Станислав Гольдфарб
Капитан и ледокол
Повесть-иллюстрация

© Издательство «РуДа», 2022

© С. И. Гольдфарб, 2022

© Д. С. Селевёрстов, иллюстрации, 2022

* * *

Необходимое предисловие

Череда событий составили то самое стечение обстоятельств, благодаря которым появился этот рассказ.

Начало было положено на крымском побережье в городе Ялте, которая не имеет никакого отношения к описываемой истории. Действительно, где этот чудесный теплый уголок и где Сибирь, Байкал, Ледокол, Ледяная железная дорога? А вот представьте себе, все началось в ней. Сплошная череда случайностей.

Прогуливаясь по осенней крымской здравнице, случайно наткнулся на антикварный магазинчик. Каково же было мое изумление, когда на вопрос «Есть ли что-то про Байкал?», мне показали пачку старинных открыток с видами Кругобайкальской железной дороги, ледоколов «Байкал» и «Ангара», самого Байкала. Можно лишь удивляться маршрутам движения исторических артефактов. И, конечно же, я увез их в родную байкальскую гавань, поближе к исторической пристани, куда перебрался в один из выходных дней на видавшем виды суденышке. С этой пачкой открыток отправился в Порт Байкал у мыса Баранчик, где когда-то стояли ледокольные причалы. Складывая пазлы ледокольной истории вспомнил об архивах, которые нашел в Санкт-Петербурге о Байкале… Оказалось, они ждали своего часа.

А в это время в Иркутске ставили памятник Верховному правителю адмиралу А. В. Колчаку. Спор о его жизни и деятельности, точнее о некоторых поступках, шел давно. Его забронзовевший вариант только подлил масла в огонь. Удивительно, но большинство участников дискуссий мало что знали об Александре Васильевиче, черпая сведения главным образом из современных газетно-журнальных публикаций. Но теперешняя пресса не очень-то заморачивалась по части глубины изучения фактов, предпочитая скользить, а не копать. Аргументы строились исключительно на обрывках исторической памяти свидетелей и очевидцев, и неких собственных представлений о Гражданской войне. Для личных впечатлений и митинговой включенности о событиях столетней давности, этого, впрочем, хватало с лихвой. Известно, что в публичных перепалках ценится громкость оратора и тембр его речи, но отнюдь не умение слушать. Градус всех «за» и «против» легко обьяснили некоей «иркутской иркутскостью» – эдаким природным свойством иркутян отвергать вообще все, что делается оппонентами. И если одни видели в Колчаке карателя и врага народа, то другие оценивали все с точностью до наоборот.

В те же дни я заканчивал книгу об иркутском периоде жизни Юрия Левитанского и пропадал в архивах и библиотеках. Великий поэт России жил и работал в Иркутске с 1945 по 1957 гг. Иркутская писательская организация, в которой состоял литератор была известной на всю страну. Отсюда вышло много замечательных писателей. В то время ее возглавлял И. И. Молчанов-Сибирский. Поэт Молчанов-Сибирский, был лириком суровой сибирской реальности, но вот взял и написал стихи о зверской казни 31 человека – 31 революционера на ледоколе «Ангара». Революционеры – это не обязательно большевики, были среди них и социалисты-революционеры, меньшевики и просто люди, которые хотели перемен. Палачами были колчаковцы и семеновцы. Убивали так – огромной колотушкой били по голове и сбрасывали в Байкал.

Завершение рукописи о Левитанском совпало с юбилеем Николая Салацкого, председателя иркутского горисполкома (по-современному – мэра). Он руководил городом в 60–70 гг. ХХ века и, исповедуя некую градостроительную концепцию, господствовавшую тогда в СССР, как человек партийный и включенный в вертикаль местной власти, посносил немало замечательных исторических заборов в Иркутске, изукрашенных удивительным литьем века XIX. А когда на пенсии стал председателем Иркутского отделения Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры – ВООПИК, снесенные заборы и решетки восстановил. А бонусом спас и один из первых российских ледоколов – «Ангару», который во время гражданской войны колчаковцы с союзниками, чешскими легионерами чуть было не угробили вслед за паромом-ледоколом «Байкал».

Далее и вовсе подули мистические ветры. В связи с принятием закона о запрете лова омуля в Байкале в народе заговорили, что во всем виноваты чехи. Однажды, а именно в 60-х годах ХХ века, их уже обвиняли в истреблении этого байкальского эндемика. Почему именно чехи? Где Чехия, а где Байкал! Но ветры памяти не утихают никогда, и именно чехи, конечно, возникли не случайно. Во время гражданской войны они сыграли роковую роль в нашей истории – оказавшись в России еще во времена Первой мировой войны в качестве боевого корпуса Австро-Венгерской армии, они в нашу Гражданскую войну практически контролировали Транссиб – главную транспортную магистраль России и Сибири. Именно чехи во многом способствовали аресту Колчака большевиками. И это они охраняли золотой эшелон адмирала. Они ограбили нас, забивая железнодорожные вагоны всем, чем только можно – от обуви до медикаментов, от оружия до обмундирования, мечтая вывезти все это добро по Транссибу на восток и далее к себе на родину.

Каким-то историческим ветром «те» события были перенесены в современную инфосферу. Историческая память – штука странная, непредсказуемая. В итоге далекие чехи из Австро-Венгрии «всплыли» здесь, на берегу славного моря.

А еще, еще, еще, еще… Еще, путешествуя по Байкалу, работая в архивах и библиотеках, обнаружил хотя и известный, но плохо прописанный в истории сюжет со строительством во время русско-японской войны 1904–1905 гг. на Байкале самой настоящей ледяной железнодорожной магистрали с путями, разъездами, паровозами, вагонами, водокачками и прочим железнодорожным хозяйством. Эта странная, и, пожалуй, единственная в таких масштабах дорога привела к появлению целого городка, который возник на льду, с госпиталями для раненых, теплыми бараками для ожидающих переправу солдат, офицеров и гражданских, столовыми, ресторанами, складами и ремонтными мастерскими…

Иркутск и Байкал стали важнейшим тылом воюющей страны. Великие князья правящей династии Романовых, Военный министр Куропаткин, министр путей сообщения Хилков, известные литераторы зачастили в Иркутск, на Байкал, кто проездом, а кто, как Хилков, практически жил и работал здесь, обеспечивая движение необходимых ресурсов для русской армии.

Вот такой получился материал для замеса… В нашем рассказе очень много из того, что реально происходило на байкальских берегах, но и выдуманного достаточно. Впрочем, по поводу выдуманного: многое могло бы быть так на самом деле.

Автор

Глава 1

Капитан и ледокол
Авария

Стоял конец декабря 1929 года. Байкал уже покрылся сплошным льдом. Но это не был еще тот прочный панцирь, на который когда-то клали рельсы, а по ним двигали паровозы, вагоны, платформы с людьми и техникой. Люди, вероятно, должны были испытывать тревожные чувства, сознавая, что под ними бездна, от которой все эти колеса, копыта лошадей отделяет прослойка льда. Ах да, нужно напомнить, что в истории моря-озера было такое время, когда прямо по кристально чистому и прозрачному льду уложили самые обычные железнодорожные рельсы и по ним день и ночь от станции Байкал с западного берега до станций Танхой и Мысовая на восточном берегу, шли пассажирские и грузовые составы. Паровозы-танки, несколько тысяч лошадей осуществляли перемещение людей и грузов между двумя точками Транссибирской магистрали. А все потому, что Кругобайкальский участок ее, в буквальном смысле прорубленный в горах, к началу русско-японской войны 1904–1905 гг. завершить не успели.

После строительства плотины Иркутской ГЭС многочисленные тоннели, мосты, подпорные стенки Кругобайкальского участка, слава богу, не были затоплены, и мы воочию можем оценить и удивиться этому чуду инженерной мысли и рук строителей. Поразительный музей под открытым небом! Он не ушел под воду вовсе не потому, что строители ГЭС придумали нечто, ограждающее его от подводной жизни. Нет, конечно! Перепад высот позволил Кругобайкалке остаться на поверхности. Но какая предсказанность, какая предназначенность! Кругобайкальская дорога была все-таки особым отрезком Транссиба – хотите географическим, хотите стратегическим, природным, вообщем, каким хотите. «Что-то» все-таки смогло сохранить этот «особый» отрезок пути, не увести его под воду, в байкальский глубинный тупик. Поневоле задумываешься, не сам ли Байкал решил сохранить эту притягательную для людей жемчужину в своей короне…

…Итак, стоял декабрь 1929 года. Байкал еще дышал через полыньи и промоины, которые, словно трубы гигантского органа, время от времени издавали утробные звуки – то «бухали» страшным коротким всхлипом, то скрежетали от ветра, который пытался заштопать эти рваные раны, ставя прозрачные заплаты из льда и снега. Он хорошо трудился зализывая трещины, которые на десятки и сотни метров тянулись в разные стороны.

И хотя участков открытой воды оставалось все еще много, работы у ледокола «Ангара» было предостаточно. Он продолжал навигацию, занимаясь привычным делом – забрасывал грузы в самые отдаленные места северного побережья, где золото мыли в горах… Стране нужна была валюта! Золото конвертировалось успешно…

Ледокол «Ангара» двигался вдоль полуострова Святой Нос. Он вышел из залива Курбулик накануне нового года. Мы неслучайно написали «Новый год» с маленькой буквы. В то время один из любимейших праздников стараниями и распоряжениями новой власти не отмечался на государственном уровне, равно как и многие иные, к примеру, Рождество или Пасха.

Ледокол ходил сюда каждую навигацию одним и тем же маршрутом, который был тщательно выверен по картам. Ровно три недели назад корабль уже ломал здешний лед, прочный, изумительно прозрачный, с воздушными вкраплениями в виде огромного количества пузырьков воздуха. Такой у этого льда норов – «глотнуть» кислорода и заморозить его до самой оттепели. А иногда, когда хотелось попугать отважных путешественников, рыбаков и охотников, Байкал позволял себе слегка почудить. Он загодя замораживал природный газ на глубине. Время от времени подо льдом вспыхивало пламя – это воспламенялся газ. Ну как тут не удивиться, испугаться и затаить дыхание от восторга, глядя на полыхающий подо льдом газовый факел. Господи, чудо то какое!

А вот сгусткам «подмороженной нефти», которые нет-нет да и выбрасывало на берег, старожилы уже не удивлялись – их быстро научились использовать в хозяйственных нуждах.

По ходу Ледокола нагромождения льдов, которые ветер нагнал друг на друга с высотой несколько метров, торосы и снежные завалы, мстили великану. Они громоздились друг на друга, пытались преодолеть его борта, забраться на палубу и уж там разгуляться по полной, круша в отместку и ломая все, что подвернется под ледяную силу. Но удавалось лишь добраться до борта, оставляя на нем царапины и вмятинки. В избытке были разве что брызги байкальской воды, которые немедленно застывали на палубе, превращаясь в ледяные причудливые ледышки и наросты. Их сбивали деревянной колотушкой.

Для Капитана и Ледокола такие рейсы были повседневной работой, и они, честно говоря, мало обращали внимания на это привычное борение человека и человека.

По воле Капитана Ледокол наезжал всем своим стальным телом на белоснежное, сказочно красивое поле и продавливал, проламывал, пробивал в нем дорогу для собственного хода. Вода вырывалась на разбитый лед, от красоты которого вмиг не оставалось и следа, шипела и пенилась в прорубленном коридоре, огрызалась, пузырясь и проглатывая белоснежные и прозрачные глыбы, а затем вновь выдавливала наружу.

…На траверзе мыса Орловый вахтенный начальник Симинов ясно видел гряду торосов. Нагромождение ледяных глыб было настолько большим, что вызвало у вахтенного начальника опасения, и он решил не рисковать и обойти их. «Торопиться будем не спеша», – подумал Симинов и отдал рулевому приказ: «Взять левее».

Ледокол послушно стал уходить «влево», и… последовал удар такой силы, что все, что было не закреплено, в том числе и люди, попадало, поехало и покатилось. Но этот шум, брань, стоны, звон падающих предметов и людей, конечно, тотчас заглушил лязг и скрежет, который раздался откуда-то из нутра Ледокола. Он кричал от ярости и боли, которая обессилила и обездвижила его одновременно. Инстинктивно, по инерции Ледокол попытался освободиться от боли и плена – вырваться на чистый лед. Вначале опереться, лечь, надавить всей массой своей на вечного соперника, а когда тот поддастся и под мощью Ледокола прогнется и расколется, плавно сползти в воду, которая хлынет в образовавшийся проем. Но сил не хватило – команда срочно загасила все котлы, чтобы не произошло их взрыва. Обездвиженный Ледокол не знал, что делать и как помочь себе и Капитану. Странные шумы озадачили и пугали. Там, в самом низу, в трюмном помещении что-то клокотало и шипело. Отовсюду слышались людские крики, громкие отрывистые команды вперемешку с грубым словом…

Старпом уже докладывал капитану.

– На банку налетели, как пить дать. Сели, как на подставку. – В трюме вода, прибывает. – Помощник капитана докладывал реальное – он уже видел все своими глазами там, внизу, в корабельном чреве.

– Плохо?

– Пробоина. Сидим прочно. Своими силами ледокол с мели не снять. Спецмеханизмы нужны и спасатели. Что сможем, откачаем и начнем цементный ящик ставить.

– Удержимся?

– Думаю, да, если только ледовая обстановка резко не изменится. Но прогнозы благоприятные…

Капитан вздохнул.

– Шлите радиограмму в пароходство, начинайте служебное расследование. И готовьтесь к эвакуации команды в Усть-Баргузин.

– Может повременим?

– Отставить, старпом. Готовиться. Людьми рисковать не будем при любом положении.

– Слушаюсь…

– Доведешь людей?

– Капитан!

– Отставить! Я бросить Ледокол не сумею. Буду зимовать. Дождусь спасателей. С ними и вернусь…

– Может, и раньше объявлюсь, – тихо бросил Капитан.

Старпому не нужно было разъяснять, что за такое ЧП легко могут и вредителем объявить, и тогда…

Он махнул рукой. Хотел сказать что-то ободряющее, но правильные слова не шли.

…В пароходстве уже получили первую общую информацию об аварии. Утром следующего дня в главной газете края появилось сообщение:

«АВАРИЯ ЛЕДОКОЛА «АНГАРА»

25 декабря 1929 г. у полуострова «Святой Нос» против мыса Орловый на Байкале затонул ледокол «Ангара». Жертв нет. Причины аварии – льды, которые окружили и затерли ледокол».

Спустя несколько дней, точнее, в последний день уходящего года, 31 декабря, в прессе уже опубликовали новые подробности аварии.

«Авария ледокола «Ангара» случилась на обратном пути из Курбуликского залива, куда Госпаром¹ доставлялись грузы для Баргузинского района, и ледокол, проходя северной стороной полуострова «Святой Нос», наскочил на подводную скалу и получил пробоину… Вытесненный льдами к берегу, ледокол сел на мель, на глубине 18–19 футов, имея значительный крен вправо.

Причиной аварии, по донесениям командования, явился нажим льда с северо-востока, в полосу которого попал ледокол, обходя торосы.

Приток воды в корпус через пробоину задержать не удалось. Во избежание взрыва котлов при затоплении последние потушены. В котельном и машинном отделениях вода поднялась на четыре с половиной метра; вода проникает также в грузовые трюмы.

Положение ледокола, ввиду сильного затопления и движения льдов, крайне опасное. Команда снялась на берег.

Для выяснения положения и принятия мер по спасению ледокола на место аварии с спасательными материалами и водолазами выехала особая комиссия в составе представителей Водопути, Регистра, ТООГПУ, прокуратуры и Госпара во главе с членами правления Госпара.

Из Верхнеудинского затона к месту аварии для откачки воды из ледокола отправляется конной тягой паровая пожарная машина.

БурЦИК дал телеграфные распоряжения Баргузинскому АИКу и Усть-Баргузинскому сельсовету об оказании Госпару необходимой помощи и содействия в спасении ледокола.

Случившаяся авария ледокола затрагивает интересы Госпара, но и всего местного края, т. к. ледокол – единственное судно, обслуживающее осенние рейсы для снабжения северных окраин Байкала.

Для достижения наибольших успехов в ликвидации аварии, помимо мероприятий, зависящих от хозоргана, к этому делу должна быть привлечена общественность Баргузинского района».

Глава 2

Капитан
Воспоминания о Рудзутаке

…Аварийная команда делала все, чтобы обеспечить плавучесть корабля, продержаться до той поры, когда начнутся спасательные работы. Другая группа под руководством старпома и боцмана готовила эвакуацию. Они люди опытные. Все сделают правильно. Сам же Капитан постоянно находился на месте аварии, здесь он был нужнее.

В трюме было тускло и холодно. Аварийные светильники мигали, разбрасывая неровный свет, шумели ручные помпы, которыми люди выбрасывали воду из цементного ящика – бетонной «заплаты», которую намеревались поставить на пробоину. Спустя несколько часов все было готово для ее установки.

Люди работали молча и слаженно. В холодной воде не до разговоров. Еще расставили маячки, чтобы наблюдать за уровнем воды. Уже ближе к концу дня стало ясно, что вода не прибывает. Значит, бетонный ящик сработал, и если не случится сильных подвижек льда…

Мысли приходили все сплошь безрадостные, путанные и какие-то размытые. Что интересно, Капитан «специально» ни о чем «таком» и не думал. Но они лезли в голову самым подлым образом, пытаясь обескуражить, лишить воли. Может быть, предупреждали о худшем? С большим усилием он отогнал весь этот поток нерадостных смыслов – важно было сосредоточиться на другом… Но нет-нет возвращалась старая мелодия: «Капитан-вредитель, оппортунист!» Почему оппортунист? Так все газеты сейчас только о том и пишут. Настрой такой у всех…

Капитан поднялся в рубку. Подошел к безжизненному штурвалу. Крепко сжал его.

– Тоже мне, колесо удачи! Сейчас ты самый бесполезный механизм на этом судне.

Непроизвольно вновь ухватился за него, словно боялся, что отберут.

– Ну что, господин Ледокол, будем зимовать!

…Эвакуация прошла буднично. Словно это было очередное плановое учение, и люди давным-давно готовились к такому происшествию.

Прощались скоро. Своим ходом предстояло пройти не один десяток километров по байкальскому льду. Эти дойдут без потерь – люди опытные, много местных.

Обнялись со старпомом. Капитан махнул всем рукой на прощание и поднялся на свой Ледокол.

…Стояла непривычная для него тишина. До сего момента жизнь проходило под шум работающих машин, скрип лебедок, звон якорных цепей, склянок. Сюда добавлялись человеческие голоса, шум воды…

К отсутствию всего этого нужно было привыкнуть. Испытание тишиной – дело нешуточное. Она настораживала и даже немножко пугала своей пустотой. В голове был полный сумбур, все стало неясным, привычный порядок жизни оказался порушенным в миг.

Обычно, чтобы как-то сосредоточиться и собраться с мыслями, Капитан брал книгу или газету. Держа текст перед глазами и пытаясь осознать значения этого множества слов, он переключался на них, вникая в содержание и суть, искал смыслы и всегда пытался поставить себя в центр той или иной прочитанной истории. Как поступил бы в ней он сам? Чтение его успокаивало, размягчало, что ли, а в голове все как-то упорядочивалось. Строчки в итоге переключали на себя и заставляли отвлечься от внешнего напряжения.

…В каюте давно уже не было свежих газет, только те, что захватил с собой в этот последний северный рейс. Вытащил из стопки первую попавшуюся. В глаза бросился заголовок: «Обеспечить выполнение плана великих работ».

– Раньше так не писали, – подумал Капитан. – Раньше все становилось понятно из заголовка. Сейчас сплошные призывы, приказы, требования.

Вновь вернулся к заголовку «Обеспечить выполнение плана великих работ».

Ниже шрифтом чуть помельче в скобочках стояло: «Статья о речи товарища Рудзутака».

– Красивая фамилия, звучная. Рудзутак, Рудзутак, так и так, так и так… Важная шишка, старый большевик из ленинского круга.

Пробежал материал «наискосок», понял: речь идет о транспорте.

Капитан представил себе, как товарищ Рудзутак, прознав о том, что флагман байкальского флота сидит на мели, в то время когда вся страна борется за выполнение героических планов, сурово смотрит на него и молчит. Но Капитану отлично известно, скрывается за этим молчанием и о чем думает товарищ Рудзутак. Он привстанет со своего кресла, сожмет кулаки, словно его ждет бой и чуть устало, сосредоточенно и тихо произнесет:

– Как же так, товарищ! Как же так! Ведь и без того наш транспорт – слабое место в хозяйственном плане текущего года! А вы допустили, чтобы такое судно село на мель!

Тут же вспомнилось, что незадолго до выхода в этот злополучный рейс все экипажи Госпара собрали в актовом зале клуба речников. Накануне главная газета страны опубликовала речь товарища Рудзутака. (Ну надо же, какое совпадение. И там Рудзутак, и здесь Рудзутак!) Капитан запомнил заголовок той статьи: «Дать стране уголь и металл, добиться бесперебойной работы транспорта».

Собственно, собрание и было посвящено обсуждению рудзутаковской статьи. Капитан никогда не пропускал собрания. Во-первых, по собственной воле. Оказалось, что ему очень даже приятно ходить на такие «посиделки» с коллегами. «Говорильню»-то он как раз не жаловал, она навевала скуку, да и не слишком-то разбирался в сложностях мировой и внутренней политики, о которой горячо докладывали лекторы. Но встретиться с другими капитанами, послушать их байки до собрания и после было чем-то вроде выхода в театр. Так что собрания заменяли Капитану, которого вместе с его Ледоколом без отдыха «гоняли» в многодневные рейсы, общение. Вот его явно не хватало.

А во-вторых, речники и мореходы считались людьми чуть ли не военными. И раз партком или Госпар собирает собрание – значит быть на нем надо непременно – дисциплина на суше – дисциплина на воде.

…Секретарь парткома Шапкин, небольшого роста коренастый крепыш, поправил указательным пальцем очки-пенсне, затем ткнув им же в потолок, твердо объявил залу:

– Сейчас мы прослушаем ту часть доклада товарища Рудзутака, которая касается транспорта в широком смысле этого слова.

В зале стало тихо-тихо. По тому, как парторг Шапкин загадочно сделал вступление, у многих мелькнула мысль: а ну как старый ленинец объявится в зале и будет с ними разговаривать лично!

Но, видимо, у товарища Рудзутака были дела поважнее, потому что Шапкин вместо верного ленинца выставил Глафиру Андреевну Семочкину. Глафира – женщина хоть куда: ударник соцсоревнования за бережливость среди коллективов Государственного пароходства, работала в столовке речников. Шапкин, хитрая бестия, правильно придумал выпуская Глафиру Андреевну. Слушать ее плавсоставу будет куда интереснее, чем столичного партийца, пусть даже и самого Рудзутака: Глафира – женщина привлекательная, и глядеть на нее гораздо приятнее, а товарища Рудзутака зал рассматривал на расплывчатом газетном фото. По сравнению с Глафирой Рудзутак явно проигрывал, и, увлеченный фантазиями на тему «Глафира Андреевна за трибуной и в столовке», плавсостав бессовестно пялился на докладчицу в платье и туфельках. Обычная Глашка в бесформенном столовском халате мало походила на эту фифу. Никакого сравнения, не походила совсем – другая женщина, вот с головы до ног другая!

Глафира Андреевна – не высокая, не низкая. Не худая, не полная. Платье обтягивало ее по фигуре – одно заглядение. Прическа строгая, без всяких там локонов и начесов, а сообразно месту и событию, каштановые волосы собраны в шишку на логове. У Глафиры были огромные глаза, какого-то необыкновенно зеленовато-белесого цвета. Такие глазищи должны принадлежать старому миру – какой-нибудь графине или, в крайнем случае, жене важного губернского чиновника. Ну откуда у простой девчонки из предместья такие глаза? А походка! Откуда? Она что балерина, или выпускница школы танцев? Идет твердо, слегка покачиваясь, словно пританцовывает. Красивые ножки у Глафиры, ну где их разглядеть в столовской суете, тем более когда они спрятаны под балахонистым халатом. Статуэточка! В общем, приятная во всех отношениях. Как говорится, глаз отдыхает!

Шапкин поправил очки-пенсне и медленно и, ему казалось, выразительно произнес: «Глафира Андреевна, прошу вас подняться на трибуну».

Пока Глафира Андреевна шла к трибуне, мужская половина зала не скрываясь провожала ее взглядами. Ну дела, от столовской Глашки и следа не осталось! Настоящая фифа!

Капитан подумал, что она будет смущаться в этом зале, заполненном в основном мужиками Госпара, всем видом показывая, что для нее это выступление неожиданное предложение, и оно застало ее врасплох!

«Поди наверняка всю ночь репетировала отрывок о транспорте», – машинально подумал Капитан. Но эти мысли о бюрократизме по отношению к докладчице не нашли в нем внутреннего отклика и как-то сами собой растворились напрочь.

Глашка ходила к трибунам и восседала в президиумах не первый раз, но Капитану показалось, что Глафира все-таки слегка волнуется, по-человечески это было понятно.

Глафира Андреевна и вправду выучила отрывок из Рудзутака назубок и могла бы прочитать его, не глядя в газету. Но тогда все решат, что Шапкин готовил ее специально, так сказать, внес элемент неискренности. Так подумают все равно, но «решить» и «подумать», как справедливо полагал Шапкин, понятия далеко не равнозначные. Так что шла Глафира после репетиции хотя и решительно, но создавая по пути атмосферу доброжелательности: приветливо кивала головкой, здоровалась с теми, кого знала, а знала она через столовку почитай всех. Хитрый бестия, Шапкин, все точно рассчитал, зал уже любил докладчицу, даже если бы их собрали на обсуждение трудовой дисциплины в свете борьбы за качество производства.

Уже на трибуне она развернула газету и начала читать, громко и без выражения, как обычно судья зачитывает длинный приговор. Шапкин решил, что именно такое чтение придаст статье товарища Рудзутака нужное звучание.

«…Второе слабое место в нашем хозяйственном плане текущего года – это транспорт. Правда, есть у транспорта много оправданий, и в первую очередь то, что мы запоздали с технической реконструкцией транспорта…»

Капитан заскучал. В речи товарища Рудзутака в исполнении Глафиры ни слова не было ни о Байкале, ни о ледоколе. И он сосредоточился на докладчице – смотреть на нее было приятно. В какой-то момент ему даже показалось, что от его пристального взгляда в какой-то момент Глафира Андреевна даже чуть сбилась со своего речитатива. Она и правда сделала мимолетную паузу, скользнула взглядом по залу, словно проверяла, смотрят ли на нее суровые капитаны, и снова продолжила читать. И могла быть удовлетворена, если наткнулась на взгляд Капитана…

И лишь слово «валюта» в статье товарища Рудзутака, слово, на котором Глафира сделала акцент, «вырвало» Капитана из приятного оцепенения. «Валюта» всегда звучала как некое грозное предостережение всем. За нее обещались быстрые и безусловные кары. Вот и товарищ Рудзутак написал о ее силе, а Глафира эту силу прямо так прочитала с выражением: «Но мы не могли этим заниматься, потому что нашу валюту мы использовали исключительно и главным образом на создание тяжелой индустрии для ввоза оборудования, ибо только развитие тяжелой промышленности создает базу для реконструкции транспорта. А в этом именно и состоит наше слабое место…»

Капитан подумал, что сейчас Глафира должна сделать паузу – длинную, многозначительную, чтобы в президиуме и зале все встрепенулись от неожиданной тишины. Сложно сказать, подучил ли Шапкин этому лекторскому ходу или Глафира природным своим догадалась поинтриговать, но пауза, затянувшаяся и повисшая в зале как некое предзнаменование, расшевелила зал. Все как-то подсобрались, посуровели, словно и впрямь в зал сейчас войдет товарищ Рудзутак и задаст им перцу за все, что было и не было. Пауза действительно затянулась – бедный Шапкин! Он уже решил, что Глаша сейчас выкинет что-нибудь эдакое?! Она может, она бедовая! Как не крути, элемент малосознательный, поскольку слабо образованный.

– Простите, граждане-гражданочки, товарищи и товар…, – произнесла Глафира Андреевна, но закончить ей не дал грозный взгляд товарища Шапкина. – Мне бы водички сглотнуть, что-то сперло в горле. Першит!

И хотя эта реплика выдала Глашкину ученость с потрохами и снесла с нее всякий налет интеллигентности, президиум облегченно вздохнул. Мало ли что! Зал снова расслабился и погрузился в традиционную партийно-хозяйственную дрему. Это вам не собрание-митинг, где нужно было заклеймить троцкистов или эсеров, фашистских наймитов, продавшихся всем разведкам мира одновременно. Сегодня ничего такого не предвиделось. Все, как обычно. Товарищ Рудзутак, верный ленинец, может спать спокойно.

Выпив стакан воды, Глафира продолжила чтение доклада: «…Дисциплина транспортного пролетариата, внимание со стороны транспортников к своим хозяйственным обязанностям очень низкие. И в этом отношении вся наша партийная организация, весь наш рабочий класс должны прийти на помощь транспорту и наладить ту необходимую дисциплину, которая нужна…»

Капитан оглядел зал – теперь уже точно никто не слушал и даже не «ел» взглядом Глафиру Андреевну. Разве что он сам продолжал с интересом разглядывать докладчицу. Что-то там шевельнулось в его душе.

Глафира Андреевна закончила чтение доклада товарища Рудзутака и под аплодисменты осталась в президиуме. Шапкин облегченно вздохнул – все идет по его плану и без осложнений. Капитаны – бузотеры по определению. Не дай бог, начнут свое гнуть: про дырявые пароходы, про отвратительный уголь, про изношенное портовое хозяйство… Тут и одной пятилетки не хватит, не то что трехчасового доклада товарища Рудзутака.

Капитан даже улыбнулся, ожидая, когда Шапкин с наигранной веселостью во взгляде и потаенной тоской внутри, предложит высказаться всем желающим.

– Давайте, товарищи, не стесняйтесь, поговорим начистоту!

Но после слов товарища Рудзутака в исполнении Глафиры Андреевны других настоящих слов уже не нашлось…

Продолжение истории тем не менее случилось. Капитан, удивляясь сам себе, дождался, когда Глафира выйдет на улицу и, воспользовавшись моментом, подошел к ней.

– Спасибо, Глафира Андреевна, хорошо докладывали.

Глафира удивленно посмотрела на Капитана. Женским своим чутьем почувствовала, что он волнуется. Не то чтобы сильно удивилась, но чуть-чуть растерялась – Капитан ледокола, человек в Госпаре известный.

– Так за что спасибо?

– Хорошо докладывали, говорю.

– А, ну я старалась. А вы прям слушали, слушали?

– Слушал и слушал, только записывать не успевал.

Глафира улыбнулась.

– А что же мы тут посреди улицы стоим, вам в какую сторону до квартиры?

Капитан замялся, комната в коммуналке у него была, но жил он по большей части на Ледоколе. Одинокому Капитану так было удобно.

Глафира Андреевна, не дождавшись ответа, взяла Капитана под руку: «Так проводите меня до моей. Стемнело уже».

…Провожались долго, в эту ночь на границе осени и зимы стояла совершенно удивительная, теплая погода. Улицы начинали освобождаться от горожан, извозчиков, редких машин. Глафира Андреевна жила на главной городской улице, которую еще не успели переименовать, а по старинке она звалась Большой. Но и она освещалась плохо, с большими разрывами, так что казалось – они вовсе не в центре города, а на его окраине, где единственным освещением служит чистое звездное небо. Большая во все времена считалась в Иркутске центральной – тут тебе и хорошие магазины, и трактиры, и кино, и парочка больших гостиниц с ресторанами. Проезжая часть была выложена лиственничными плахами, а деревянные тротуары выгодно отличали ее от иных городских прошпектов. Почти все дома после страшного пожара ставили каменные. И какой дом ни возьми – глаз не оторвать. Капитану очень нравилось здание Типографии Макушина и Посохина, изукрашенное арочками и башенками, с магазином книг и беловых (бумажных) товаров. В помещении всегда пахло краской и каким-то особым запахом писчебумажных товаров. «Господи, ну почему я не писатель», – думал иногда Капитан, когда смотрел на это царство бумаги, чернил, перьев… Здесь же продавались почтовые открытки, книги. Лавка была известна в городе, и сюда приходил самый разнообразный люд – от священника до извозчика, от профессора до студента. Кое-что покупал и Капитан: новые листы для своей архивной книги, куда вписывал и вклеивал все, что касалось судоходства на Байкале.

На Большой начинался огромный магазин Кальмеера, отсюда расходились лучами многие улицы города и главнейшая торговая – Пестеревская со своими товарами из Европы и Китая, Монголии и Японии.

В редкие дни отдыха, когда Капитану нужно было сделать покупки, он шел именно сюда.

Они медленно двигались по Большой в сторону Набережной. На самой улице почти не было зелени – деревья вырубили, чтобы не мешать телефонным и электрическим проводам, которые вдоль и поперек опутывали пешеходные зоны. Кое-где еще сохранились масляные фонари на вычурных металлических ногах. Ближе к Набережной начинались рощицы, а за зданием краеведческого музея и Белым домом раскинулся Александровский сад с павильончиками и танцплощадкой, прогулочными тропинками и качелями. Здесь народу было все еще много.

Так они и бродили по Набережной, перебрасывались словами о каких-то пустяшных историях, о работе на Ледоколе, о Глафириной завтрашней смене.

…А когда он ее обнял и крепко поцеловал, она не сопротивлялась, а даже наоборот, прильнула к нему сильно, а потом долго не отпускала. Капитана от такой близости бросило в жар, и он совершенно растерялся, так приятно и неожиданно легли на него Глафирины поцелуи. И от них же он молчал до самого ее дома, боясь спугнуть то хорошее и тревожещее, что он почувствовал внутри. Там, у подъезда, она уже сама обняла его, и опять этот долгий поцелуй сделал Капитана слабым и податливым. Она потянула его за собой, он послушно зашел в подъезд, потом в квартиру, и все случилось, что должно было случиться, когда между двумя людьми пролетает искра влечения, симпатии и схожих обстоятельств. Ночь шла медленно и входила в Капитана упоительными минутами и часами. И когда Глафира уснула с улыбкой на лице, он еще долго смотрел на нее, не думая ни о чем, что заставляло размышлять, сопоставлять, оценивать – это все равно не получилось бы, так хорошо ему стало в каждой клеточке его после пылких шепотов и слов прорывавшихся у каждого из них. Он смотрел и никак не мог сосредоточиться хоть на чем-то. Все растекалось, кару-селило и юлило. И тогда он поцеловал ее вроде бы спящую, она уже в полудреме ответила поцелуем. Обняла Капитана и уже не отпускала до самого утра…

…Капитан подкинул в буржуйку угля, и он затрещал, словно настоящие смолянистые полешки сухой сосны. Поставил чайник на печечку и стал размышлять, как вызволять из плена Ледокол. Впереди несколько месяцев ожидания. Пока лед сойдет, пока прибудут техническая и спасательная службы пароходства, водолазы со своим бутором. Оценят состояние цементного ящика, который «заткнул» дыру в корпусе. Только после всех обследований попытаются «снять» корабль с мели и в случае успеха отбуксируют его в док.

Значит, все это время предстоит коротать дни и ночи наедине с Ледоколом.

Так подумал Капитан и стал набрасывать расписание занятий на каждый день. На бумаге все получалось убедительно, свободного времени едва хватало на сон, на «поесть-поспать» и подумать о Глафире.

Капитан переписал расписание на чистый лист бумаги и пришпилил его к двери каюты, так чтобы видеть, что нужно сделать в урочное время.

Расписание Капитана выглядело так:

6:00 – подъем;

6:15 – 6:45 – водные процедуры;

6:45 – 7:45 – уборка помещения, в том числе влажная;

7:45 – 8:45 – физкультпривет;

8:45 – 9:30 – визуальный осмотр внутреннего состояния Ледокола;

9:30–10:00 – завтрак;

10:00–11:00 – заполнение судового журнала;

11:00–12:00 – наблюдение за внешней ледовой обстановкой, прогулка по палубе;

12:00–13:00 – обед;

13:00–15:00 – послеобеденный сон;

15:00–16:00 – шахматы, шашки;

17:00–18:00 – визуальный осмотр внутреннего состояния Ледокола;

18:00–19:00 – прогулка по палубе;

19:00–20:00 – ужин;

20:00–21:00 – чтение;

21:00 – отбой или как получится.

Капитан внимательно прочитал расписание несколько раз и изменил последнюю строчку. Увеличил на час чтение и поставил отбой на 22 часа.

По расписанию время приближалось к прогулке. Солнце уже начало садиться. Темнота вообще на Байкале подкрадывается незаметно. Только что было сумеречно и раз – ночь. Не теряя времени, он оделся и стал выбираться на палубу. Сделать это было не так уж и просто, ощутимый крен заставлял крепко держаться за любые выступающие детали, а на самой палубе за поручни.

Ночь уже вступила в свои права, а вместе с ним и холод. Байкальский снег и лед принимали лунный свет и, поскольку небо было чистым, его вполне хватало, чтобы рассмотреть все на ближайшие десятки метров.

Он стал «обходить» палубу и почувствовал себя альпинистом – по обычной межпалубной лестнице приходилось самым настоящим образом карабкаться, выверяя каждый шаг, меньше всего замечая красоты ночных пейзажей, а больше глядеть под ноги и следить за тем, чтобы не вылететь за борт.

Капитан предусмотрительно оставил веревочную лестницу, когда эвакуировался экипаж, но упасть с такой высоты и остаться целым-невредимым – проблематично.

Он глубоко вздохнул, глотая морозный байкальский воздух – здесь особенный, густой, тягучий, перемешанный ветрами, которые сами же приносили отовсюду сосново-кедровые, горные, морские запахи.

…На Байкале было тихо-тихо. Это удивляло и настораживало. До сих пор он жил на Ледоколе почти всегда среди гула корабельных машин. Бой склянок, гудки, голоса команды… Эта «музыка» повторялась изо дня в день, он привык к ней и знал наизусть каждую ее нотку. Любая неверная или фальшивая означала, что в его плавучем хозяйстве случился какой-то сбой, и нужно срочно вносить исправления.

Он уже давно смотрел на море только с высоты капитанской рубки. Красоты не замечал, на это просто не было времени, а к концу дня и сил.

В рубке не слыхать байкальских звуков. Все запахи воды и воздуха перемешивались с корабельными. Капитанство забирало все время и не оставляло возможности подумать о чем-то другом, кроме как о беспокойном ледокольном хозяйстве. И ему даже в голову не приходила мысль специально поразглядывать Байкал, походить по берегу, посидеть у воды. Красоту и силу этой воды он уже давно оценил по достоинству… Сейчас, оказавшись один на один, он сразу стал ощущать Байкал иначе.

Тишина – абсолютная, невесомая. Скованный льдом Байкал, кажется, специально хотел расположить к себе Капитана, дескать, смотри, какой я ласковый и мирный. Каким я бываю грозным, ты видел не раз!

Схватившись за поручни и упершись ногами в борт, Капитан поймал себя на мысли, что в этой тишине все внутри самонастроилось, легло на свои «полочки души». И одновременно с этим он понял, что его повседневные тревоги были связаны исключительно с работой, и он вовсе не ожидал чего-то неизвестного, того, что еще может произойти. И вот оно случилось!

До чего же приятно вспоминать тот вечер у Глафиры, возвращаться и возвращаться в ту ночь, просто лежать уткнувшись в потолок и боясь пошевелиться, чтобы не разбудить Глафиру. Ему, не избалованному женским вниманием, даже одной этой ночи хватило, чтобы почувствовать: появилось что-то важное, хорошее, к чему есть надежда вернуться.

Стало совсем холодно, и он начал пробираться назад…

…В иллюминатор капитанской каюты заглядывал краешек луны и черного неба. Буржуйка жила своей жизнью, выдавливая из угольков тепло, чайник оставался горячим и тоже пытался быть нужным, напоминая о себе струйкой пара из носика. Все жило!

…Что-то бухнуло в борт, скрипнуло внутри, потом еще раз, еще. Опять время тишины и опять повторение гаммы, но чуть сильнее, так что ударила негромко рында.

Самым неприятным был скрежет металла. Капитану казалось, что он в эти мгновения чувствует боль Ледокола.

Капитан пытался уловить хоть какой-то ритм этой новой жизни. Но складывалось плохо. То, что произошло, не составляло понятную и предсказуемую очередность, когда одно вытекает из другого. А он привык к порядку, к простым истинам и потому изо всех сил пытался вернуться к ним. Капитан понимал, что для организации порядка потребуется время, а есть ли оно у него? Теоретически – да. Впереди дни и ночи зимовки, если, конечно, там, на материке, не решат, что его нужно срочно снять с этой вынужденной вахты.

Если заберут на материк быстро, значит, ничего хорошего не будет, навесят ярлык – и все, как говорится, приплыли. Теплилась надежда, что этого не случится – все-таки капитана на такое сложное судно так просто не найдешь.

Капитан представил себе кабинет руководителя пароходства, он лишь однажды был здесь, когда начальник Госпара специально вызвал Капитана к себе по случаю прибытия на ледокол важного московского чина.

Капитан представлял себе этот огромный, не очень уютный кабинет именно таким: с высоким потолком, старой мебелью, бархатной, слегка пошорканной обивкой, окантованной золотистой ленточкой, намертво пришпиленной большими шляпками специальных гвоздиков.

В кабинете было темно – хозяин Госпара не любил солнечный свет. Длинные, тяжелые шторы с бахромой свисали с трехметрового потолка и, кажется, уже привыкли, что солнце заглядывает сюда только в отсутствие хозяина. Стол! Это не просто столешница с письменными принадлежностями, по размерам она приближалась к какой-нибудь спасательной лодке. Казалось, вот еще мгновение, и она поплывет, подбирая попавших в бедствие пассажиров. Стол действительно был огромен, массивен и в то же время удивительно вписан в этот кабинет. Скорее всего, раньше он был под каким-нибудь важным чиновником, на нем лежало множество бумаг.

Начальник Госпара бумаг терпеть не мог – от них у него случалась аллергия. И потому на этом старорежимном столе с зеленым сукном кроме чернильного прибора из потускневшей от времени бронзы стояли подставка для ручек, стакан с красиво отточенными карандашами, валик для промокания чернил, нож для разрезания бумаг, карандашная точилка. Графин с водой и пара граненых стаканов из обычного стекла. С краю у новомодной лампы «ГосЭлектроТрест» отвоевал особое место монументальный черный телефонный аппарат с кучей белых кнопок-переключателей, круглым циферблатом посредине, массивной трубкой… Все эти причандалы должны были свидетельствовать, что вы в кабинете крупного начальника.

Даже пепельница из хрусталя, массивная, тяжелая, с замысловатой глубокой фигурной выемкой – и та должна была указывать на то, что хозяин этого кабинета занимает высокую должность. Пепельница всегда была абсолютно чистой – начальник Госпара сам не курил и другим в своем присутствии не позволял.

Русин внешне никак не тянул на начальника. Был он худощав, небольшого роста, так что и не поймешь, то ли он возвышался над письменным столом, то ли стол над ним. Выбился к должности из старых спецов и, следовательно, был далеко не молод. Френч, фуражка должны были бы добавить суровости и властности, но они странным образом работали на образ совсем наоборот: превращали Русина в интеллигентского спеца старого разлива. К тому же он правильно говорил и делал ударения в словах как положено (а как еще должен был говорить выпускник Промышленного училища?). Господи, он и ругаться-то как следует не умел. Но это было и необязательно.

Капитан живо представил на себе его колючий взгляд из-под клочков бровей, лицо, полное недоумения и гнева, – под конец зимней навигации, накануне нового года сотворить такое! Отрывистым голосом начальник пароходства скажет: «Крайняя беда приключилась, Капитан! И ты принес ее ко мне на стол, в телефонную трубку, в газеты…» Безнадежно махнет рукой, потому что и правда заменить Ледокол нечем. Придется молча слушать, глотать горькие обвинения, потому что объяснить, как такое могло произойти, он не мог, не знал, не понимал. А без обвинений никак не обойтись, без них сейчас нельзя. Ну никак невозможно без них, потому что все устроено до обидного просто: тебя обвинили, поругали, погрозили – ты «исправил», дело двинулось. И так до победного конца, когда или обвинения заканчиваются и становятся абсурдными, или когда двигаться дальше просто некуда! Бог его знает, как так случилось, что именно обвинения стали активным движителем всего. Получается, страх – эффективное топливо? Получается, секрет машины времени, вечного двигателя в пинке: пнул – двигается! Не пнул – не двигается…

Ледокол
Воспоминанья о стихии

Ледокол – судно не простое, а для тех лет, можно сказать, и вовсе редкое. Это вам не просто корпус с паровой машиной. Здесь все очень сложно: специальные механизмы для закачивания воды, для ее сброса, особая конструкция паровых котлов, специальная обшивка из прочной стали. Да что тут долго говорить, их и было то долгое время два на всю Россию – паром-ледокол «Байкал» и он – «Ангара».

И если уж говорить откровенно, никто не мог предположить, что Ледокол – это не бездушное плавсредство, а вполне себе думающий организм, только металлический. Он чувствовал все, что происходит вокруг, слышал о чем говорят, только сказать ничего не мог. Это умный Ледокол компенсировал своей любовью к команде и особенно к Капитану и старался помогать им чуть больше, чем позволяли ему возможности, заложенные конструкторами и инженерами в далекой Англии, месте его рождения. Настроение и тревоги Капитана ему были по-ледокольному понятны. Но с ними он ничего не мог поделать. Реально ничего. Обычно он помогал Капитану мягким ходом – сам «договаривался» с волной, стрелочками на приборах, которые после этого едва-едва подрагивали, а то и вовсе замирали и оживали лишь после стычек с толстым байкальским льдом. Также сам договаривался с шестереночками и рычажками, валиками и винтами, настраивал их, чтобы работали лучше лучшего, когда кто-то из команды очень спешил, к примеру, на семейное торжество (и тогда старпом или боцман с удивлением отмечали, что ход немножко, но убыстряется; они пожимали плечами и списывали все на сложные подводные течения, на уголек, который загрузили в рейс, который горел получше предыдущей партии). Ледокол, только ухмылялся, рыская носом в ледяном крошеве чистой воды, пусть, дескать, думают, что хотят. Его дело рабочее. Если можно было избежать, старался без надобности не лезть на ледовые заторы, по ночам ходил внимательно, сосредоточенно вслушиваясь в каждый звук, сигнализировал механикам о необходимости того, где и что пора смазать, подчистить, подкрасить. Вообщем, чувствовал свою ответственность перед экипажем и морем.

…А когда сидишь, как на игле, чем ты можешь помочь Капитану? Что оставалось? Не шуметь и не двигаться, чтобы лишний раз не заставлять Капитана волноваться.

Конечно, по-своему, но корабли, как и люди, делятся историями и новостями. С рождения Ледоколу всегда было интересно, что происходит на море с другими судами. И он жадно слушал каждый гудок проходящего мимо собрата, пытался разобраться в стрекотании телеграфных сообщений, поступивших на борт. Телеграфные аппараты были шумными, и выстукивание каждой буковки позволяло ледоколу узнавать новости одновременно с телеграфистами.

Сейчас, будучи обездвиженным, он вспомнил об ужасной катастрофе на Байкале, о которой говорили все вокруг. Эту новость принес пароход «Яков» 20 октября 1901 года в 11 часов утра. Следуя из Верхнеангарска, он зашел в Малое море при сравнительно тихой погоде. На буксире у «Якова» было судно «Потапов» пароходства наследников Немчинова, груженое 519 бочками соленой рыбы, на этом же судне возвращались с рыбных промыслов рабочие: 161 человек. Еще трудяга «Яков» тащил несколько барж с рабочими и рыбой и три бурятских лодки-мореходки.

Не дойдя верст 15 до маяка «Кобылья голова», пароход с баржами попал в сильную бурю. Налетевшие ураганные ветра накреняли суда и клали их совершенно на бок. Машина работала на полный передний ход, но пароход бросало и тянуло назад. Ветер становился все сильнее и сильнее, играя судами, как игрушками. На пароходе невозможно было стоять на ногах. Капитана едва не выбросило в море со шканечного мостика.

«Яков» не справлялся с баржами и лодками, которые грозили утащить его в морскую пучину. Капитан приказал отпустить с буксира заднее судно и три лодки. Они скрылись из вида за снежным вихрем и брызгами волн.

Ветер крепчал; волны перекидывались через палубу. Пароход с двумя баржами терял управление. Пришлось рубить канаты, и баржи тоже унесло ветром. Буря между тем усиливалась, и пришлось отпустить судно «Потапов». Освободившись от барж, лодок и «Потапова», «Яков» начал прибиваться к правому берегу и в конце концов прибился к нему так, что нос парохода оказался на берегу. Матросы, попав на берег, зачалили пароход двумя стальными канатами.

Машина все время работала. В надежде на крепость канатов остановили ход машины. Пароход стало относить от берега, и один из стальных канатов лопнул. Пришлось снова работать машиной, пустив ее полным ходом.

Между тем буря все усиливалась. Спустили третий стальной трос и пеньковый буксир, которые закрепили за крепкие лесины на берегу. Здесь пароход простоял около двух суток.

На третьи буря начала стихать и море стало успокаиваться. Пароход «Яков» отправился на поиски брошенных кораблей. На подходе к улусу Улунхсону на острове Ольхон с парохода было уже видно, что какое-то судно погибло: разбитые бочки, части корпуса, лохмотья одежды носились по морю. Около улуса оказалось выброшенным на берег судно Могилевой, что и спасло его, рабочие и груз оказались целы. Оно обледенело до половины мачты и выглядело ужасно. Еще одно каким-то чудом удержалось на якоре в 30 саженях от острой береговой скалы. Об эту скалу разбился в щепки «Потапов». Все рабочие, а было их 161 человек, и команда «Потапова» – 15 человек – погибли. На берег выбросило лишь двадцать семь обледенелых тел.

Ледокол поставил себя на место кораблей, попавших в эту заварушку. Что бы делал он сам? «Тут и думать нечего, боролся бы до последнего!»

Это «последнее» приходит по-разному. Когда-то помогает спокойное ожидание, когда-то – яростное сопротивление. Но всегда нужно верить в победу. Взять тот же «Яков». Байкальская стихия заваливала его набок, тащила в глубины, пыталась утопить! Команда корабля не сдавалась! И сам кораблик молодец! Не сдавался, напрягал все свои силы, надрывался из последних и победил! Выстоял! Он пробился к берегу!

«И Капитан «Якова» такой же сильный как мой Капитан», – подумал Ледокол. Он организовал всех на спасение: все пассажиры, даже дети, занимались переноской груза, дабы сохранить пароходу равновесие, и делали это не раз и не два под грохот волн, переваливающихся через корабль, под ветер жуткой силы…

И команда не подкачала! Настоящая команда, как у меня! Когда «Яков» сел на мель, не дойдя нескольких саженей до берега, спустили лодку с матросами, но они не смогли даже оттолкнуться от судна. Их, промокших и закоченевших, еле вытащили на палубу. Но «Яков» нужно было зачалить, ибо, неровен час, стихия разобьет его или утащит на глубину. Спустили шлюпку, в которую добровольцами пошли Суворов, Власов, Юрьев и Парфентьев с тросами для крепежа к берегу.

Ледокол посерьезнел. Про этих моряков ходили легенды. Говорили, что Иван Суворов был моряком в третьем поколении. Вся родова жила в Лиственничном. С детства парня приучали к байкальской волне. Он и верил в нее, считал, что в случае чего обязательно поможет. Вот и помогла – сжалилась и не забрала в свое царство! Ивана ценили за его умение рыбные места находить. Бывает же такое – он словно бы с рыбой разговаривал, с ним всегда в улове остаешься. А уж весельчак, каких поискать надо.

А Власов Сергей – тот с другого байкальского берега – с Горячинска. Тоже сызмальства с родителем на рыболов ходил. В артели его любили за терпение и упорство. Рыболов – дело тертых мужиков, чего только в балагане не случалось. Парнишка старался брать пример с опытных артельщиков да всему учился, помогал, что в лодке, что на засолке. А те и говорили: «Полезный парнишечка, не нытик, не лентяй»

А когда подрос, то и сам в морские рейсы ходить стал.

Юрьев Виктор – балагур, Ивана друг. Он его и сманил на судно. Последним в шлюпку спустился Матвей Парфентьев. Силы у парня было немеренно, троих на неводе заменить мог! Обижались только, уж больно молчалив.

Со шлюпкой ничего у парней не получилось. Ее моментально подхватил волна, и она едва не попала под колесо. Все понимали: если не удастся привязать пароход, он погибнет, и все, кто находился на нем, погибнут тоже. Решили идти вплавь. Все теже Юрьев, Суворов и Власов. В итоге канаты были зарочены за толстые деревья, а пароход спасен.

Вспоминая эту ужасную катастрофу, Ледокол размышлял: «А сам бы он справился с стихией?» И всякий раз отвечал сам себе: «Справился бы!» Нужно только всегда оставаться на плаву! Капитан ему поможет! Он поможет Капитану! Они поддержат друг друга и дождутся помощи.

Глава 3

Капитан
Когда он был маленьким…

…Он проснулся от холода. Оказалось, что одной закладки угля в буржуйку мало. Железная печурка, которую установили в каюте, быстро остывает. «Не хватает еще заболеть. Ледокол обездвижел, так еще и я свалюсь.»

Поеживаясь, Капитан встал. «Сжался, распрямился» – и так несколько раз. Это упражнение всегда помогало ему отразить «холодную атаку» холостяцкой постели. Быстро оделся и забросил угля в топку. Затем, склонившись к ней, что есть мочи стал раздувать пламя. Как только появился огонь, от печки вновь пошло живительное тепло.

Уже когда пламя набрало силу, и буржуйка привычно загудела, Капитан присел рядышком на низенькую табуреточку, протянул к теплу руки и застыл на какое-то время. Подумал о Глафире, какая она ладная, теплая. Как с ней хорошо и спокойно. Хмыкнул: «Вот тебе и Рудзутак! Таки так, таки так…»

Глафира прочно засела в голове и не отпускала, притягивала, посылала сигналы – «Не забудь меня!» Такую поди забудешь!

…Ладони скоро поймали тепло, оно разносилось по всему телу. «Железяка» нагрелась, и пришлось отсесть.

Спать уже не хотелось – сон ушел вместе с холодом, а с теплом не вернулся.

Он открыл свою записную книжку, в которую вносил разные сведения, казавшиеся ему интересными и важными.

– Почти тридцать лет назад зимой 1900 года первые пробные рейсы стал делать паром-ледокол «Байкал»…

Но вспомнилось ему даже не это, а другая ледокольная история, участником которой он стал сам…

…Поселок Лиственничное, где были причалы многих пароходных компаний всегда был многолюден и немножко суетлив. Типичное припортовое местечко с многочисленными трактирами, небольшими гостиничками, стихийными базарчиками, магазинной торговлей, слоняющими без дела пассажирами, которые в ожидании своих рейсов прогуливаются по улицам-распадкам. Коротать время здесь особенно негде, особенно зимой или в весеннюю распутицу с ее вечными байкальскими ветрами. Церковь да пристань – вот и все достопримечательности Лиственничного, вытянувшегося вдоль берега и «вползшего» в распадки, отвоевав у тайги пятачки под жилье и хозяйственные постройки. Можно было, конечно, пойти и посмотреть на строительство ледоколов, которые удивляли зевак своими размерами и необычной для Байкала формой.

Но в этот день людей было так много, что, казалось, они заполонили все и вся. Верфь была большой и включала в себя стапеля, мастерские, подсобные и жилые помещения для постоянного пребывания рабочих и служащих.

Те же мастерские включали в себя множество цехов: механический, сборочный, литейный, медницкий, малярный, столярный. А еще поставили кузницу и лесопилку в 14 станков, лучшую по тем временам. Восемь складов принимали части корабля, который доставляли в разобранном виде из Англии.

Будущего Капитана взяли на работу на верфь, которую специально создали в Лиственничном для сборки огромного ледокол-парома «Байкал», первого ледокольного судна Российской империи, а потом и второго – «Ангары».

Вначале определили в подсобные рабочие в механический цех, приставили к отцу и братьям Маркеловым. Все мужики мастеровые, смекалистые. Про таких говорят – «золотые руки».

…Капитан приходил в цех одним из первых. Затем появлялись Маркеловы – Григорий, Петр и Валентин. Отец Семен Степанович приходил последним. Петр зычным голосом кричал на всю «механку»: «Подмастерье, пулей, волосы назад, сгоняй в лавку!»

Лавка – это трактир. Сгонять – взять под запись на Маркеловых четверть водки, хлеба краюху и цыбулю (Маркеловы приехали на верфь с украинского Харькова) – ну то есть луковицу – и дуть назад. Без стаканчика водки Маркеловы работать не начинали. И то сказать, после первой задвигали бутыль в потаенное место и до конца смены – ни-ни. И только после завершения рабочего дня доставали эту четверть – бутыль зеленоватого цвета и пока не опустошали ее, смачно закусывая луковицей и макая хлеб в тряпицу с солью, домой не уходили.

Но Маркеловы были мастера! Инженер чуть ли не специально выписал их из Харькова, где они работали на каком-то заводике.

Они научили Капитана многим премудростям механического дела и были довольны его расторопностью и всегдашним желанием работать.

…Все для сборки Ледокола распределяли по складам. И уже потом, словно из кубиков, собирали этот огромный корабль. Когда все детали были разобраны и складированы, инженеры дали команду приступить к следующему этапу – блочному, когда на верфи собирают блоки секций будущего корабля. В них устанавливают механизмы, трубопроводы, различные элементы судовых устройств. И лишь затем наступает волнительный и видимый для всех период – стапельный. На построечном месте медленно вырастает корпус. Сотни людей каждый день выходили на работу. У каждой артели, бригады, инженера свои планы и участки работы, но все связаны между собой.

Многие месяцы ушли на создание водонепроницаемой оболочки. Ее делали особенно тщательно. Об этом не раз вспоминал Капитан, когда Ледокол сел на мель.

Будущему Капитану нравилось вместе с другими мастерами выходить на стапель. Огромное чрево строящегося парома-ледокола легко вмещало в себя всех. Такого корабля еще не было в России!

И вот наступил торжественный день. 17 июня 1899 года ледокол «Байкал» спустили на воду. Весь берег был заполнен толпами людей – их привезли два поезда, специально отправленные из Иркутска. Люди находились и на всех пароходах, которые стояли на рейде Лиственничного. День выдался жаркий, как по заказу, но здесь, у воды, было просто хорошо. Легкий ветерок с Байкала освежал.

Ледокол был виден издали – он чернел своим продолговатым телом на фоне байкальской синевы, играющей в солнечном свете. Блестела на солнце полоска-резец вдоль носа – вместе с огромным винтом, который располагался ниже, он будет помогать ходу и бороться со льдами.

Корабль размещался на гигантских салазках, полозья которых стояли на двух деревянных дорожках, уходивших в море.

И вот убрали все сдерживающие подпорки, канаты, и он медленно, убыстряя ход, съехал в Байкал.

4 января 1900 года «Байкал» ушел в свой первый пробный рейс.

Он служил верой и правдой все восемнадцать лет, пока и его не закружили вихри революции. В августе 1918 года части отдельного Чехословацкого корпуса высадили свой десант на станции Мысовая. На траверзе Мысовой паром-ледокол был расстрелян артиллерией практически в упор. Такой красивый, огромный корабль, творение тысяч людей уничтожали остервенело и сознательно. Не свое, чего ж жалеть-то! Пожар на нем бушевал очень долго… В конце концов судно затонуло.

Капитан вздохнул. Нет, ну в самом деле, чего эти чехи забыли в далекой Сибири. Зачем забрались так далеко от своих домов, чего хотели добиться в нашей гражданской войне, в чужой и непонятной им стране? Одно неоспоримо – они сыграли свою зловещую роль в этой трагедии и выглядели далеко не самым лучшим образом… Да и потом, спустя много-много лет, о чем Капитан наверняка уже никогда не узнает, после обильно пролитой крови русских солдат при освобождении Чехословакии от фашистов чехи начнут остервенело сносить памятники освободителям…

…Поговаривали, что часть стальной обшивки парома-ледокола «Байкал» каким то образом сумели снять, но, возможно, это только домыслы, ведь без специальных механизмов совладать с прочнейшей сталью было бы сложно. Точно так же можно предположить, что он затонул и покоится на байкальском дне.

…Капитан почувствовал, что Ледокол тряхнуло, потом еще раз и еще. Он выскочил из каюты и пробрался на палубу. Но все было спокойно, и корабль больше не «гулял».

Ледовая обстановка не вызывала тревоги – тишина стояла пронзительная…

Однако внутренняя тревога не уходила. А что там подо льдом? Не ровен час, начнется волнение, лед задвигается, сожмет корабль, а то начнет выдавливать на берег…

Капитан постоял еще какое-то время и, замерзнув окончательно, решил еще раз проверить трюм. Контрольные маячки успокаивали: вода не пребывает.

Вернулся в каюту. После холода так дохнуло теплом, что сразу захотелось спать или выпить.

«В одиночку? Говорят, признак алкоголизма. Говорят много чего. Маркеловы пили каждый день, но алкашами не стали. Смеялись, видя его укоризненные взгляды».

– Ты, пацан, косо не гляди, крепкий напиток для остроты глаза необходим. Мы же хорошие мастера? Не молчи, ответствуй.

Капитан согласно кивал, все говорили: Маркеловы – мастера первоклассные.

– То-то и оно, пацан, мастерство не пропьешь…

…Капитан подумал, что ему скоро стукнет сорок пять. В сорок пять можно ли стать пропойцей?

Господи, о чем ты только думаешь капитан? А что на ум приходит, о том и думаю, – пронеслось у него в голове. Вот сейчас буду думать о Глафире…

Но отчего-то мысли о Глафире в данный конкретный момент долго не задерживались, и явно побеждала тревога о переброске грузов по реке Баргузин. По ней шел завоз всего необходимого для золотых приисков. Ледокол должен был доставить грузы в Усть-Баргузин, а оттуда, опять же, Госпар брался перебрасывать их на складские площадки по реке Баргузин. А дальше они уходили на прииски Карафтитовый, Горбулокский, Еленинский. Отсюда шла подтоварка в любое время года по мере необходимости.

– На такой доставке хотели целый миллион сэкономить. Вместо экономии сидим на мели! Теперь по старинке потащат все гужом на лошадках по таежным дорогам.

…Непочатую четвертушку Госспирттреста нашел в тумбочке. Она стояла, сиротливо ожидая своего часа в качестве НЗ, и предназначалась на спиртовые компрессы и прочие растирания. Капитан вспомнил, как его бабка Фаина всякий раз убирала со стола недопитую бутылочку водки, трясла зеленоватой тарой перед гостями и уносила под причитание: «Пойдемте, остаточки на компрессики».

«Одному да без закуски как-то совсем бездуховно», – подумал капитан. Вспомнил про черный хлеб и шматок сала, который всегда брал в рейс. И то и другое держал на холоде. Вышел из каюты, снял авоську с неприметного поручня, вернулся обратно. Настругал сала, да не простого, а вареного, которое так хорошо умеют делать в прибайкальских рыбацких деревнях. Хлеб наломал, ждать, пока отойдет с мороза, не хотелось. Заулыбался, вспомнив Маркеловых и их советы: «Ты, Митька, имей ввиду, к доброй водке надо обязательно горбушку и цыбульку (лук то есть), да сдобрить все это сальцем. Без них не удовольствие, а выпивка. А если огурчик обнаружится – это уже банкет».

«Банкета не будет, – подумал Капитан. – Огурца нет. А лучок имеется». Снова пошарил в тумбочке и вытащил луковицу-цыбулю, тоже припасенную на всякий случай, опять же, в целебных целях. Бабуля Фаина учила – чуть зашвыркал носом, тут же лук порубить и медом залить, и пить эту «гадость» до полного исчезновения заразы.

…Поймал себя на мысли, что выпил с удовольствием, как говорится, не поморщившись, «пошла хорошо». Внутри стало теплее. Выпил еще, придавил салом. Укоризненно глянул на четверть – как раз на компрессы.

Отчего-то подумал: «Из родни поблизости уже никого нет. Отец с матерью еще в гражданскую ушли, сам он семьей обзавестись так и не удосужился, так что, получается, один как перст. Сейчас бы их всех затаскали. А что, а как?.. Не замечали ли вражеских настроений? Как относился к коллективизации и ликвидации кулачества как класса?»

Думать об этом не хотелось, да и не очень силен он был по части политики и классовой борьбы. Газеты, само собой, читал и даже проводил политинформации о положении в мире среди членов команды. Так это другое дело. Возьмешь газету свежую, пару раз пробежишь – и словно по миру прогулялся. Чего там только не прописано: движение передовиков, и как один коллектив берет другой «на буксир» и тащит к выполнению плана, и как собирают деньги для мирового пролетариата (он и сам много раз делал взносы и в фонд МОПРа, и на первый самолет, и бастующим рабочим Англии), подробности о чудо-урожае на колхозной ферме. Все принимал, только на кулачестве не единожды «спотыкался» – возникали внутренние сомнения. Вслух-то говорить было нельзя – опасно для жизни. Но вот как понять, отчего плох крепкий мужик на земле? Их и так после мировой и гражданской сильно проредило. Что на селе, что в городе умелых да сноровистых сильно поубавилось.

Ну почему тот, кто вкалывает до седьмого пота или умеет организовать дело, должен быть вражиной? Ну чем он вреден для власти в самом-то деле? Предположим, жаден, так свое же, своим по́том! Не хочет в колхоз вступать, да и хрен с ним, поди колхоз не пропадет, а этот единоличник многим рискует в одиночестве! Вот и пусть соревнуется.

А еще мучился Капитан тем, почему в одном месте – хоть в крестьянстве, хоть в торговлишке, хоть в пароходстве, хоть на рыболове – вроде все одинаково начинают: семена общие в землю кидают, снасти одинаковые в воду опускают, товар один и тот же продают; а результаты – ё-моё! – такие разные? У одного сарай от урожая ломится, а другой ничегошеньки не собрал, у одного рыбы в лодке по колено, а у другого три хвоста.

Капитан достал из тумбочки толстенную амбарную книгу, куда собирал разные истории касательно мореплавания по Байкалу. Что-то записывал от руки, услышав, на его взгляд, дельный рассказ какого-нибудь бывалого морехода или удачливого рыболова, а что-то вырезал из газет и приклеивал на страницу. За долгие годы раз пять уже наращивал бумажные блоки, подбивая новые тетради. Машинально открыл эту свою, как он говорил, «вспоминательную» книгу.

– Скажи вот потом, что случайно открыл на схожей мысли, и не поверят. Ну вот, выписал же когда-то. Газета «Восточное обозрение». Сорок три годика тому назад, получается аж 1888-й!

«В прошлом году управление «Кяхтинского пароходного т-ва» своими действиями и распоряжениями доставляло обильный материал для разговоров среди коммерческого делового люда г. Иркутска. Дело в том, что с начала 1887 года назначен был новый управляющий, до этого служивший там же механиком. Он зарекомендовал себя в глазах одного из участников т-ва своей оригинальной закономерностью. Он взял на себя задачу увеличить доходы и уменьшить расходы т-ва, но год кончился, и результат получился как раз обратный, т. к. увеличились расходы и уменьшились доходы.

…И вот начались сокращения, уменьшения, урезывания по всем направлениям. В силу таких обстоятельств между служащими и рабочими, с одной стороны, и управляющим, с другой, установились отношения самые недружелюбные. Так что когда в мае месяце сгорело механическое заведение, то все в один голос говорили, что это был поджог и что сделан он был в отместку за притеснения бедного рабочего люда. Семимесячное поднимание из воды парохода «Бурят» хорошо известно очень многим… Подробный рассказ об этом был бы весьма поучителен. Из него видно было бы, между прочим, как люди со спокойной совестью тратя хозяйственные тысячи и, подвергая опасности жизнь десятков людей, учатся поднимать затопленные пароходы…»

Капитан раздосадованно, словно дело касалось его лично, стукнул ладонью по столу. «Разгильдяи!» – подумал Капитан. Подумал не о ком-то конкретно, а, так сказать, в целом, возможно, не исключая и себя самого.

– Сам-то хорош, усадил Ледокол на банку! Ну, как такое могло случиться с ним самим, опытным капитаном!?

Конечно, разгильдяй! Никто не станет вспоминать подвиги прошлого. Скажут: потерял бдительность, притупилась острота руководства, профессионально заржавел.

Замполит Госпара, конечно же, вспомнит о его политической незрелости. Замполит чего-нибудь политического приклеит. Эсеровщину, к примеру. Без ярлыка нынче никак – ярлык это как этикетка в магазине – по ней сразу видать какой товар: хороший-плохой, дорогой – средний. Ярлык издалека тебя представляет!

Положим, в эсерах он точно не ходил; в душе симпатизировал Троцкому. Так кто до его души доберется?! И симпатизировал-то не потому, что понимал что-то в его бесконечных статьях и выступлениях. Ни-ни, ничего не понимал, мудрено все у революционеров, плохо понятно для неподготовленного гражданина. Просто в душе протест – никак не укладывалось у Капитана в голове, что все беды в страну принес с собой один-единственный человек, пусть он и Троцкий. Экий силач, понимаешь!

Видимо, от жалости к Троцкому, заодно пожалел и Ледокол.

– Такой корабль, как консервную банку вскрыл! Ну вот прямо жалко! Хотя и не молод мой Ледокол, но машина еще хоть куда, и металл не устал.

Капитан подбросил в буржуйку угля.

– С ума бы не сойти, беседую сам с собой. А с другой стороны, когда еще так поговорить удастся. Складно ведь получается. Сам себя спрашиваешь, сам себе и отвечаешь. Подумал-передумал, сказал-ответил. Чудно!

…Капитан начал злиться. Так случалось всегда, когда он не мог дать ответ на, казалось бы, простой вопрос «и что?» Вот же прицепилось словечко, как зараза какая. Не он придумал его. Это начальник Госпара Русин. Всякий раз, когда на совещаниях тот или иной оратор начинал расписывать успехи, он, глядя исподлобья, рявкал отрывисто и глухо: «И че?» Поди дай ответ! Тут уж не отвертеться, словесная пурга не покатит и никого не обманет. Ибо на все вранье, показуху и бравурность снова последует начальственный окрик: «И че?»

Капитан посмотрел на буржуйку. Подбросил еще совочек угля и упал на лежанку поверх покрывала.

Ледокол
Он, я и елка…

Ледокол услышал, что Капитан уснул: все звуки, которые мог издавать человек, прекратились враз. Прислушался всем корпусом – тихо. В другое время тоже бы замер, войдя в свою родную причальную вилку, которую строили специально для старшего брата, парома-ледокола «Байкал», и для него – ледокола «Ангара». Люди знающие понимают, как выглядит эта самая вилка, а для тех, кто услышал о такой впервые, стоит глянуть на фотографии – там, в кают-компании, чуть ли не музей – по стенам в рамочках и брат «Байкал», и он, и причальные стенки, и вилка конечно…

Как же приятно бывает просто постоять после ледового рейса, когда натруженная машина постепенно остывает от работы, когда все механизмы будут осмотрены и тщательно смазаны. Главный механик Тарасик лично проверит самые важные узлы, скажет каждому что-то особенно приятное, потрогает, погладит их, потом пропишет все необходимое для жизни.

И на вот тебе, перед самым новым годом самая настоящая беда.

И хотя в нынешние времена Новый год, как раньше, не встречают, я воспитан по старым правилам. Капитан это знает. Он традиций не нарушает. Дожидается, пока часы пробьют полночь, откупоривает бутылку и наливает в особый стеклянный фужер. Он не простой – уложен в бархатную коробку, на которой красуется царственный орел. У «орелика» своя история. «Птица» подарочная! Сам князь Хилков, министр путей сообщения, вручал прямо на пристани за работу на ледяной дороге. Позже расскажу подробнее.

Так вот, этот самый бокал Капитан наполняет настойкой собственного приготовления. По запаху то ли вишневая наливочка, то ли смородиновая. Сами понимаете, точно сказать не могу, у меня внутри за каждым поворотом свои запахи.

Значит, наполняет бокал, встает, молчит, я думаю, что тост он произносит про себя, и выпивает. Потом просто сидит расслабленный и никуда не спешит.

Такой «молчаливый» тост Капитан мысленно произносит трижды.

Семьи у Капитана не было, так что встречали праздник обычно на троих: он, я и елка. Мне кажется, Капитану было не очень весело, но и не так чтоб уж очень грустно. В конце-концов, я-то рядом. Со мной всегда можно помолчать или молча поговорить… В полночь, после первого тоста, Капитан выходил на палубу и бил в сигнальный колокол, а после третьего тоста спускался на берег и шел в поселок – порт «Байкал».

Раньше, когда я был еще молод, на палубе ставили большую елку, которую наряжала вся команда. Было весело. По традиции каждый мог повесить свою игрушку. Некоторые шутники умудрялись оставить на елке гайки, ключи, манометры и термометры, даже кусочки угля превращали в смешных зверюшек. За лучшую игрушку давали право поздравить команду у елки.

Капитан в каюте тоже елочку ставил, а вместо игрушек наряжал ее грецкими орехами и конфетами, укутанными в разноцветные золотинки и фантики. Так делали его родители.

Из поселка уже под утро Капитан обязательно возвращался на корабль. Тогда он бывал навеселе, шумел у себя в каюте, бывало, даже пытался что-то спеть. Но лучше бы он этого не делал. Даже мне, стальному, казалось, что от его пения омуль в Байкале должен скрыться на глубине.

Не знаю почему, но он любит повторять «Мадам, позвольте я рядом посижю», «Мадам, позвольте поцеловать вашу ручку»… Что к чему, какая «мадам», зачем «посижю» – я точно не знаю. Никаких мадамов, на самом деле, у Капитана на борту не бывало. А за берег я не отвечаю. Но если была, хотелось бы поглядеть, что же в ней такого, чтобы сам Капитан ей ручку целовал!

…Я очень любил наблюдать, как работал старший брат «Байкал». Зрелище, когда он «глотал» железнодорожные вагоны, огромные ящики с грузом завораживало. Я так не мог. Составы входили на его палубу и скоро терялись где-то внутри – один, другой, третий… А ведь были еще каюты. Да какие!

Помню, о них Капитан писал какому-то другу Сержу в далекий степной гарнизон Семипалатинск, затерянный в прииртышских степях. Он всегда читал написанное вслух, словно хотел услышать сам, как звучат его фразы. А я всегда запоминал слово в слово: «Серж, такого комфорта, таких кают, как на «Байкале», я не встречал на других судах: самые дорогие, естественно, в первом классе. Там есть уже отдельные комфортабельные уборные с патентованными английскими умывальниками. В каюте холодная и горячая вода. А еще, другой мой, на этом пароме-ледоколе есть царские комнаты…» («Ишь ты! Царские каюты! – с завистью подумал я тогда, слушая Капитана. – Ну да ладно, на то он и старший брат!»).

…Я, конечно, сомневаюсь, что государь или его семейство отправятся в наш далекий северный уголок, чтобы специально прокатиться в каютах ледокола, но высокие чины зачастили на восток, в наши незамерзающие порты. Уже несколько раз приезжал министр путей сообщения князь Хилков, военный министр генерал Куропаткин, так что царским комнатам пустыми не стоять. Замечу, что вообще отделка кают парома-ледокола не бросается в глаза роскошью – типичная английская строгость. Даже в царских мебель такая же, как и в первом классе. Столы и стулья на массивных бронзовых ножках, в стенах встроенные шкафы. Кроме того, в номерах есть спальня, уборная и ванная комната.

Да, забыл уточнить, все эти сказочные номера в носовой части «Байкала». Каюты третьего класса в задней части корабля. Помещения в них так же удобны и хорошо обставлены».

От воспоминаний Ледокол немножко расслабился. Внизу, там, где судно получило пробоину, что-то заскрипело и противно заскрежетало. Но в туже минуту Ледокол собрался:

«Больно! Неужели воспоминания всегда так болезненны, – подумал Ледокол, – нужно держать себя на плаву и не волноваться. Все-таки годы. Тружусь почти тридцать лет. Интересно, сколько по человеческим меркам 30 ледокольных? Слышал от одной пассажирки с собачкой, что ее питомцу десять лет, а по человеческим меркам – сорок!»

Ледокол задумался.

На «распил» вряд ли отправят, хотя… Такой стали сейчас по всей Сибири не найдешь. Не дай бог, понадобится какому-нибудь заводу или колхозу! Обдерут ведь, как липку!

Нет, скорее всего, залатают – поставят новый цементный ящик, глядишь, навигацию-другую потянем. А там и капиталку присудят. Кто же, кроме меня, лед ломать будет – северный завоз, золотые прииски…

Эх, как же хорошо работалось со старшим братом «Байкалом», и даже когда в гражданскую поставили на меня пушки и пулеметы, я не чувствовал страха и одиночества. Знал: брат где-то рядом. Эх, все-таки странное время было: то красные, то белые мной рулили. Забавные люди, я точно помню, покрашенных не было: на вид обычные, бледные, худые, еще темненькие, наверное, от солнца. Но когда ругались, обязательно цвет поминали. Я парочку выражений помню: «Ах ты сволочь краснопузая». Или вот это: «Кровопиец золотопогонный»…

Когда брата расстреляли в упор и он погиб в страшном пожаре, я очень страдал и печалился, но мне даже не дали времени, чтобы отойти от этой ужасной трагедии – загрузили за двоих…

А вот теперь, перед Новым годом, на каменной игле торчу. Одно хорошо – для воспоминаний и размышлений времени хоть отбавляй.

Глава 4

Капитан
Совпадения и размышления

Капитан проснулся ночью от ощущения, что пока он спал, кто-то рядом что-то вспоминал, и эти воспоминания каким-то образом касались и его тоже.

В каюте было темно, но щель в дверке буржуйки показывала огонек. Он был не сильным – почти все внутри прогорело, но вполне хватало, чтобы в темноте можно было различить ближние предметы и саму печурку. Странно, но ощущения «перебитого» сна не было. Как ни крути, переживаний хотя и много, но работы точно поубавилось, вот тебе и время для воспоминаний.

Отчего-то вспомнился июль 1900 года. 25 числа спускали на воду его Ледокол. Это что же получается, почти в одно и то же время полярник Колчак писал письмо в Лондон о заказе на изготовление оборудования для своей экспедиции, а Ледокол окунулся в байкальские воды?!

Капитан подбросил уголька в буржуйку, зажег керосинку и полез в свою «вспоминательную» книгу.

– Ну точно, вот, письмо Колчака от 20 марта 1900 года. Ледокол еще на стапелях стоял, правда уже во всей своей красе, осталось только имя написать – «Ангара». Как же много совпадений между ледоколом и человеком!

Капитан внимательно следил за экспедицией Колчака, которая задумывалась для поисков таинственной земли Санникова. Она вышла из Петербурга 8 июня 1900 года. Экспедиция по поиску Земли Санникова стала фактически экспедицией по спасению Толля.

Барон Толль изучал Ледовитый океан к северу от Новосибирских островов, но арктические условия сложились самым неблагоприятным образом. Яхта «Заря» вынуждена была пробираться к совершенно не обследованным берегам Западного Таймыра. Гидрографических сведений, по словам Колчака, практически не было! Только в 1901 году, когда море вскрылось, «Заря» обогнула мыс Челюскин и пересекла Сибирское море к востоку от Таймырского полуострова.

Спустя время Колчак выступал с докладом в Иркутске в местном географическом обществе. Я был на этой встрече. И я очень хорошо запомнил его слова, когда сообщение заканчивалось: «Относительно барона Толя я еще раз выскажу, что, зная лично его и условия, среди которых он может теперь находиться, я не считаю его положение критическим, оно серьезно и может вызвать заботы для облегчения ближайшего возвращения его, но всякое другое мнение, по-моему, преждевременно и, во всяком случае, лишено достаточных оснований. Я надеюсь, что в ближайшем будущем барон Толль лично явится в этот зал и сделает здесь более обстоятельное и более интересное сообщение.

Увы, Александр Васильевич Колчак ошибся. Толль трагически погиб…

Ледокол
Ирония судбы?!

Нет, ну какая ирония судьбы! Я бы тоже мог с Колчаком в ледовые широты отправиться помогать совершать открытия! Капитан рассказывал, что Колчак был первым, кто открыл Великую сибирскую полынью. Вы представляете: в Ледовитом океане, где полярная ночь, а температура за минус 50 – открытая вода! Велика Сибирская полынья протяженностью более трех тысяч километров! Разве это не чудо природы?! Лейтенант Александр Колчак описал это природное явление и объяснил его происхождение.

На Байкале тоже встречаются полыньи. Конечно, размеры не те, не океанские. Впрочем, слышал я от одной ученой дамы, которая любила порассуждать, относительно дыры где-то в байкальском дне, через которую Байкал сообщается с океаном. «Иначе откуда здесь взяться, к примеру нерпе?» – задавала риторический вопрос ученая дама и суровым взглядом, попыхивая длинной дамской папироской, обводила взглядом собеседников. А эти нерпы, скажу я вам, забавные зверюшки, я с ними много раз встречался в рейсах, особенно у Ушканьих островов. Вылезут на камни и таращаться на меня своими огромными глазищами…

…Мда, однако Александр Васильевич, запамятовал я, случалось ли вам прогуливаться на моей палубе? Однако не бывали, никак не бывали? Вот возвращались с Дальнего Востока, поговаривали, что «Колчак из плена вырвался». Я очень был этому рад, нас ведь многое связывает, ваше пристрастие к полярным путешествиям, я тоже в душе полярник, все-таки ледокол, льды и холод моя стихия. И у нас общие знакомые. Да вот хотя бы сэр Уильям Армстронг, тот самый, что основал компанию «Армстронг, Уитворт и Ко». На ее верфях родился мой брат старший – паром-ледокол «Байкал», а следом и я. Вы ведь, Александр Васильевич, практически выросли на Обуховском заводе, где работал ваш отец, много времени проводили в мастерских. А однажды туда приехал этот самый английский Армстронг, хорошо знавший вашего батюшку Василия Ивановича, поскольку вы занимались и военными заказами. Вот Армстронг и предлагал вам перебраться в Англию, попрактиковаться на его заводах и выучиться на инженера. Но вы отказались. Мечтали стать капитаном, мореплавателем! Сказали, что «желание плавать и служить в море превозмогли идею сделаться инженером и техником».

А если представить, что вы все-таки были на Ледоколе, знакомились с кораблем, приходили на капитанский мостик! Значит, перед вашим взором открывался заснеженный Хамар-Дабан, отроги Саянского хребта тоже в снегу. Мой Капитан часто говорил: «Вид, как у Рериха». Про Рериха я ничего не слышал, но, судя по всему, Капитан говорил о чем-то редком или даже уникальном. Вы увидели бы прозрачность байкальской воды, ощутили бы его бездонность и силу. Может быть, и не случилось бы той трагедии в двадцатом? Я вспоминаю ее со стальной дрожью. Не каждый корабль, скажу я вам, такое вынесет. Все эти годы мучает меня один вопрос: знал ли адмирал Колчак или нет о мученической смерти тех несчастных, которых убивали на моей палубе и в Байкал скидывали? Тридцать один человек приняли страшную смерть. Палачи-то все были колчаковцами, казаками атамана Семенова! Слыхали? Догадывались, что вашим именем козыряли? Не слыхали? Не вы приказ отдали?

И опять об иронии судьбы, Вас самого, Александр Васильевич, считай, без суда и следствия убили и в Иркут сбросили, через полынью вы и канули в неизвестную вечность. А тех несчастных, числом тридцать один, ведь тоже, получается, без суда и следствия в воду! Байкал через Ангару общается с миром. А Ангара Иркут принимает… Страшно подумать, коли встретитесь! Как же вы, Александр Васильевич, один-то там с таким числом? Есть надежда, что все-таки не встретились…

…С моря потянуло ветерком. Ледокол вначале было затревожился, но бриз оставался легким и не предвещал грозовых налетов.

Ледокол прислушался: у Капитана в каюте по-прежнему стояла тишина, значит и он не ждет никаких природных катаклизмов.

– Не хватало еще, чтобы подвижка льда выдавила меня на берег!

…Странный человек этот Капитан… Нет у него никого ближе, чем я и Байкал. Служу верой и правдой отечеству, Капитан, думаю, тоже. Я ему лишний раз стараюсь не досаждать. Но море проверяет нас постоянно, сколько лет уже! А ведь он не стальной, как некоторые. Все выдерживает…

Тут Ледоколу бы посуроветь, собраться, все-таки высоких чувств коснулся, в рассуждения пошел. Не удержался, вырвалось что-то вроде человеческого «эх-ма», а отозвалось по-ледокольному – тряхнуло так, что корпус задрожал. А после вообще накатило какое-то совершенно беспричинное веселье. У людей тоже так бывает, когда нервный срыв. Захотелось шумнуть погромче, в свисток дунуть, чтобы прибрежные чайки от страху подлетели…

Вовремя спохватился: не ровен час, разбудит Капитана! А тот спросонок еще решит, что Ледокол идет ко дну.

Беспричинное веселье Ледокол озадачило – много раз слышал от членов экипажа: «Смех без причины – признак дурачины». Что такое дурачина, Ледокол до конца понять не мог, но решил, что это что-то не очень ценное, раз о нем говорили много и походя.

– Отчего же мне вдруг стало весело? – не унимался Ледокол.

В ледокольной его памяти всплыло маленькое воспоминаньице, которое можно было вполне привязать к текущей ситуации – так сказать, время и место навеяли. Как-то сама собой прошелестела история двух- или трехлетней давности, когда его хотели списать в утиль. Ясно дело: хитрецы мечтали заполучить тонны высококачественной стали! И таким образом показать в отчете возросший объем ее производства.

…Ладно бы музей из меня сделали, ну, на крайний случай, учебный центр или вместо причала приспособили. Так нет, только ломать научились. Что за подходы такие?! Начинали готовить начальство так: зачем нам целый ледокол, зачем лед колоть, ломать, резать. На Байкале можно и нужно ледяные дороги прокладывать. Сделал колею, смотри за ней, где подлить, где подровнять, и знай себе вози грузы гужом. До революции так делали. Еще и паровозы по льду пускали!

И ведь серьезно обсуждали – с рисунками, чертежами. Оказалось, что у каждой глупости есть свой вдохновитель, свой святой, свой агитатор. Готов лоб расшибить, но доказать «свое». Ну как ему объяснить, что та дорога по нужде строилась – Кругобайкалки еще не было, а тут война с японцем… Вот и придумал князь Хилков временный вариант.

Капитан тогда этих изобретателей урезонил, не на пальцах, а с чертежами, таблицами несколько раз выступал и меня отстоял. Поди, они сейчас радуются…

Глава 5

Капитан
Девочка Оля

Капитан проснулся от холода – даже кончик носа заледенел. Сделал попытку залезть с головой под одеяло, не помогло.

Поеживаясь, Капитан встал. Осторожно потрогал буржуйку – остыла.

Склонившись к топке, раздул искорки до язычков и подбросил угля. Уже когда огонь набрал силу и стал весело «гулять» по стенкам печурки, присел рядом на низенькой табуреточке, накинул на себя одеяло и, протянув руки к теплу, застыл.

Руки согрелись, и вскоре уже всему телу стало тепло. «Сильно жарко» он тоже не любил. Это только в поговорке «жар костей не ломит». Еще как ломит.

Стало душновато, и он приоткрыл дверь каюты, впуская холодный воздух. Почти сразу же стало холодно.

Капитан усмехнулся, все как в жизни: чуть вправо, чуть влево – и уже не колея…

«Никакого баланса, – подумал Капитан. – Все достигается упражнением, методом тыка, ну или договариваться надо. Где срединная точка между «весело – грустно», «много – мало», «есть – нет»?.. Как обнаружить и почувствовать, что это именно она – серединка? Когда тебе хорошо? Покойно? Когда уходит тревога? Как? Станет холодно – подкочегарим, станет тепло – подстудим.»

Найдя такой простой выход, он впал в состояние, когда ты не спишь, а кемаришь, разомлевши после холода в тепле. И разве можно назвать сном то состояние, когда остаешься настороже и не теряешь реальности… Впрочем, глядя на сгорбившуюся фигуру Капитана, примостившегося на самодельной табуреточке для хозяйственных нужд, расслабленного, с опущенной головой, руками, безвольно лежавшими на коленях, могло показаться, что он спит или дремлет. Но ничего этого не было и в помине, просто Капитану в такой позе было удобно вспоминать.

…Он хорошо запомнил день, когда спускали на воду паром-ледокол «Байкал» – 17 июня 1899 года. Накануне в Лиственничном появились в большом количестве жандармы и военные. Они обходили дом за домом, осматривали казенные строения, проверяли всех жильцов приморского поселка, вели разговоры с владельцами трактиров, гостиниц, встречались с управляющими пароходных компаний.

Ожидалось большое стечение народа, приезд высокого начальства – спуск первого российского ледокола был событием далеко не местного значения. И не дай бог, объявятся агитаторы и нигилисты-бомбометатели! Спаси и помилуй!

За день до события прибыл сам иркутский военный генерал-губернатор Горемыкин. Он тоже старался поспеть всюду и лично убедиться в готовности к торжественному событию.

Паром-ледокол «Байкал» стоял на стапеле и возвышался своим гигантским корпусом над всем. Казалось, он заслонял собой противоположный берег!

Корабль был красив и притягивал взоры. Этим не преминули воспользоваться местные фотографы: желающих снимали на фоне стапелей, Хамар-Дабана, сияющего своими белоснежными шапками, Ангары, Шаман-Камня, а потом предлагали карточки к продаже…

Громадина парома-ледокола, этого воителя со льдами, покоилась на специальных санках-салазках, которые, в свою очередь, стояли на скате, по которому размазали три тысячи пудов сала.

«Байкал» не мог видеть себя со стороны или своего отражения в прозрачных водах Лиственничной бухты, но по восторженным лицам, улыбкам и хорошему настроению понимал, им не просто гордятся, но искренне восхищаются.

Около ледокола, который вот-вот должены были спустить на воду, сновало множество людей и среди них, конечно, дети: городских, которые приехали вместе с родителями из Иркутска, местных, для которых паром-ледокол был своим, здешним… Вот они-то, знакомые с тем, как рождался исполин, веселились беззаботнее всех, шныряя чуть ли не под самым брюхом корабля.

И хотя охрана постоянно отгоняла их от опасной близости, разве за всеми уследишь? Востроносенькая, кареглазая девчушка, засмотревшись на этого морского циклопа из дерева и стали, пропустила сигнал к спуску и, когда корабль двинулся на своих салазках в море, зацепилась за что-то платьицем, и ее потащило в воду.

Все взоры были направлены на паром-ледокол, все смотрели вверх, на громадину, которая медленно уходила на встречу с Байкалом. Салазки тащили ребенка, еще мгновение – и беды не избежать. Сама девчонка от ужаса, казалось, проглотила язык, не кричала и не пыталась освободиться…

Капитан уже и сам не помнил, как и почему он оказался рядом, какая сила выбросила его туда, где вот-вот должна была произойти страшная трагедия. Все происходило в какие-то секунды. Подскочил и что было силы вцепился в девчонку… Салазки продолжали тащить и уже у самого уреза воды, вырвав кусок ткани, ушли в воду…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Государственное пароходство – Прим. автора.

Вернуться