозможным. Тоже суеверие, разумеется. Александра Освободителя убили при свете дня, на виду народа, в окружении конвоя, показав тем самым полное бессилие Департамента. Иные думали, что для того и убили, чтобы явить миру ничтожность Департамента, смерть Государя была средством, а не целью.

Но далее в бумагах он увидел то, что заставило позабыть о мировых проблемах. Имя анархиста, вернее, кличку. Лунный Зверь. Любят анархисты загадочные прозвища. Считалось, что именно он явился причиной смерти дюжины видных европейских банкиров и промышленников, отказавшихся платить дань некоему «комитету по установлению справедливости». Ни бомб, ни револьверов, ни винтовок: во всех случаях жертвы были убиты холодным оружием, даже не оружием, а кухонными ножами, и ножи были из домов самих жертв. Один раз, правда, это был не нож а сабля, второй раз – кинжал, но опять же принадлежали они убитым. Висели на стене. Для красоты. Получается, Лунный Зверь шёл на дело безоруженным. Оно с одной стороны странно, идти на злодейство неподготовленным, а с другой и умно: трудно найти дом, в котором не будет кухонных ножей. Даже в лачуге бедняка нож найдётся почти наверное. В богатом доме кухню тоже найти нетрудно, вокруг кухни всяя жизнь вертится. Не дворец же. Да и во дворце задача не из сложных, раз уж сумел попасть внутрь.

В Рамони дворец есть. Банкиров и промышленников нет, хотя разве Ольденбургские не промышленники? Имение и сахарный завод стоят немало. Но требовать от них дани на некий «комитет по установлению справедливости» вряд ли кому-то придёт в голову. Мы, к счастью, не в Европе. Однако кто-то может решить, что смерть одного из Ольденбургских – или даже не одного – может послужить примером. Уж если до таких людей добрались, то до Губонина или Мамонтова доберутся и подавно. Потому платите налог во имя справедливого будущего.

Грабеж, шантаж, убийство – дела уголовные, но если Лунный Зверь и в самом деле решится на покушение? Шанс невелик, но это его, Ланского, шанс – проявить себя. Потому всё следует делать так, будто Лунный Зверь вот-вот прибудет в Рамонь. Или уже прибыл.

Иностранец? Тогда это англичанин. Чушь и ерунда, на англичанина у Департамента сведения верные. Врач и писатель. Как врач, ничем не примечателен, но писатель известный, а, главное, хорошо оплачиваемый. По английским меркам, а английская мерка – не пустяк. Весь на виду, о нём часто пишут в газетах. Патриот. Хотя чего, конечно, не случается с людьми. Однако оценка – маловероятно. Что не исключает разработки при отсутствии более перспективных персон.

А если не иностранец? Если свой брат, русак? Александр Арехин? Бывает за границей. Можно сверить время пребывания вне пределов империи с активностью Лунного Зверя. Не можно, а нужно. Хотя человек он явно благонамеренный и весьма богатый, да еще жена – дочь миллионщика. Такой, конечно, может впасть в соблазн социальных утопий, но больше теоретически. Дать денег на газету, самому статейки пописывать – да, люди его положения порой подобным занимаются. Но резать людей? Дворянин, он и в анархистах дворянин. Будь ещё револьвер, но кухонный нож? Нет, Арехин маловероятен, как и Конан-Дойль.

Наконец, Егоров. Андрей Владимирович. И сестра Анна. По орденам. Племянник Георгий тоже. Егорова он уже рассматривал – и отверг. Но всё-таки рассматривал. Почему? Всё при нём – и в деньгах нужды нет, и имение, плюс известность в определённых кругах. Почему же Егоров привлёк внимание? Во-первых, авантюрист. Все эти поездки в дикие места – Ост-Индия, Вест-Индия, Африка, храмы, затерянные в джунглях, охота на леопардов и прочих тигров не оставляют сомнений, что Андрей Владимирович – Авантюрист с большой буквы. Поди, и с дикими индейцами не церемонился. Уж если кто и может убить, так это он. Во-вторых, Егоров часто бывает за границей, да в тех местах, где не проследишь. Год провел в сельве? А год ли? Сел на пароход под другой фамилией, и вот он в Европе, собирает дань с богачей, устраивая показательные казни непокорных. Ну да, никаких доказательств нет. А поискать – глядишь, и будут. В-третьих, живет богато. Да, имение, да, хозяйственная сестра, но сестёр на свете много, а дебет с кредитом сходится не часто. Не все же деньги идут на анархистские дела, доля добычи, возможно, достаётся Лунному Зверю. На пропитание, для подготовки новых дел. На деньгах их, анархистов, часто и ловят, когда те живут не по средствам. А здесь вроде и по средствам. Имение маскирует преступные доходы. И, наконец, в четвёртых. Конечно, хорошо, что Егоров помог Ланскому. Но только подобное поведение для людей круга Егорова нехарактерно. Для кругов Егорова характерна фронда, жандармских офицеров терпят, и только. Нет, встречаются и исключения, но именно – исключения. Искренен ли Егоров в своём желании помочь, или искусно притворяется?

Но племянник, Жоржик… На дело ребёнка не берут даже анархисты. Но то на дело. А на разведку, на рекогносцировку? Ребёнок – лучшее прикрытие. Но тогда необходимо и Арехина не забывать. Тоже с ребёнком, тоже частенько бывает за границей… Значит, подозреваемый номер один – Егоров, подозреваемый номер два – Арехин, подозреваемый номер три – Конан-Дойль. При этом следует отдавать отчет не сколько начальству, сколько самому себе, что поймать Лунного Зверя собирается каждый штаб-ротмистр Корпуса, что Лунный Зверь может оказаться совсем другим человеком, и готовить покушение не в Рамони, а в Санкт-Петербурге или вовсе в Крыму, где государь любит совершать пешие прогулки в одиночестве. Понятно, одиночество это относительное, двенадцать человек охраны не дадут подойти к нему никому неизвестному, да и известному тоже, если этот известный не занесен в список допущенных на сегодня. А вчера был иной список.

Но хватит жить днем вчерашним, нужно жить днем нынешним. А ныне сбирается принц Ольденбургский на лунную охоту. Его не позвали, но придётся напроситься. Объяснить это заботой о безопасности государя. Ведь не на кабанов они идут охотиться.

Ланской сложил бумаги в пакет, пакет поместил в портфель, а портфель положил в платяной шкаф. Куда ж ещё его класть, если не в шкаф? Не под подушку же. Это вредно – под подушку. И для портфеля, и для головы.

8

– Что ж, господа, через четверть часа выступаем. Чай, кофе? – принц старался выглядеть радушным хозяином, но получалось у него скверно. Не до радушия, когда впереди такое дело. Но нужно выдержать расписание, а по расписанию свободных пятнадцать минут. Выделены на всякий случай, а он, всякий, возьми и не приди.

Ни чаю, ни кофе никто не пожелал. Хорошо бы хлебнуть стакан шустовского, но это потом, после дела.

– Вот что я, кстати, обнаружил, – Арехин-старший показал книжку.

Остальные посмотрели на неё без интереса. Но посмотрели. Чтобы занять себя. Развлечься.

– Детская книжка, – сказал нетерпеливо принц.

– Именно. «Черная Курица или подземные жители» господина Погорельского, издание Суворина, иллюстрации Николая Чехова.

Арехин раскрыл книжку. Рисунок изображал мальчика, держащего в руке карту подземной страны. Карта была похожа на ту, что обнаружил при помощи хитрой фотосъёмки принц Ольденбургский.

– Позвольте, – потянулся к книжке Егоров. – Да, сходство несомненное. Николай Чехов – не родственник ли он нашему знаменитому писателю?

– Брат, – ответил Арехин-старший.

– Вот и спросим у брата, как возникла идея изобразить эту карту.

– Спросить вряд ли получится. Николай Чехов умер несколько лет назад.

– Тогда придется побеспокоить самого Антона Павловича. Вдруг он знает?

– Чеховы родом здешние, воронежские, – сказал Арехин. – Дед из крепостных выкупился. Так что связь возможна.

Они помолчали. Утром открытие взволновало бы больше, завтра ещё и заинтересует, но сейчас предстояло иное. Предстояло действие, сопряженное с опасностью. А это штука посильнее детской книжки, даже такой интересной, как «Черная Курица» с иллюстрациями Николая Чехова.

На башне приглушенно зазвенели куранты. Ночной режим, чтобы не будить петухов.

– Пора, – поднялся принц, а за ним и остальные. Принц, доктор Хижнин, Егоров – с ружьями, Арехин и Конан-Дойль с немецкими «маузерами», а присоединившийся в последний момент Ланской – с «браунингом».

Картина живописная, хоть Рембрандта зови.

Но Рембрандта никто звать не стал.

Вышли наружу. Небо ясное, луна яркая, тут не Рембрандт нужен, а Куинджи. Куинджи, впрочем, тоже не позвали.

Они дошли до парковых ворот, где их ждала телега с впряженным битюгом. И возница, бородатый мужик, одетый в серое крестьянское платье. С бердышом. Тем самым.

Соломы на телеге было изрядно, и потому все устроились с комфортом. В отличие от прочих телег, эта была на резиновом ходу: колеса были обуты в новомодные шины. Более того, и у битюга на ногах были лошадиные калоши – от них в городе отказались даже отъявленные кутилы. И дорого, и быстро снашиваются, и постоянно теряются, и лошадь в таких калошах чувствует себя непривычно, ступает медленно, боится оскользнуться. Им, кутилам, цокот копыт подавай.

Битюг оскользнуться не боялся, верно, приучен. Ступал твёрдо, уверенно, но благодаря калошам и шинам двигались они бесшумно.

Дорога к реке шла под уклон, и битюгу приходилось сдерживаться, лошадиный опыт и вожжи заставляли притормозить. Не жеребёнок. Тут только побеги, не остановишься, пока не поломаешь ноги. А лошадь со сломанной ногой стоит недорого. По расценкам ближайшей живодерни.

Охотники молчали. И тишину тревожить не хотелось, и говорить было не о чем.

Река показалась вдруг. Дорога выровнялась. Битюг пошёл свободнее.

Мост они прошли – как переплыли. Туман. Редкий, в реке отражалась и луна, и нечто тёмное, то ли охотники, то ли облака. Воздух был влажен и зябок. Легкий туман. Свежий. Молочный.

Дальше дорога была грунтовой, устланной сухой песчаной пылью. Зябкость ушла столь же неожиданно, сколь и пришла. По обе стороны раскинулся заливной луг, и ночные насекомые старались кто во что горазд.

Луг тоже кончился, они въехали в лес. Есть альпийская зональность, вертикальная, когда по мере подъёма или спуска совершаешь путешествие по самым разнообразным ландшафтам. А есть зональность деревенская. Село, река, луг и лес – места настолько разные, что не верится, что расположены они на трех верстах пути.

Огня не зажигали, хотя неверный свет луны, мелькавшей за деревьями, поводырём был плохим. Но возница дорогу знал, знал её и битюг, потому охотники только пригнулись пониже, отворачиваясь от дороги, чтобы шальная ветвь не хлестнула по лицу.

Не хлестнула: лесники дело знали и не давали ветвям расти дико. В стороне от дороги пожалуйста, в стороне воля, но у дороги – шалишь. У дороги всё культурно.

В лесу ночью тревожно. Даже если в руках оружие, и ты не один, а сам-седьмой, не считая битюга. То засмеётся кто-то, то заплачет. Сова, верно. Арехин, как человек преимущественно цивилизованный, в ночных шорохах был нетвёрд. Сын даже и не просился в ночь, хотя ясно было – очень хотел. Легко хотеть в уютной комнате, при свете семилинейной лампы. Тут-то, пожалуй, сразу бы и разохотился. Хотя… Он и сам в детстве был если не храбрее, то бесшабашнее. Мог влезть на высокое дерево, нисколько не беспокоясь о возможном падении. Для него это падение не существовало в принципе. Тогда. Сейчас понадобились бы очень веские причины, чтобы он,

Александр Иванович Алехин, попробовал бы влезть на дерево. Или нет? Едет же он по ночному лесу по причине довольно легкомысленной, если не совсем вздорной. Нет, он не верит в вурдалаков, тут не вопрос веры. Он знает, что вурдалаки реальны, как реальны медведи или росомахи. Кто они, дегенераты рода человеческого, пришельцы с Марса или изверги подземного мира, наука когда-нибудь выяснит, превратив ересь в научный факт. Ересью была шарообразная Земля, ересью было вращение Земли вокруг Солнца, ересью были гигантские драконы, населяющие Землю, ересью было видение сквозь тело, но стоило учёным людям наклеить ярлычки «динозавр», «система Коперника» или «икс-лучи», как все сразу стало если не понятно, то привычно.

Досужие мысли прекратились, стоило битюгу остановиться. Битюг остановился сам, не ожидая команды возницы.

– Мы на месте, господа, – вполголоса сказал принц. – Здесь граница двух кордонов, кордона Лысый и кордона Зверинец.

Охотники посыпались из телеги. Медленно, не яблоками, а осенними листьями. Затёкшие ноги решали сами, стоять или присесть. Но спустя пару минут сердце разогнало кровь по жилам, и разум возобладал над телом.

Всё было обговорено, план составлен, начерчен и выучен. Остался пустяк – воплотить его в жизнь.

Вурдалаки, что бы под этим словом не подразумевать, существа территориальные. Привязаны к местности. К гнезду. Как птицы. И местность свою метят. Оберегают. От кого – неясно. От других вурдалаков? Но не так уж и много неприкаянных вурдалаков на земле. От волков и медведей? Не похоже. Звери сами по себе, вурдалаки сами по себе. Возможно, есть какой-то источник, родник мертвой воды, который сохраняет свойства вурдалака и без которого вурдалак обречен на быстрый распад. Теории. На практике же это означает то, что в полнолуние вурдалак обходит границы владений своих. Насчет полнолуния опять были теории, самая простая заключалась в том, что вурдалаки всегда обходят свои владения, просто при полной луне вурдалаков видно, а в новолуние нет. Как бы там ни было, принц рассчитывал, что вурдалак, буде таковой существует, непременно появится здесь и сейчас. Ну, а не появится, значит, не существует. Значит тогда, пять лет назад, гнездо было разорено полностью, а новое зародиться не успело. Никто, опять же, не знает причины возникновения вурдалачьих гнёзд, сами ли они создаются в силу особенности места, или поселенцы приходят издалёка.

Вокруг стало светлее, лес поредел, и вскоре они вышли на поляну. «Грязная плешь» – так она значилась на плане, и так её называли принц и доктор Хижнин. Грязи никакой не было: невысокая трава, частью и сухая, при свете луны казалась серебряной. Росы тоже не было, рано.

В небесах было ветрено, облака то закрывали луну, то улетали прочь. А здесь, на поляне – ни дуновения. И дальше, в лесу шелест листвы шёл сверху, с макушек деревьев.

Прятаться нужды не было, да и где спрячешься на поляне. Идти в лес? Там-то вурдалаку и раздолье, подойдёт, не заметишь.

Следовало оставаться здесь, всем видом бросая вызов: это мы, мы здесь хозяева. Сам приманка, сам охотник. Вурдалаки такого не любят. Кидаются в бой, несмотря на численное превосходство врага. Рассчитывают на свою ловкость, свирепость и неуязвимость. Не то, чтобы они действительно были неуязвимы, нет. Если прострелить сердце или, того краше, отрубить голову, конец вурдалаку наступит быстро. Но вот шока от попадания пули в ногу, грудь или живот они не испытывают. Или не подают вида. Или вид подают, но схватку не прекращают. Особенности кровообращения. И лимфообращения. Лимфа у вурдалаков берёт часть функций крови. Если у человека кровь бежит по крупным артериям, постепенно переходя в артерии мелкие, то у вурдалаков все артерии крохотные. Но их много. И потому разрыв одной артерии, и даже десяти для вурдалака не страшен. Артерии мгновенно затрамбовываются, а кровь и лимфа бегут в обход. Об этом поведал доктор Хижнин на вечернем собрании. Он о многом поведал, но Арехин слушал невнимательно. Его интересовали выводы. А выводы были простые: не жалеть патронов. Раздробленная кость, пробитый череп, простреленное сердце – все это если не убьёт вурдалака, то ослабит.

Прошло полчаса. Что ж, они готовы стоять до рассвета. Это было бы даже замечательно – простоять до рассвета, ни в кого не стреляя.

Небо прояснилось, и это тоже хорошо. У них было шесть карбидных ламп, но держать их в руках неловко – как стрелять? А поставить на землю – как направлять свет? Потому и выбрали ясную лунную ночь.

Они немного двигались, так легче. Шаг влево, шаг вправо. И кровь разгоняет, и мышцам легче. Пожалуй, они и вовсе на землю присядут, в кружок, спинами внутрь, лицами – и оружием – наружу.

Но тут раздался крик.

Кричал ребёнок. Не маленький, не грудной. Лет семи. Или пяти. На слух не разобрать.

– Мама! Мамочка! Я боюсь! Он страшный! Я боюсь!

Крик доносился из кустов орешника, недалеко от опушки. Метрах в тридцати.

– Принесла нелегкая, – сказал принц. – Никогда местные здесь ночью не ходят, тем более, дети. Эй, иди сюда! – закричал он в полный голос.

– Мама! Мамочка! Помоги!

– Иди сюда! – крикнули уже все хором.

– Не могу! Меня не пускают! Оно меня не пускает!

– Кто – оно? – крикнул принц.

– Мы так и будем перекрикиваться? Там ребёнок, – Егоров взвёл курки ружья. – Вы останьтесь здесь, ни к чему идти строем. А я посмотрю.

– Но вурдалак… – начал доктор Хижнин.

– Я однажды застрелил пантеру-людоеда. Думаю, и с вурдалаком справлюсь, с каким-нибудь деревенским мерзавцем, – и Егоров пошел на зов ребёнка.

Шёл он бесшумно, крадучись, но выходило быстрее, чем бегом городского охотника. Даже не быстрее – а неизбежнее. Словно гигантская волна с японской картинки. От такой не спасешься, не убежишь, только и остается любоваться приближением смерти. Японский взгляд на мир. Что японцу красота, русскому смерть.

Арехин проверил, готов ли маузер к стрельбе. Готов совершенно. Тогда и он пошёл вслед за Егоровым. Не так ловко, не так быстро, но ружьё – хорошо, а ружьё и пистолет лучше. Особенно, когда этот пистолет – маузер.

Арехин не прошел и десяти шагов, а Егоров уже скрылся в кустах. Ничего, тут ведь не состязание.

Когда Арехин дошел до границы леса, детский зов прекратился. Внезапно, вдруг. Арехин остановился. Стал слушать – куда идти. Одно дело выбирать направление, стоя в центре поляны среди собратьев-охотников, другое – тут, перед стеною тьмы.

Выстрел, секунду спустя – второй. И тишина. Ни крика, ни стона, ни рычания. Даже цикады замолчали. Или их не слышат оглушенные уши.

Арехину удалось заметить отблески пламени, вылетевшего из стволов в момент выстрела. Он выждал четверть минуты. Потом ещё столько же. Не хватало попасть под выстрелы Егорова.

Цикады затрещали вновь.

– Андрей Владимирович! – позвал он. Но Егоров не ответил. И ребёнок молчал.

Двигаться вперед не хотелось. Темно. Сучки всякие. А, главное, страшно. Очень страшно. Дрожь пробрала – зуб на зуб не попадает. Или похолодало?

Он взялся за маузер двумя руками: пистолет неприятно потяжелел. Неприятно – потому что это он ослаб, а что приятного в собственной слабости, да ещё в решающий момент. И ноги словно налились винцом. Обыкновенно говорят – свинцом, но нет, преувеличивать не нужно. Винцом. Тем, что туманит голову и грузит ноги.

Он сделал шаг по направлению вспышки. Потом другой.

А затем его позвали. Принц, доктор Хижнин, Конан-Дойль и ротмистр Ланской. Звали хором, но он внезапно обрёл способность различать всякий голос. От темноты ли, от страха, или место такое.

Собственно звали не его, звали вообще. «Господа, все сюда, немедленно идите сюда!». И так три раза. Когда стали звать в четвёртый, он повернул назад. Тут, действительно, один не воин. Он-то пантер не стрелял. На тетеревов охотился, бывало, на рябчиков, на уток, но как дилетант, разогнать хандру с хорошим товарищем. А маузер – игрушка взрослого мальчика, не более. Солидная немецкая игрушка, которой не стыдно похвастаться перед знакомыми, и только. Хотя он как-то убил из маузера бешеного волка. Случайно.

Выбравшись из леса (он и вошёл-то в лес на малость), Арехин почувствовал облегчение. И ноги бодрее пошли, и пистолет перестал оттягивать руку, и дышать можно свободно, не таясь.

– Что случилось? – спросил он. Видите, не сам вернулся, вы позвали, а то я бы непременно отыскал и Егорова, и ребёнка, и того, кто прячется во мраке.

– То и случилось: сначала ушёл один, за ним второй.

– Кто второй?

– Вы, Александр Иванович. Потом кто-нибудь пойдёт за вами, так мы поодиночке и сгинем, – ответил принц.

– Что ж делать? Они же пропадают!

– Кто – они? – вмешался Ланской.

– Ребёнок этот и Андрей Владимирович.

– Егоров – согласен. А про ребёнка мы ничего не знаем. Может, и нет никакого ребёнка.

– А кто же звал?

– Вы же охотники. Манок, он не только для птиц годится.

– Ой, дяденька, дяденька, что это с вами! Помогите, помогите – словно услышав Ланского, снова закричал ребёнок. Или не ребёнок.

– Так мы что, будем держать круговую оборону? – спросил он.

– Будем, – подтвердил принц. – Вот сделаем вылазку, и потом будем держать.

Слова о вылазке успокоили.

– Зажжём лампы, и на вылазку.

Зажечь карбидную лампу – дело несложное. Их, ламп «Отто» немецкой работы, хватало на каждого, даже одна лишняя оказалась, та, что предназначалась Егорову. Зажгли и её, зажгли и оставили на поляне. Как маяк.

Идти с лампой в руке хорошо, когда в другой револьвер, даже такой, как «Маузер». С ружьём не получится. Потому ружейные охотники прицепили лампы к поясам. Получилось вполне сносно. Свет лампы давали сильный, видно далеко. Шагов за двадцать.

Они встали на расстоянии трех шагов друг от друга. Не очень широко, но и не очень узко.

– Идём неспешно, дружно, никто не отстаёт, никто не убегает. Стрелять только тогда, когда видишь в кого и понимаешь, зачем, – наставлял принц.

И тут их нагнал туман. От реки до поляны было версты полторы, туман не шёл, а полз. Полз, полз, и дополз. И был он много гуще, нежели тогда, когда они переезжали реку по мосту. Окреп в пути. Заматерел.

– Поторопимся, – сказал принц, и они пошли в лес, опережая туман. Но не вполне и опережая: тот уже клубился в лучах карбидных ламп.

Быстро вошли в лес.

– Идти следует туда, – сказал Арехин, помня направление.

Никто не возражал. При свете ламп лес наполнился призраками: ламп-то много, и они движутся, стало быть, много и пляшущих теней. Действительно, не перестрелять бы нам друг друга.

Впереди показалась тропа. Не звериная, человеческая, можно идти в рост.

В шаге от тропы Арехин увидел ружье Егорова.

Где ружье, там и охотник. Ружьями не бросаются.

– Стойте! – сказал он.

Все встали. Все, кроме тумана. Он пробирался низом, и минутой позже никакого ружья никто бы не заметил, разве что наступив на него.

Арехин поднял ружье. Переломил. Стреляные гильзы подтвердили то, что он слышал десять минут назад: Егоров стрелял. Дважды. Сначала из одного ствола, затем из другого. Промахнулся? Но лес не поле, в лесу промахнуться сложно, дистанция видимости маленькая. Шагов десять. Промахнуться с десяти шагов по мишени крупнее зайца охотник не может. А мишень была явно крупнее зайца. Возможно, и быстрее. Промахнуться можно по очень быстрой мишени.

Все, видно, подумали о том же, и стали вглядываться во все стороны, пытаясь отыскать мишень Егорова. Или самого Егорова. Не было ни мишени, ни охотника. И ребёнка тоже не видно и не слышно. Замолчал ребёнок. Манок замолчал.

Ланской смотрел на ветки, на землю, на лесную стлань – прелую листву, гниющие сучки, свежую траву.

– Следов крови нет, – сказал он.

Остальные промолчали. О чем говорить? Нет здесь, у них под ногами. А отойди шагов на десять, может, и найдёшь. Или на двадцать. Да только вряд ли: туман их нагнал и теперь густел на глазах. Густел и поднимался. Пока он был по щиколотку, а оглянись – уже и по колено.

Они прошли ещё двадцать шагов. Остановились, покричали. Из-за тумана звук шёл поверху, а внизу вяз, терялся. Но всё равно, слышно их было далеко. И они слушали внимательно, в десять-то ушей. Услышали, как вдали заржала лошадь, верно, битюг. Но заржала не испуганно, а в ответ на крик, мол, здеся мы, дожидаимси, не пора ли вертаться.

Не пора.

Принц вскинул винтовку и выстрелил. За ним начали стрелять и остальные, но куда, в кого? Арехин не видел ничего, мешал куст. А обойти слева ли, справа – наверное попасть под огонь. Оставалось сжимать в руках маузер и ждать.

После десятого выстрела Конан-Дойля – он нарочно считал – всё стихло. Охотники перезаряжали оружие, но не лихорадочно, а деловито, спокойно. Спешки не было никакой. Добыча если ушла, так ушла, а если осталась, то осталась.

Похоже, он был единственный, не сделавший ни единого выстрела. С маузером в руке он обошёл куст слева, со стороны Конан-Дойля.

– Кого мы подстрелили? – спросил он.

– Чудовище, – ответил англичанин. – Я никак не могу перезарядить пистолет. Руки дрожат.

– В моём патронов изрядно, – ответил Арехин.

– Тогда вперёд.

Теперь Арехин видел, куда велась стрельба: впереди мерцал свет. Тёмно-красный, почти вишнёвый. Но что это?

Вместе с Конан-Дойлем они подошли ближе.

Гамадрил, да ещё светящийся? Здесь? Нет, среди помещиков водились чудаки, но чтобы настолько?

Он продолжал воображать, что это какой-то особенный вид обезьян, с собачей головой и собачьими лапами, но лишь потому, что разум отвергал очевидное.

– Это Егоров, – сказал Конан-Дойль.

Тут подошли и остальные.

– Егоров. Вернее, то, кем он обернулся, – подтвердил доктор Хижнин.

Арехин смотрел, не веря глазам. Да и не нужно верить. Нужно знать.

– Меня более волнует другое, – медленно сказал он.

– Другое? – спросил принц.

– Барон Тольц.

9

Арехин-младший был жив. Хижнин и Конан-Дойль обработали раны, перевязали его, и смерть от кровопотери ребёнку не грозила. Впрочем, она и раньше не грозила – укусы были поверхностные. Грозило другое, то, о чём и думать не хотелось. А нужно.

– Я ввёл вакцину, – сказал Хижнин. – Она нейтрализует бешенство, но я полагаю, что и в данном случае можно рассчитывать на успех.

– Полагаете? – спросил Арехин-старший.

– Давать твёрдые обещания, когда нет твёрдых оснований, не в моих правилах. Но данный случай не первый. Мне известны четыре инцидента, подобные данному, и два из них завершились выздоровлением, или около того.

– Около того?

– След инфекция оставляет, к этому следует быть готовым. Знаете, как привитая оспа оставляет рубец на коже. Но это не болезнь в полном смысле.

– Вы сказали – два случая из четырех окончились выздоровлением. А остальные два?

– В остальных вакцину ввели спустя неделю после укуса. Мы же – в первый час. На этом и основываются мои надежды. Мальчик будет болеть, возможно, долго болеть, но он излечится.

Арехин понимал, что Хижнин знает много больше, чем говорит, и именно эти знания и дают основания для надежды. Но допытываться не стал. Не сейчас.

– Ребёнку нужен покой, полный покой, – напомнил Хижнин, и вместе с Конан-Дойлем вышел из комнаты. С мальчиком остался отец и сиделка, исключительно опытная и внимательная, как заверил Хижнин.

Оба врача прошли в библиотеку.

Хижнин, как человек свой, достал из неприметного места штоф шустовского коньяка и два стакана. Россия вам не Англия, в России коньяк наливают щедро, до верха.

Конан-Дойль выпил по-русски, залпом, хотя коньяк был вовсе не так дурён, как пишут путешественницы (путешественники же более налегают на «belogolovku»). Хижнин же сделал пару глотков и отложил стакан в сторону.

– Вы действительно считаете, что ребенок поправится?

– Я не гадалка, – ответил Хижнин, – но шанс есть, и шанс неплохой. Возможно, в конечном итоге мальчик даже выиграет от этого случая.

– Что же тут можно выиграть?

– Ночное зрение, мгновенная реакция, острый слух… Способность к изменчивости в зачаточном состоянии таится в каждом из нас. То, чем заразился Егоров в Южной Америке, раскрепостила и развила способность к реморфозу.

– Реморфозу?

– Возможностью сделать шаг назад по эволюционной лестнице. Или два шага. Назад и в сторону.

– И чем же заразился господин Егоров?

– Не знаю. Сразу по возвращении из путешествия он рассказал, что его укусила летучая мышь, он болел лихорадкой, но индейские лекари его вылечили. Впоследствии он никогда не упоминал об этом случае.

Разговор шел на немецком языке, хотя Хижнин подозревал, что англичанин если и не говорит по-русски, то хорошо понимает. Были признаки.

Конан-Дойль посмотрел на свой стакан. Доктор понял намёк и вновь наполнил стакан, но теперь наполовину.

– А что стало со вторым мальчиком, с бароном?

– Ланской уверен, что это он звал нас в лесу. Заманивал. Когда же мы открыли стрельбу, он убежал, вернулся в свитские номера. Разбудил Арехина-младшего, искусал его – и скрылся.

– Вы думаете, он хотел убить юного Арехина?

– Хотел бы убить, убил. Я думаю, что он решил сделать подарок новому другу. От чистого сердца, так сказать. У него ведь нет друзей, я имею в виду барона.

– И теперь…

– Теперь это дело Департамента. Ланской, опять же, считает, что Егоров – агент Интернационала, и хотел убить нас всех, уж не знаю, зачем. Поскольку Ланской считает вас сотрудником секретной службы Её Величества, то он попросил меня довести до вас, что данный случай необходимо сохранить в тайне. Согласно кронборгскому соглашению. Что это за соглашение, мне неведомо, но вы должны знать.

Конан-Дойль не стал ни возражать, ни соглашаться. Он просто допил коньяк, опять по-русски, залпом.

Дело о волхве Дорошке

1

– Женщины, они и после революции бабы, – решил товарищ Оболикшто, прочитав третью за неделю записку о происках некоего мазурика. Мазурик звал себя волхвом Дорошкой, жил подаянием и гадал на прошлое, настоящее и будущее. За гадание не брал ни гроша, только сухари, если кто даст, но нагадывал такое, что женщины – а обращались к Дорошке преимущественно они – уходили в расстройстве или в восторге, но обязательно и твердо веря, что все, сказанное волхвом, есть истина. Отсюда и скандалы в семьях. Мужья сначала гневались, потом пытались словом и делом образумить жен, а под конец в отчаянии писали записки товарищу Оболикшто с требованием разоблачить и наказать. Все бы ничего, только и жены и мужья жили за кремлевскою стеной и были видными и выдающимися деятелями, а один так даже вождем, хорошо, хоть не из самых главных. Но как знать, вдруг завтра…

Товарищ Оболикшто оборвал думу. Этак сам не заметишь, как впадешь в мелкобуржуазный пессимизм, а пессимизм, что гниль или ржа, все портит. Незаметно, тихонько, а глядишь – перед тобой уже не боец революции, а так… человек в очках. То есть против очков товарищ Оболикшто ничего не имел, если зрение ослабло, отчего ж и очками не попользоваться, но вот то, что прилагалось к очкам – шляпа, бородка, «будьте любезны» и, особенно, «естественные права гражданина» – недолюбливал. Ему пришлось посидеть на одном совещании, где долго, нудно и непонятно говорили об электрическом социализме, и главными были эти – в очках, с бородками и правами гражданина. Про права они не говорили, но даром, что ли, товарищ Оболикшто в партии с пятого года? Нагляделся на сочувствующую интеллигенцию, насквозь видит. То есть душой они за народ, что правда, то правда, но за народ выдуманный, вычитанный из книжек, написанных такими же сочувствующими в очках. Там у них все добренькие, как сахар в меду, и стоит очкастому сочувствующему помочь мужику на пятачок, так мужик в ответ непременно жизнь положит за други в очках.

Так не бывает. Но не в этом дело, очкастые говорили в тот раз не о мужике, а об электричестве, что нужно побольше заводов электричества настроить, электростанций. То правильно, строить нужно. Но строить нужно строгостью, под конвоем, а не гражданскими правами.

Ладно, будут указания насчет электростанций, тогда и посмотрим, пойдет их мужик строить с песнями, или как. Сегодня другая забота: волхв Дорошка. Волхв – это вроде чухны, кажется. Или из Волхова? По-настоящему этим должна даже не Чека заниматься, а кремлевская охрана. Политика – первое, Кремль – второе. Зачем МУСу на кол лезть? Но волхв Дорошка живет в городе, и вообще… дело деликатное. Лучше бы без Чека обойтись. Волхва-то они бы распотрошили мигом, так ведь найти нужно. А кремлевских жен потрошить не положено. Нет такого указания. Значит, что? Значит, вспоминают товарища Оболикшто. Товарищ Оболикшто все может и все умеет. Особенно работать с людьми. Люди у товарища Оболикшто спать не будут, есть не будут, пока не выполнят порученное задание. Придется – с бандой схлестнутся, пуль не боясь, вот каких людей подобрал и вырастил товарищ Оболикшто. Подход – вот точное слово. Нужный революционный подход. Кому поручить это дело? Другой бы взял того, кто посвободнее, приказал бы построже – и ждал результата. Товарищ Оболикшто прежде, чем приказывать, думает, сумеет ли подчиненный выполнить приказ. Тогда и строгость помогает, и душевный разговор, по всякому случается. В итоге преступник наказан по законам революции, сотрудник исполняется верою в свои силы, а товарищ Оболикшто… ну, товарищу Оболикшто только и нужно, чтобы дело двигалось вперед без помех.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.