Иосиф Воробьев
Хтонь

Случай в ТЦ

На улице стояла страшная жара. Я сидел на складе своего недавно открытого пункта выдачи товаров в полной тишине и спокойствии. В помещении было относительно пусто, только два пуфика, на одном из которых сидел я, да небольшая стопка товаров на полках, которые ждали своих владельцев. Я занялся этим бизнесом около года назад. Мои первые попытки происходили в сотрудничестве с самыми разными фирмами гегемонами, которые брали большую часть прибыли себе, а мне предлагали небольшой процент. Всё началось со спекуляциями товаров. Ну, классическая схема: покупаешь подешевле, продаешь с большой наценкой. Товар-деньги-товар, вы знаете. Но потом, скопив неплохую сумму, я решил, что неплохо бы посидеть на месте. Сначала сотрудничество шло весьма гладко. Прибыль появилась почти сразу же, однако потом навалилась тоска.

Это старая добрая привычка почти всех бизнесменов аккумулировать. Она присутствует и у меня. Когда мне надоело сотрудничество с гегемонами я решился на свое дело. Сейчас я только начал. К тому же, было недочетом с моей стороны входить в эту игру летом, так как почти все граждане уезжают на дачи, на отдых или ещё куда-то подальше от моего скромного кармана, но даже с учетом этого мне пока удается удерживаться на плаву и отбивать основные издержки. На самом деле, даже не знаю почему моё дело выстрелило. Я долго гадал, пока не пришел к весьма странному, но, черт возьми, правильному выводу. Моим верным решением было начать вести статистику клиентов, которые ко мне заходят. Я выбрал своим критерием возраст человека. Нет, мне не было нужды спрашивать паспорт у каждого приходящего ко мне гражданина. Я выделил три группы: детишки, середнячки и старики. Учет я вел, ориентируясь на вид клиента. И очень скоро у меня вышла весьма забавная таблица, согласно которой большая часть моих посетителей состояла из граждан преклонного возраста. И тут я понял, в чём дело. Особенностью моего маркета была возможность заказывать товар, не пользуясь интернетом. Деды приходили ко мне, спрашивали, что у нас продают, и я давал им каталог с товарами, которые предлагал. Начать я решил с более мобильной группы товаров: пшено, каши, мука. В общем, продовольственная туфта. С начала сезона у меня были ещё и разного рода игрушки для ребятни и китайский шлак вроде спинеров, аниме-фигурок, просто фигурок, короче, то, что нравится нашей молодежи. Но спустя некоторое время я отказался от этой фигни, так как спросу на неё практически не было. На складе до сих пор лежит мешок с этой попыткой в молодежь. Честно говоря, он уже настолько запылился, что я готов отдать его чуть ли не за даром.

Начал я свое дело в небольшом подмосковном захолустье. До сих пор не пойму, деревня это или нет. Если спросить у местных, то это скорее поселок городского типа. Однако, судя по количеству деревянных избушек, это всё-таки деревня. Возможно, из-за этого я возымел некоторый успех. Аренда в местном торговом центре относительно небольшая. Дачники заходят ко мне чуть ли не каждый день, и по двадцать-тридцать заказов у меня есть всегда. Особый разгул происходит в выходные дни. Тогда доходит и до ста, однако это бывает редко.

Первую неделю я вел дело самостоятельно, но это мне скоро надоело, тем более что средствами я располагал, да и, если честно, снимать тут квартиру мне не очень-то и хотелось. Поселок тушил меня своей тоской и тишиной. Я городской житель и как любой городской, имею настроение навести суету в ближайшем молодежном баре, сходить в ресторан или просто какой-нибудь фаст-фуд на выходных, попутно познакомившись со студенткой-нимфоманкой. Здесь же вместо бара – пивнуха, вместо ресторана – столовая, а из фастфуда только одинокое заведение Макдональдса, которое находится в том же ТЦ, где и мой пункт выдачи. Для того, чтобы ускорить свой переезд и начать паразитировать на своем деле, я решил найти двух местных молодцов, которые будут работать за меня. Я взял себе выходной на один день и пошёл развешивать листовки с предложением работы. Сначала по старой привычке хотелось выложить объявление в интернет, но очень скоро я вспомнил, где нахожусь. Первым на зов откликнулся парнишка Антон. Он сразу меня заинтересовал, так как на нем был желтый значок с либертарианской змеей, а в маленькой сумочке через плечо лежал «Финансист» Драйзера. Признаться, я не хотел брать его на работу из какого-то сочувствия к нему. Ведь и я когда-то угорал по правым либеральным идеям. Читал Айн-Рэнд, мечтал открыть собственное дело и избавиться от этого поганого совкового наследства. Если с первым я уже справился, то второе было еще впереди. В общем, парень мне понравился, и не очень хотелось душить его монотонной скучной работой. Но все же он настоял на том, чтобы я рассмотрел его кандидатуру. Парнишка хотел поднакопить деньжат и по возможности съехать из этой дыры в Москву учиться. Мне понравилась его затея, однако я спросил, что мне делать, когда он уедет. В итоге мы договорились, что он найдет себе замену. На самом деле я до сих пор не сомневаюсь, что у него получится. В городе полно оболтусов, которые за обещанные двадцать тыщ себе шею свернут и даже надбавки не попросят.

Вторым парнем должен стать Ваня. Он недавно пришел на собеседование и в принципе, парень он не плохой, но какого-то сочувствия у меня к нему нет. Его хочется запрячь, а не освободить от тягла. Здоровая детина смотрела на меня своим тупым взглядом и молчала, пока я задавал вопросы. Даже когда он молчал, чувствовалась его тупость. Насколько я понял, на работу устроиться его заставил отец, который сам сидел на пенсии. Наверняка пьяница, каких мир ещё не видел. У самого парня никаких целей по переезду не было. Его устраивала его настоящая жизнь. А когда я расписал ему работу и назвал его график, так на его тупом безжизненном лице появилось что-то наподобие радости. В том смысле, что оно осталось все таким же тупым и безжизненным. Но мне почему-то показалось, что он счастлив. Он должен выйти на работу завтра, а пока я провожу свои последние деньки здесь, наслаждаясь пустотой могучего ТЦ.

В какой-то момент я проголодался и решил купить себе что-нибудь из мака. Стоит ли говорить, что, когда ты голоден ты особо не планируешь количество пищи, которое тебе нужно потребить. Я взял себе самый жирнющий и дорогущий комбо, какой только можно было взять в этом захолустье. Мой заказ заставил детишек на кухне поднапрячься, так как до этого у них ничего больше бигмака и колы не было. Затем я поднялся к себе в пункт и начал смачно пожирать свой обед, попутно закрыв дверь на замок, чтобы ни одна сволочь не смела прервать царский обед.

Это нормально для бизнесменов быть чуть полнее обычного. Когда ты живешь в богемной семье и проблем с любимой пищей нет, ты можешь как-то распланировать своё потребление. Но когда ты из бедной семьи, тебе приходиться учиться наслаждаться моментом. Какое-либо планирование пресечено на корню. Так есть у меня, и так не должно быть у моих детей. В свои двадцать пять они должны быть стройными, как греческие боги. В противном случае мои страдания и также моя теория оказались неверны, а нищета передастся по наследству. Вместе с лишним весом приходят и проблемы с пищеварением. У меня они были ещё в детстве, так как иногда приходилось есть всякую дешевую чушь. Во взрослом возрасте это вылилось в то, что мой желудок перестал воспринимать пищу нормально и все встречал в штыки.

На удивление, пока я пожирал свой обед, никто не пришел в пункт. Возможно, кто-то и был, но быстро ушел. Что странно, когда приходят пожилые люди (наиболее частые посетители) они обязательно постучатся в двери. Сейчас же никого. Пустота. Я открыл двери и сел за свое рабочее место. Для того чтобы не сдохнуть от икоты, мне пришлось ослабить ремень и облокотиться на спинку стула. Вскоре чувство тяжести сменилось другим неприятным чувством. Мне стало казаться, что все, что я только что поглотил вместе с соусом и луком, смешалось с газировкой и образовало какую-то взрывную реакцию. Все началось с газов. Ужасно громких, но никем не замеченных газов. Слава богу, я был один, иначе к тяжести и дискомфорту прибавился бы стресс и смущение, что в край бы меня убило.

Попутно в процессе газоиспускания живот неприятно вибрировал, и мне казалось, будто мой желудок можно увидеть через постоянно повторяющиеся взбухания. Я попал в страшнейшую ситуацию. Работать с такими делами никак нельзя. В любой момент можно натолкнуться на ловушку, когда вместе с газом выйдет…понятно что. Нужно срочно вешать табличку с техническими проблемами, что в принципе верно и бежать в ближайший пункт решения проблем, то есть в туалет. Но вот проблема. Таблички нигде не было. Я бегал по всему пункту и искал эту чертову табличку, пока не нашел в одном из товаров шланг. Такой тонкий удобный шланг, которым поливают небольшой огородик. Я схватил его и наскоро повязал на двери. Понятно, что защита никакая, тем более что если кто захочет обокрасть мой пункт, то ему даже не придется ничего резать. Достаточно просто кое-как раскрутить этот недозамок и сделать свои дела. Но это дерьмо было нужно скорее для клиентов, чем для какой-то реальной защиты.

Я выбежал на первый этаж так быстро, как ни один человек в моем весе не двигается, и направился прямиком в уборную. Охранник, который увидел мою полную отчаяния пробежку, заулыбался, но мне было все равно. Пусть хоть оборжется. Плевать. Я зашел в туалет и сел на толчок. Вот теперь то свобода. Только я поднатужился как…ничего. Только мощный пердеж. Такой смачный, но пустой. Как будто сосиску из задницы вынул. Я посидел ещё чуть-чуть. Опять поднатужился, но все такая же пустота. Затем я попробовал встать и тут снова тревога. Потом опять сел и пустота. Я встал, невзирая на опасность и направился мыть руки. Я смотрел на себя в зеркало и мне было так стыдно за себя. Теперь мне было не все равно на этого охранника, который смеялся над моей жалкой пробежкой. Теперь он был моим судьей и главой, а я жалкой свинкой, что в панике сбежала от огня. Стыдно быть человеком. Я вышел из туалетной комнаты и пока пробирался наверх, почувствовал, что что-то из моей задницы все же лезет наружу. Хорошо, даже если это пердеж, то делать это на лестничной площадке не самая лучшая идея. Я уже не так резво, но очень грустно направился обратно в туалетную комнату. На всякий случай сел на толчок и вслед за мощным газом последовало не менее жесткое калоизвержение. Толчок буквально наполнился свежевыжатой овсянкой. Никогда ещё я так долго не срал. Более всего меня удивил стул. Мое питание, конечно, не самое здоровое, но, чтобы настолько все плохо… В общем, мне стало даже стыдно смывать это дерьмо, поэтому я оставил все как есть. На стенках унитаза остались результаты моего желудка. Мог бы я подумать, что тот обед в маке так сильно испортит день уборщику. Все было в говне. Буквально все. Такая тоска меня обуяла, пока я глядел на результаты своего никчемного образа жизни. Лживая ничтожная буржуазная жизнь. Дай бог, уборщик смоет это после моего ухода. Я вышел из кабинки и посмотрел на график уборки. Черт, ближайшая должна произойти с минуты на минуту. Я снова вернулся и попытался смыть. Неожиданно дверь в туалет открылась.

Я пугливо, даже не посмотрев на результаты смыва, вышел из кабинки. Уборщицей была женщина примерно моего возраста. Я, не глядя на неё, подошел к раковине. Она ожидала у двери, когда я выйду. Неожиданно я поймал себя на мысли, что она разглядывает мое красное лицо. Меня обуял страшный гнев, вызванный, скорее всего, стрессом, который она оказывала на меня. Очень резко и злобно я повернулся на неё. Все, что мне хотелось, это молча показать ей свой гнев. Однако, когда я сделал это, она опустила свой взгляд. «Ага! Стыдно, сучка. То-то же», – подумал я. Уборщица была полнее меня. Не скажу, что одинаковая категория. У меня больше объема, а у неё жира, однако схожесть чувствовалась. Теперь я доминант. Теперь я вижу её неидеальность. Раньше она была молодой девчонкой, за которой ухаживал каждый парень, а теперь… Секунду. Я знаю этого человека. Я стал разглядывать её лицо и начал что-то припоминать. Что-то очень давнее. Её монголоидное полное лицо и короткие волосы оживили во мне странные, но чертовски приятные воспоминания. Неожиданно мой гнев сменился на милость.

– Здравствуйте, а вас, случаем не Кизель зовут? – спросил я после пятисекундной паузы.

Кизель была моей бывшей одноклассницей. Мы проучились до девятого класса, а потом она ушла из школы. Как сказали ребята, она уехала вместе с родителями куда-то в непонятном направлении. Не скажу, что её личико было очень привлекательным, но оно явно было не самым неприятным. Отличница. Её методом была самая обычная зубрежка, поэтому ни ребята, ни учителя её не замечали. Но для меня это была та пора, когда я начал потеть над тем, чтобы найти себе девочку, хотя бы для авторитета. Поэтому я рассматривал Кизель как самый простой вариант, но обломался. Любая попытка с ней поговорить сводилась на нет. Она была маменькиной дочкой, которая боялась мальчиков как огня. Все свое время она проводила либо с семьей, либо за уроками. Друзья у неё вряд ли были, а если и были, то из семейной тусовки. Поэтому я оказался в пролете.

Я задал свой вопрос и оказался в смущении. «Зачем я это спросил? Для чего? Очевидно, что если это она, то она сейчас же расплачется и уйдет, а если не она, то посмотрит на меня как на кретина». Однако я был обманут. Уборщица стояла в дверях и смотрел в пол.

– Не Кизель звать, Аюсель зовут, – робко и сдержанно сказала она.

Я не стал настаивать и в спешке выбежал из туалета, зачем-то извинившись. Никогда я не шел так быстро до места своей каторги. В дверях стоял старичок и ждал меня. Но как только я пробрался в пункт, то мигом ринулся на склад: «Извините, но сегодня Пункт выдачи не работает. Приходите завтра.» Старичок что-то пробубнил и ушел, а я остался наедине с собой.

Это точно была Кизель. Сомнения быть не могло. Иначе она не смотрела бы в пол и не придумывала бы себе тупых имен, которых, наверное, даже не существует. Сначала я тупо вглядывался в стену и думал над чудовищностью ситуации. Моя бывшая любовь сейчас будет убирать за мной говно. Какая мерзость. Мы ведь были детьми. Вместе учились. А теперь она будет убирать за мной говно. Мы отвечали у одной учительницы, она давала мне списать, а теперь она будет убирать за мной говно. Какой ужас! Когда я начал заниматься бизнесом, когда впервые изучил финансовую грамотность, я ожидал, что это поможет спасти мне весь мир. Со мной будет ходить красотка в обтягивающем платье и с огромными сиськами. На ней будет самая дорогая шуба, которую она купит с моей кредитки. Вся страна будет следить за нашей личной жизнью. Она будет жаться ко мне и постоянно допытываться, почему я такой грустный. А я в ответ лишь промолчу и притворюсь веселым. Держа в голове мысль о том, сколько денег ещё перевести на благотворительность. Скольких детей спасти от тирании и голода. Как много людей находятся в неволе и несправедливости, и как здорово иметь деньги, которые могут им помочь. Я буду отказывать жене в покупках одежды, сделанной из животных, аргументируя это тем, что она менее удобная и полезная для её нежной кожи. Но на самом деле буду заботиться о тех несчастных норках и тиграх, которые лягут во имя её красоты. В это же время моя Кизель убирает за мной говно… Так я просидел около получаса, просто втыкая в стену. Я забыл о боли в животе и моем недавнем позоре. Передо мной стояла та самая девочка, которая молча сидела у дверей кабинета и готовилась к урокам. Дите…Знала бы ты, что тебя ждет. Впервые за долгое время я пустил слезу. Никогда мне не было так плохо душевно. Пожалуй, мне не сложно было убить человека и никак на это не среагировать. Я готов пройти по головам. Сжечь деревню. Устроить страшнейший геноцид в истории человечества. Но стерпеть такое… Самое страшное, что она не испугалась, не дернулась, не заплакала и даже никак не показала своё жалкое положение, а просто соврала. Наверное, за это долгое время она перестала быть пай девочкой и обрела то, что мы называем волей. Пускай она соврала, но кто её в этом осудит? Как последняя попытка выжить, как загнанный в угол волк. Это её последний бой, и я дал ей его выиграть!

Спустя какое-то время я решил сходить покурить. Летний воздух мне не помешает, а сигареты – это меньшее, что может мне помочь. Вечером приду домой и напьюсь. Почему-то уйти сразу же не пришло мне в голову. Я шел никакой по лестнице. Живот ещё постанывал, но я этого практически не чувствовал. Во рту уже уныло висела сигарета, а пальцы игрались в кармане спортивок с зажигалкой. У входа я заметил охранника, который продолжал улыбаться чему-то непонятному. Вдруг я заметил врачей, которые на повозке увозили полностью закрытое тело. Сначала я смотрел на охранника, потом на них, и только под конец я заметил машину скорой помощи у дверей. Врачи увозили труп.

Я подошел к охраннику и спросил, что произошло. Жирная морда с усищами над губой ответила мне, что умер уборщик. Меня словно омыло холодной водой.

– Что? Как? Отчего? – спросил я в явном недоумении.

Охранник не понял моего волнительного тона и погасил улыбку. Потом, откашливаясь от недавнего приступа смеха, заявил:

– Эм, так, это, уборщица. Имя какое-то нерусское. Кондрашка хватила, – ответил он, неловко запинаясь.

– То есть как это кондрашка?

–Да вот так. Взяла и хватила.

Теперь я отделался от шока. Медленно, но верно меня начал заполнять гнев.

– А чего ты смеялся тогда? – сказал я угрожающе.

Охранник стушевался. Он, видимо, подумал, что я выражаю интересы начальства ТЦ, и ему может попасть.

– Дак она того…В туалете рухнула, – сказал он, тупо таращась в пол, как провинившийся школьник.

– То есть как это…В туалете? —сказал не менее шокированный я.

– Да чистила там чего-то и все. Прям над туалетом и рухнула.

Неожиданно волна гнева сменилась приступом смеха. Я начал смеяться так сильно, что даже врачи, которые заполняли документы, обратили внимание. Охранник стал пялиться на меня и неловко посмеиваться.

– В говно? – спросил я.

– Ну, судя по тому, что врачи купили влажные салфетки, в говно! – ответил он.

– Тогда ладно, – декларировал я. – И правда смешно!

Митрофаныч

Мы прибыли в деревню Митрофаныча где-то в середине сентября. Признаться, ожидалось, что будет бабье лето, но вместо этого старая Курская деревушка встретила нас проливным дождем. Нас было трое: сам Митрофан, Ванька – его сынок и я – студент педагогического института.

Некогда здесь была постоянная оживленность, как рассказывал Митрофан. Во времена его детства тут постоянно бегали ребятишки, орали бабы, и только мужики появлялись где-то под вечер, курили махорку, обсуждая последние известия. Сейчас же все было совсем по-другому. Нас встретила сухая серость, наполненная тихо перешёптывающимися телами. Мужики и бабы ходили по улицам, и, казалось, от былого различия остался только призрак. В какой-то момент мне показалось, что всю эту красоту Митрофан выдумал или просто идеализировал. А впрочем, война и не такие деревни ломала. Понятно, что произошло. Все мужики, которые в свое время возвращались под вечер, ушли строем на фронт. Часть погибла, а что не погибла, начала волочить жалкое существование здесь, постепенно спиваясь. Детишки были изнасилованы войной. Немцы не щадили Курский край. Для них он был местом расселения диких славян, которых надо было либо приручить себе на службу, либо уничтожить. Дополнительного жара добавляла развернувшаяся в этих местах партизанская борьба, которая очень сильно обозлила представителей великой расы. Под мушкой стоял каждый мальчишка и каждая девчонка. Дети – самые невинные и милые существа, подверженные пропаганде более взрослых лесных разбойников. Ладно мужикам можно объяснить, что если они не будут вести себя хорошо, то всех прибьют к чертовой матери. А детям чего терять? Они ответственность еще не понимают, не осознают, поэтому и идут на всякую радикальщину.

Когда мы вышли к домам (поднимались мы по тропинке на возвышенность), Митрофан так сразу лицо и потерял. Ванька болтался, держа его за руку. Никакой жизни в его глазах не было. Очередная скучная прогулка, на которую его повел папа. Люди нас, казалось, не видели. Вся деревня была окрашена в темно-серые тона. Все было пустым, хотя на самом деле все жители были на улице. Они сидели у своих крылец. Детишек по улице уже не бегало. Скука и мрак. Наверное, так представлял Лимб хлопец Алигьери.

Мне хотелось заговорить с Митрофаном. Но я не столько боялся прервать его тоску, сколько дать ему понять, что вижу его ужас. Мы шли по центральной дороге около пяти минут. Все это время бабы пялились на нас, как на нечто чудное. Забрели, мол, живые в мертвый край. Остановка произошла рядом с одинокой хибарой на самом краю села. Здесь жил друг Митрофана – Ионыч. Когда началась война, Митрофан ребенком успел сбежать с матерью. Отец погиб, защищая Москву, а его сынишка был определен в Сибирь, подальше от линии фронта. Ионычу же тогда было около двадцати лет. Маменькин сынок. Отца у него отродясь не было. Мамаша схоронила его от мобилизации в подвале. Он вроде и хотел повоевать так по-детски, не понимая зачем и почему. Но мать в истерике его отговорила. Казалось бы, сволочь. Однако Митрофан вел с ним переписку, сам не понимая почему. Наверное, он – единственное, что связывало его с этим странным пространством прошлого. Вот и сейчас мы стояли у его одинокой хибары. Из всех домов его был самым спившимся.

Внутри убранство было таким же, как снаружи. Казалось, что это и не хибара никакая, а заброшенное здание, которое оставили больше сорока лет назад. Где-то можно было увидеть выпирающую из-под пола зелень, повсюду шуркала всякая мошкара и тараканы. Бедный Ваня, который родился и жил в городе, был в ужасе. На Митрофаныче лица уже давно не было. Хозяин дома же полностью соответствовал своему жилищу. Они молча друг друга поприветствовали и прошли на кухню. Мы с Ваней шли за ними.

На кухне сидел какой-то старик. Он был весь седой, неухоженный. Всё его лицо покрывали грязные волосы, а на теле было самое настоящее тряпье. Когда мы зашли, он на нас даже не взглянул. Если бы Ионыч с ним не поздоровался, я бы подумал, что это труп. Ванька испугался не на шутку. Когда мы расселись за столом, бедный мальчишка уже начинал всхлипывать и прятаться за папку. Но Митрофан его не слышал. Он уже ничего не замечал, кроме пространства, которое его окружало.

Некоторое время мы сидели молча. Митрофан тяжело молчал. Зато Ионычу явно доставляла тоска Митрофана. Он смотрел на него во все глаза. И пускай борода скрывала мимику его лица, но было очевидно, что тот улыбался.

Беседу начал он:

– Ну-с Митрофан. Видишь наше житье-бытье. Вот ты уехал, так немцы уже тут как тут и появились. Даже если бы моя старушка, царствие ей небесное, не схоронила меня, все равно бы мобилизоваться не успел. Тут уж либо в лес бежать, либо в петле висеть. А и так, и так забили бы черти, кхе-кхе.

После его слов молчание тянулось ещё некоторое время.

– А он тут кто? – тяжело спросил Митрофан.

– Не узнаешь штоль? – весело поддержал Ионыч – Это же дед Яков! Мы с ним тут быт обустраиваем, как видишь. Вот как эти пришли, так он у меня и схоронился, кхе-кхе. Его хату-то подожгли и его искать начали, а энтот черт хитрый еврюга, в лес сбежал, а потом ко мне в подвал. До сих пор дивлюсь как его мать не заметила. Видимо, немцы всех на строй вызывали, а он в этот момент и пролез.

Дядя Ионыч говорил быстро и резко. Ироничное отношение к трагедии его сожителя вызывало у меня раздражение. Но Ване, судя по всему, его манера рассказывать понравилась. Он осмелел и даже вышел из-за папкиной спины. Начал ходить, осматриваться.

Митрофан продолжил:

– Дядя Яков что ли?

– О, смотри, помнишь. Как забыть дядю Якова, кхе-кхе – он улыбающемся глазами посмотрел на старика, который, казалось, был совсем в другом мире.

– Он слабоумный? – спросил я.

Митрофан сердито посмотрел на меня. Я и сам бы себя одернул.

– Хороший вопрос, кхе-кхе. Может быть, и слабоумный. Да, наверное, все-таки спятил. Слабоумными рождаются, а этот стал, – ответил Ионыч.

– Ну чего ты вокруг да около! – рассердился Митрофан, – Рассказывай, что с ним.

Ионыч теми же веселыми глазами посмотрел на Ванюшу.

– Да, а черт его знает, можно ли при ребетне такое…

– Ты чего интригу тут напускаешь? – сказал Митрофан уже на повышенных тонах, – Пускай слушают, пускай знают! Я это прожил! Я это выплакал! Я с этим живу! А они пускай слушают! Слушают, помнят и знают, кто такая эта сука-война, что из человека бревно сделала!

Митрофаныч говорил отчетливо и пафосно. Даже сейчас, вспоминая его речь, у меня бегут мурашки. Настолько он красиво сказал.

– Ну, пеняй на себя! – хитро сказал Ионыч.

Но Митрофан и жилкой не дернулся. Он посадил Ванюшу себе на колени и по бычьему уставился на Ионыча.

– Не знаю, помнишь ты или нет, – начал Ионыч, – но в нашем селе как-то объявился один поляк.

– Бжержинский вроде. Моя мама ему первое время помогала

– Да все ему помогали! Он с матерью, больной змеюкой, сюда мигрировал. После раздела Поляции обжился у Яши и все ныл и ныл, какие советы сволочи. Причем язык то плохо знал, все свои ляшские словечки использовал. Черт одним словом. Но все ему сочувствовали, и он всех полюбил, насколько могло полюбить его гнусное сердце.

Ну так вот. Жил он у Яши. А у Яши, как ты помнишь, два дитятка было. Степан и Лиза. Этот хитрюга специально их русскими именами назвал, чтоб не дразнили еврейчиками, как его в царскую бытность. Так вот. Полюбили этого Бже…, в общем, черта, кхе-кхе, ребятишки. Степан даже уроки у него брал по ляшскому. Так жил он у них, пока не построил себе избу рядом с Яковской.

А потом война началась. Тебя то быстро за шкирку. Твоего папашу на фронт, а меня в подвал. Так и встретили немчуру, кхе-кхе. Первое время было смирно. Кто-то даже думал, что и бояться их нечего. Один отряд приходит, побалуется, кур постреляет и пойдет. Потом другой, и так по кругу. Надолго они не задерживались. С нами даже не разговаривали. Обустроятся у кого-то и сидят. А ты если не дурак, то и бояться тебе нечего. Будь смирен и не тронут тебя, кхе-кхе.

Когда Ионыч стал рассказывать про начало войны, из ниоткуда вдруг появились жители деревни. Митрофан и Ваня во все уши внимали Ионычу и не замечали их. Но я заметил. Теперь у меня появилась возможность разглядеть их, что называется, в статике. Преимущественно это были бабки. Они занимали весь первый ряд. Мужики позади них. Кто-то тихо перешептывался, а кто-то все своё внимание обращал на Ионыча. Но что точно всех роднило, так это хмель. Каждый, кто зашел в хату, был под чем-то. Кто-то даже позволил себе закурить в помещении.

– Так вот, когда ситуация стала накаляться, немчура уже перестала меняться каждую неделю. Весь ужас и начался. Мне мать даже не всегда еду могла принести. Я нервничал. К ней постоянно эти черти заходили и расспрашивали. Расспрашивали о всех, кто здесь есть. А она, глупая старуха, что им скажет? Она все думает, что они за мной пришли и в слезы. Они покрутятся-покрутятся, на своем похлопочут и уйдут. Даже не обыскивали ни разу. Других-то обыскивали. До сих пор не пойму, как меня никто из наших не сдал, кхе-кхе. Так вот, не трогали только три дома: наш, ляха и Якова. Он назвался им каким-то прусским именем, и они про него и забыли. Якова все уважали, семью его уважали, поэтому не сдавали. Матери у них давно не было. Он один всех воспитывал. Утром на работу ходил, немцы гнали, а дети дома сидели. А точнее Лизонька, девочка, дома сидит, по дому дела делает. А вот Степан к Бжежинскому ходил ляшскому учиться. Вот его этот Бжежинский и полюбил. Говорил, что вместе с собой его в Поляцию заберет. Должность ему даст секретарскую. Будет ему Европу помогать отстраивать. А немцы этого черта своей шестеркой сделали. Мне мать все передавала, про его сношения рассказывала. Ночью еду передаст, а сама письма пишет. Мол, вот как кто живет. Полицаем, короче, стал. Якову не понравилось, что его сынишка в эти черти подался, но он смолчал. Думал, что немцы-то, дай бог, уйдут. Тогда-то он Степку и прижучит. А пока он за Лизой ухаживать будет. Лиза – золотая девочка. Всей деревни поможет, все сделает. Если дома её нет, знай, помогает кому-то. Все её любили и уважали. Маленькая была, хоть и шестнадцать ей было. Не росла словно. Ко мне иногда в подвал зайдет, (мама её любила, потому и впускала меня навестить) а у неё бугорки как антоновки. А красавица…. Так вот, стало хуже, но пока терпимо. Совсем плохо стало, когда партизаны появились. Вот тут хоть в петлю лезь. Немцы озверели. Первые смерти пошли. Мальчишку какого-то поймали с пистолетом. Мальчуган хотел офицера застрелить. Пытали его чего-то, да ничего не узнали. Так и повесили на главной улице. Он не местный был, поэтому бабы поохали и забыли. А вот через неделю они начали уже дома выламывать, пока мужиков нет. Зайдут, обыщут, баб расспросят и уйдут. Мужики потом приходят и всей семьей плачут. Скоро ясно стало, что Бжежинский наводки даёт. Степан с ним ходит, а тот в белой повязке – полицай. Важный, как индюк. И Степан себе такую же сделал. С ним в патруль ходил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.