Александр Пушко
ПутешестВеник, или С приветом по Тибетам

Посвящается Офелии Тодд, моей давней знакомой.

Клеймер: Все персонажи, локации и события книги являются абсолютно реальными. В целях придания литературного стиля они могли быть незначительно изменены, приукрашены и завуалированы. Не больше.

В случае получения книгой Пулитцеровской премии автор выражает согласие произвести выплаты вознаграждений лицам, послужившим прототипами героев книги, если таковые объявятся.

Глава первая. Горе от ума.

Взрослые очень любят цифры. Когда рассказываешь им, что у тебя появился новый друг, они никогда не спросят о самом главном. Никогда они не скажут: «А какой у него голос? В какие игры он любит играть? Ловит ли он бабочек?» Они спрашивают: «Сколько ему лет? Сколько у него братьев? Сколько он весит? Сколько зарабатывает его отец?» И после этого воображают, что узнали человека.

Антуан де Сент-Экзюпери. Маленький принц.

СССР. 1976 год. 30 лет до дня «Ноль».

Вениамин с детства был, как бы это сказать поточнее, незаурядно спокойным и усидчивым.

Его мама, Римма Васильевна, когда ему едва стукнул годик начала понимать, что её сынишка совершенно особенный. Нет, конечно, для всех матерей их дети особенные. Никто и не спорит. Но она объективно понимала, что ей с сыном очень повезло. Он не доставлял ей тех хлопот о которых судачили в поликлинике мамаши с детьми его возраста. Он всегда с особым вниманием и интересом слушал её наставления и делал нужные выводы.

Нет, конечно, он, как и все дети плакал если падал, когда начинал свои первые шаги. Но дело в том, что он так, Римме хотелось даже сказать обдуманно, подходил к каждой этой своей прогулке, ко всем своим первым шагам, от скрипучей кровати к тумбочке, потом дальше к кухонному табурету, что упасть, споткнуться, не оставалось ни малейшего шанса.

По той же причине он довольно долго, уже освоив прямохождение свойственное человеку разумному, переходил иногда на передвижение на четвереньках. Практически до полутора лет.

Сначала Римма воспринимала это как игру, но со временем начала пресекать эту привычку малыша. Ведь происходило это в самое неподходящее время. Например, так случилось на одной из их первых пеших прогулок. Веня, видимо, испугался лужи и предпочёл быстро пересечь её на четвереньках. Но ведь не поскользнулся же и не упал!

Да он, конечно, плакал, как и все малыши от укола на прививке. Но, после слов мамы, что всё кончилось, он, словно оценив достоверность информации, сразу затихал, лишь наблюдая из-за маминого плеча за тётей, по воле которой его укусил «комарик». На выходе из кабинета она слышала, как сзади родители ставили её сына в пример своим детям: «Вот видишь, мальчик совсем не плачет, ничего страшного там нет».

Дети покупались на этот коварный обман, но ровно до того момента, когда из кабинета выносили очередного орущего пациента с пурпурным лицом, цвету которого завидовали обычные для того времени вечнозелёные помидоры страны Советов.

Приведя сынишку в ясли и зная особенность его характера, мама просто сказала ему: «Ты поиграешь с детьми, а вечером я тебя заберу. Хорошо?» И, развернувшись, пошла на выход.

Приготовившаяся к дикому рёву нянечка, открыла было рот, собираясь призвать резвую мамашу к совести, но увидела, как мальчик спокойно зашёл в группу. Затем прошёл, немного порисовав что-то своим пальчиками в воздухе, через всю группу и сел на ковёр под окном. Правая рука оставалась при этом немного прижатой вдоль тела, отчего даже казалось, что плечо было немного приподнято, а бедро отведено, дабы не мешать пальцам вырисовывать непонятные узоры. Походка при этом казалась слегка хромающей.

«Надо будет поинтересоваться у медсестры, может родовая травма?» – подумала нянечка.

Ей естественно было неведомо, что пальцы мальчика не исполняли непроизвольный танец, всё было подчинено строго заведённому самим Веней укладу. Порядку, который позволял ему быть спокойным и уверенным в любой самой опасной, ну, конечно, по детским меркам, ситуации.

Сначала он собирал пальчики в кулак. Так, по его мнению, взрослые показывают силу.

Потом он отводил большой палец вверх. Так мама показывала ему, когда он что-то делал хорошо, при этом она излишне весело, нараспев говорила: «Воот здоооррровооо!». В такие моменты она была особенно красива, ведь её глаза, на мгновение, покидала вечно присутствующая тень задумчивой печали, природа которой так никогда и не станет ему известной.

Потом, вслед за большим пальцем, оттопыривались указательный и средний, а большой возвращался на своё место. Два пальца образовывали латинскую букву «V», которую он к своим полутора годам естественно ещё не знал. Но именно так озорно показывала ему, остававшаяся иногда с ним понянчится, соседская старшеклассница Вера.

Вера считала себя прогрессивной и модной девчонкой. Она вставляла в свою речь английские, крутые, по её же мнению, слова: «Йеес», «Хиппи», «Рок – энд – ролл».

Расставляя таким образом пальцы она обычно говорила: «Победа!» Но потом, всё-таки родные народные мотивы побеждали пришлые западные и она, направив пальцы на мальчика рогаткой и шевеля ими подобно тараканьим усам, говорила: «Идёт коза рогатая, за малыми ребятами. Забодаю, забодаю, Веню!» Это было весело!

Завершала же Венин нехитрый защитный ритуал выпрямленная ладошка. Так делала та же Вера, приветствуя Веню: «Дай пять!»

Дойдя, под взглядом находящейся в лёгком ступоре нянечки, до удобного, равноудалённого от занимающихся своими важными делами согруппников места, Веня сел и начал водить ладошкой по незамысловатому орнаменту на ковре.

Дела окружающих, а именно, отъём игрушек, ковыряние в носу, предупредительный рёв – «мама ушла, но, если вы ко мне приблизитесь, она вернётся и вам несдобровать» его, несмотря на их многодецибельный уровень шума, нисколько не волновали.

Вера Ивановна хотела было предложить ему игрушки, но её отвлекли другие, менее спокойные посетители яслей, потом сырые колготки, потом эта ревущая Катя, вот уже месяц каждое утро не отпускающая свою маму, которая уже даже начала предполагать, что с её дочерью обращаются в группе «как-то не так». Ну куда ж деваться, мы же с вами уже помним – для каждой матери её ребёнок самый, самый, самый! И дома он ведёт себя неизменно примерно.

И в следующий раз нянечка посмотрела на новичка почти через пятнадцать минут.

Он сидел на том же месте, только повернувшись к окну и водил рукой по батарее отопления, то проводя по секциям, как по струнам арфы, то поочерёдно кладя ладонь на каждую из них, словно пересчитывая.

Вера Ивановна подошла и, присев на корточки, чтобы не напугать малыша, ободряюще-шутливо спросила: «Ой, а кто это тут у нас такой большой, что уже умеет считать? Сколько насчитал?»

Веня медленно поднял голову, поглядел на нянечку, словно правомерно удивляясь, как это она не знает, что дети в его возрасте не то что считать, а и говорить-то ещё толком не могут, а потом так резко выставил вперёд ладонь с растопыренными пальцами, отчего Вера ощутила слабость в теле. А потом все-таки он сделал то, от чего она опять чуть не села.

Малыш опустил взгляд на свою руку, словно перепроверяясь и добавил вторую руку с двумя пальцами.

– Семь? – больше на автомате спросила женщина, умом понимая, что это просто совпадение. Мальчик утвердительно кивнул головой.

Словно проверяя, знает ли мальчик значение утвердительного кивка, она спросила его: «А почему ты не играешь с другими ребятами? Хочешь я тебя познакомлю с ними?»

Веня отрицательно замотал головой из стороны в сторону и вновь стал внимательно рассматривать потёртый ковролин. Пододвинув к вундеркинду первую попавшуюся игрушку, озадаченная женщина выпрямилась и поискала глазами воспитателя.

«Так-с. Надо Маргаритке рассказать. Что-то не пойму, то ли дети такие пошли, то ли я с ума схожу, видать в подготовишках долго на подменах засиделась» – подумала Вера Ивановна.

Но старшая, хотя и не по возрасту, а только по образованию, коллега была занята. Сначала сервировкой столов завтраком, потом отлучилась к заведующей – прислали какую-то новую вводную из РОНО.

– Полная хрень! Но как всегда, всё срочно и неотложно. А у неё детей в группе перебор! – гневно размышляла, принявшая этой осенью на попечение два с лишним десятка малышей, Рита. И главное, имеющая при этом всего полтора года опыта с, теперь казавшимися ей взрослыми, шести – семилетними детьми.

– Скорее бы уже родители по обыкновению, детей из этого вирусообменника, как называли иногда они между собой ясли, начали на больничные забирать. Прости меня, Господи, за такую мысль! Но иначе придётся самой на больничный сбежать, а то в дурку реально на амбулаторное загремишь. Отдохнуть, подлечится, сил поднабраться.

Забыв о первопричине намечавшегося отдыха, Маргарита чуть было не потянулась в истоме, но, словно опомнившись, откинула мысль о замаячившем на горизонте отдыхе в санатории с обитыми мягким стенами и вновь погрузилась в свои размышления.

– Ну, хоть бы на пяток этих карапузов поменьше. Няня вон совсем с ног сбилась. Воспитатели ведь меняются, а она одна. Хорошо хоть на прогулки выручают девчонки из старшей группы, приходят помочь одеть всю эту многоголосую ораву. Не забывают, что Вера самая безотказная. Всегда выручит и всех подменит. Без стонов и отговорок. Ну, или почти всегда. И почти всех. Ну, если получается.

После заведующей Рита погрузилась в занятия и игры. Короче, сели они с Верой, как говорится, бахнуть чайку, только после обеда, когда вся эта беспокойная банда перестала сначала реветь и звать своих мам, а потом и бесконечно ворочаться, словно Гераклы, борющиеся со змеями в колыбели. Хотя, по мнению Веры Ивановны, это была скорее борьба не со змеями, а с глистами размером с анаконду.

«Ой, что-то я сегодня разошлась не на шутку.» – Подумала Рита, – «Дети всё-таки. Вон какие милые, когда спят. Ладно чайку попью и домой. Ну, не сразу конечно. Сначала по магазинам, может где что выкинут днём, каким дефицитом разживусь. Начало года. Разгребёмся, дети попривыкнут и надо будет прощупать, кто из родителей чем занимается. Может кто что подкинуть сможет. А то что-то ну совсем по магазинам шаром покати. Только и печатают «По многочисленным просьбам трудящихся принято решение о повышении цен на…» Кому этот каракуль и ковры нужны, тут чулки оденешь на мероприятие и идёшь, от каждого острого угла шарахаясь…»

От этих невесёлых мыслей Маргариту отвлекло только дважды произнесённое её же имя.

– Рит, Рита! Ну, чего думаешь?

– Ой, извините Вера Ивановна. Утро сами видели какое задалось. Или не задалось, скорее. Голова не варит.

– Я и говорю. Вам не показался новенький этот странным?

– А что у нас сегодня новенький? Я и не слышала.

– Да в том то и дело, что его не слышно и не видно. Я наших на горшки позвала и, пока до каждого донесла мысль эту, прихожу, а он уже сидит. И откуда знает-то какой горшок свободный. Унюхал, что ли!? Я им говорю: спать собираемся, готовим кроватки и укладываемся. Некоторые ещё и бровью не повели, сама знаешь у кого хоть кол на голове теши, а он уже одёжку на стульчик складывает.

– Так радуйтесь, Вера Ивановна! Хоть одной проблемой меньше у нас будет, а то всё прямо как одно к одному, с этой группой. Я своих выпустила, так и забыла, как это начинать с самых ползунков. А он, этот новенький, наверно, поздно пошёл. Под три ему, наверно, уже? Может поговорить с родителями, пусть попробуют перевестись сразу в следующую группу. Раз у него всё так хорошо пошло. Чего время терять? Тем более мальчишке актуально, до армии успеет поучится.

– Да нет. Ему года полтора от силы. Он и пары слов за всё время не произнёс. Ты самое главное прослушала. Я ж говорю, он считать умеет.

– Ага. Ладно, Вера Ивановна. Пошутили и хватит. Сами же сказали, что он не говорит. Как вы узнали, что он цифры знает, мама его сказала? Ага, вундеркинд значит. Приучила к горшку – хорошо. А уж сказки рассказывать про детей своих, это да, они мастера.

В Рите опять проснулся интерес к родителям воспитанника. Интерес уже упоминавшийся ранее или попросту именуемый в народе «шкурный». Вкладываются так в воспитание своего отпрыска обычно не самые простые родители. Хотя непростые, конечно, и садик выбрали бы получше. Но всяко бывает.

– Да мать его тоже странная. Зашла, я, значит, шкафчик ей показала свободный. Даже и не заметила, как они разделись. Она о сыне ничего и не сказала, не нахваливала, как обычно они все это делают. Наоборот, как звать сказала и ушмыгнула, только хвост её и видели. А он, прямо как маленький взрослый! Вот, как в этой книге что я в подготовительной группе детям читала – «Капитан Крокус». Там взрослого в специальную ванну окунали, и он становился маленьким, как школьник. Только голову нельзя было окунать, а не то совсем ребёнком окажется. Так вот и тут. Я смотрю, а он как взрослый: глаза вдумчивые, смотрит за детьми, как будто изучает. Видит кто бежит безголовый – раз, чуток отодвинулся и тот мимо пролетел, а он дальше себе сидит, глазеет.

– Ну, вы прямо детективный роман разыграли, как его фамилия, кстати?

– А фамилия, она сказала, сказала… Да я забыла, что-то! Дурья башка. Смешная какая-то фамилия. Только что-то от имени помню происходит.

– Иванов, Петров, Сидоров? – спросила по заученному шаблону Маргарита.

– Да говорю же. Смешная! А, вспомнила. Валька. Вот.

– Сама ты Валька! Скажете тоже! – тут же поправилась Рита.

Хотя она и пришла в сад сразу воспитателем, это было скорее исключением, и относилась она к Вере Ивановне всегда с почтением и в основном на «вы».

– Вспомнила я, заведующая говорила. Вальтер или Валькер. Точно, немецкая фамилия.

Так же Маргарита вспомнила, что заведующая сказала, что Валькер эта, мать-одиночка. Выходит на работу и потому забирать ребёнка вряд ли будет вовремя. Вместе с испарившимися мечтами о блате в торговле, нависла угроза задержек с уходом вечером с работы. Хотя, когда фигурирует такая фамилия, всё возможно-приободрила себя неудавшаяся блатница.

– Ой, ладно! Вон уже Машка бежит. Завтра я во вторую, посмотрим вашего математика. Пока.

Слух у Вени был обычным для ребёнка. Но это не помешало ему прослушать большую часть разговора двух женщин, которые в уверенности, что все дети спят и ввиду необычайности обсуждаемого вопроса, говорили если не громко, то уж точно возбуждённо. Как минимум, после того, как эта добрая, полная тётя сказала громко: «Рит, Рита!», он слышал почти каждое слово.

Эта женщина, что назвала количество пальцев, показанных им и равное количеству этих тёплых штук на стене, словом «семь», сразу понравилась Вене. К тому же её ещё и звали, как его любимую и весёлую соседку – Вера. «Только зачем ей к имени прибавили ещё Ивановна? Наверно, из-за её большого тела» – подумал Веня. А вот вторая, та что похудее, Рита, явно слышит не очень хорошо, раз её приходится так громко, да ещё и дважды, звать.

Смысл разговора он не совсем понял, но он точно уловил, что эта история с игрой «Покажи столько пальчиков, сколько этих тёплых штук на стене» встревожила каким-то образом взрослых, да и вообще, вести себя, как остальные дети, видимо, будет более правильным.

Поэтому, когда после полдника Вера Ивановна подошла к нему с ещё одной женщиной, которую тоже звали длинно – Мария Александровна, хотя она и была худенькой, и с торжествующим видом сказала: «Веня, сколько секций ты насчитал на батарее, вот этих штук, сколько?» И ткнула поочерёдно в каждую из них пальцем, Веня посмотрел внимательно, улыбнулся и вскинул вверх кулак с отогнутым большим пальцем.

– Здо- ло- ва! – радостно воскликнул он, памятуя слова мамы.

– Да нет, понятно, что здорово, а ты покажи пальчиками сколько? – умоляюще вопросила Вера Ивановна.

– Да – крикнул Веня, поднимая пальцы в виде латинской V.

– Вот, правильно. А второй то рукой чего не показываешь? -оживилась нянечка. И увидев в её глазах вспыхнувшую надежду Веня даже немного засомневался в правильности своего поступка.

– Ну, ты и фантазёрка, Вера Ивановна! – засмеялась Мария звонким хохотом. – Расскажешь тоже. Ты ему сейчас наподсказываешь, так он и ракету покажет с космонавтами, и гимн споёт и флаг СССР на Венере водрузит. Я то и вправду уже себе чего думать начала. Думаю, может вот у нас в нашем маленьком северном городе родился выдающийся гений, который нас потом на весь мир прославит! Пошли давай горшки готовить, Сухомлинский!

Вера Ивановна погрузилась в круговорот подмоченных колготок и карусель опрокинутых на себя компотов, и в этот вечер даже не заметила, когда забрали маленького Веню.

На следующий вечер она видела, как мама Вени торопливо одевала малыша, объясняя, что им ещё надо успеть куда-то зайти, да и сама не стала отвлекаться от ранее начатой беседы с бабушкой Насти, которая в очередной раз пересказывала страсти, разворачивающиеся в их подъезде этажом выше.

А потом ей уже показался несущественным, да и попросту смешным, тот случай с малышом. Она ещё какое-то время наблюдала иногда за ним, как он с интересом наблюдал за другими детьми в группе, но было видно, что интерес его был сугубо изучающим.

Было ощущение, что знакомиться он ни с кем не собирается, чувствовалась в нём какая-то самодостаточность и отчуждённость. При этом он без вопросов съедал свою детсадовскую, столь ненавидимую многими собратьями по цеху, пайку и без тени сомнения закрывал глазки и спал, когда его об этом просили воспитатели. Короче был паинькой или, как сейчас говорят, душкой.

Римма Васильевна так и не узнала от Веры Ивановны новость, что сын её, возможно, вундеркинд. Эта возможность представилась ей почти через полтора года, в совершенно другой связи.

В три года, Римма Васильевна уже могла дать Вене листок бумаги, карандаш и спокойно пойти в магазин без всяких там – «Мама скоро придёт, не бойся. Не подходи к двери и никому не открывай. Я ненадолго…» Ах, да. Вы уже знаете. Мама воспитывала его в одиночку, так получилось.

Уже известная нам соседская девчонка Вера охотно оставалась с Вениамином. Она говорила, что он даже нисколечко не мешает ей делать уроки, но Римма не могла позволить себе злоупотреблять этими визитами. У Риммы не было особо подружек, тем более с детьми возраста её сына. И видеть, как общаются родители с трёхлетними детьми, кроме как в раздевалке в садике, возможности тоже особо не было. Поэтому их с сыном общение было по взрослому деловитым, а обсуждения событий их жизни даже немного суховатым и излишне немногословным. Краткость – сестра таланта.

И поэтому то, что казалось Риме обычным общением с сыном, для человека, сведущего в данной теме, показалось бы, мягко говоря странным. Это больше напоминало общение подружек по общежитию, иногда с весёлым щебетанием и смехом, но по большей части связанное с бытом и планами на ближайшие дни. То, что удивило бы многих родителей, ей казалось нормальным, но, как говорится, у каждого предела свой порог.

И наступил день, когда пришла очередь удивится и ей.

Это был первый по-настоящему весенний вечер. Впереди были выходные, все дела были заранее сделаны и, возвращаясь с садика с сыном, можно было никуда особо не торопится.

Они прошли мимо скамейки с вездесущими пенсионерками и подошли к своему подъезду.

Жили они в добротной двухэтажке, построенной военнопленными немцами, когда на окраине города закладывали промзону. Дом изначально планировался для начальства и руководителей, но потом те предпочли в большинстве своём всё-таки перебраться в центр. И квартиры стали иногда перепадать обычным советским гражданам. Как в их число попала наша героиня, она и сама понять не могла. Но факт оставался фактом, они жили в просторной однушке с высокими потолками и с толстенными перекрытиями, в то время как люди в округе жили в деревянных, похожих на бараки, двуэтажках, с удобствами на улице, и в появившихся в шестидесятых «хрущёвках».

В народе их дом называли «сталинкой», хотя он таковым не являлся. Поскольку достроен был уже после смерти вождя. Вездесущий алкаш Володя, из соседней «деревяшки», но вечно отирающийся у их дома, изредка попадая в одну из квартир «сталинки», неизменно произносил сакраментальную, как ему самому казалось, фразу.

– Вот же ж, ёшь. Немцы! Из говна и палок строили, а качество соблюли. Ничего не скажешь, нация! – и при этом деланно чесал затылок.

Так вот, стоя у подъезда этого самого дома из палок и не только, Римма наступила на первую ступеньку крыльца и сказала:

– Ещё три шажка, и мы дома!

– Сегодня четыреста тридцать восемь. – Старательно выговаривая цифры сказал Веня.

– Тебе сегодня сказали такое большое число, и ты запомнил? -улыбнувшись сказала мама. – Ты у меня такой молодец, совсем взрослый!

– Нет, сегодня от садика мы дошли за четыреста тридцать восемь шагов. Ещё три до двери в подъезд, потом четыре до лестницы, потом восемь ступенек и ещё три до нашей двери.

Римма, поднявшись было на одной ноге на ступеньку, застыла и, постояв так с пару секунд, спустилась обратно с крыльца, встав рядом с сыном. Тщательно обдумав свой вопрос, она склонилась к сыну и спросила:

– Милый, это Вера тебя подговорила? Это шутка такая? Когда ты смог научится так считать?

– Вера как-то учила у нас свои уроки и рассказала, как из единиц складываются десятки, а потом из них сотни, а из сотен тысячи. Но она не подговаривала меня шутить. Мне нравится считать. Я каждый день считаю. Вчера было четыреста пятьдесят семь шагов, но мы обходили большую лужу, там на углу дома. А позавчера, вообще, четыреста восемьдесят шагов. Ты подумала, что мы забыли мои варежки в саду, и мы стали возвращаться, но потом ты вспомнила, что засунула их мне в карман. А за день до…

Римма с трудом припомнила события последних дней и да, лужа вроде была, а потом её видимо разогнал метлой дворник, и варежки эти у неё совсем выпали из памяти на днях, чуть было не вернулись в сад. Вот бы было неудобно.

– Погоди. Ну, ладно ты считаешь, но запомнить… А, что ещё ты считал?

– Ну, разное. Забор, деревья, окна в нашем доме. Всё, что мы встречаем по дороге.

– Когда мы шли вдоль забора сегодня, ты мне рассказывал про занятия по рисованию. Ты точно не смотрел на забор и уж точно не считал его.

– В нём девять, как это… частей.

– Секций. – Автоматически поправила его мама.

– Да, наверно. Кроме того – ворота. А всего использовано сто восемьдесят три железных палки.

– Поперечин. – Снова вмешалась мама.

– Я не знал, как их назвать. Они так называются?

– Ладно, не важно. Допустим их действительно сто… Сколько там их ты сказал. Но когда ты успел их посчитать? Ты же должен на них был смотреть, а мы разговаривали, и ты смотрел только на меня. Или ты ещё и видишь затылком?

В голосе мамы была и растерянность, и озадаченность, и насторожённость. Где-то в глубине она всё ещё думала, что это какая-то дурацкая шутка. Надеялась. Это был какой-то бред…

Она помнила, как её бабушка Элеонора рассказывала, что в их роду было много талантливых людей. Как, например, её дед, прапрадед Риммы, приехал со своей молодой женой от недовольных родственников, из Германии к царскому двору России, и служили там верой и правдой.

Но с началом двадцатого века всё переменилось. Начались неспокойные времена. Сначала немцы стали вдруг не самыми желанными друзьями, потом богатые, а потом и просто талантливые люди или те, кто хоть немного не вписывался в общий строй. А потом и её мужа, Римминого деда кинули в лагерь.

Ещё бабушка сетовала на то, что её сын связался с простолюдинкой, крестьянкой и оттого в Римме уже не было той остроты ума, что была присуща настоящим Валькерам. На дворе был уже период хрущёвской оттепели и за беседы о лагерях уже не преследовали, но всё равно, внучка врага народа старалась всегда сменить тему.

И вот теперь она вспомнила эти слова о талантах в её семье. Но именно эта память, почти генетическая память о тех гонениях, которые пережил её народ, и отнюдь не народ Германии, заставил по её спине пробежаться неприятному холодку.

– Забор я посчитал тридцать семь дней назад, когда я только ещё начал заниматься цифрами.

– То есть ты не каждый раз, когда мы идём, считал забор.

– Нет. Он же не меняется. Зачем? – удивлённо спросил юный математик.

– Правда, в четвёртой секции шестая поперечина снизу отломана и отогнута. Там кто-то пролазит через забор. Если её совсем отломают, станет сто восемьдесят две поперечины.

М-да… И правда, зачем пересчитывать. Что ж, логично. А вот почему вопроса "зачем вообще считать?" у её сына как-то не возникало? Римма подумала о том, что завтра, пожалуй, ей придётся незаметно пройтись и посчитать эти чёртовы поперечины в заборе. Господи, что за бред!! Идти в выходной день и проверять не ошибся ли её трёхлетний сын в счёте трёхзначного числа количества этого дурацкого забора! Да она уже снова забыла сколько он там сказал их в заборе?! Сто восемьдесят три, вроде?

– Если ты всё уже посчитал по дороге и запомнил, то получается ты уже ничего не считаешь?

– Ну, я считаю шаги, иногда считаю сколько слов мы произнесём по дороге домой. Потом я как-то захотел сосчитать сколько звёзд.

– Стоп! Что? Что ты считал? Звёзды?!

На секунду Римме даже показалось, что сейчас он скажет ей точное количество звёзд и ей точно придётся идти к психиатру. И причём срочно.

– Да. Я даже спросил на всякий случай у Веры какие она знает самые большие цифры. Но она сказала самое большое миллиард, а потом запуталась. Но мне и не понадобилось.

– Сынок, но это невозможно. Звёзды не посчитать. Не сосчитать, не счесть. Или, как там правильно, я уже запуталась.

– Да. Я тоже это понял. Надо было сразу тебя спросить. А то Вера сказала, что есть такие люди, звездочёты и возможно они знают сколько звёзд. Но когда я попробовал на следующий день продолжить считать звёзды, они сдвинулись и пришлось пересчитывать заново, а на следующий день всё повторилось.

Римма заметила, как бабульки на скамейке притихли и судя по всему уловив некую напряжённость их диалога, привычно навострили уши.

– Ладно, пойдём домой. Ты меня сегодня, конечно, очень удивил. И ещё мне надо поговорить с Верой.

Выйдя из зоны досягаемости дворовой лиги сбора интересных новостей, она добавила:

– Нам надо с тобой очень серьёзно поговорить.

И это он ещё не сказал ей, что помнит сколько и каких погремушек было в коляске. Он просто не понимал, что это не доступные для остальных людей воспоминания.

В этот вечер Веня был посвящён в мир взрослых. Мир нелогичный и противоречивый. Он дал обещание никому не говорить о своих счётных способностях. Он пообещал вести себя, как все остальные дети в группе. Обещал иногда говорить, что он что-то забыл. А иначе его могут забрать от мамы, может даже в какую-то там дурку, и они тогда никогда не увидятся снова.

И самое главное! Он должен перестать считать. Ну, не совсем, а по крайней мере когда его об этом не просят.

Иногда, раз в неделю, а потом всё реже и реже, Римма спрашивала своего сына строго: «Ты не считаешь больше всякую ерунду?» А получив утвердительное заверение ещё какое-то время смотрела ему в глаза, и это было похоже на то, как мать хулигана спрашивает того, не курит ли он и при этом ненароком пытается принюхаться, чтобы по запаху определить не обманывает ли тот её.

Первое время она с тревогой думала: «А ведь в школе с этим у нас могут возникнуть более существенные проблемы».

Но время шло и с его течением проблема нивелировалась и потихонечку перешла в разряд: «будем решать по мере появления».

Глава вторая. Веник.

О, сколько нам открытий чудных

Готовят просвещенья дух,

И опыт, сын ошибок трудных,

И гений, парадоксов друг,

И случай, бог изобретатель (с).

А. С. Пушкин.

Как ни странно, но начало школьной поры прошло на удивление без особых сюрпризов. Римма ждала сюрприза первого сентября, потом второго. Потом ждала первое родительское собрание. Там уж ей точно устроят допрос! Потом пришло окончание первой четверти. Но всё шло гладко. Тишина! И Римма успокоилась.

Но потом ей пришлось-таки забеспокоиться, причём волнения пришли с противоположной стороны – в чтении дела у Вени шли совсем плохо. Как поняла позже Римма, Веня пытался найти в буквах логику. Он спрашивал, например, почему слово «маленький» содержит больше букв, чем слово «большой». Почему?

Да и вообще, не легче ли писать, например, слово СЛОН большими буквами, если он взрослый, а если он маленький писать маленькими буквами? Зачем к нему добавлять какой-то «ёнок»? Кто это такой и почему у маленького слона он есть, а у взрослого – нет?

А ещё почему в словах «овал» и «круг» по четыре буквы, а в слове «квадрат», у которого как раз четыре угла, наоборот – семь. Почему у звезды пять концов, а букв в слове «звезда» шесть.

Он пытался найти причину, по которой буквы стояли в алфавите именно в том порядке, в котором они там стоят. Ведь логичнее бы было поставить сначала гласные, потом согласные. Он считал сколько палочек в той или иной букве, в общем, раскладывал буквы на простейшие, а вот складывать из них слова никак не хотел.

Спустя какое-то время Римма даже почувствовала некую тревогу. Ну ладно, быть мамой вундеркинда она боялась, но хотя бы отличником-то её сын мог быть, причём на вполне себе законных основаниях. Она вспоминала тот день, когда он поразил её своей памятью. Но насколько Веня хорошо запоминал информацию, настолько же катастрофически не хотел связывать её, когда она не подчинялась именно «его», правильной логике.

Он задавал учителю «заумные вопросы», при этом не давая самые простые, элементарные, казалось бы, ответы. Для одноклассников эта самая характерная черта Вени – усидчивость, быстро перешла в разряд «тормознутость».

Веня часто задумывался неведомо над чем, витая в облаках, и видок у него в такие моменты был не самый умный, мягко говоря. Слюна, конечно, не капала, но… Некоторые учителя даже начали, в своих перешёптываниях, иногда, употреблять термин «задержка в развитии».

Правда, был и небольшой казус, который напомнил Римме о происшествии в саду со счётом. В бассейне, куда Веня начал ходить во втором классе.

Однажды, когда Римма в конце первого года занятий забирала сына, её подозвал тренер. Римма, естественно, наивно полагала, что для того, чтобы обсудить успехи сына за год. По словам Вени, он занимался усердно, все задания тренера выполнял, многих сверстников на дорожке уже обгонял. Она ему охотно верила, Веня продолжал быть усердным и старательным ребёнком.

Но тренер – развязный молодой человек, как оказалось, был другого мнения. Он не любил выскочек и умниц. Скорее всего потому, что сам он звёзд с неба не хватал. К этим звёздам он относился только тем, что сам он был явно неудавшимся спортивным кумиром, не нашедшим себя нигде после занятий плаванием. Занятий, в итоге так и не давших путь в действительно большой спорт, к заветным медалям, чемпионству, поездкам на соревнования за границу. Поэтому он остался в родных стенах бассейна ввиду своей неприменимости где-либо ещё, на бесконечных трудовых просторах страны.

– Вы знаете, ваш сын надоел меня поправлять. Сколько дорожек уже проплыли, я буду решать. Не надо мне доказывать, что я неправильно считаю. Объясните это ему!

– Но он действительно очень хорошо считает. Это у него с детства. Он очень внимательный. Я так понимаю: вы даёте задание, и он его выполняет.

– А мне не надо правильно. Это такой приём мой, педагогический. Ну, типа морковка для ослика. Тренерская уловка. Понятно? Да и вообще, мне нужен счёт только до трёх. Третий, второй, первый разряд. А потом КМС. А по сути мне бы вообще, один заслуженный мастер спорта в воспитанниках, и ничего больше не надо. Один. Это волшебная цифра в спорте. Первое место. Понятно? И я, только я, могу привести вашего сына к нему.

–То есть дети для вас ослики. И если они не выполнили эти ваши нормативы, не заняли первые места, а просто получили здоровье, они впустую потраченное вами время?

– Ну, суть вы схватили.

– Не схватила, а ухватила. И сын мой «не надоел вас поправлять». Вы даже говорите не очень понятно, не то что считаете.

– Зато с вами всё понятно, дамочка. Я если и буду с кем разговаривать дальше, так только с его отцом.

– Его у него нет.

– А, ну тогда тем более всё понятно…

– Что там вам ещё понятно?! Как таких, как вы, вообще, допускают к занятиям с детьми!

…На этом занятия плаванием, да и вообще спортом, для Вени закончились.

Отца своего Веня не помнил, по той простой причине, что никогда с ним в пространстве не пересекался. Возможно, тот и не знал о существовании сына. Скорее всего. Мама об этом молчала, а Вениамин, даже став взрослым, такие вопросы ей не задавал. Поняв в третьем классе значение слова «отчество», он узнал, что его отца звали Андрей. На этом его знания об отце заканчивались. Фамилия Валькер принадлежала семье матери.

Мама же, попросту не решилась для записи в свидетельство о рождении использовать индийское имя Абхей и выбрала созвучное индийскому, русское. Слава Богу, мальчик пошёл внешностью в её родню и о заезжем смуглом курсанте, и отце мальчика по совместительству, ей скоро уже ничего не напоминало.

Классная руководитель, видя огорчение, несостоявшейся мамы вундеркинда, успокаивала её: «У вашего Венечки хороший потенциал. Я знаю таких детей. Уже к четвёртому классу многие хорошисты, отличники сдуются, а Веня на новых предметах себя покажет, будьте уверены».

И она была права, как говорится терпение и труд всё перетрут. По поведению у него неизменно было «прим.», что для школы на окраине города, называемой в народе «Шанхай», то ли за густонаселённость бараков-деревяшек, то ли просто намекая на удалённость от центра, было редкостью. Было в этой школе много детей из семей откровенно неблагополучных, где детей забывали утром не только умыть, но и покормить.

Смотря на то, как её сын корпит над домашкой, высовывая от старания кончик языка изо рта, Римма иногда корила себя за тот разговор с сыном, когда она объяснила ему, что быть особенным ни к чему хорошему не приведёт. Может, надо было поддержать его? Чего она тогда так испугалась?

Решение о том, как вернуть мальчика, способного радовать свою мать согласно фразе, не вышедшего тогда ещё мультфильма, «умом и сообразительностью», пришло неожиданно. Ведь всё хорошее чаще всего так и случается – в результате удачного стечения обстоятельств, а не от старания и желания действующих персонажей.

Домашняя библиотека у них была вполне обычная, для семей того времени. Там вперемешку были когда-то и кем-то подаренные книги, на самые разные темы и оставшиеся в наследство несколько многотомников классиков русской литературы.

Самыми красивыми среди книг естественно были собрания сочинений В. И. Ленина и, невесть как сохранившиеся, И. В. Сталина. Плотные обложки с золотыми тиснениями, качественная бумага, которая до сих пор пахла типографской краской, строгие фото авторов зачаровывали Веню своей красотой, но не более.

Были и стандартные детские книги: Чуковский, Барто, Носов и другие, но Вениамина они как-то не привлекали. Пожалуй, парочку он нашёл интересными для просмотра картинок, это «Робинзон Крузо» и «Путешествия Гулливера», но не более. Как и в реальной жизни, развлечения детей типа Дениски Кораблёва были для него во втором классе непонятны и чужды.

Так вот. Иногда, когда у них были совместные дела в центре, Римма брала сына с собой на работу. Работала она инженером по технике безопасности крупного предприятия по обслуживанию строительной техники.

Должность её, по мнению начальства, была ни ахти какой загруженной и на неё постоянно вешали общественную работу. Мешок и ворох в придачу.

Местком, профком и маленькая тележка, как она сама же и говорила. Подготовка собраний, оформление стенгазет, организация культмассовых мероприятий и просто массовых праздничных шествий.

В завершении, ко всему этому списку, она занималась подпиской на периодическую печатную продукцию. Газеты и журналы проще говоря. Деньги на это были заложены и потратить их в полном объёме было святой обязанностью любого уважающего себя предприятия с передовым, образованным коллективом.

Помимо стандартной периодики Римма брала на себя смелость выписывать научно-популярные журналы: «Наука и жизнь», «Вокруг света», «Техника молодёжи» и тому подобное… Негласная практика – «не потратишь заложенные фонды в текущем году, не получишь на следующий год», делала своё магическое дело.

И вот, в один из таких совместных визитов на работу, убегая подписывать какой-то бегунок, Римма отрыла секретер, плотно забитый журналами и сказала, скучающему в уголке с листком бумаги и выданным для развлечения дыроколом, Вене:

–Посмотри вон картинки в каких-нибудь журналах.

Она и не представляла, что, открывая этот секретер, с написанным сбоку белой краской инвентарным номером, она не просто открыла для Вени новый мир, она второй раз круто повернула его жизнь.

Вы, наверно, скажете: «Что-то тут не так. Считал миллионы, перестал. Не читал, не читал, вдруг зачитал. Ребёнок не робот. Как там, в кино: «Урри, Урри! Где кнопка!?»»

И вы совершенно правы!

Вы ещё помните Элеонору, прабабушку Вени? Она рассказывала много семейных баек своей маленькой внучке, но одну она рассказывать ей не стала, потому что почувствовала в этой кареглазой девочке то, что та сама за всю свою жизнь в себе так и не почувствовала.

Кроме немецких и еврейских кровей, текла в Валькерах кровь цыганская. Именно эти глаза, по мнению бабушки, были и у малютки Риммы.

Бабушка самой Элеоноры, Риммина пра-пра-пра, цыганка баба Белла, несмотря на постоянные исправления родителей маленькой Эли, называла Элеонору исключительно Эллис. Будучи молодой цыганкой, Белла поразила своей красотой и нравом деда Элеоноры, добропорядочного бюргера. Многие тогда говорили, что здесь дело не обошлось без ворожбы и чертовщины. Но люди много чего болтают. Прожил дед Элеоноры счастливую и долгую жизнь, не такую длинную, как сама Белла, но всё же. Только вот сама Белла сказала как-то по секрету Эллис, что если захочет она сильно, то что ни скажет человеку, тот то и сделает.

А ещё она рассказала маленькой Эллис о девочке с таким же именем, которая попала в кроличью нору и о том, что они с её дедом, ехали из Германии в Россию с автором этой самой замечательной книги. И по секрету она добавила, что у неё был с ним адюльтер и ещё неизвестно, не течёт ли в ней кровь автора той самой Эллис.

Элеонора не знала тогда, что такое этот самый адюльтер и списывала эту болтовню на старушечий бред. Бред цыганки, возомнившей, что она владеет месмеризмом, столь популярным в своё время в Европе.

Это сейчас каждый человек знает о гипнозе и внушении, а тогда все списывали это на ведьмовские колдовство и заклятия. Именно эта неосознанная особенность Риммы, со временем развилась в особую их с сыном связь и восприимчивость мальчика к посылам матери. Некоторые люди тоже отмечали, что было у Риммы особое магическое влияние, но большинство всё-таки её так не воспринимали. Но последние и не имели отношения к распределению жилья для молодых специалистов в известной нам «сталинке».

А в тот день она вернулась почти через час, уже изрядно беспокоясь за сына и застала его сидящим прямо на полу с раскрытым журналом. Он водил пальцем по тексту статьи про путешествие Сенкевича на плоту с Туром Хейердалом. Губы его чуть заметно шевелились.

Аккуратно обойдя его, она засобиралась домой, воспользовавшись удачно появившейся паузой и стараясь не привлекать внимания. Она не могла и представить, что пауза эта продлится несколько лет.

Собрав сумку, закончив все дела и прибрав на рабочем столе, она окликнула сына, но тот услышал её только на третий раз.

– Что, зачитался? Ну, наконец-то. Читай больше и будешь писать грамотно. Хочешь возьми журнал с собой, дома полистаешь.

– А, можно?

– Да, конечно. Всё равно или по домам разберут, или в макулатуру спишут. Хранить негде, да и опасно, бумага, как порох. Хоть и говорят рукописи не горят, а только уж загорятся – не потушишь. Согласно предписаниям пожарного инспектора, так точно.

По дороге домой Веня читал стоя в автобусе, потом сидя. На конечной, где они жили, мама опять не сразу отвлекла его от чтения, и они вышли последними.

Вениамин погрузился в мир путешествий и приключений, мир дальних стран и замечательных людей, удивительных экспериментов и научных достижений. Отвлечь от чтения в этот период его литературного «запоя» могли только самые неотложные дела – мама, школа, сон.

И к средним классам Веня уже был твёрдым хорошистом. Всё-таки в нём скрывался хоть и не очень гибкий, но въедчивый, как клещ, ум. Сами понимаете, что никто лучше него не знал даты по истории и никто из детей на географии не говорил площадь страны и численность населения, в дополнение к сведениям о том, хотя бы, на каком континенте она находится.

Конечно, за такие фокусы имя Веня быстро трансформировалось одноклассниками в Веник, с приставками- дополнениями «зубрила» и «ботаник».

По окончании восьмого класса мама, как всегда, твёрдо решила, что сыну лучше, а лучше ему, как оказалось, дальше в школе не учится. Учится до десятого не было ни смысла, ни возможности. Надо идти получать образование в средуху.

Специальность мама тоже выбрала сама – бухгалтер. Перспективная и как раз по складу ума Венички.

Третий довод в пользу данного образования мама вслух не сказала, но очень надеялась, что, учась, в преимущественно женском коллективе, Веничка подберёт себе хорошую, а главное достойную его девушку.

Девушки – это да, были в десятикратном перевесе, но самое главное это то, что вместе в Веней в училище решил поступить его друг Макар. Практически единственный его друг по школе. Это может было даже самой большой удачей всей его жизни. Да не наверно, а без сомнения.

Кто такой Макар? Да его же все в школе знают!

Колька Макаров к третьему классу уже и сам забыл, когда его в последний раз называли Колькой, кроме как у него в родной семье. Кличка «Макар» уже настолько крепко прикрепилась за ним, что он даже иногда не откликался на Коля. Что свело вместе таких непохожих парней, как Макар и Веня, для последнего, и по сей день оставалось загадкой.

Просто однажды, в школьном дворе к нему подошёл всем известный, малолетний хулиган и шалопай из параллельного класса, Макар, и сказал:

– Привет, Веник.

– Привет. – Ответил Веня, давно уже не пререкавшийся насчёт этой плотно прилипшей к нему клички. Он предполагал, что это просто прощупывание его на предмет «боишься, не боишься», мягко говоря. Но мелочи у него не было, взять с него было нечего, поэтому Веня спокойно смотрел на грозу параллели и младших классов.

– А я – Макар. – Оценивающе оглядывая Веню, сказал Макар и протянул тому руку. – Говорят ты странный?

– Да, так говорят.

– Про меня тоже так говорят. – Удовлетворённо шмыгнув носом, сказал Макар. – Хочешь дружить?

– Хочу, а что нужно для этого делать?

– Ну, ты и впрямь странный! – засмеялся Макар. – Делать ничего не нужно. Нужно просто быть другом. Ну, например, идёт кто на тебя буром, а ты ему так и говоришь: Макар – мой друган. И всё. А если кто на меня, то и ты мне на помощь. Только это не понадобится. На меня и так никто не попрёт, только если совсем старшие, да с ними потом пацаны на районе поговорят и тоже успокоятся. Промзоновских все боятся трогать, себе дороже. Ну и гулять можем вместе, я видел, ты же в сталинке живёшь, правильно?

Веня утвердительно мотнул головой.

– А я домов через пять в деревяшке. Батя говорит, скоро дадут нам квартиру где-то в центре, только он так сколько я себя помню говорит. Нам, как семье с двумя детьми, у меня же ещё сестра старшая, положено жильё. Но на положено давно наложено.

Так и началась их дружба.

Макар, приходя к Вене в гости, вёл себя совсем по-другому, нежели во дворе. Видимо, лишаясь публики, переставал на неё работать. А мама, не зная поначалу о его школьной репутации, обрадовалась знакомству Вени.

Когда мама первый раз увидела его у себя в квартире, Макар встал, слегка кивнул и представился:

–Здравствуйте. Я Макар. Ну, то есть Николай, но почти все зовут меня Макаром, от фамилии Макаров.

– Здравствуйте. Очень хорошо. Но я, пожалуй, буду вас звать всё-таки Николаем. Вы учитесь вместе с Веней?

– Нет, я с «Б» класса. Но мы дружим с Веней на переменах, ну, и так, вообще.

– Очень хорошо, Николай. Я очень рада что у Вени появился товарищ из школы.

Школу она добавила, чтобы не показать, что у её сына вообще нет друзей.

– Ну, ладно, не буду вам мешать.

И мама ушла копошиться на кухню. Позже опираясь на свой опыт общения с Николаем, защищала она его и на общешкольных собраниях, чем снискала дружбу с его мамой, женщиной простой и немногословной.

Когда мама ушла, Колька ещё прислушался к звукам на кухне и сказал Вене:

– Она у тебя класс. Меня ведь бывает так допрашивают, а бывает и на порог не пускают. У меня же батя, того… сидел.

Макар тяжело вздохнул.

– Он же на севера подался в море устроиться. На рыбаках. Ну, работать начал, поначалу тяжело говорит было, но привык. Он у меня работящий. А потом один чёрт предложил ему пойти с заходом заграницу. Там совсем другая житуха, брат. Батя обрадовался, чуть ли не за рейс ему заработок отдал. Сеструха совсем малая была тогда. А тот тип сначала прятался, а когда батя его всё-таки нашёл, сказал ничего не знаю, денег не брал. Батя ему сначала ничего не сказал, а потом как-то выпил, с горя, и говорит: в море идти, а денег мамке даже на хлеб не оставить, ну и нашёл того типа. И пошёл не в рейс, а в тюрьму.

Он остановился, словно вспоминая что-то.

– Но его быстро выпустили, говорят мужики того хитрюгана прижали, заставили отказную писать. Не знаю уж, как он там батю с тюрьмы вынимал, но судимость не сняли, а с ней только вон в цеха на промзону и устроиться. А твой батя где? – перевёл разговор Макар.

– А я своего ни разу не видел.

– Да ну? И не хочешь найти? Это же батя!

– Нет. Нам с мамой хорошо. Она его знать не хочет. Никогда о нём не вспоминает, наверно, он не очень хороший человек. Я так думаю. Ну или умер, а мама меня расстраивать не хочет. Зачем оно мне?

– Тоже верно.

– Хочешь я тебе журналы про приключения и путешествия покажу?

– А это интересно? Я почти никогда журналы не читаю. -Добавил, взглянув на ставшую уже внушительной стопку Вениных журналов в углу, Макар.

– Смотрю иногда у бати Крокодил, там картинки смешные бывают. А ещё, слышь, сестра как-то у подружки журнал заграничный брала, магазин называется, со шмотьём забугорным. У той батя в море кажись капитаном ходит. Так вот, – Макар по-заговорщицки понизил голос почти до шёпота. – там, в конце, тётки в одном нижнем белье. А бельё, что та тюль, полупрозрачное. Мне потом Саня, с пятого класса, когда я ему рассказал, рубль дал, чтобы я ему показал, да только сеструха то ли перепрятала, то ли отдала журнал этот. Но тебе я так покажу, ты же мне друг. Если найду…

Через месяц Макар действительно нашёл тот злополучный журнал. Всё бы было хорошо, но при очередном показе друг Сани, который выступил спонсором просмотра, попытался вырвать страницу из того самого журнала. Уж больно ему понравилась одна деваха. Он даже божился, что знает её, будто она продаёт билеты в кинотеатре, в кассах. Он, мол, давно на неё смотреть бегал, а она вон в журнале. А вечером Макара настигла суровая батина кара, да не за порчу журнала, а за какой-то «блуд», слово которое орал батя.

Был он не очень трезвый после работы, так как была пятница -день для злоупотребления законный. В народе так и именуемый – питницой. А потому сестра с матерью в домашних тапках и одежде понесли по холодной осенней улице злосчастный журнал его хозяйке. За две остановки от них. А отец орал вслед, что будет следить за ними, а если они попытаются обмануть его, то и ночевать они будут на улице.

Журнал они вернули, а капитанская жена, охая и ругая свою дочь, дала матери и сестре Макара одежду дойти до дому, а потом и вообще сказала оставить себе насовсем или выкинуть. Ну, у них у капитанских, свои замашки. От таких обновок на следующий день женская половина семьи Макаровых была только довольна произошедшим скандалом, а протрезвевший батя, только плюнув, сказал:

– Потаскухи, одна старая дура, а другая малолетка бессовестная!

Но уже так, больше для порядка, и скандала не устраивал. Короче единственной пострадавшей стороной оказался Макар.

А в тот вечер, у Вени, Макар тоже открыл для себя мир приключений, пиратских странствий, необыкновенных открытий и фантастического будущего. Натура, всей школе известного хулигана, скрывала тягу к неизведанному и опасному, качеству, по сути, позволившему человеку когда-то выбраться из пещер и пойти к горизонту. Но, в современном мире эти же качества приносили их обладателю лишь приключения на пятую точку, которую ему постоянно рекомендовали прижать. И родители, и учителя.

Оторвались новоиспечённые друзья от чтения лишь когда мама позвала их на кухню пить чай с блинами.

– Поешьте, да уже Николаю и домой, наверное, пора. Темнеет уже. Завтра приходи. Журналы никуда не убегут. Вене теперь есть хоть с кем поделиться, а то он от чтения почти и не отрывается. Вышел бы хоть когда на улицу, погулял. Ты Николай любишь гулять?

– Ещё как. Я тут всю округу знаю. Да ты знаешь, Веня, у нас приключения не хуже этих пиратских бывают!

На следующий день на второй перемене Макар жестами позвал Веню на лестничный пролёт.

– Глянь, чё у меня есть.

И он достал красивую бумагу с красными полями и вязью водяных знаков. По краям были две цифры 10, помещённые в круги с орнаментом, на которых висели нарисованные то ли шкуры пушных животных, то ли гроздья невиданных фруктов. А между десятками был герб с двуглавым орлом. Надпись ниже гласила: «Государственный кредитный билетъ десять рублей».

– Царские деньги! – сказал Макар, он ткнул пальцем в цифру на банкноте. – 1909 год!

– Здорово. Где ты её взял?

– Там больше нет! – Засмеялся юный нумизмат. – А если серьёзно, после школы пошли, покажу где нашёл. Там может ещё чего интересного найти можно.

После школы они пошли за Макаркин дом, где стоял ряд сараев. Использовались они в основном как дровенники, так как в домах было печное отопление.

По дороге Макар поведал, что он, случайно бегая по крышам, провалился в один из них ногой по самую, как говорится, булку. Он вынул ногу и засунул в образовавшуюся дыру голову и увидел, что там были не только дрова, а и сложенные за ними какие-то старые вещи.

Замок на сарае был не закрыт, а лишь повешен для виду. В сарае-то в коробке со старыми бумагами, письмами и документами, юный расхититель сараев и нашёл гербоносную бумагу с подписью кассира Яковлева.

– Тогда уже темно было. Я только мельком глянул. Там ещё стопки книг были, да какие-то шмотки, уже плесенью покрывшиеся. Сарай этот, я узнал потом, вроде бабки одной, Зины. Она уже и из дому не выходит, а живёт одна. В сарай она уже точно не попрётся.

– Слушай, но это всё равно, как воровство. – Тихо возразил Веня.

– Да, брось ты! Не мы, так кто другой. Сначала дрова оприходуют, чтобы не пропадали зазря, а потом и до вещей доберутся. А я тебе скажу – сараям этим под сто лет. Там под досками, в полу, может и клад какой запрятан. Представь, мы с тобой золото найдём? Как пираты!

– Главное, чтоб нас с тобой не вздёрнули на рее, как пиратов.

И ребята двинулись на поиски клада. Во дворе, на их удачу, никого не было, и они сразу двинулись к ряду сараев. Почти в самом углу, Макар снял висящий на душке замок с покосившейся, чёрной от времени двери. Открыв дверь настежь, он повесил замок на ручку и зашёл внутрь.

– Во, гляди.

Глаза Вени ещё не привыкли к темноте, и он с трудом разглядел, что высокая, почти до потолка, стена из дров опершись на одну стену, не доходила до другой, образовав проход к задней стороне сарая.

– Пролазь за мной.

Ребята еле пролезли в узкий проход. Видимо изначально проход был шире, но поленница постепенно теряла свою форму и пыталась опереться на вторую сторону сарая. Именно поэтому любой зашедший в сарай подумал бы, что тут только дрова. И только зашедший, так сказать с чёрного хода, Макар смог увидеть неведомо сколько пролежавшую тут, высотой почти по грудь, стопу бумаг.

Свет почти не проникал сюда, места было недостаточно чтобы подойти вдвоём.

– Погоди. Сейчас.

Макар завалил стопу макулатуры на себя и перебрался на другую сторону, чтобы букинистический клад оказался между ними.

– Темно, как у негра в… – оценил отсутствие света Макар. – И как я в прошлый раз увидел эту деньгу.

– Надо было взять фонарик.

– У бати есть, да только батареек к нему днём с огнём не найдёшь. Может свечу где раздобыть.

– Нет. Мама говорит старая бумага горит, как порох. А вот фонарь у меня есть. Мама подарила на

Новый Год.

– И с батарейками?

– Ему не нужны батарейки, он с динамо машинкой. Пока нажимаешь лампочка горит.

– Ну мама у тебя волшебница! А чего ты сразу не сказал. Давай беги домой, а я тут пока пораскладываю, чтобы удобнее было смотреть потом, сортировать.

– Хорошо, я мигом.

Веня вылез из-за дров, а выходя из сарая, сослепу чуть не врезался в ватник не то деда, не то просто бородатого мужика. От него разило куревом, чесноком и несвежим потом. Так что, наверно, всё же дед. Но толком Веня его не рассмотрел.

– Ты что там делал, шельмец? – спросил старик, хватая мальчика за щуплую шею пятернёю, которую, судя по всему, ещё не коснулась старческая дряхлость, потому что Веня почувствовал, будто его шею сковали словно тисками.

– Ай пустите, я сейчас закричу.

Старик чуть ослабил хватку, не ожидав такой наглости, а Веня вывернулся и, отскочив буквально на пару шагов, встал, потирая шею.

– Мы просто хотели почитать книги. А сарай был открыт. Там всё равно макулатура уже, а не книги.

– Мы? – Переспросил дед. – А кто ещё?

Веня подошёл к двери и крикнул в темноту:

– Макар вылезай!

И в этот момент, проявив немыслимую для своих лет прыть, дед перекрыл Вене путь назад и толкнул его в сарай так, что тот чуть не врезался в поленья лбом. Хлоп! И ребята услышали, как замок лязгнул о проушины петель.

– Посидите теперь, почитайте! А я за собакой. Пусть сожрёт вас там, ворьё. Чтоб другим неповадно было!

И они услышали удаляющиеся шаркающие шаги.

– Ну, ты Веня и дурак. Бежать тебе надо было. Чего вдвоём-то пропадать!? Да и на помощь позвать бы смог. А теперь что? Сожрёт нас псина. Косточек не останется. Судя по тому, какой у этого Мазая голос злой был, у него и зайцы людоеды, не то что собака.

– Как я мог сбежать, мы же друзья!

– Ага, друзья – покойники.

– Погоди. Герои в романах никогда не сдаются и находят выход из любых ситуаций! Ты же говорил, что крыша под ногой проломилась, что гнилая она.

– Да я туда еле голову просунул! Да и она в крыше, туда ещё добраться надо.

– Я где-то читал, что если голова пролезет в щель, то и всё тело пролезет. В каком углу дыра-то?

– Вон в том, аккурат самом дальнем. Не забраться.

– Давай свалим туда поленницу и по ней заберёмся.

– Да мы её не сдвинем!

– Давай в такт раскачиваться, она и свалится.

– Ага, а если на нас?

– Ну, тогда хоть собаке будет до нас не так легко добраться. А там глядишь, и кто спохватится. Выручат нас.

Воспоминание о собаке придало Макару уверенности в правильности Вениного плана. Ребята упёрлись в поленья и начали раскачивать. Понадобилось буквально пару минут, чтобы дрова плавно облокотились на стену, став рукотворной горкой и открыв путь к вершине.

– Давай Макар, ты покрепче лезь дыру ломай.

Первопроходец влез наверх, упёрся горбом в потолок, в место, где он проломил доски. И закряхтел, упираясь в непрочное основание из поленьев.

– Да не так. Ты же доски внутрь проломил? И сейчас внутрь на себя тяни, просто чтобы пролом расширить.

Во дворе послышался яростный лай.

Макар с утроенной энергией рванул доску на себя. Она, хрустнув, сломалась, и Макар, потеряв равновесие, чуть не покатился вниз.

– Есть! – Радостно воскликнул Макар.

Три рывка, и в крыше показалось отверстие достаточное для горе-кладоискателей.

– Лезь первый! – Крикнул Макар. – Я ещё кое-что сделаю.

Веня не стал пререкаться, тем более, что лай раздавался почти у дверей.

Ещё никогда он не радовался так солнечному свету. Как он сейчас понимал узников темниц из романов о средневековье!

Из дыры вылезли на свет две доски, а Макар крикнул:

– Вынимай!

Немного недоумевавший Веня вытащил доски. Следом выскочил Макар, с невесть откуда взявшимся в руках ржавым молотком и несколькими гвоздями-дюймовками. Проворно положив на пробоину доски крест-накрест, он ловко, в несколько ударов, прибил их к крыше. Не успел он закончить, как в щель сунулась оскалившаяся пасть дворняги с явной примесью овчарки, и начала яростно рычать, брызгая пеной.

– Тикаем! – Макар сиганул с сарая на задворки и припустил в сторону забора. Не ориентировавшийся здесь Веня не стал ждать объяснений и побежал так, как никогда в своей жизни ещё не бегал. Позади слышались отборные ругательства старика и злобный переходящий на фальцет лай собаки.

Макар подбежал к забору и отодвинув доску крикнул:

– Сюда!

Через пару минут они уже сидели в подъезде и выглядывали в окно во двор, пытались унять свои рвавшиеся наружу сердца. Убедившись в отсутствии погони, Макар вдруг хлопнул Веню по плечу и начал истерично смеяться. От этого зрелища Веня тоже начал смеяться.

– Ой, всё! Я больше не могу! – спустя минуту Макар лёг на пол, а голова его ещё продолжала подпрыгивать, чуть не ударяясь затылком об пол. – Я думал всё, кранты нам. Ну ты молодец, как всё придумал и с дровами, как их повалить, и с крышей, с проломом.

– А ты, с досками этими. Я подумал ты совсем чокнулся, когда ты их начал оттуда вытаскивать! Ты где молоток-то взял?

– Да там, в сарае и приметил. Думал пол попробовать вскрыть, а видишь, по-другому пригодился. Я ж сразу смекнул, если мы проскочим, то и собака пролезет. Думал сначала ей по морде дать, когда она зубами в щель-то защёлкала, а потом думаю, она-то чем виновата? Тем что у неё хозяин больной придурок? Не, я животных никогда бить не буду. И батя говорит, самый страшный зверь – это человек. Нет люте́е зверя!

Спустя ещё полчаса, ребята сидели у Вени дома и обсуждали, что могло быть в той куче макулатуры, когда внезапно Макар остановился и сказал:

– Знаешь, ты теперь мой самый, самый друг! Другого, кто вот так бы не испугался и остался со мной на съедение собаке, наверно, и не будет никогда.

– Знаешь, а я тебе боялся сказать, но ты у меня единственный друг. Ко мне никто вот так не приходил, а в классе все только смеются.

– Ну если хочешь, только скажи, я любому морду намылю. Я слышал, у нас скоро в секцию по боксу набор будет, я пойду. Хочешь со мной? Там научат так драться, что хоть один против пятерых, а то и десятка.

– Нет. Лучше я тебя, если что, попрошу! – Улыбнулся Веня. -Драки это не по мне. Ты ведь мой друг!

Глава третья. Комер.

Прошлое растёт, а будущее сокращается. Все меньше шансов что-нибудь сделать – и все обиднее за то, чего не успел (с).

Харуки Мураками.

Годы учёбы в техникуме Вениамин не очень любил вспоминать. Он начал своё образование и учился правилу «копейка рубль бережёт», а страна начала стремительно разваливаться и забывать не только о копейках, но и о самих рублях, в почёте были условные единицы.

Изголодавшаяся по продукции лёгкой промышленности страна, благодаря сначала кооператорам, а потом коммерческим магазинам, наконец увидела разнообразие и обилие одежды, техники и прочих товаров.

Тяжёлая же промышленность, на деле оказавшаяся не такой уж и тяжёлой, начала легко просачиваться через границу, в виде металла, древесины и прочего народного достояния. Обогащая при этом отнюдь не народ, в широком смысле этого слова.

Уже привычный дефицит капитулировал под натиском бартера и челноков, но стремительно нищающая основная масса населения была этому уже не рада. Хорошо, конечно, иметь на прилавках десятки видов колбасы, как на пресловутом загнивающем западе, но фиг ли толку, если зарплата позволяет купить только хлеб, на который её можно было бы положить. Да и то, если эту самую зарплату не задержат на полгода.

Министр финансов во всеуслышание заявлял о желании стать безруким, но спустя некоторое время народ, поверивший было ему, хотел уже не только его руки, но и голову, а самые ретивые говорили и о других его, более интимных, органах.

Пришло новое поколение хозяйственников, у которых вся бухгалтерия была в голове или, в лучшем случае, в записной книжке. Налоги, учёт, что это вообще? Купил, потом в три раза дороже продал, и на эти два процента живёшь. А в орфографическом словаре самые знакомые слова это – ОППАзиция, ЧИСТАписание и ТИПАграфия.

Кроме того, перспективе нормально работать Вениамину, по только что полученной профессии, после окончания техникума, мешало горячее желание военкома поскорее заполучить его под своё попечительство.

Маму сократили, и она за год поменяла три работы. Сбережений особо не было, помощи ждать не от кого. Поэтому, когда Веня пошёл в армию, она вздохнула с облегчением.

По причине слабого зрения, испорченного, как говорила мама, из-за своей неуёмной любви к чтению, Веня попал в стройбат.

– Стройбат – самые страшные войска! Нам даже оружие не дают! – Так шутили сами о себе его сослуживцы.

Но для Вени отношения в его части были даже лучше. Вопреки всем известному лозунгу, не менее известного рода войск: «Никто кроме нас!», здесь царил принцип: «А с фига ли мы?»

Нормально работаешь и никто тебя не замечает. Совмещаем пространство и время: «Копаем отсюда и до обеда». Не умничаешь, и тебе не задают глупых вопросов.

Его воинская часть была под Ленинградом. Вопреки всем ужасам, рассказываемым о службе в армии того периода, конкретно он отслужил более – менее неплохо, в относительном тепле и сытости.

Его приметил прапорщик Нурмамедов, заведовавший складом. Заинтересовавшись записью в личном деле «бухгалтер», он, оставив при себе молчаливого новобранца, был поражён талантом того знать в любой момент сколько, чего и где находится у них на складе.

Правда, эта же черта имела нехорошую «побочку». Веня с беглого взгляда подмечал любые перемещения хранимого имущества. Он искренне удивлялся, как из-под опечатанной двери склада, ночью, мог запросто быть унесён мышами ящик тушёнки. Ну, по крайней мере, по версии Нурмамеда.

Да, да, Нурмамед. По обычаям своего аула он был Нурмамедом Нурмамедовичем Нурмамедовым. Его отец, его дед и так далее, все были Нурмамедами. Когда его смогли каким-то образом завлечь на получение паспорта к единственному своему идентификатору – Нурмамед, он получил фамилию и отчество, а заодно и повестку, и сразу же отправку в учебку в армию. Всё по стандартному сценарию:

«Как попал в армию? Спустился с гор за солью – забрали служить.»

–Валико! – Так на кавказский манер, он изменил фамилию своего головастого рядового, Валькер.

– Ты не поверишь! Я раз подхожу к складам, смотрю и думаю, откуда-то такса приблудилась, лежит у ворот. С руку мою, по плечо. Подошёл ближе, а это крыса! Посмотрела на меня и так вальяжно пошла, во-о-о-н под тот пандус. Ни капли страха! Вах, боюсь.

Памятуя фразу Суворова: "Любого интенданта после пяти лет службы можно вешать безо всякого суда", Веня делал вид, что верит. Тем более служить здесь было намного лучше, чем под Алакуртти, где находилось одно из их подразделений.

На учения некоторые из ребят ездили туда и, по возвращении, уже никогда не становились прежними. Про саму тамошнюю часть ходили легенды. Говорили, что уйти на дембель с полным комплектом родных зубов, было почти невероятным чудом.

Хотя о том, что не всем легендам можно верить Веня скоро убедился сам, благодаря забавному случаю. Один раз, они на машине поехали на базу, получить кое-что по мелочи. В очереди, в разговоре обычно первый делом узнают, кто откуда. Когда Веня сказал откуда он, его собеседник только и смог сказать:

–Да ну на!.. А ты знаешь там у вас, за южным портом и угольной базой, хабзайка есть, на мотористов учат?

–Ну да. Если с центра едешь вдоль побережья, тогда дорога прямо, а налево, от берега вглубь, отворотка большая на промзону, я там и живу.

И поведал тогда ему служивый этот историю про Венин родной город, где жил-поживал он столько лет, а всей правды жуткой не знал.

Был он как-то у них проездом. И позвал его к себе в гости заехать одноклассник, невесть как попавший учиться в эту самую хабзайку и живший при ней в общежитии. Ехал он к нему днём на автобусе. Вид из окна был невесёлым, но, как говорится в песне «мёртвые с косами вдоль дорог стоят», такого не было.

Встретились они с приятелем, начали они отмечаться, злоупотреблять, а тот его сразу предупреждает: «Если напьёмся и кто позовёт догоняться, ты ни-ни, как стемнеет из общаги без меня не ходи». Ну, пока суть да дело, отметили крепко. Начали рано, клюнул он носом и проснулся уже часов в одиннадцать вечера. Друга нет, все спят бухие. И спросить не у кого, как утром автобусы ходят. А утром поезд у него, не то чтобы рано, но и добираться непонятно, как и сколько.

Подумал, вещи схватил, да и почапал. Думает: до вокзала доберусь, там всё веселее, видеосалоны тогда ещё в моде были, да и наливали пассажирам в кафешках не стесняясь, в любой время, в любую тару. Хоть в мыльницу.

Стоит он на остановке значит. Машины едут, но не подбирают. Он вроде и выглядит не как бомж, но и люди, может по делам своим торопятся, а может знают, что наверняка не по пути. Бог их знает, может просто говнюки, и такое бывает. Но потом даже два такси с зелёными огонёчками проехали. Странно.

А в третьем таком такси, дверь метрах в двадцати до него не доезжая, распахнулась и шофёр крикнул во всё горло, словно духов отгоняя, и не снижая скорость:

– Запрыгивай на ходу, я тут останавливаться не буду!»

Тут рассказчик сделал паузу, словно ещё раз переживая откровение, накатившее на него в тот момент. Запрыгнул он, на автомате почти, в машину и вспомнил предупреждение друга своего, а по спине прошёл нехороший холодок и остаток хмеля вышибло на раз. Изловчился он и дверь захлопнул.

А водила всю дорогу поглядывал на него, словно зомби у кладбища подобрал, а не пассажира на общественной остановке. И по приезду на вокзал взял с него очень по-божески и жест на прощание сделал, как показалось этому бедолаге, будто перекрестил его.

Веня, конечно, хотел убедить его, что всё не так плохо на самом деле. И что просто совпало, может с той самой угольной базы зэка какой сбежал в то самое время. Но даже Нурмагомед, знавший его, как облупленного, посмотрел тогда на него как-то по-особенному, то ли с уважением, то ли даже с опаской.

Такие вот городские легенды.

Но вернёмся на наш склад.

Ещё, например, удивительно было Вене, почему сапоги, не побывавшие в употреблении согласно ведомостям и находящиеся у них на хранении, были в таком состоянии, словно в них отходил уже не один призыв. И самое главное проверяющие, посещавшие склад, как и прапорщик, не замечали этого удивительного факта.

Но это уже относилось к талантам самого прапорщика, а Веня списал это на особенности своего восприятия. Мы же с вами помним садик и беседу с мамой о том, что надо иногда делать вид, что ты что-то забыл.

Ну и, конечно, скидку надо было делать на то, что после радушного приёма Нурмамедом этих самых проверок, в их убогой каптёрке, с режущим глаз и не вяжущимся к обстановке, богатым столом, с яствами неведомо откуда взявшимися у простого прапорщика, редко кто мог уйти на своих двоих.

Был представитель маленького народа гор, название которого Веня так и не запомнил, горячим и вспыльчивым, но на самом деле отходчивым, добрым, и щедрым. Судя по всему, как появлялись у него деньги легко, так же легко и уходили.

Когда срок службы Вени подходил к концу, стал он его уговаривать остаться на сверхсрочную, прапорщиком: «Ты не понимаешь, на гражданке сейчас анархия. А мы с тобой такие дела тут будем делать, вах, всё будет у тебя! Квартиру служебную сделаем тебе, чего ты там на севере своём забыл? Маму сюда перевезёшь.»

Он даже выбил Вене краткосрочный отпуск, чтобы тот посоветовался с мамой. Но Веня вернулся с твёрдым желанием вернуться на гражданку, а Нурмамед, вопреки опасениям Вени, не стал сетовать, что тот обманул его надежды, и сказал только: «Мама это святое, береги её.»

Был он человеком душевным. Пел он песни, когда занимался своими нехитрыми складскими делами, на своём гортанном языке в полный голос. Как-то раз, он долго рассказывал о том, как красивы, неведомые Вене горы на его родине. Веня, конечно, знал об альпинистах, о восхождениях, об Эвересте, Килиманджаро и Памире, но никогда не понимал, что заставляет людей забираться, рискуя жизнями, на эти самые горы.

Уходил на дембель он по гражданке. В его гимнастёрке и парадке, да и в сапогах наверняка ещё кто-то походит, подумал он. Нурмамед подарил ему, сняв со своей руки, электронные часы Casio, ставшие модными в то время.

– Будешь в Ленинграде, заходи в гости не стесняйся. Тут тебе всегда рады. А уеду домой, напишу тебе. Приедешь к нам – я тебе покажу, как красивы горы, как гостеприимен наш народ. Вино, шашлык… Минералка прямо из земли ключом!

Двери автобуса закрылись, и Веня проводил взглядом оставшегося на остановке кудесника склада воинской части 40311.

А дома его встречал Макар. Да не просто Макар, а Макар 2.0!

За два года, что Веня топтал, так сказать, кирзовые сапоги, Макар сделал огромные шаги. Но, обо всём по порядку.

Бокс!

Это определяющее слово.

При чём ту бокс, скажете вы. И вы, конечно, будете… не правы.

Бокс, бокс и бокс. Три раза бокс, как три раунда в этом самом боксе.

Первый раунд. Бокс.

Макар, как и сказал в тот памятный день, когда они с Веней чуть не стали обедом для собаки, пошёл на занятия по боксу. И делал большие успехи. За год он сделал то, на что другим требовались два, а то и три года тренировок.

Тренер отмечал его раскованность и нацеленность на атаку. В Макаре не было инстинктивного страха. Наставник, конечно, бывало ругался за то, что его ученик нарывался и иногда его даже присаживали "отдохнуть" на настил более опытные спарринг партнёры, но в то же время он понимал, что это всё были ребята, с которыми его ученик, по-хорошему, и не должен был ещё встречаться на ринге. Причём, спустя пару месяцев тот возвращал им должок с лихвой.

Через полтора года, на весеннем чемпионате города среди мальчиков, он занял второе место, уступив лишь перворазряднику с гораздо лучшей техникой. А осенью, после спортивного лагеря, его взяли на соревнования в Ленинград, и он снова проиграл только в финале, и то, явно из-за предвзятости судей.

С ним боксировал тоже Николай, долговязый парень из Ленинграда. Их бой так и прозвали: Два Н. Во-первых: два Николая, а во-вторых: два нокдауна. Причём сначала на настил присел Макар. Судья отсчитал положенные секунды. Соперник посчитал, что победа над, почти на голову ему проигрывавшим в росте, провинциалом, у него в кармане. И на последних секундах в нокдаун послал своего соперника уже Макар.

Многие говорили, что спас его только финальный гонг, хотя он и прозвучал раньше, чуть ли не на двадцать секунд. Этот бой принёс Макару звание кандидата в мастера спорта.

Второй раунд. Бокс.

Вы не подумали, а почему это Веня пошёл в армию, а Макар его встречал оттуда. Опять же бокс! Ещё не начала утихать радость от серебра на таких крупных соревнованиях, как на комиссии в физдиспансере врач констатировала значительное ухудшение зрения у юного спортсмена. Вердикт был однозначным, занятия прекратить!

Но нет худа без добра. Крепкий и шустрый в повседневной жизни подросток, на комиссии в военкомате с трудом не только видел, но и слышал врачей, а они, увидев запись в медкнижке со страшными словами «разрыв и отслоение», отпускали неудавшегося призывника, перешёптываясь: «Бедный мальчик! Не спорт, а калеки. Такое горе.»

То, что давалось другим за большие деньги или по большому блату, пришло к Макару прямо в руки, практически само.

Своё категорическое нежелание идти в армию, Макар Вене объяснял тем, что начинается время больших возможностей.

– Ты балда, Веня! У тебя же тоже вон лупы, коси! Сейчас начинается новое время. Я на батю хочу точку торговую оформить. Коммерческий магаз открою. «Комер» назову. Ну, типа, с намёком, на «бумер», это машина такая крутая. Я себе обязательно возьму потом! Товар поднаберём, я буду разруливать дела. У бати дружки с отсидки остались, они сейчас все в коммерцию подались. Знаешь какие бабки зарабатывают! А у тебя башка варит, ты ещё и бухгалтер, без пяти минут. Я – то так, мимо проходил. Без тебя и диплома не получил бы.

Третий раунд. Бокс.

По необъяснимой, для Вени, причине, когда он вернулся с армии, именно у боксёров дела в торговле шли лучше всех. Все самые лучшие точки на рынке, самые ходовые магазины, торговые базы, оказались под руководством друзей Макара по спорту. Даже в милиции оказалось множество друзей или, как Макар говорил, братанов – спортсменов. Веня точно помнил, что вся секция, все смены, вместе взятые, со всеми, кто бросил занятия через пару недель и первого разбитого носа, насчитывали от силы полторы сотни учеников. Сейчас же, по скромным подсчётам, их было не меньше тысячи.

Макар быстро определил друга детства в одну из своих точек. Присматривать за хозяйством, вести учёт, развивать ассортимент. За короткий срок, Веня не только вывел на чистую воду несколько нечистых на руку продавцов, но и значительно расширил рынок.

Потом, чуть въехав в суть происходящего, он сказал Макару то, о чём тот, как оказалось, и сам уже начинал задумываться. Расцвет торговли ширпотребом неминуемо пойдёт на спад, как в своё время торговля с ящиков на остановках или в киосках у продуктовых магазинов. Большие дяди с Москвы, по слухам, начали потихоньку скупать разваливающиеся производства.

Макар начал было подкатывать к цехам на промзоне, родным и близким с детства, думая организовать там складские площади для хранения, но ему быстро дали по рукам. На опустевшие и, казалось бы, никому не нужные, пустующие площади, уже наложена была лапа и по такой цене, что Макар квартиры в своём доме в деревяшке дороже купил, чем было отдано за тысячи «квадратов» цехов.

Кстати, да. В отличии от бывших начальников завода, получавших квартиры рядом с промзоной бесплатно, но предпочитавших переселятся в центр, Макар был патриотом мест своего детства. Его привязанность к своему дому, где прошло его детство, многим была совершенно непонятна. Ну, как бы то не было, когда у него появились деньги, он выкупил сначала все три квартиры на своём этаже. Потом весь подъезд, а потом весь дом.

Хотел организовать офис под одной крышей со своим родовым гнездом и ходить на работу в тапочках, но потом ему подвернулось офисное здание в портовой зоне. Отдали его ему за копейки, так как балансовую стоимость никто не удосужился пересчитать с цен развитого социализма. Главное, здание добротное, кирпичное. Какая никакая, а общая с портовыми властями, охраняемая зона с проходной. Далековато от делового центра, но Макар и не любил светиться. Многих своих знакомых, по дикому бизнесу 90-х, он уже проводил в последний путь.

Так и получилось, что он дал своей «деревяшке» вторую жизнь. Дерево оказалось неплохим и сруб не гнил. Обшить внутри и снаружи, облагородить дом, было делом техники. Так и появилась на окраине города усадьба, с теремом и четырёхметровым забором.

А гости по достоинству оценивали модные, в то время, евроремонт, почти загородную тишину и уют, а спустя какое-то время и дорогу сюда, которая странным образом попала в список на первоочередной ремонт.

Макар первое время частенько буквально затаскивал к себе Вениамина и Нину, благо жил Веня по-прежнему в двух шагах. Ему хотелось и показать, чего он добился, и ввести делового партнёра в круг своих знакомств. Но друг детства был далёк от всего этого. Он с недоумением воспринимал хвастовство друга, а-ля: «Ну, как тебе? Есть теперь к чему стремиться!» Ведь он помнил, как жил Макар в детстве, как они вместе мечтали не о роскоши и застольях, а о приключениях и дальних странах.

А потом они с Ниной сошлись окончательно и переехали в хрущёвку почти в центре.

Кто такая Нина? Точно, я ж совсем забыл, а Веня и не любил вспоминать годы учёбы.

Нина училась на курсе экономистов в том же техникуме, и сразу же заинтересовалась парочкой поступивших мальчишек. Веня, естественно, этот интерес не заметил, а вот Макар, так же естественно, принял этот интерес на свой счёт.

Макар, вообще, умел привлечь к себе восхищённые перешёптывания девчонок, и не только. Взять хотя бы тот случай, когда на ноябрьских каникулах они группой от техникума поехали в Ленинград на экскурсии.

Поселили их почти за городом. Каждый день, после очередной поездки по трём-четырём достопримечательностям, они возвращались больше получаса от метро на автобусе до конечной остановки маршрута.

На конечке, прямо лицом к остановке, стояла столовая, привычно разместившаяся в стандартном цоколе хрущёвки, куда они и заходили на свой поздний обед. Высокие ступеньки этого заведения общепита бросались в глаза едва открывались двери автобуса.

Половину предыдущей ночи Макар проболтал с пацанами с Казахстана, приехавшими, как и они, на каникулы на экскурсию и живущими в одном с ними, "люксовом" как они шутили, двадцатиместном номере на турбазе. Весь этот день Макар был в состоянии «поднять, подняли, а вот разбудить забыли». К тому же, в автобусе, несущем их группу, после особо изнурительных в этот день экскурсий, к долгожданному обеду, было на редкость многолюдно. И Макар всю дорогу ехал почти на подножке у дверей, не продвигаясь в салон.

Когда двери на одной из остановок открылись и он, наконец, увидел долгожданные ступени, он с облегчением ступил на тротуар. Выходящие люди толкали его, и он прошёл несколько шагов вперёд, глядя под ноги, чтобы не утонуть в круглогодичных, питерских лужах. Только после этого он поднял свой взгляд от асфальта.

Вместо столь милой, стандартной надписи: «Столовая», висела вывеска «Хозтовары» и дом был не пятиэтажный, а девятиэтажка! Макар, ещё не понимая до конца такой метаморфозы, обернулся и увидел отходящий от остановки автобус, из которого, с задней площадки, на него глядели застывшие в ужасе девчонки.

Автобус уходил в никуда, а он оставался неизвестно где, и куда ему надо ехать, он не имел никакого понятия. Любой подросток, наверно, в такой момент забился бы в истерике и закричал: «Я отстал, я потерялся!»

Любой, но только не Макар. Не раздумывая ни секунды, Макар побежал за автобусом, набиравшем скорость.

Ерунда. Непонятно зачем вообще автобусы, ведь скорость автобуса и человека равны! Постойте, или всё-таки нет?

Неизвестно, что было в голове у парня в этот момент и на что он вообще надеялся, но на следующем перекрёстке он действительно догнал автобус, вставший на светофоре. Но дело в том, что догнал он его перед самой сменой красного на зелёный и едва он упёрся руками в колени и согнулся, чтобы унять бешено стучащееся сердце, как автобус рванул дальше и девчонки потеряли его из виду.

А в автобусе, в это время, разъярённая классная руководитель пробиралась, с так удачно занятого сидячего места впереди, к вопящим девчонкам на задней площадке.

–Как отстал? Как вышел? Ну, этот Макаров! Найду его и точно прибью! Я так и знала, от него только одни неприятности! Ведь как я его не хотела брать!

А в это время пассажиры, оккупировавшие самые хорошие места с видом на тротуар, наблюдали, как их обгонял едущий по первой полосе троллейбус. На задней лестнице его, для выхода на крышу к усам, висел Макар, с таким непринуждённым видом глядя на автобус, что даже не верилось, что он снаружи, а не внутри транспорта.

Пешеходы на следующем переходе увидели, как от завернувшего троллейбуса отделился мальчик и, посмотрев на направление автобуса, пересекавшего перекрёсток, прямо, не спеша побежал за ним на остановку на другой стороне. Ну, что ж, бывает…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.