Евгений Моисеев
Нашу память не выжечь!

Посвящается всем тем, кто не вернулся с полей сражения, кто был замучен в фашистских застенках, моим товарищам – борцам антифашистского Сопротивления, прошедшим концлагеря смерти Штуттгоф, Маутхаузен, Гузен-1.

Обращение к читателям

Дорогие друзья!

Мысль о создании книги возникла у меня много лет назад. Я боялся, что с годами сотрутся в памяти эпизоды жизни в концлагерях, поэтому все, что видел, испытал в гитлеровских застенках, записывал в тетрадях. Получился большой архив, но написать книгу не хватало времени.

Прошли годы, а мысли постоянно возвращались к прошлому, пережитому. В памяти возникали годы войны, чудовищные преступления фашистов, антифашистская борьба во время оккупации Ростова-на-Дону, отправка в немецкое рабство, побег, гестапо, тюрьмы, концлагеря уничтожения Штуттгоф и Маутхаузен, Гузен-1. Невозможно было забыть моих товарищей, с которыми я прошел все ужасы «фабрики смерти»: холод, голод, болезни, систематическое массовое уничтожение людей. В памяти навсегда остались стойкие, мужественные воины, верные своей Родине, женщины и дети, проявившие силу духа и веру в Победу, несмотря на многие страдания. Так появилась на свет моя первая книга «Голос живой памяти».

Евгений Моисеев

Узнавая о печальных событиях нашей современной жизни и появлении неонацистов, я вновь и вновь вспоминаю об антифашистской деятельности русских, поляков, датчан, норвежцев и заключенных других национальностей. Мы были вместе в борьбе против фашизма!

Поэтому я решил рассказать больше о братской дружбе, сплотившей представителей разных стран в концлагерях, в своей второй книге «Нашу память не выжечь». В нее я добавил письма, которые мы писали друг другу на протяжении следующих десятилетий, в том числе в XXI веке. Ведь мы поклялись друг другу всю оставшуюся жизнь посвятить борьбе с фашизмом – и этой клятве оставались верны до конца жизни.

А теперь вкратце о моей биографии. Родился в рабочей семье в Ростове-на-Дону 2 сентября 1927 года. Был четырнадцатилетним подростком, когда в ноябре 1941 года в Ростов-на-Дону вошли фашисты. В оккупированном городе мы с друзьями помогали прятать от врага раненых бойцов Красной армии. В составе молодежной группы Сопротивления боролся с фашистским режимом, а в октябре 1942 года был насильно угнан в Германию на принудительные работы. Дважды совершал побеги из лагеря Капен, прошел гестапо и две тюрьмы. Находился в концлагерях Штуттгоф, Маутхаузен, Гузен-1.

5 мая 1945 года освобожден от фашистской неволи. Вернувшись в Ростов, окончил горноспасательный техникум, Ростовский машиностроительный институт (ныне Донской государственный технический университет), работал в Подмосковье на оборонном заводе. Затем десять лет на заводе «Ростсельмаш», в тресте «Южстальконструкция», в технологическом институте «Оргтягстрой» и на других предприятиях. Вплоть до 2022 года занимаюсь общественной работой по патриотическому воспитанию молодежи.

Мои регалии: член Ростовского городского клуба ветеранов и молодежи «Патриот», Ростовской региональной организации борцов антифашистского сопротивления и жертв нацистских репрессий, Интернационального комитета Маутхаузена, Межрегиональной общественной организации «Общество бывших российских узников Маутхаузена» (МОО «ОБРУМ»). А также председатель правления Ростовского отделения МОО «ОБРУМ», ответственный секретарь Донского союза юных защитников Родины.

Часть I. Признать геноцидом

Глава 1. Без вымысла

В 2022 году в Ростове-на-Дону произошло очень важное событие. В Ростовском областном суде рассматривались материалы об убийстве жителей региона и военнопленных фашистскими оккупантами в годы Великой Отечественной войны. Были озвучены факты массовых убийств в Ростове, Сальске, Новошахтинске, Новочеркасске, а также Целинском, Цимлянском и Чертковском районах. Огромную ценность имели для суда показания очевидцев событий.

На заседание суда я, Евгений Васильевич Моисеев, узник трех фашистских лагерей смерти, приехал в сопровождении моей жены Ларисы Ивановны. В последние годы чувствую себя неважно, ведь мне уже девяноста четыре года. К тому же ослеп, но был убежден, что не могу не дать показания на суде. Ведь уже почти не осталось людей, которые могут рассказать о тех событиях, а, значит, на меня возложена особая миссия.

В ноябре 1941 года мне было четырнадцать лет, я видел массовые расстрелы людей в Ростове во время первой фашистской оккупации. Потом меня угнали на принудительные работы в Германию, а затем отправили в концлагерь смерти на уничтожение. Всего я прошел три концлагеря: Штуттгоф, Маутхаузен и Гузен-1. Видел, как людей травили газом, уродовали, сжигали в печах крематория. Чудом остался жив.

Уголовное дело рассматривалось в феврале и марте 2022 года, и 15 марта было вынесено решение: «Признать установленные преступления, совершенные в годы Великой Отечественной войны на территории Ростовской области фашистами и их пособниками в отношении ста восьмидесяти тысяч советских граждан из числа мирного населения и двухсот тысяч военнопленных, военными преступлениями против человечества, геноцидом славян и других национальных групп, входящих в состав населения СССР». В приговоре суда отмечен тот факт, что истребление советского народа было частью плана фашистской Германии на территории Ростовской области и всей оккупированной территории Советского Союза. Нацисты намеревались полностью избавиться от всего местного населения для того, чтобы в дальнейшем колонизировать немцами всю территорию Ростовской области.

Я рассказал многое из того, чему стал свидетелем во время войны, но рассказать хотелось ещё больше: о первых часах после входа фашистов в Ростов, ведь зверства в городе начались практически сразу. Хочу подчеркнуть, что преступления в отношении мирного населения совершали не только немцы-фашисты. Итальянцы и румыны, поддержавшие фашизм, тоже участвовали в захвате города и убийствах мирных граждан.

Самые страшные воспоминания о моем любимом городе Ростове-на-Дону связаны у меня с войной. Они больно отзываются в моем сердце. Недалеко от Театральной площади, напротив парка имени Вити Черевичкина, на улице 1-й Советской я стал свидетелем массового расстрела мирных жителей. В наши дни на стене, у которой были казнены ни в чем не повинные люди, установлена мемориальная доска. Это было в первую оккупацию нашего города, и сам я чудом избежал расстрела. А во вторую оккупацию Ростова именно в этом месте я попал в облаву, был схвачен нацистами и угнан в фашистское рабство…

Стоит мне хоть на минуту задуматься, закрыть глаза, как встают перед мысленным взором мои товарищи по совместной антифашистской борьбе в подполье во время оккупации Ростова, те, с кем испытал муки ада в концлагерях смерти, видел смерть, заглядывая в ее бездны. Их нет уже давно среди нас, но они для меня вечно живые и будут со мной, пока бьется мое сердце.

Вновь оживают в памяти радостные и счастливые дни детства. В парках имени Октябрьской революции и Александровском (ныне парк имени Вити Черевичкина) часто проводились пионерские и комсомольские праздники, устраивались концерты. И я тоже принимал в них активное участие.

Мы ходили на дневные спектакли в театр имени Горького, читали книги и пересказывали друг другу их содержание, делились впечатлениями, мечтами о будущем, строили планы. Все это было в советское время – радостное, интересное и счастливое. Мы с ребятами играли в мальчишеские игры: лапту, чехарду, айданы и многие другие. Нынешнему поколению большинство из них даже не знакомо. Здесь же, недалеко, – школа, где мы учились, наши дома, дворы и, конечно, стадион имени Сталина, позже переименованный в «Трудовые резервы». Расскажу о нашем поколении подростков 40-х годов и о страшной войне все как есть, без вымысла.

Парк имени Вити Черевичкина в наши дни

Огромное спасибо моей жене Ларисе – верной спутнице и помощнице во всех делах, по сути ставшей моим соавтором. Она вложила большие силы в то, чтобы систематизировать мои записи и архив фото. Без ее помощи издание моих книг не состоялось бы.

Мемориальный комплекс «Павшим воинам» с Вечным огнем на пл. Карла Маркса в Ростове

Глава 2. Как начиналась война

Погода в июне была солнечной, стояла теплынь. В школах заканчивались выпускные экзамены. Беззаботно играли дети, взрослые занимались своими обычными делами. Казалось, ничто не предвещало беду. День 22 июня 1941 года я помню во всех подробностях.

Рано утром я, Леня Ниретин, Жора Поталов и Петя Фурсов отправились на стадион. О таких говорят: «Отчаянные дворовые ребята». Мы и были отчаянными, но свою бурную энергию отдавали спорту. Все свободное время проводили на стадионе. По утрам бегали на зарядку, занимались легкой атлетикой, борьбой, увлекались футболом, теннисом. Не пропускали ни одного соревнования и часто сами участвовали в них. Очень любили ходить на Дон купаться, плавать. Зимой катались на коньках и на лыжах, мчались на санках с горки. Зимы перед войной были морозные, снегу выпадало много.

До войны занятиям физкультурой и спортом придавалось большое значение. Юноши и девушки сдавали нормы на значок ГТО. Действовали клубы гимнастики, легкой атлетики, борьбы, тяжелой атлетики, проводились футбольные матчи, соревнования. Мы входили в состав юношеской сборной команды общества «Динамо». Как раз в эти дни шла подготовка к соревнованию по футболу.

Занятия спортом сплачивали нас, делали сильнее, крепче физически. Постоянные тренировки выработали во мне самодисциплину, воспитали волю к жизни. У нас были хорошие наставники, опытные тренеры. Они учили нас не только достижению спортивных успехов, но и большое значение придавали дружбе в команде, вселяли в нас веру в себя. Как нам пригодились эти качества в суровые годы войны!

В немецком плену я часто вспоминал о тех счастливых днях и уверен, что моя спортивная закалка, воля к жизни, любовь к Родине помогли мне выжить, не сломиться, справиться с теми ужасами, которые ежедневно, ежеминутно испытывали узники концлагерей смерти.

Итак, когда мы пришли на стадион, то увидели много ребят из разных спортивных секций. Они готовились к предстоящим соревнованиям, отрабатывая технические приемы в своем виде спорта. В этот день мы тренировались дольше обычного. Занятия в школе уже закончились, поэтому мы не спешили покидать футбольное поле, хотелось подольше пообщаться с друзьями. Никто из нас и предположить не мог, что это была наша последняя совместная тренировка.

Домой мы возвращались через парк имени Октябрьской революции. Он еще дышал ночной прохладой. Стояла какая-то особенная тишина, только птички щебетали, перескакивая с ветки на ветку. Немного уставшие, мы шли не спеша, вдыхая аромат свежей, сочной зелени, ярких цветов на клумбах. Конечно, на земле много уникальных красивых мест, но здесь, в этих родных для нас местах, были наши дома, стадион, школа, любимый парк, и мы чувствовали себя дома. Здесь нас окружало все самое дорогое, согревающее наши души.

Мы мирно беседовали, обсуждали, как проведем лето. «А не поехать ли нам за Дон на несколько дней? – предложил Леня Ниретин. – Возьмем палатки, будем купаться, плавать, кататься на лодке, вечером сидеть у костра». Мы с удовольствием согласились. Вся дальнейшая жизнь нам казалась прекрасной. Никто из нас не знал, что в те минуты на советскую землю уже падали бомбы с фашистских самолетов.

Выйдя из парка, мы увидели, что у наших домов, вдоль парка Революции, на травяной поляне, где проводились собрания жильцов, где обычно играли дети, собралось много людей. Кто-то вытирал слезы. Среди них находилась и моя мама. Я подошел к ней. Она обняла меня за плечи и на мой немой вопрос ответила: «Сынок, началась война».

Мы поспешили к нашей школе. В школьном дворе уже собрались ученики, учителя. Известие о внезапном, вероломном нападении гитлеровской Германии на нашу страну больно отозвалось в сердцах и душах взрослых и детей. Учителя успокаивали школьников и говорили, что наше дело правое, враг будет разбит – Победа будет за нами!

Здесь я хочу сделать отступление и рассказать о школе, в которой учились мы с товарищами.

На Верхненольной улице, рядом с парком Революции, стоял красивый православный храм во имя иконы «София Премудрости Божией». В 1934 году его закрыли, а в 1935 году сначала разрушили стены и купола, а потом взорвали. Мне было тогда восемь лет, и я хорошо запомнил этот день. Вокруг собралось много людей, которые плакали, крестились, глядя на происходившее варварство и кощунство. И еще я запомнил, как какой-то мальчишка лет тринадцати забрался на крышу разрушенного храма и стал кривляться, приплясывать, размахивать руками. Стоявшие внизу люди ругали его, кричали, требуя, чтобы он слез, грозили кулаками, но он не унимался. Через какое-то время по нашей улице прошел слух, что этого парнишку парализовало, и люди между собой говорили: «Вот тебе и божье наказание». В годы войны я часто вспоминал об этом ужасном случае.

Позже, в 1937 году, метрах в пяти-семи от разрушенного храма построили школу № 90, ныне это лицей № 11. Я стал учиться в ней, а до этого ходил в школу № 8 (довоенный номер). Вскоре на базе школы № 90 (довоенный номер) была открыта артиллерийская школа. В нее принимали только тех ребят, которые учились на «хорошо» и «отлично». Туда приняли меня и некоторых моих друзей. Наряду с общеобразовательными дисциплинами мы изучали военное дело. В парке военкомат проводил занятия: нас учили разбирать и собирать пулемет «Максим». В конце парка был установлен большой деревянный щит, укрепленный на бревнах. Здесь мы соревновались в стрельбе из боевых винтовок, пулемета.

Проходили подготовку в системе ГТО. У многих из нас уже были значки «Ворошиловский стрелок» и «Готов к труду и обороне». Помню, как мы играли в войну – «красные» против «белых». Нас привезли в район Ботанического сада. Расположились мы у железной дороги и водопада. Игра началась вечером, а закончилась ранним утром. Уставшие, но радостные, с песнями мы возвращались домой. Это было летом 1941 года, а через несколько дней началась война.

У нас были замечательные учителя. Они прививали нам любовь к Родине. Не могу не рассказать об одном любимом всеми учениками преподавателе биологии, естествознания и зоологии Михаиле Ивановиче Шоя. Наш учитель жил один. Жена у него умерла, детей не было. Все свободное время он проводил с учениками, любил как родных, и они все, от мала до велика, отвечали этому доброму и отзывчивому человеку взаимностью. Михаил Иванович постоянно ездил с учениками в Ботанический сад, зоопарк, рассказывал много о растительном и животном мире, одновременно обучал ребят фотоделу и сам не расставался с фотоаппаратом, поэтому у него были целые фотоальбомы.

Как только началась война, мы проводили его на фронт. Он прошел всю войну от Сталинграда до Вены в качестве фотокорреспондента. Воевал в 13-й гвардейской дивизии, которой командовал генерал-майор А. И. Родимцев, ставший за годы войны дважды Героем Советского Союза. Во время тяжелых боев, под жесточайшим обстрелом противника, он запечатлевал на пленку эпизоды сражений, беспримерный героизм советских солдат, землю, почерневшую от огня и изуродованную фашистскими снарядами.

А зимой 1942 года, когда лавины немецких дивизий были остановлены под Сталинградом, окружены и зажаты в железных тисках Красной армии, когда длинные колонны военнопленных шли нескончаемым потоком по разрушенной и залитой кровью сталинградской земле, Михаил Иванович фотографировал сдающихся фашистов, которые еще год назад представляли собой непобедимую армию Паулюса.

Затем наступление, освобождение родной земли от немцев. И вновь Михаил Иванович со своим фотоаппаратом в солдатских сапогах отмерял сотни километров: под свист пуль и осколков снарядов увековечивал подвиги советских солдат. Он был награжден орденом Красной Звезды, несколькими медалями.

После войны Михаил Иванович работал в школе № 58 и в спецшколе авиации. Учеников поражала многочисленность наглядных пособий, используемых им при объяснении материала. Здесь были и гербарии, и всевозможные археологические находки, и полезные ископаемые, чучела птиц… Многие из этих экспонатов могли бы по праву занять место в краеведческом музее.

Учитель Михаил Иванович Шоя

Михаил Иванович вместе с накопленными знаниями отдавал своим ученикам частицу своей души, щедрой бескорыстной любви. Для нас Михаил Иванович был больше чем учитель, к нему шли как к дорогому и близкому человеку.

Глава 3. И ушли за солдатом солдат…

Всеобщая мобилизация на фронт в Ростове-на-Дону началась с первых дней войны – в июне 1941 года. Мужчины и молодые ребята из наших домов с Верхненольной улицы уходили на фронт. В газетах писали: «Бить и уничтожать зверье фашистское беспощадно. Метко разить врага без промаху. Быть храбрым в бою…».

У военкоматов стояли огромные очереди добровольцев. Те, кого в армию не брали, вступали в народное ополчение. Фашистская Германия, сумевшая захватить к лету 1941 года половину стран Европы, не ожидала такого мощного сопротивления и начала народной войны. На защиту Отечества поднялся весь народ. В первые дни войны ушли на фронт мой дядя, Григорий Дорошенко, мои двоюродные братья Александр Дорошенко, Петр Дорошенко, Виктор Трудненко, Илья Дорошенко, Валентин Серпов, четверо из них погибли.

Перед уходом они зашли к нам домой проститься. Мама поставила угощение на стол. Мой отец, Василий Петрович Моисеев, поднял рюмку и сказал: «Дорогие сыночки! За Победу над врагом!» и добавил: «Вспомните мои слова, кто останется из нас жив, фашистская Германия войну проиграет». И тоже вскоре ушел на фронт. Сражался в 56-й армии. Дважды освобождал Ростов, трижды был контужен, участвовал в боях за Будапешт, освобождал город Грац в Австрии.

Мой отец Василий Петрович Моисеев, сражавшийся в 56-й армии, освобождавший Будапешт

Вечером 22 июня город был погружен во тьму: начала действовать светомаскировка. В жилых домах и служебных помещениях на окнах появились светозащитные шторы. У репродукторов собиралось много людей. С замиранием сердца они ожидали сообщения Совинформбюро в надежде услышать что-то утешительное.

С первых же дней объявления о вероломном нападении гитлеровской армии на нашу страну жители Ростова включились в подготовку к войне. В конце июня на городских площадках Ростова начали проводить учебно-показательные занятия по тушению зажигательных авиабомб, учили, как действовать в условиях воздушных нападений. Были организованы ночные дежурства населения в домах, на улицах. Мы с друзьями тоже принимали в этом участие. По два-три человека вечером выходили на дежурство, следили за окнами, чтобы нигде не светился огонек. На крыши домов нам приходилось поднимать бочки, там их наполняли водой, затаскивали ящики с песком и пожарный инвентарь: лопаты, кирки, ведра, клещи.

Вскоре мы с братом, Георгием Трудненко, обратились в Пролетарский военкомат с просьбой направить нас добровольцами на фронт. Он был старше меня, и его зачислили в армию, а мне отказали.

– Возьмите меня на фронт, – умолял я майора.

– Ты еще маловат, – отмахнулся он.

– Я умею стрелять, – настойчиво сказал я и показал значок и удостоверение «Ворошиловского стрелка».

Майор что-то тихо сказал старшему лейтенанту и, повернувшись ко мне, сказал:

– Будешь строить оборонительные укрепления, помогать военкомату.

В начале июля в Ростов и область стали прибывать беженцы. Они рассказывали, как их беспощадно расстреливали немцы с самолетов, очень много людей погибло в пути.

27 июня 1941 года ЦК ВКП(б) и СНК СССР приняли постановление «Об эвакуации населения, промышленных объектов и материальных ценностей из прифронтовой полосы». Некоторые стали семьями уезжать из города. Началась подготовка к эвакуации промышленного оборудования. В конце сентября – начале октября началась организованная эвакуация городских предприятий, таких как «Ростсельмаш», завод № 458, завод № 513, Ростовский паровозоремонтный завод, завод «Красный Аксай», Донская государственная табачная фабрика, фабрика им. Микояна, завод «Пролетарский молот», крупозавод № 1, завод им. Ворошилова, конезавод им. В. И. Ленина. Эвакуировались и высшие учебные заведения, такие как Ростовский институт инженеров железнодорожного транспорта, Ростовский государственный педагогический институт.

Сигналы воздушной тревоги участились. По радио диктор бесконечно объявлял: «Воздушная тревога! Воздушная тревога!». Тревожно и протяжно гудели заводские трубы, сирены.

К концу октября были эвакуированы почти все крупные предприятия и учреждения. С начала войны многие школьные здания были переоборудованы под госпитали. Учеников распределяли по другим школам. Через полтора-два месяца в госпитали стали поступать раненые. От них люди узнавали последние новости о положении на фронтах.

Обстановка в городе усложнилась, новости с фронта были неутешительные. Наши войска отходили на восток, в городах и селах зверствовали немецкие оккупанты.

В конце первой декады октября во всех районах города было дано распоряжение уничтожать склады с продовольствием. В июле по радио объявили указание Иосифа Виссарионовича Сталина: «Ничего не оставлять врагу на временно оккупированных территориях».

На заводе шампанских вин разбивали бочки с вином и содержимое потоками выливали в Дон. От комбината «Рабочий» рекой текло подсолнечное масло. Люди кружками черпали и наполняли ведра, кастрюли драгоценными жидкостями. Сахар, мука, крупы, мыло были сброшены в Дон. Люди с недоумением наблюдали, как по реке плыли печенье, сушки.

На 13-й Линии бушевало пламя, горела нефтебаза. Отступая, наши взрывали заводы, фабрики, поджигали зерно. Выполнялось распоряжение Сталина.

Глава 4. История Священной войны

В книге «Великая Отечественная война Советского Союза. 1941–1945. Краткая история» рассказывается о грандиозных гитлеровских замыслах – и о том, что им помешало.

«В декабре 1940 года Гитлер утвердил тщательно разработанный германским генеральным штабом стратегический план войны против СССР под кодовым названием «Барбаросса».

На основе его был разработан план «Ост». Он был программой подавления огнем и мечом славянских народов, в первую очередь народов Советского Союза. Согласно плану, восемьдесят-восемьдесят пять процентов поляков, шестьдесят пять процентов украинцев, семьдесят пять процентов белорусов подлежали «выселению», то есть уничтожению. Захватчики ставили своей целью «разгромить русских как народ, разобщить их». Всего в европейской части СССР и Польше гитлеровцы намеревались уничтожить не менее ста двадцати-ста сорока миллионов человек. Для массового истребления мирных жителей создавались специальные команды, готовилась соответствующая «техника». Наставляя на это черное дело своих единомышленников, Гитлер говорил: «Мы обязаны истреблять население, это входит в нашу миссию охраны германского населения. Нам придется развить технику истребления населения… Я имею право уничтожить миллионы людей низшей расы, которые размножаются, как черви». Оставшихся в живых советских людей гитлеровцы хотели превратить в рабов, в «неполноценное» население.

Выполнить эти зверские замыслы планировалось методом «молниеносной войны», который принес фашистским полчищам успех на Западе и вскружил голову гитлеровскому генералитету.

Конечно, это был несбыточный, авантюристический план, который исходил из недооценки сил Советского Союза. Однако фашистское руководство тщательно готовилось к войне на Востоке. Особые надежды оно возлагало на ударную мощь крупных танковых группировок, их поддержку массированным применением авиации. К моменту нападения на СССР вооруженные силы фашистской Германии являлись самыми мощными в капиталистическом мире по своей численности, вооружению и боевому опыту. История войн не знала таких громадных полчищ, созданных одним государством…

К нападению на СССР вместе с Германией готовились все страны фашистского блока: Италия, Финляндия, Румыния, Венгрия. На определенном этапе в войну против СССР намеревалась вступить и милитаристская Япония, сухопутные войска которой в количестве пятидесяти дивизий находились вблизи советской дальневосточной границы…

Непосредственную охрану нашей границы несли части пограничных и внутренних войск в количестве ста тысяч человек. На многих направлениях фашистские полчища превосходили советские войска в три-четыре раза…

В соответствии с планом «Барбаросса» гигантская армада фашистских войск была развернута для наступления на трех основных направлениях: ленинградском (группа армий «Север»), главном, московском (группа армий «Центр») и киевском (группа армий «Юг»). Войну против СССР гитлеровцы начали внезапным нападением. В ходе пограничных сражений они намеревались окружить и уничтожить главные силы Красной армии, чтобы быстро овладеть важными центрами нашей страны, закончить войну до наступления зимы…

К моменту нападения на СССР вооруженные силы фашистской Германии являлись самыми мощными в капиталистическом мире по своей численности, вооружению и боевому опыту. История войн не знала таких громадных полчищ, созданных одним государством…

22 июня 1941 года война, как огромное общенародное бедствие, обрушилась на миролюбивых советских людей. В этот день ранним утром немецко-фашистские войска совершили разбойничье нападение на нашу Родину. Вместе с Германией в войну вступили войска Румынии, Италии, Финляндии, Венгрии.

В начале войны для нашей страны сложилось крайне тяжелое положение. Скрытая подготовка к нападению и его внезапность, превосходство в численности и вооружении войск давали врагу хотя и временные, но большие преимущества. Гитлеровская армия в начале войны добилась крупных военных успехов, оккупировала значительную часть западных областей страны, тем самым поставив наши войска и экономику страны в чрезвычайно тяжелое положение…

С первых дней войны враг встретился с ожесточенным, поистине героическим сопротивлением советских пограничников. До последнего патрона они сражались против фашистских полчищ. Всему миру известна эпопея героической защиты Брестской крепости. Ее оборона продолжалась более месяца…

Агрессор нес большие потери в людях и боевой технике, его продвижение вглубь страны с каждым днем замедлялось. Легкой прогулки фашистских полчищ, как это было на Западе, по советской земле не получилось. Менее чем за месяц боев они потеряли около ста тысяч солдат и офицеров, до половины брошенных в бой танков и почти тысячу триста самолетов. Большие потери понесла и Красная армия, вступившая в войну в чрезвычайно тяжелых условиях…

Гитлеровцы не ожидали, что их будет атаковать мощное партизанское движение, что в прифронтовых городах на добровольных началах будут созданы отряды и дивизии народного ополчения. Высоким патриотическим подвигом народа явилось перебазирование на восток страны в чрезвычайно тяжелых условиях свыше тысячи пятисот промышленных предприятий. В кратчайшие сроки они приступали к выпуску военной продукции на новых местах. В срыве фашистского плана «молниеносной войны» огромную роль сыграли героические защитники городов Ленинграда, Минска, Смоленска, Киева, Одессы, Севастополя, Тулы, Москвы. Отвечая на вопросы на Нюрнбергском процессе военных преступников, когда они начали понимать, что план «Барбаросса» терпит крах, фельдмаршал Кейтель произнес одно только слово: «Москва».

Зверства фашистских захватчиков носили массовый организованный характер, являясь следствием официальных директив самых высших нацистских инстанций. Об этом говорит и официальное обращение гитлеровского командования к солдатам Восточного фронта: «Уничтожь в себе жалость и сострадание, убивай всякого русского, советского. Не останавливайся, если перед тобой старик или женщина, девочка или мальчик, убивай, этим ты спасешь себя от гибели, обеспечишь будущее твоей семьи и прославишься навеки». Так и поступали фашистские захватчики.

Разрабатывалась система для уничтожения попавших в плен бойцов и командиров Красной армии. Одним из самых чудовищных документов германского верховного командования была директива от 12 мая 1941 года об отношении к политработникам Красной армии. Они объявлялись особо опасными для осуществления плана колонизации Советского Союза, для усмирения покоренной страны, для немецко-фашистской армии. Директива требовала немедленного физического уничтожения политработников, попавших в плен…

План «Ост» предусматривал полную ликвидацию всякого образования. Программа обучения должна была включать только «простой счет, самое большее до пятисот, умение расписаться, внушение, что божественная заповедь заключается в том, чтобы повиноваться немцам…»

«Я, обещал Гитлер, освобождаю человека от унизительной химеры, называемой совестью. Мы вырастим молодежь, перед которой содрогнется мир, молодежь резкую, требовательную и жестокую. Я так хочу. Я хочу, чтобы она походила на молодых диких зверей. Я так хочу».

На временно захваченных территориях Советского Союза нацисты осуществляли свой план порабощения «восточного пространства». Бесчинства гитлеровцев на советской земле не знали пределов. С первых лет войны массовый характер принял насильственный угон советских граждан на принудительный, рабский труд в угоду фашистского рейха. Всю Европу Гитлер покрыл сетью концентрационных лагерей, с газовыми камерами, крематориями, с подготовленными кадрами профессиональных убийц, палачей, садистов, насильников.

На оккупированной фашистами территории действовали четыре эсэсовских отряда «особого назначения», которые занимались массовым истреблением людей. «Фабрики смерти», созданные Гитлером, работали бесперебойно. Людей, обреченных на уничтожение, нескончаемым потоком гнали в газовые камеры. В эту дьявольскую выдумку гитлеровских палачей посылали русских и украинцев, поляков и белорусов, чехов и югославов, словом, сотни тысяч представителей славянских народов, которых Гитлер объявил «низшей расой». Полному истреблению, согласно фашистской доктрине, подлежали евреи и цыгане».

Глава 5. Подростки помогают рыть окопы

Во второй декаде сентября была объявлена мобилизация на строительство оборонительных сооружений вокруг Ростова.

Население города – женщины, подростки, те, кто по каким-то причинам не ушел на фронт, – было мобилизовано на строительство оборонительных рубежей вокруг города. Мирные жители рыли противотанковые рвы, окопы, щели, доты и дзоты.

Помню, как нас, подростков и женщин, посадили на грузовые машины – газики, трехтонки, полуторки – и повезли на северо-восток Ростова, за район завода «Ростсельмаш». Там мы работали несколько дней, рыли глубокие и широкие противотанковые рвы. Потом нас вывозили и на другие объекты за город. В короткий срок город был опоясан окопами и противотанковыми рвами. Строительство оборонительных сооружений продолжалось до самого прихода немцев.

В октябре мы с друзьями и жителями с Верхненольной улицы рыли щели, сооружали бомбоубежища напротив наших домов, в парке им. Октябрьской революции, где можно было укрыться всем, в чьих домах не было подвалов.

Несмотря на трудности и тяжелый физический труд с утра до вечера, мы выполняли все работы, ощущая единство с нашим народом, понимали, что наш труд нужен фронту. В эти дни мы особенно сплотились, старались держаться вместе, готовы были в любую минуту прийти на помощь своим товарищам.

В ту пору почти всем ребятам из нашей группы было по четырнадцать лет. Старшему из нашей команды, моему хорошему товарищу и соседу по дому Владимиру Колпакову на то время было шестнадцать.

Жил я с родителями и маленькой сестрой в доме № 6 на Верхненольной улице в первом подъезде, а Володя Колпаков с матерью и старшим братом – во втором. Его брат, Святослав, ушел на фронт, а Владимира, как он ни просился уйти воевать, не взяли. В военкомате ему сказали: «Ты нужен будешь в своем городе, будешь помогать армии».

В один из дней в середине октября Владимир пригласил к себе домой меня и еще восемь человек. Все мы вместе учились, проходили занятия в артиллерийской школе, были в одной спортивной команде. Это был честный, прямолинейный, надежный друг, готовый всегда прийти на помощь. Ему доверяли, считались с его мнением. В школе он был активистом во всех проводимых мероприятиях, отличался смелым и даже отчаянным характером, а главное, любил свою Родину. От райкома комсомола он получил задание организовать группу из молодых ребят, своих товарищей, надежных, проверенных дружбой и верностью, которые в случае надобности будут беспрекословно выполнять порученные задания.

Он собрал тех, в кого верил, кому доверял. «Вот что, ребята, – как-то особенно непривычно строго сказал он. – Немец приближается к Ростову, и мы серьезно должны включиться в борьбу с врагом. Нужно действовать согласованно, а не в одиночку. От меня вы будете получать конкретные задания и поручения. При выполнении их вы должны действовать смело, быть бдительными, не болтливыми». Мы не задавали ему лишних вопросов, понимали, что в целях конспирации он не мог нам назвать имена людей, от которых получал задания. Мы готовы были их беспрекословно выполнять.

Фашистская армия, несмотря на многочисленные потери, рвалась к Ростову, стремилась отрезать и захватить Кавказ. Фашисты считали Ростов-на-Дону «воротами Кавказа» и придавали большое значение его взятию.

Все чаще слышались сигналы воздушной тревоги, свист падающих бомб на окраинах города. В небо взлетали ракеты.

Начиная с 17–18 ноября, мы видели, как наши солдаты по двое-трое и большими группами спешили к мосту на 29-й Линии, просили прохожих указать дорогу. И я с ребятами помогал им выйти к переправе. 20 ноября немцы прорвали оборону, и наша армия стала отступать. Как писал краевед М. Вдовин: «В ночь на 21 ноября 230-й полк НКВД переправился по наплавному мосту на 29-й Линии на Зеленый остров и занял там оборону. Мост взорван не был, и его захватили немцы. Днем 21 ноября через Дон по нему переправились на Зеленый остров двенадцать немецких танков и пехота. Завязался бой. К концу дня немцы остров покинули, но мост оставался в их руках. Отступая из Ростова, оккупанты взорвали правобережную секцию моста на двух понтонах».

Глава 6. Первая оккупация – мы не сдаемся!

В ночь с 20 на 21 ноября небо было в зареве пожара. Всю ночь я не мог заснуть: на душе было очень тревожно. Рано утром мы с товарищами поспешили к 1-й Советской улице. Мы понимали, что наша помощь понадобится отступающим бойцам. И не ошиблись. Со стороны улиц Энгельса и Театральной быстрым шагом, а кое-кто и бегом, спешили выйти к Дону наши красноармейцы. Мы, поднимая руки, махали им, предлагали идти за нами. По дороге к нашим рядам присоединилась большая группа отступающих воинов со стороны Сельмаша. С Дона непрерывно раздавались выстрелы. Слышна была артиллерийская канонада.

Мы благополучно дошли до 29-й Линии. Мы вместе с Жорой Поталовым возвращались домой, но едва подошли к 25-й Линии, как попали под обстрел. Со стороны Сельмаша по 19-й Линии вниз спускались немецкие танки. Увидев на площади Свободы людей, они открыли огонь. Все стали разбегаться кто куда. Мы завернули за угол и быстро вбежали во двор двухэтажного дома. В этом доме, на первом этаже, жила моя тетя Феодора. Ее сыновья, Георгий, Петр и Виктор Трудненко, воевали на фронте.

Когда закончилась стрельба, я выглянул из-за угла и увидел посреди площади «газик», в нем был убитый наш солдат, молоденький паренек. Возможно, он спешил к переправе, но, не зная местности, свернул не на ту улицу. На площади лежали убитые жители. В полдень мы все-таки решили пробиваться к нашим домам на Верхненольной. Уже собрались уходить, я приоткрыл деревянную калитку, выглянул и, ужаснувшись, быстро закрыл ее. По улице под конвоем эсэсовцев с автоматами шли наши пленные красноармейцы. Колонна растянулась на всю ширину улицы, вплотную подходя к домам. Ненависть к гитлеровцам настолько овладела моими чувствами, что я не побоялся снова выглянуть на улицу. Рядом со мной находился Георгий Поталов. Я приоткрыл калитку и встретился взглядом с подходившим к ней нашим военным. Увидев меня, он от неожиданности округлил глаза, а мы с Жорой, не сговариваясь, схватили его за руку и затянули во двор. Быстро захлопнули калитку и стали ждать, боялись пошевельнуться, молчали.

Сколько прошло времени, не могу сказать, мы только молча смотрели друг на друга, не понимая, как все это произошло. Когда на улице затихли шаги, мы направились в квартиру тети. Наш новый знакомый (звали его Леня, родом из Днепропетровска) переоделся в гражданскую одежду моего брата, а его военную форму мы спрятали в конце подвала. На первом этаже жила семья Черновых. Это были хорошие, порядочные люди. Они видели все, что произошло, но пообещали никому не рассказывать. И свое обещание выполнили. Спасибо им за это.

Когда стемнело, мы пошли к нашим домам на Верхненольной. Мама нас накормила, и Леня ушел: оставаться было небезопасно, вокруг много соседей, жили мы в коммунальной квартире. Но Леня почти каждую ночь осторожно приходил к нам, мы его кормили. Прятался он в парке Революции, в бомбоубежищах, которые мы подготовили перед оккупацией. Они были рядом с нашим домом.

Когда Ростов освободили от немецких оккупантов, Леня, сидя верхом на лошади, приехал к нам попрощаться и поблагодарить всех за свое спасение. Одет он был в свою военную форму, спрятанную нами в подвале. Больше мы его не видели, и как сложилась Ленина судьба, не знаем.

В нашу молодежную группу антифашистского сопротивления вошли девять человек: Владимир Колпаков, Георгий Поталов, я, Евгений Моисеев, Владимир Зубков, Валентин Зубков, Ольга Кашеренинова, Леонид Ниретин, Петр Фурсов, Георгий Сизов.

Все мы были непризывного возраста и на фронт не попали, но в нас кипела ненависть к врагу, нам не терпелось на деле хоть чем-то помочь бойцам Красной армии. Ребята из нашей группы, все как один, готовы были выполнять любые поручения военкомата и, не задумываясь, бороться с врагом не на жизнь, а на смерть.

От Владимира Колпакова, возглавлявшего нашу группу, мы получали указания, которые он получал от комсомольских и партийных руководителей из райкома комсомола и военкомата. Мы все прекрасно ориентировались в районе Нахичевани, не только знали каждую улицу в Пролетарском районе, но и хорошо ориентировались в соседнем Кировском.

В обстановке боев за Ростов при отступлении наших войск, несмотря на постоянные обстрелы, мы с товарищами вывели значительное количество бойцов из окружения в сторону Зеленого острова. Собирали тела убитых воинов, их оружие, которое прятали в щели парка Революции. Во время артиллерийского обстрела я был контужен. До сегодняшнего дня у меня сохранилась глухота на правое ухо.

Незадолго до вступления немцев в Ростов мы помогали эвакуировать раненых из госпиталя, который находился в мединституте. В сложных и опасных условиях мы выполняли задания, разведывали нахождение немецких штабов, немецкой техники. Так мы сообщили о нахождении немецких штабов на 1-й Советской улице, в доме № 44 на 27-й Линии, на 3-й улице поселка Ясная поляна, дом № 108. Там расположилась большая группа немцев.

При выполнении одного из заданий погибла одна из участниц нашей подпольной группы, Ольга Кашеренинова. Она переправилась по льду через Дон в город Батайск, чтобы передать важное сообщение, а на обратном пути была схвачена немцами и убита.

Повсюду немцы расклеивали листовки с угрозами расстрела: за укрывательство красноармейцев, за неповиновение новым властям, всеми способами запугивали население города. Соблюдая большую осторожность, нам удавалось кое-где срывать немецкие листовки, а свои, написанные от руки, расклеивать. В них мы призывали население не падать духом и верить в победу Красной армии.

28 ноября мы спешили в сторону Дона. На 1-й Советской улице увидели двух убитых немецких мотоциклистов. Кругом была суета. Неожиданно появилась фигура фашиста в русской шапке-капелюхе. Немец успел схватить Жору Сизова из нашей группы, а остальным удалось убежать. Мы поняли: идет облава. Забежали за типографию имени Калинина. Стреляли в нас, но повезло – мимо. Из подворотни дома Водников увидели, как сгоняли и ставили людей к стене, а затем расстреливали. В настоящее время на этом месте висит мемориальная доска: «На этом месте в ноябре 1941 года немецко-фашистскими оккупантами были зверски расстреляны 90 жителей».

Мемориальная доска на углу улиц Советской и Верхненольной в наше время

Под тяжелым впечатлением мы бежали между дворами. В парке Революции вытащили пулемет, который спрятали раньше перед отступлением нашей армии, и потащили его по Радиаторной улице (ныне улица Каяни). Вдруг видим: к зданию Волго-Донского пароходства подошел фашистский танк. Мы с пулеметом спрятались в парке. Танк развернул башню и выстрелил несколько раз в дом, напротив которого были расстреляны люди. Затем он развернулся и ушел в сторону Театральной площади. Мы вышли из парка и притянули пулемет к Волго-Донскому пароходству. Через большие деревянные ворота затянули во двор трехэтажного дома, затем через средний подъезд на чердак, оттуда на крышу. Там установили и зарядили ленту. Тишина. Спустились вниз, посмотрели в сторону расстрелянных людей. Некоторые еще были живы, стонали, слышно было, как просили о помощи, но подходить еще было опасно.

Наш старший, Владимир Колпаков, гневно выругался и скомандовал: «Лезем на крышу». Ждем. Шум. И вдруг появилась машина с закрытым верхом кузова. Она ехала в сторону Театральной площади. Дали очередь одну, следом другую. Машина заглохла и остановилась. Из нее выскочили двое. Один подался влево пристрелили его, другой побежал к парку Революции, его пристрелили прямо на ограде парка. Дали очередь по машине. Никто больше не выбежал. Мы быстро отправились домой. Немцы уже отступали, танки направлялись в сторону Театральной площади.

На следующий день к месту расстрела подошли наши военные и взятые в плен немцы. Красноармейцы с гневом им показывали на содеянное и с ненавистью говорили: «Что же вы наделали?..» Перепуганные немцы стояли с опущенными головами. Немцы продержались в Ростове недолго, с 21 по 29 ноября 1941 года.

Ростов-на-Дону был первым крупным городом, освобожденным в Великой Отечественной войне. Под Ростовом вермахт потерпел свое первое сокрушительное поражение с начала Второй мировой войны. За восемь суток оккупации немецкими захватчиками была произведена чудовищная акция расправы над мирными жителями: в Нахичевани, на 36-й, 39-й, 40-й Линиях, в парке им. Фрунзе, на армянском кладбище, на площади Свободы. Очень много людей пострадало во время бомбежки.

За несколько дней было уничтожено много жилых домов, разрушены здания главного и пригородного железнодорожных вокзалов, разграблены объекты культуры, разрушено энергетическое хозяйство, сгорели здания РИНХа, РИИЖТа, гостиница «Дон», дом Водников на Нижненольной улице, кинотеатр «Буревестник», разрушены мосты через Дон. Многие жители Ростова остались без крова.

Глава 7. Разбираем баррикады

После первого освобождения Ростова мы принимали участие в создании военных сооружений, таскали мешки с песком. Из парка Революции, где расположилась наша артиллерия, и стояли телеги, мы с ребятами ездили на Дон поить лошадей. Однажды, возвращаясь после водопоя, лошадь неожиданно пошла рысью, я не удержался и упал, но она остановилась и, не двигаясь, ожидала, пока я не сел верхом на нее. Мы продолжали наш путь уже спокойным шагом.

С большим энтузиазмом горожане принялись разбирать баррикады, ремонтировать трамвайные линии, латать пробитые снарядами стены домов, на заводах и фабриках приводить в порядок территории и рабочие места в цехах. Мы с ребятами сразу же включились в работу по восстановлению разрушенных объектов.

В течение нескольких дней в Ростове были восстановлены водопровод, энергетическое хозяйство, заработал хлебозавод, некоторые промышленные предприятия, такие как «Ростсельмаш», «Красный Аксай», «Красный Дон» и другие. Заработали магазины, открылись школы, некоторые техникумы и институты. Жизнь постепенно налаживалась.

Я и мои товарищи продолжили учебу в школе. Занятия проходили в здании «Зернотреста» на 1-й Советской улице, а в нашей школе с декабря 1941 года формировался 100-й отдельный полк связи 56-й армии, участвовавший в освобождении Кубани, Кавказа, Керченского полуострова. В начале декабря все трудоспособное население было отправлено на строительство оборонительных сооружений. Создавались комсомольско-молодежные бригады по сбору оружия, боеприпасов, военного имущества. Все оружие, которое мы собирали перед первой оккупацией и во время нее, было передано нашей армии. Теперь уже вместе с другими молодежными бригадами мы снова включились в работу по сбору оружия и военного имущества.

Невозможно забыть первые дни декабря 1941 года, когда в Ростове проходили массовые захоронения погибших воинов Красной армии, ополченцев и мирных жителей. Братские могилы были вырыты в сквере мединститута, в Покровском сквере, на Братском кладбище, в парке имени Фрунзе (на площади Карла Маркса).

Я был на похоронах в парке имени Фрунзе, видел, как в огромный вырытый котлован опускали десятки гробов. Вокруг собралось очень много народа. Люди плакали и рыдали. Состоялся митинг. Выступили военные – три-четыре человека, и представитель от гражданского населения. Прозвучал гимн Советского Союза в исполнении военного оркестра. Был дан артиллерийский салют.

Перед второй оккупацией был мобилизован в армию мой друг и товарищ, руководитель нашей хорошо сплотившейся молодежной группы антифашистского сопротивления Владимир Колпаков. Перед уходом на фронт мы собрались у него дома и так же, как и тогда, перед первой оккупацией города, когда он предложил нам объединиться в единую группу для борьбы против ненавистного врага, так и теперь получили от него наказ не отступать от наших правил совместной борьбы с врагом. И еще Владимир пожелал нам быть осторожными, бдительными и всем нам встретиться после войны.

Расставаться с нашим товарищем было тяжело, но мы верили, что и на фронте он проявит себя смелым и надежным бойцом. Вскоре после ухода на войну Владимир написал своей матери письмо, в котором сообщал: «Ухожу на очень сложное и ответственное задание. Я или мой товарищ можем погибнуть». Позже мы получили известие о его гибели.

С января Ростов основательно начал готовиться к обороне и уличным боям. Строились оборонительные сооружения не только вокруг него, но и в самом городе. Сооружались баррикады на улицах. Работы продолжались день и ночь. И мы, конечно, не остались в стороне. С весны начались разведывательные полеты немецких самолетов, которые с каждым днем все чаще появлялись в небе над Ростовом. А с июня немецкие варвары стали сбрасывать бомбы, было очень много жертв среди населения. Люди пытались покинуть город, но не всем это удалось: многие в пути погибли от бомбежек и немецкой артиллерии.

Перед второй оккупацией город в течение двух недель подвергался жестоким, варварским бомбардировкам. Шли кровопролитные бои на подступах к Ростову. Наши солдаты и офицеры стояли до последнего, не отступали ни на шаг.

Но силы были неравные. И 22 июля немецкие войска вошли в город. Начались уличные бои, которые продолжались 23 и 24 июля. Город горел, высоко вверх поднимались столбы дыма. К вечеру 24 июля стрельба постепенно стала утихать.

Глава 8. Вторая оккупация и немецкое рабство

Вторая оккупация Ростова-на-Дону длилась 205 суток, с 24 июля 1942 г. по 14 февраля 1943 г.

Наша группа и во вторую оккупацию продолжала выполнять порученные задания. Немцы вели себя как хозяева: устанавливали свои порядки, запугивали население, жестоко расправлялись с жителями, расстреливали, отправляли на принудительные работы в Германию. Через Дон целыми днями шла армия врага. На улицах появились полицейские, на проспекте Соколова – гестапо. На домах расклеивались объявления и угрожающие приказы фельдкомендатуры: «За неповиновение расстрел», «За неподчинение смертная казнь!».

Весь Ростов был наполнен немцами, румынами, словаками, были и итальянцы, и венгры. Они устраивали беспредельные акции против мирного населения, грабили дома. Известны случаи изнасилования женщин и несовершеннолетних девушек.

9 августа 1942 года комендант города генерал-майор Киттель издал приказ, в котором говорилось, что 11 августа все еврейское население должно явиться на сбор, якобы для переселения в западные области Украины, для безопасного их проживания. Евреям велено было с собой взять самое необходимое из вещей, ценности, деньги (последние иметь в отдельных свертках).

Всех несчастных, конечно же, обманули. Их вывели в Змиевскую балку и всех расстреляли. После войны в память жертв нацистского геноцида в Змиевской балке был открыт мемориальный комплекс.

Все чаще случались облавы и аресты. Начался угон молодежи на принудительные работы в Германию. Уполномоченных по домам заставляли составлять списки молодых девчат и ребят, заставляли являться для регистрации в помещение Государственного банка на углу улицы Садовой и проспекта Соколова.

У нас было задание узнавать, где и в каких помещениях находятся штабы. Появляться на улицах было небезопасно, поэтому мы действовали с большой осторожностью. Тем не менее нам удавалось срывать листовки и на словах успокаивать людей, вселять надежду в близкую победу. Владимиру Зубкову через надежных товарищей удавалось узнавать сводки Совинформбюро.

В городе свирепствовал террор, повсюду велась антисоветская пропаганда. По Ростову разъезжали агитмашины, из которых доносились бравурные немецкие марши. Останавливаясь, гитлеровцы в рупор объявляли о своих победах на фронтах, о взятии крупных населенных пунктов и городов. На столбах расклеивались листовки с угрозами и приказами. Появились агитационные плакаты с призывом ехать в Германию на работу, помогать по хозяйству, сулили прекрасные условия и счастливую жизнь. В начале августа немцы выпустили первый номер газеты «Голос Ростова». В ней восхвалялась немецкая армия, рассказывалось о победах на всех фронтах, призывали мужчин к службе у немцев, а горожан – к новой жизни. Для населения были изданы приказы, которые должны были выполняться беспрекословно. За невыполнение, неповиновение – смерть!

В городе формировалась местная власть. Бургомистром был назначен бывший главбух пивзавода «Заря» Н. П. Тиккерпу, по происхождению прибалтийский немец. После освобождения Ростова его судил военный трибунал и приговорил к смертной казни через повешение.

В городе появилось много полицейских, которые бесчинствовали, не уступая немцам. Они выслеживали антифашистов, устраивали расправы над ними. В такой обстановке трудно было действовать «народным мстителям», а таких в городе было много. Они устраивали поджоги, так же, как и мы, расклеивали листовки. А с теми, кто попадался, жестоко расправлялись. В городе от очевидцев мы узнали, как немцы расправились с молодой женщиной. Они затащили ее в горящее здание (ныне Дом офицеров), в котором находился пункт размещения новой немецкой власти. У женщины была обнаружена в сумочке бутылка с зажигательной смесью.

Мы с ребятами не могли молча наблюдать за всем, что происходило в нашем любимом городе. Вечерами мы собирались, обсуждали события прошедшего дня, докладывали Владимиру Зубкову о том, что удалось увидеть, узнать, составляли тексты листовок.

Владимир Зубков – участник антифашистского Сопротивления в Ростове

Писали плакатными перьями (пишущей машинки не было). Клей делали из муки. Расклеивали чаще на отдаленных улицах. Один из нас быстро наносил клей на столб, другой приклеивал листовку, а третий наблюдал за обстановкой на улице.

В листовках мы призывали не верить гитлеровским агитациям и их успехам на фронтах. Призывали верить в силу нашей армии и сообщали о победах советских войск.

Брат Владимира, Валентин Зубков – тоже участник антифашистского Сопротивления в Ростове

1 октября 1942 года при выполнении очередного задания я, Петя Фурсов и Леня Ниретин попали в облаву и были схвачены. Поместили нас в подвал здания Управления железной дороги имени К. Е. Ворошилова (ныне Северо-Кавказской железной дороги). Сюда согнали людей разных возрастов: молодых ребят и девушек, взрослых и престарелых женщин, мужчин. Через пару дней нас, молодых ребят, погнали на главный железнодорожный вокзал, а стариков отпустили. От них моя мама и узнала, что со мной случилось. На станции уже стоял состав из товарных вагонов, набитых людьми. Нас загнали в один из них. Все сидели на полу. Было очень тесно и душно.

Стемнело. Поезд не двигался. Состав простоял до рассвета следующего дня. Мы слышали тяжелый гул самолетов. В районе железнодорожного вокзала разорвалась бомба. Вагон дрожал. Все заволокло дымом. Вдали слышалась стрельба. А с левого берега Дона грохотали зенитки. Наконец, самолеты улетели. Состав подцепили к паровозу, и он медленно отошел от станции. Вдали продолжалась стрельба.

Наше состояние было удручающим. Под самым потолком вагона – два небольших оконца, оплетенных проволокой. Небо озарялось яркими лучами прожекторов. Я мысленно прощался с Родиной, с родными и друзьями.

Ехали несколько дней. Останавливались редко. Выпускали людей по очереди, вагон за вагоном, попить воды из кранов и в туалет. В день выдавали маленькую буханку хлеба на пять человек.

Остановку сделали в Бресте и в Польше, где мы пробыли целый день. В помещении вокзала была проведена регистрация пленных. Затем всех снова загнали в вагоны. На следующий день мы прибыли в Германию, город Дессау. На окраине города поезд остановился. Всех заставили выйти из вагонов. Мы увидели большую, свободную территорию без каких-либо построек и насаждений. Мужчины и женщины, так называемые хозяева, отбирали из числа угнанных людей работников для своих хозяйств. Покупатели вели торг с гитлеровцами. Картина была бесчеловечной, очень унизительной. Выбирали молодых, на вид здоровых девушек и крепких молодых мужчин. Были востребованы рабочие на ферме, мастера по ремонту техники и другие мужские профессии.

Когда отбор закончился, всех остальных построили в колонну по пять человек в ряду и под прицелом полицаев и охраны погнали дальше.

Глава 9. Побег из лагеря Капен

Шли быстро. Впереди показался редкий лес. Пройдя через него, мы подошли к воротам. Рядом стоял небольшой дом с окнами, под крышей которого была надпись: «Лагерь Капен». За воротами мы увидели несколько деревянных бараков.

Недалеко от лагеря находился санпропускной пункт. Здесь мы прошли санобработку. После этой процедуры нас распределили по баракам. Они были невысокие, из дерева, внутри – двухъярусные нары, на них матрацы, набитые соломой, и старые одеяла. На следующий день нас погнали на работу. В лесу были склады с боеприпасами. Мы должны были выносить их из склада и грузить в вагоны. Боеприпасы состояли из головок и гильз в ящиках. Иногда нам, ростовчанам, удавалось подсыпать песок в гильзы снарядов на капсулы, тогда снаряд не получал искру и не мог выстрелить.

Мысль об освобождении не оставляла нас ни на минуту. С первых дней пребывания в лагере мы с друзьями стали тщательно продумывать и обсуждать варианты возможного побега и, как могли, готовились к этому решающему моменту. Неделю мы наблюдали за охраной, изучали, как и когда она бывала менее бдительной. Окончательный план побега выглядел следующим образом: один подносит боевые снаряды к вагону, другие принимают их и укладывают в несколько рядов, головки снарядов в корзинах – влево, а ящики с тремя гильзами, в которых находился порох в мешочках, – в правую сторону. Их тоже укладывали в ряды. Двери загруженных вагонов немцы закрывали, пломбировали, и эшелон отправлялся.

Мы заметили, что некоторые вагоны имеют ступеньку, на которую можно подняться и, протянув руку к окну, забраться в вагон. Окна после загрузки боеприпасов закрывались на задвижку.

Договорились, что тот, кто будет принимать боевые снаряды, защелку на окнах не закроет. Через них мы собирались залезть в вагон. Итак, все решено и подготовлено к побегу. Стемнело. Я и мои друзья, ростовчане Леня Ниретин, Володя Куницкий и Коля Попов, подошли к проволочному ограждению за бараками. В этом лагере оно было без электрического напряжения. Мы уже хотели перелезть через ограду, как вдруг вдали из-за других бараков показалась фигура охранника. Мы давай бежать! В одежде забрались под одеяла. Два охранника с криком стали осматривать бараки один за другим, чтобы найти тех, кто не успел раздеться – но мы были накрыты одеялами, и они нас не заметили.

Побег не удался. На следующий день всех погнали на работу. К нам подошел Георгий Тищенко, ростовчанин, и тихо сказал: «Мы слышали, что вы хотели бежать. Мы с вами». Их было восемь человек. Теперь мы еще более тщательно стали готовиться к побегу.

Назначили день. Стали ждать темноты. Медленно тянулось время. Наконец, настал момент. Первыми вышли восемь ростовчан из соседнего барака. Один наблюдал за охраной, другие помогали друг другу перелазить через проволоку. Сложив две ладони вместе, один подставлял их под ноги другому. Так всем удалось перешагнуть через ограду. Ни одного звука, гробовая тишина – таков был уговор. Следующими были мы, девять человек. Итого семнадцать человек ростовчан.

Как можно тише, по одному, направились к вагонам. Стали искать вагоны со ступеньками. Палкой проверять, где не закрыты окна. Нашли, залезли, сидим не дыша. Переживаем, сердца колотятся, молчим. На рассвете услышали лай собак, немецкую речь. Предусмотрительные ребята по пути подсыпали махорку, чтобы собака не взяла след. Немцы осмотрели вагоны со всех сторон. Пломбы были на месте на закрытых дверях. Нас не обнаружили. Это время для всех нас было очень тяжким, волнительным. Ждем. Вскоре подогнали поезд, и мы поехали. На третьи сутки поезд остановился. Через окно пробивались солнечные лучи, на платформе, рядом с вагонами, стояли люди. Где мы находились, понять было трудно. Мы гадали, рассуждали: Польша, Белоруссия, Германия? Володя говорит: «Это Белоруссия. Давайте бежать». Но остальные его не поддержали и решили ехать дальше. Ехали, останавливались… И так несколько раз. На четвертые сутки, ночью, прибыли в Польшу, город Торунь. Услышали немецкую речь, крики, шум и поняли, что нас обнаружили. Сначала выгнали восемь человек из соседнего вагона, а потом и нас, девять ростовчан. Беспощадно избивая палками всех подряд, погнали в гестапо.

Гестапо – это тайная государственная полиция в фашистской Германии. Создана в 1933 году. Проводила террор в Германии и за ее пределами. Международным трибуналом в Нюрнберге признана преступной организацией. Но и без этого определения само слово «гестапо» наводит страх на любого здравомыслящего человека. В годы Великой Отечественной войны миллионы людей были зверски замучены в его застенках.

Вскоре мы оказались у больших железных ворот. Охранник с автоматом открыл калитку, и нас, подгоняя палками, погнали к зданию тюрьмы. Здесь нас встретил жандарм с большой металлической цепью в руках. Он бил нас, не разбирая, куда попадал. Всех затолкали в камеру, настолько тесную, что мы, семнадцать человек, едва поместились стоя. В углу стояла параша. Нас мучила жажда. Все эти дни мы были без воды. Я через закрытую дверь стал на немецком языке просить охрану дать попить воды. Но никто над нами не сжалился, и, только когда нас по одному стали вызывать в коридор для регистрации, жандарм, стоявший у дверей, разрешил попить из крана.

Когда всех опросили, нас вывели наружу и пешком, под охраной с автоматами и собаками, погнали через мост реки Вислы. Мимо нас прошел трамвай с людьми. Увидев молодых ребят под конвоем эсэсовцев с собаками, они с удивлением и жалостью смотрели на нас, громко разговаривая между собой и показывая пальцами.

Мы прошли еще минут пятнадцать, и привели нас к тюрьме города Торунь. Завели вовнутрь и затолкали в темную комнату с низким потолком. Там мы просидели около часа. Опять с шумом, криком, угрозами нас выгнали во двор тюрьмы, подвели к железным воротам, открыли их, и перед нами открылось большое помещение, в котором находилось много узников разных возрастов и национальностей. Они между собой разговаривали, показывая на нас. Справа стояла параша. Мы стояли, а другие заключенные сидели на полу, одеты они были в разную одежду: гражданскую, тюремную и другую, не знакомую нам форму. Через час-полтора нас вывели из распределительной камеры и завели в помещение тюрьмы. На первом этаже дали кусочек хлеба и кофе (каве). Вывели нас и погнали вверх по винтовой дорожке. Камеры в этой тюрьме располагались по кругу. По лестнице поднялись на четвертый этаж и всех, семнадцать человек, разместили в одну комнату с единственным небольшим окошком. Под потолком горела тусклым светом небольшая лампочка. Спать и сидеть приходилось на голом полу.

Мы очень переживали из-за неудачного побега. Все наши надежды рухнули, а ведь так хотелось прорваться за пределы Германии, добраться до Белоруссии, в леса, где, как нам верилось, можно встретиться с партизанами. Мы хотели помогать бойцам Красной армии, а не работать с утра до ночи на врага. А теперь у нас впереди все темно и безотрадно. Неизвестно, какая участь нам уготована. Находясь в томительном ожидании, мы делились воспоминаниями о прошлом, все глубже проникаясь тоской по Родине и родным, и даже вполголоса пели наши русские и знакомые с детства песни. Были среди нас и такие, кто впал в отчаяние и уныние. Я понимал, что даже тогда, когда сердечная боль отнимает у тебя всякую надежду, нужно быть сильным и бороться до конца. Нас судьба связала горькими испытаниями, и мы должны поддерживать друг друга.

Примерно дней через пять нас вывели во двор, где было много других узников. Всех рассадили по машинам с крытым верхом и повезли к железнодорожной станции. Здесь нас высадили, загнали в пассажирский вагон, и поезд повез нас в город Мальборк. Недалеко от станции находилась тюрьма. Завели в полуподвальное помещение. В ней мы так же, как и в тюрьме города Торунь, провели дней пять. Потом к тюрьме подогнали два трактора с прицепами, загнали по 25–30 человек и повезли по городу мимо дворцов, костелов, полей. На перекрестке дорог я увидел указатель со стрелкой «Штуттгоф» и вспомнил надпись, выцарапанную на стене в Мальборкской тюрьме: «Отсюда путь в Штуттгоф».

Часть II. Ад, созданный людьми

Глава 10. Рождение концлагерей смерти

Гитлеровская Германия стала классической страной лагерей. Славившаяся некогда утонченным, безмятежным барокко, она могла теперь гордиться своими бараками… Эволюция от барокко к бараку своего рода исторический процесс, наглядно свидетельствовавший о развитии немецкой культуры под пятой Гитлера.

Балис Сруога. «Лес Богов»

Старый лагерь Штуттгоф

Новый лагерь Штуттгоф

Концентрационные лагеря смерти – места для массового уничтожения людей. Первые концлагеря фашистской Германии были созданы сразу после прихода нацистов к власти с целью изоляции и наказания противников Третьего рейха.

В книге «Нацистских преступников – к ответу!» говорится: «В марте 1933 года был основан концлагерь Дахау. С 1934 года началась плановая акция расширения сети концлагерей. До 1939 года нацисты создали шесть крупных концлагерей в самой Германии: Дахау, Заксенхаузен, Бухенвальд, Флоссенбург, Нойенгамме, Равенсбрюк. В годы войны их значительно расширили, число заключенных в них увеличилось в два-четыре раза. Чудовищные злодеяния творили нацисты в «лагерях смерти», расположенных на территории оккупированных стран. До 1942 года было создано девять таких лагерей: Маутхаузен, Освенцим, Гузен, Нацвейлер, Гросс-Розен, Майданек (возле Люблина), Нидерхаген, Штуттгоф, Арбайтсдорф.

В 1942 году началось сооружение трех гигантских лагерей на территории Советского Союза: в Риге, Киеве и Бобруйске. Кроме того, существовали и особые лагеря, лагеря для малолетних и т. д.»

В издании «Dunin-Wasowicz K. Oboz koncentracyiny Stutthof. Gdynia, 1966» сказано: «Точное количество гитлеровских концентрационных лагерей установить невозможно. Многие из них создали свои филиалы-команды, которые в конце войны имели собственную самостоятельную администрацию».

В книге «Нацистских преступников – к ответу!» уточняется: «С 1934 года эти лагеря находились в ведении СС – военизированных отрядов гитлеровской власти. Эсэсовцы служили послушным орудием нацистского террора, порабощения и истребления целых народов.

Внутри корпуса СС были созданы специальные подразделения «Мертвая голова», отвечавшие за охрану концентрационных лагерей. Вся история фашистской Германии отмечена чудовищными преступлениями, но, пожалуй, самые мрачные страницы в летопись злодеяний Третьего рейха вписаны головорезами из СС».

Всего через концлагеря, включая уничтоженных сразу после прибытия в лагерь без регистрации, прошли восемнадцать миллионов человек, из которых погибли двенадцать миллионов человек.

Глава 11. Путь в Штуттгоф – путь к смерти

Здесь сжигали людей. Эту судьбу в безумстве и ненависти принес народам гитлеризм.

2. IX.1933–9.V.1945

Надпись на одном из памятников бывшего концлагеря Штуттгоф

Часа через два нас завезли в редкий лес, на территорию, где располагались эсэсовцы и комендатура лагеря. Навстречу бросилась охрана с криками: «Шнель! Шнель!» Били прикладами, ногами, по чему попало, чтобы мы быстрее выскакивали из прицепов, строились, а затем шли в сторону ворот лагеря. Мимо нас, грохоча деревянными башмаками (клюмбами), шагали на работу узники в полосатой форме с красными треугольниками на груди, измученные, больные, под крики: «Линкс, линкс!» (левой, левой!). Сопровождали их эсэсовцы с собаками на поводках. А над территорией развевались два стяга с фашистской свастикой и знаком СС.

Мы подошли к браме, обнесенной проволокой. «Ворота смерти» открылись, и мы вошли в лагерь. Прошли мимо деревянных вышек с часовыми и очутились за высокой оградой из колючей проволоки под высоким напряжением. Пройдя через двое ворот, мы увидели бараки, огороженные несколькими рядами колючей проволоки. Остановились у штрайштубы (регистратуры) политического отделения (politische Abteilung), находящегося на территории женского лагеря. К нам подошел начальник гаупштурмфюрер СС Майер и, полный презрения, уведомил нас, прибывших: «Вы находитесь в государственном концентрационном лагере, а это значит, что вы находитесь не в трудовом лагере, а в лагере уничтожения. Каждое нарушение правил внутреннего распорядка карается поркой, уменьшением пайка. Попытка к бегству – смертью. С этих пор вы не люди, а обыкновенные номера. Все ваши права вы оставили за воротами. Здесь у вас только одно право – вылететь через эту трубу». В этот момент он указал на дымящуюся трубу крематория. С тех пор труба крематория навсегда осталась у нас в памяти как символ гитлеровского насилия и зверства над беззащитными и униженными людьми.

Далее привели в барак ноенцуганг (для новоприбывших), раздели, постригли наголо, загнали под холодный душ. В другой комнате выдали номера с красным треугольником – символом политзаключенных, полосатую одежду, деревянные колодки. Здесь мой номер был 17322. Отметили, у кого вставные металлические зубы. Все это происходило с избиениями и пытками.

Красный треугольник – знак политзаключенных. R – означает «русский»

Затем направили в блок (барак) № 2 к Вацеку Козловскому, известному своей жестокостью. Было ему лет сорок. Седой и лысый, коренастый, широкий в плечах, глазки маленькие, без ресниц и бровей, лицо крупное и круглое. Он постоянно кричал, ругался, был похож на дикого зверя, физически очень сильный, одним ударом сбивал узника с ног, бил сапогами, толстой палкой, которая всегда была при нем. Излюбленное занятие Козловского – сбить жертву с ног, встать ей на грудь и приплясывать. Он заставлял несчастных людей ложиться в грязь и бегал по распластанным телам, бил их палками.

В каменоломне он заставлял таскать камни до тех пор, пока узники не надрывались. И камни эти нужны были ему не для строительства, а только для того, чтобы уморить как можно больше людей. Тех, кто не хотел достаточно быстро умирать, он калечил и избивал до самой смерти. Иногда просто проламывал череп камнем или железной палкой. Именно таким способом он убил в каменоломне собственного брата.

Однажды он с силой ударил меня через плечо за то, что я нарушил форму – надел пояс и затянул его сверху жакета (маринарки), чтобы было теплее. Было очень больно. Синяк на спине долго не сходил. В бараке были две комнаты (штубы) с нарами, где спали узники с блохами и вшами, комната, где складывали одежду перед сном (тагишрам), умывальная комната (вашраум). Здесь лежали голые умершие узники, на груди которых химическим карандашом были написаны номера. Отсюда ежедневно их увозила к крематорию на больших телегах специальная команда заключенных. Другие телеги загружались умершими узниками из других бараков, и их также везли к крематорию. Тела не успевали сжигать. Поэтому узников сжигали дополнительно в огромной вырытой яме с горючим.

В конце старого лагеря, недалеко от крематория, действовала газовая камера на сто узников. Их душили газом. За лагерем, возле крематория, стояла виселица.

Концлагеря были закрытого типа, живыми оттуда никто не выходил. Их окрестили как лагеря уничтожения (vernichtungslages). По строгости своего режима они были разбиты на три категории. Штуттгоф относился ко второй категории (заключенные в нем «не подлежали перевоспитанию»). О Штуттгофе можно сказать, как о дантовом аде: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Здесь царил один закон: никто в мире не должен знать, что творится за колючей проволокой. Избави бог! Эсэсовцы могли расстрелять узника, повесить, убить, бросить на растерзание собакам, избить, обобрать и т. д. Заключенный был вне закона. Он не имел никаких прав. Никакая юстиция его не защищала, хотя он и был занесен в инвентарную книгу.

Строительство лагеря было начато в августе 1939 года, а уже 2 сентября здесь появилось полторы тысячи узников. К 1941 году лагерь имел пятнадцать деревянных бараков разного назначения. Он находился на побережье Балтийского моря, между Гданьском и дельтой Вислы, в треугольнике, со всех сторон окруженном водой, что практически исключало возможности побега заключенных.

Эту местность люди, жившие здесь испокон веков, называли лесом Богов. Вот как описывает его бывший узник концлагеря Штуттгоф, литовский писатель, активный участник антифашистского Сопротивления, отказавшийся воевать в рядах немецкой армии, Балис Сруога в книге «Лес Богов»:

«Сей достославный уголок приютился на побережье Балтийского моря, в сорока пяти километрах к востоку от Гданьска. До 1939 года здесь было захолустье. Невдалеке хирел крохотный городишко Штуттгоф, почти деревня, каких в Германии были тысячи…

Лес Богов – так испокон веков называли ее люди. В нем жили боги. Не обычные боги. Не германского колена. Не Вотан, не Тор. Жили здесь потомки литовских богов.

В 1939 году Лес Богов неожиданно проснулся, ожил, зашевелился, будто вернулись его стародавние владыки… Но нет, не боги вернулись… Лес заселили люди, весьма похожие на чертей.

Кончилась польско-немецкая война. Самоуправление Гданьска решило устроить в Лесу Богов концентрационный лагерь для обращения непокорных поляков на путь праведный.

Как и во всех концлагерях, так и здесь, в Лесу Богов, царил один закон: никто в мире не должен был знать, что творится за колючей проволокой. В самом деле, не оберешься хлопот и неприятностей, если поползут слухи о жизни заключенных. Неровен час отыщется один-другой неблагодарный, поднимет шум и, чего доброго, обзовет радушных тюремщиков варварами. Избави бог! Не лучше ли осуществлять великодушные лагерные мероприятия втихомолку. Сторонний глаз и чужое ухо могут причинить непоправимый ущерб наемной пропаганде, превозносящей культуру и творческие достижения блюстителей порядка.

Лес Богов был далек от посторонних ушей и взглядов. Окрестных жителей было мало, да и те ревниво почитали новоявленных идолов. И, наконец, самое главное, географическое расположение лагеря было таково, что о побеге из уютного убежища, обнесенного колючей проволокой, нечего было и мечтать. С одной стороны – неусыпно охраняемое, особенно в годы войны, Балтийское море, с другой – знаменитый залив, с третьей – устье Вислы со всеми его рукавами, каналами и ручейками, с четвертой – узкий полуостров, отделяющий море от залива. Беглец, вырвавшийся из Леса Богов, куда бы он ни бросился, неизбежно утонул бы или попал в объятия полиции.

Осенью 1939 года сюда прибыли новоселы: отряд молодчиков гитлеровской СС и несколько сот оборванных полосатых нищих, в большинстве поляков из Гданьской области, обреченных на смерть. В лесу, примерно на полметра выше уровня моря, выросли первые жалкие палатки. Они официально положили начало концентрационному лагерю.

Смертники рубили лес, корчевали пни, осушали топь, утрамбовывали землю, взрывали горы, возили камень и песок, собирали бараки, возводили огромные каменные хоромы для комендатуры и администрации. Лагерь был задуман грандиозный, способный вместить более ста тысяч узников. Однако постройка его даже в 1945 году далеко еще не была закончена».

Среди лагерей уничтожения, таких, как Дахау, Майданек, Маутхаузен, Штуттгоф был не самый большой. Он был рассчитан на три-четыре тысячи узников. Однако уже к осени 1942 года здесь было около восемнадцати тысяч человек. Все новые и новые транспорты прибывали, а лагерь не расширялся. В нем по-прежнему было три барака для мужчин, один для женщин, и так называемый ревир (лазарет). Проблема «перенаселенности» решалась просто: обессилевших уничтожали.

С самого начала существования лагеря больше всего сюда привозили поляков. Они первые испытали на себе все ужасы палачей. Измученные изнурительным трудом, истощенные, люди не выдерживали и погибали, бежали на охрану, стоявшую на вышке с автоматами, чтобы их застрелили, прекратили страшные мучения. Охранники кричали: «Хальт!» (Стой!), узник продолжал бежать. Очередь из автомата – и узник падает. И такое повторялось каждый день по нескольку раз.

Рабочий день в лагере начинался в 6 часов утра и заканчивался в 19 часов. Поверка (аппель) в лагере была утром, днем и вечером. Пересчитывали узников, подсчитывали, сколько умерло и сколько необходимо завезти новых.

В 1942 году лагерь стал быстро расширяться. В Штуттгоф прибывали узники из Европы: голландцы, датчане, норвежцы, испанцы, французы и другие.

В книге Тадеуша Скутника «Исторический информатор. Штуттгоф» сказано: «В концлагерь можно было попасть по разным причинам: участие в подпольной деятельности, уклонение от принудительных работ (достаточно было немецкому бауэру, у которого работал заключенный, один раз заявить об этом), за гомосексуальные наклонности (это касалось исключительно немцев), за признание «национальным преступником» или «асоциальным человеком», за принадлежность к религии. Можно было попасть в лагерь за то, что кто-то был, например, польским ксендзом, польским государственным или общественным деятелем. И за то, что кто-то был евреем. Все эти виды «преступлений» были в лагере специально обозначены. Профессиональные преступники носили зеленый треугольник, направленный острием вниз. Политические заключенные – красный. Свидетели Иеговы – лиловый, гомосексуалисты – розовый, «асоциальные» – черный. Евреи носили желтый винкель, у них он нашивался острым концом вверх, а на него – другой треугольник, красного, зеленого или черного цветов, острым концом вниз. Таким образом, сплетение двух треугольников образовывало шестиконечную звезду – Звезду Сиона. Винкель должен был располагаться выше номера, и на нем проставлялась буква, обозначающая национальность узника».

За побег заключенным нашивали так называемый «флюхтпункт» – красную точку с красной каймой. Номера в Штуттгофе не татуировались. Больше всего в лагере было красных, т. е. узников, носящих красный винкель, как политические заключенные.

Все заключенные лагеря были разбиты на рабочие команды. К каждой был прикреплен эсэсовец – руководитель команды, отвечавший за порядок и работу. Но самой работой руководил один из заключенных, который назначался властями лагеря и именовался итальянским словом «капо», что значит «голова». На эту работу, как правило, назначались «зеленые». Это были уголовники крупного масштаба. «Зеленые» ухитрились захватить все ключевые позиции в лагерной администрации. Они занимали места старост, капо, или их помощников. Комендантом лагеря Штуттгофа был штандартенфюрер СС Хоппе, начальником заключенных – гауптштурмфюрер СС Майер, начальником рапорта, ответственным за порядок в лагере, – гауптшарфюрер СС Хемниц, начальником лазарета – гауптштурмфюрер СС Гейдель.

Хоппе был большим любителем зрелищ. Комендант лично присутствовал на всех многочисленных казнях через повешение. По приказу Хоппе палачи, которых все знали в лагере, торжественно надевали черные полумаски и такие же перчатки. Иногда, для разнообразия, Хоппе предпочитал приводить приговоры в исполнение не через повешение, а отдавая в бункеркарцере несчастных на растерзание собакам.

Шутцлагерфюрер СС Майер славился в лагере изобретением изощренных методов издевательства над узниками и их истребления. Так, он любил неожиданно, на мотоцикле, на большой скорости въезжать в толпу заключенных, оставляя вокруг искалеченных и трупы несчастных.

Майер построил специальную будку. В задней стене находилось отверстие. В эту будку заводили узника, якобы для «взвешивания» и измерения роста. А как только человек прижимался к отверстию, Майер стрелял в затылок из револьвера. При всех казнях, избиениях до полусмерти и смерти он получал огромное наслаждение.

Обер-палачом являлся староста Штуттгофа Фриц Зеленке. До войны он был осужден немцами на пожизненное заключение. Это был непревзойденный садист, убийца, вор огромного масштаба. Любая, на его взгляд, провинность заключенного вызывала в нем звериную ярость. Он забивал человека до смерти своей сплетенной из проволоки плеткой, подвешивал на крюк. При проверке на вшивость он сначала тыкал каждого в плакат с надписью: «Вошь – это смерть», вывешенный на стене, а затем уводил на мучительные истязания и смерть.

Были в Штуттгофе и другие «любители» садистских приемов. Например, любимец Зеленке блоковый Циммерман, блоковые Лукасик и Ганс. Они заставляли людей в морозы круглосуточно маршировать по лагерю. Падавших людей не поднимали, они замерзали. Так было уничтожено девятьсот военнопленных.

Цель гитлеровских палачей заключалась в том, чтобы как можно больше уничтожить заключенных. «Зеленые» блоковые, штубовые, капо и другие садисты высокого разряда на глазах у всех, ради собственного развлечения, могли проломить череп дубиной или камнем, утопить в бочке с водой, сбросить в канализационный люк, подвесить на крюк. Для уничтожения людей изобретались всевозможные способы и приемы.

Каждый день, когда узники после вечернего аппеля и ужина загонялись в барак и укладывались на нары впритык друг к другу, головой к проходу между рядами нар, в барак врывались два-три бандита, капо и штубовый. Последний своей длинной, угрожающей и стоящей жизни многим узникам палкой тыкал в одежду, сложенную так, чтобы виден был номер, и громко выкрикивал его. Заключенный должен был быстро вскочить, слезть с нар, и бандиты тотчас уводили несчастного в умывальник (вашраум), жестоко расправлялись с ним, убивали, и снова возвращались в барак, за очередной жертвой. И так, ежедневно, не менее десяти человек убивали только в одной комнате нашего блока. А в это время штубовый проходил между рядами и с размаху, с особой жестокостью бил узников.

Однажды я только устроился на втором ярусе нар, как в это время штубовый начал обход. Я накрылся с головой грязным, рваным одеялом, затаил дыхание. И вдруг сильный удар по голове. Штубовый сорвал одеяло и с криком «Raus!» стащил меня с нар на пол. В голове молниеносно пронеслось: «Это конец». В одно мгновение я собрал всю свою сноровку, смекалку, ловкость и нырнул в щель под нижними нарами. Штубовый даже не заметил моего исчезновения, он продолжил обход, а бандиты капо в тот момент потащили очередную жертву в умывальник. Так, на полу под нарами, я провел всю ночь. Смерть прошла мимо меня. Помогло не только то, что я был настоящий скелет небольшого роста и пролез в небольшую щель, но и моя спортивная ловкость и реакция. Они не раз меня выручали в подобных ситуациях. Трудно перечислить все способы издевательств, которые чинили «зеленые» блоковые, капо и другие.

Нас, семнадцать ростовчан, вывезли из гестапо города Торунь и доставили в концлагерь Штуттгоф 19 ноября 1942 года. До июня 1944 года дожили только пятеро, остальные умерли от голода, болезней, от невыносимых условий. Наиболее распространенной болезнью в лагере был голод. На завтрак и ужин узники получали небольшой кусочек хлеба и кружку кофе (каве), конечно же, не настоящего. В обед давали суп (баланду), сваренный из обрезков брюквы, моркови, капусты. Через два-три месяца многие заключенные умирали. Крематорий дымился день и ночь, а новые эшелоны с тысячами заключенных прибывали и прибывали. В бараках не хватало мест. Людей укладывали поперек коек по несколько человек. Узников не успевали убивать, сжигать не только в крематории, но и в больших вырытых ямах, куда бросали зажигательную смесь, душили в газовых камерах в специально приспособленных вагончиках.

Одним из самых эффективных средств массового уничтожения была работа. В лагере она означала приговор к смерти через несколько месяцев. За пределами лагеря, заключенные работали на разных заводах, например, цегельне (кирпичный завод). Там же были построены и филиалы военных заводов. Кроме того, заключенные работали на различных предприятиях: в портах, на аэродромах, в каменоломнях, находящихся на территории Поморья. Все узники, работающие за пределами лагеря, жили в Штуттгофе и только утром выходили на работу.

Первое время я работал в вальдкоманде (лесная команда). Это была очень тяжелая работа по подготовке территории для постройки нового лагеря рядом со старым. Работали на холоде и морозе. Вместе со мной были Владимир Куницкий, Николай Попов, Хачик Григорян. Мы грузили в вагонетки камни, грунт, песок, корни деревьев. Капо, хромой заключенный-уголовник, орал и подгонял нас: «Темпо! Темпо!», лупил плеткой, обходя вагонетку с двух сторон.

На этом участке мы проработали около месяца. Однажды, когда мы загружали вагонетку, к нам подошел человек, одетый в гражданскую одежду. С большим удивлением, разведя руки в стороны, обратился к нам по-русски: «Как вы сюда попали?». Дал команду подгонялам капо, чтобы они отъезжали, и стал расспрашивать нас, откуда мы и почему оказались в этом лагере. Я рассказал ему, что мы жили в городе Ростове-на-Дону. Наш город оккупировали, мы попали в облаву и были вывезены на принудительные работы в Германию, в лагерь Капен. В лагере нам было тяжело физически и морально. Мы очень тосковали по Родине и решили бежать. В Польше нас поймали, отвели в гестапо, потом перевели из одной тюрьмы в другую и оттуда вывезли в концлагерь Штуттгоф. Он внимательно слушал меня, а потом велел идти за ним. Подвел нас к большой ванне, размером по периметру 4×4 метра, наполненной желтой жидкостью с химическим составом. Рядом лежали аккуратно уложенные в штабеля обработанные бревна. Чуть подальше – необработанные. Их нужно было бросать в ванну, а через некоторое время крючками вытаскивать и складывать. Эти бревна предназначались для строительства нового лагеря.

Отсюда хорошо было видно охрану с автоматами. Охранники стояли через каждые десять метров за пределами лагеря, вдоль стройки.

Одеты мы были очень плохо: жакетка (маринарка) с номером и красным треугольником на левой стороне и полосатые брюки также с номером на левой стороне. На ногах деревянные подошвы-клюмбы. Сильно страдали от холода, простужались, болели разными болезнями. Измученные изнурительным трудом, истощенные люди не выдерживали и погибали.

В середине марта после аппеля и скудного завтрака нас, как обычно, с криками, подгоняя плетками, выстроили в колонну, чтобы идти на работу. Я с ребятами оказался в конце колонны. К нам подошел высокий молодой мужчина. Как мы позже узнали, это был поляк Владек Томчик, блоковый барака № 5. Четверых самых маленьких, щуплых, худых он отобрал и повел по территории в конец лагеря, а все колонны быстрым маршем ушли работать на строящуюся площадку. Пройдя через всю территорию лагеря, мы подошли к бараку, в котором находилась столярная мастерская (тишлерай). В ней увидели возле окон верстаки, в центре – пилораму, за ней – рабочие стеллажи, на которых находились различные инструменты для столярных работ. Тут же стоял сверлильный станок. Владек Томчик познакомил нас с Казимиром Краковским, старшим в столярке, с Чеславом Нарушевичем – он сидел в конторе, и с мастером Романом Ольшевским, который нам рассказал о различных видах работ. Я, Владимир Куницкий, Николай Попов и Павлик, украинец, должны были изготавливать ящики, нары для строящегося нового лагеря, делать клетки для кроликов, деревянную обувь (колодки-клюмбы) и выполнять другие виды работ.

Кроме нас в мастерской работали несколько узников-поляков, с которыми у нас установились хорошие взаимоотношения. Они были добрые и душевные люди. Здесь, по крайней мере, мы работали под крышей и не зависели от капризов природы. Работали мы много, научились выполнять все виды работ. Мастер к нам относился хорошо, но особенно почему-то был расположен ко мне. Может быть, потому что я был младше своих друзей на год. Как-то стал меня расспрашивать, кто я, откуда, кто родители. Я понял, что вызываю у него доверие, и не ошибся.

Однажды, взяв специальный чемоданчик с инструментами, мы отправились на участок, где требовалась наша столярная работа. Минут через 20–25, не доходя до крематория, мы увидели штабеля трупов, накрытых большим грязным полотном. Их приготовили к уничтожению. Пройдя несколько метров, мы подошли к работающим узникам, которые разбирали, сортировали обувь прибывших заключенных. За их работой наблюдал и подгонял капо. Нам нужно было отремонтировать большой ящик, куда складывалась отсортированная обувь. Чуть дальше, в стороне от лагеря, проходила узкоколейная дорога. На рельсах стояли два вагончика с поездом. В них загоняли узников, закрывали двери, поезд отходил, и в это время включали газ. После трупы выбрасывали и отправляли в крематорий, а поезд возвращался назад.

Об этой экзекуции я знал от старожилов лагеря, но, когда увидел вагончики своими глазами, да еще горы обуви несчастных, обреченных на страдания людей (а совсем рядом дымился крематорий), ненависть к фашистам и их злодеяниям перед людьми невыносимой болью пронзила всю мою душу. Шли молча, каждый был в своих мыслях и переживаниях.

Примерно через месяц в столярку поступила заявка на ремонт нар в женском лагере. И снова Ольшевский взял меня с собой. Мы пришли, когда все женщины были на работе. Вошли в первый барак, находившийся недалеко от штрайштубы (канцелярии), осмотрели нары, определили, что нужно отремонтировать, сделали замеры. Мы уже уходили, когда из штрайштубы вышел человек. Увидев нас, подошел поближе, поздоровался с мастером Ольшевским, внимательно посмотрел на меня, добрыми, не злыми глазами. В руках у меня был чемоданчик с инструментами. Роман Ольшевский сказал, что я русский и работаю у него в столярке.

Так я познакомился с Боликом Петровским – поляком, работающим в канцелярии. Позже я узнал, что он в силу своих возможностей в штрайштубе помогал полякам и русским. Так, с его помощью в столярную мастерскую были устроены три советских летчика, которые летом 1943 года прибыли в лагерь с группой советских офицеров. Им приказали пришить ляуфпункты на левую сторону груди, на спину и левую штанину.

Таких отличий до них никто еще в лагере не носил. Это были эмблемы на квадратной тряпице: черный круг, несколько меньший красный, а в центре белый. Словом, настоящая мишень, как в тире, только диаметром 12 сантиметров. При малейшем подозрении любой охранник обязан был стрелять в носителя мишени. Александр Пасин был из Москвы, Костя Шитов – из Горького, а Юрий Цуркан – из Одессы. Они проработали в столярке около двух месяцев. За это время я с ними очень подружился, и мы оставались добрыми друзьями до конца их жизни.

Переписывались, общались на встречах узников, бывали в гостях друг у друга. К концу лета Александра и Юрия перевели на новое место работы, в абладенкоманду, которая выполняла погрузочно-разгрузочные работы и перевозила на больших повозках тоннами брюкву, картофель. Благодаря Александру и Юрию и нам, ребятам, иногда перепадала брюква и картошка. К тому времени мы уже жили в одном бараке.

Глава 12. Русские летчицы и тиф

Повседневные болезни, изнурительный труд, голод, холод, постоянные избиения и издевательства над пленными приносили свои плоды. С уверенностью можно сказать, что нет таких болезней, которыми бы не болели узники в этом страшном зверском логове. Поскольку лагерь был расположен в заболоченной местности, окружен торфяниками со злокачественным химическим составом воды, то, естественно, пить такую воду, да еще сырую, нельзя, а кипяченую взять было негде. Для постоянно голодающих заключенных это означало смерть.

Почти у всех были различные гнойные опухоли (флегмоны) на ногах и теле. Ревир (лазарет) представлял собой жалкую картину, лекарства отсутствовали, узников не лечили, а стремились только уничтожить. Несмотря на это, ревир был постоянно переполнен. На нарах в кучах тряпья, смердящих лохмотьях лежали люди-призраки. Трупы из такого лазарета не успевали выносить. Гнойная флегмона – это такое воспаление, при котором возникает опухоль и гной. Когда с больного снимали бинты (в Штуттгофе они были бумажными), струя гноя тут же заливала пол. Вонь стояла невыносимая. Мне также пришлось сильно страдать и мучиться от ран-флегмон.

Медицинский работник пан Червинский увидел обе мои ноги в ранах. Днем в бараке № 2, осмотрев меня, он срезал ножом огромную темную опухоль. Было страшно больно, но я терпел. Засыпал чем-то, перевязал бумажными бинтами. Мне стало легче, и постепенно раны стали заживать.

В книге «Исторический информатор. Штуттгоф» Т. Скутника говорится: «Самый большой урожай среди заключенных смерть собирала во время эпидемии тифа. Эпидемии тифа в Штуттгофе вспыхивали несколько раз: в 1942 году, весной 1943 года и самая тяжелая – в конце лета 1944 года. Медицинская служба перед этими заболеваниями и десятками других была фактически бессильна, разумеется, если не хотела помочь заключенным выздороветь».

Весной 1943 года заболел тифом и я. Поместили в ревир. Сильный жар. Бред. Состояние очень тяжелое. Хочется пить. В бреду, как во сне, вижу своего соседа по родному дому, протягиваю ему свою пайку хлеба, прошу дать за нее воды. Падаю с верхних нар, перед глазами солдаты Красной армии. Я пытаюсь бежать навстречу им, натыкаюсь на дверь. Меня поднимают узники, которые не успевают выносить трупы, кладут на нижние нары возле двери. Мимо меня на носилках вынесли Володю Сафонова – ростовчанина, с которым мы вместе бежали из лагеря Капен.

Не помню, сколько прошло времени. К открытым дверям подошли немцы в белых халатах. Войти боятся, разглядывают. Один из них обратился ко мне: «Ты кто?». Едва шевеля губами, ответил: «Я русский». Он быстро положил мне на губы таблетку и вышел. Это был представитель администрации. Тот самый немец в штатском, который нас, четверых ростовчан, перевел с тяжелой погрузочной работы в вальдкоманде (лесная команда) на другую работу. Я его узнал. В лагере он кое в чем помогал русским.

Позже мне удалось выяснить, что этот немец когда-то до войны жил в Ленинграде. С трудом я проглотил таблетку. Через какое-то время жар чуть спал. В этот момент через открытую дверь я увидел врача-узника. Он был русским, из советских военнопленных. Звали его Федор Сопрунов. Мы познакомились и были близкими друзьями до конца его жизни. Об этом человеке я считаю своим долгом рассказать подробнее в главе «Братство победивших смерть».

В 1941 году в Штуттгоф стали прибывать женщины-заключенные. Все, кроме евреек, жили в женском блоке Старого лагеря, сохранившемся до сегодняшнего дня. Через этот блок прошло около тысячи женщин. Среди узниц было много военнопленных. На них заводилась особая картотека, отдельно учитывали летчиц, парашютисток, радисток, военных медработников.

Особенно не терпели эсэсовцы русских летчиц. Они старались их как можно скорее уничтожить. И, конечно же, все делалось без всяких судебных церемоний. Их, как правило, уничтожали в майеровской кабине или в газовой камере, отправляли на виселицу, иногда делали смертельную инъекцию. Советские женщины-заключенные обращали на себя внимание своим моральным обликом, достоинством поведения, солидарностью и отвагой. Нередко они совершали поистине бесстрашные, героические поступки.

Даже сейчас, по истечении стольких лет, я не могу забыть день, когда я стал невольным свидетелем события, о котором долго рассказывали в лагере. Это было в конце июня 1943 года. Как обычно, после утреннего аппеля мы отправились на работу в столярную мастерскую. Каждый заключенный получил от мастера конкретное задание. Мне и Николаю Попову он велел выгрести из столярки стружки, опилки и щепки. Вооружившись метлами и лопатами, мы приступили к работе. В конце мастерской была широкая дверь, через которую можно выйти на территорию за пределы лагеря. Открывать ее имел право только мастер, когда необходимо было выбросить отходы от столярных работ. Их мы собирали в большие ящики и высыпали недалеко от мастерской в кучу. Отсюда хорошо были видны крематорий, газовая камера и виселица.

В тот день стояла теплая, ясная и солнечная погода. Совсем близко лес. Тишина. И только крематорий черным столбом дыма разносил смрадный пепел по лагерю и напоминал о смерти и о нашем бесправном, униженном положении в этом зверином логове. Мы закончили работу. Уже собрались возвращаться в мастерскую, как вдруг стали очевидцами зрелища, которое невозможно вычеркнуть из памяти до конца жизни. Со стороны леса, недалеко от железной дороги, мы увидели процессию, которая заставила нас остановиться. Ноги не хотели идти. Дрожь прошла по всему моему телу.

Группа женщин из семи человек в окружении эсэсовцев с автоматами двигалась в сторону крематория и виселицы. Мы сразу поняли, что их ведут на казнь. Одеты они были не в форму узников. На них были военные гимнастерки. Мы сразу сообразили, что этих женщин доставили в Штуттгоф из лагеря для военнопленных. Кто они? Летчицы, военные медработники или радистки? Мы этого не знали. Только определили, что все они были очень молоды. Нетрудно представить, что наши девушки перенесли, прежде чем их доставили в концлагерь: издевательства, пытки, все те ужасы, которые гитлеровские палачи устраивали для военнопленных. Но, несмотря ни на что, советские женщины шли навстречу своей смерти, выпрямившись во весь рост, с гордо поднятой головой.

У виселицы, спиной к крематорию, стоял большой любитель всех казней гауптштурмфюрер Майер, рядом с ним – староста лагеря и несколько эсэсовских офицеров. Процессия подходила все ближе к палачам. В эти минуты мне хотелось, чтобы произошло какое-то чудо или нечто сверхъестественное, что могло бы остановить казнь. И вдруг, как раскат грома, над всей территорией зазвучал женский голос. От неожиданности я вздрогнул. Девушки громко запели:

Кипучая,
Могучая,
Никем непобедимая,
Страна моя,
Москва моя,
Ты – самая любимая!

Это был припев песни «Москва майская» братьев-композиторов Дмитрия и Даниила Покрасс на стихи Василия Лебедева-Кумача. Я вспомнил, как мы часто пели эту песню в школьном хоре. Слезы навернулись на глаза.

На пленных сразу же набросились конвоиры, не дав им допеть фразу до конца. А гитлеровский офицер, шедший впереди процессии, повернулся, поднял сжатые в кулаки руки и громко, нечеловеческим голосом заорал. И в этот момент стоявшая перед ним женщина с бешеной силой и скоростью, вытянув руки вперед, изо всех сил набросилась на него. То ли от неожиданности, то ли от сильного толчка он упал навзничь, а она, навалившись на него, ухватилась, как нам показалось, за шею или лицо и что-то кричала. Было видно, что эсэсовцы от случившегося растерялись. В эти секунды остальные женщины побежали в сторону леса. Раздалась автоматная очередь. Все они были убиты.

Страх и гордость переполнили наши сердца. Мы были восхищены храбростью, достоинством и мужеством наших отважных женщин, любивших свою Родину. Своим поступком они показали всю ненависть к фашистам и погибли, как настоящие воины Красной армии!

Много в лагере пребывало женщин, которые были угнаны в Германию на принудительные работы. Они работали у так называемых хозяев – бауэров – на заводах, фабриках. За побег или какие-то другие провинности перед бауэрами они попадали в концлагерь Штуттгоф. Мой друг Юрий Цуркан позже рассказал в своей книге «Последний круг ада» о разговоре с одной из девушек:

«– Угнали? – спрашиваю я.

– Всех, – всхлипывает Нина, – всех девчат. Со всего техникума.

– Где ты работала?

– У бауэрши.

– Понятно, – говорю.

Нина вдруг гордо поднимает голову, и в ее золотистых глазах мелькает что-то совсем не женское.

– Нее-т, – тянет она мстительно. – Я дала ей сдачу! Крепко дала! По-нашему. По-русски!»

Позже такие женщины работали в шорных и швейных мастерских, на складах, в прачечной, убирали в комендатуре.

В значительно худших условиях, по сравнению с узниками других стран, находились русские и евреи.

Не во всех блоках были нары. В Старом лагере их заменяла расстеленная прямо на земле солома. Грязь. Полумрак. И та, какую невозможно выразить словами, специфическая тюремная вонь. С течением времени нижние слои соломы, беспрерывно намокавшие от текущих с крыш капель воды, превращались в чрезвычайно зловонный навоз, воняющий испражнениями больных людей, и только высохший за день верхний слой производил впечатление логовища. Однако каждое переворачивание соломы на несколько сантиметров вглубь вызывало неприятное зловоние. Хранимые внутри этого навоза вещи очень быстро портились и проникали таким же зловонием.

В таких условиях трудно говорить о какой-либо гигиене, хотя чистота и порядок в лагере строго соблюдались. Часто это принимало форму преследований, тем более что заключенным не выдавались элементарные средства для соблюдения чистоты: вода для мытья и стирки личного белья и одежды, мыло. Санитарная обработка (уничтожение вшей) воспринималась заключенными как репрессии. Узницы очень страдали и болели. Их так же, как и мужчин, каждое утро, днем и вечером выгоняли на аппель-плац на поверку. Размахивая бичами, ауфзеерки наводили порядки. Чуть что им не понравилось: не так стоит, не так одета, пошатнулась, повернулась не так – свистит хлыст, рассекая кожу до крови.

Каждое воскресенье, после обеда, нас выстраивали метрах в трех-четырех от проволоки. На противоположной стороне стояли женщины. На них было жутко смотреть, на измученных и истощенных телах у многих видны синяки, кровоподтеки, а в глазах – выражение глубокого страдания. Лагерь расширялся, прибывало пополнение. А тех, кто остался в живых, переправляли в другие концлагеря. Еще хуже было положение женщин-евреек. Участь их была страшной.

Многочисленные эшелоны с евреями прибывали из разных восточно-европейских стран. Большими партиями их привозили из Венгрии. В лагере была создана специальная «зондеркоманда», которая состояла из самых закоренелых и жестоких преступников и убийц. Они издевались над несчастными самыми изощренными методами, не щадя ни детей, ни стариков. Нацисты изобрели новый способ уничтожения евреев. Заключенных евреек привозили к крематорию, и врач эсэсовец вводил пустым шприцем воздух в сонную артерию, и когда воздух достигал сердца, оно останавливалось. Тех, кто не умирал сразу, отправляли в печь еще живыми.

Глава 13. Движение Сопротивления в Штуттгофе

«Пять лет, восемь месяцев и восемь дней продолжалась история Штуттгофа. Со 2 сентября 1939 г. по 10 мая 1945 г. две тысячи семьдесят семь дней. Штуттгоф был первым из организованных гитлеровцами концентрационных лагерей на польских землях и последним из ликвидированных. По площади он разросся с 4 до 120 га, по количеству заключенных с двухсот до планируемых в будущем ста тысяч одновременно. Этот лагерь должен был стать концентрационным лагерем массового уничтожения уже не только для Поморья, но и для всей Северной Европы,» – говорится в книге «Исторический информатор. Штуттгоф».

Движение Сопротивления в концлагере Штуттгоф возникло с самого начала существования лагеря. Первые подпольные организации состояли из военнопленных Войска Польского. Их члены тайно собирали информацию о положении на фронтах и распространяли ее среди узников. Но основной целью этих организаций было оказание помощи заключенным и спасение их от смерти. По словам Теодора Мусела, «Движение Сопротивления в концентрационном лагере – это ведь не только политическая деятельность, но и все формы организованной деятельности заключенных, которые имели своей целью спасение жизни своих товарищей по несчастью, их физического и психического здоровья, а также хорошего самочувствия, создавали атмосферу солидарности заключенных».

С притоком очередных транспортов росло число национальностей заключенных, менялась также социальная структура лагеря.

С осени 1942 года начали поступать заключенные из тюрем, гестапо Гданьска, Торуни, Быдгощи, Плоцка, Грудзендза, Эльблонга, Мальборка (из которого в ноябре 1942 года были доставлены в Штуттгоф я и мои друзья ростовчане). С декабря 1942 года – политические заключенные (полицайгефтлинге): немцы и поляки из таких подпольных организаций, как, например, «Гриф Поморский», Армия Крайова (так называемая «бродницкая группа»).

В 1942 году стали прибывать русские заключенные, вначале мирные граждане из оккупированных немцами территорий Украины и Белоруссии, а затем и политзаключенные. Среди них была очень большая группа военнопленных, доставленных в Штуттгоф за участие в Сопротивлении, за антифашистскую пропаганду в лагерях для военнопленных.

«Исторический информатор» сообщает: «В 1942 году в Штуттгоф начали прибывать восточные рабочие с подземных пороховых заводов в Бромберге. Среди них были сержанты и политработники Красной армии, о чем немецкие власти не знали. Эти люди создали небольшую, но хорошо организованную подпольную группу, которая занималась в основном диверсионной деятельностью. Оказавшись под угрозой ареста, они всей группой бежали, были схвачены и после гестаповской тюрьмы отправлены в Штуттгоф.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.