Алена Занковец
Сердце Охотника

Глава 1. В клетке

Вера

Я просыпаюсь, но все еще притворяюсь спящей. Нежусь под одеялом, впитывая тихие, мягкие утренние звуки: дыхание Никиты у моего уха, шорох ветра в приоткрытом окне, пение птиц.

Верхушки сосен набухают солнечным светом. Он просачивается в комнату сквозь тонкие занавески, оттесняет под кровать тени.

Пахнет сосновой смолой, свежей наволочкой и Никитой. Самый любимый запах. Мое лекарство, мой эфир. Вдыхаю его, и тревожные мысли отступают. Чувствую лишь спокойное безграничное счастье.

Мой Волк лежит на боку, закинув на меня ногу, и сонно посапывает. Я смотрю на него и улыбаюсь: внутри меня все плавится от переполняющей нежности.

Легонько провожу костяшками пальцев по контуру его лица. Никита улыбается во сне и старается крепче прижаться к моей руке. Это простое движение сметает все сомнения, будить его или нет. Я склоняюсь и медленно провожу кончиком языка по его губам…

Мгновение – и мы уже поменялись местами!

Теперь я лежу на спине, а Никита нависает сверху, сцепив мои запястья над головой.

– Попалась… – хищно прищурив глаза, произносит он еще хриплым после сна голосом.

Я улыбаюсь, и не думая сопротивляться. Тогда Никита приспускает майку с моего плеча (сделать это несложно, потому что на самом деле это его майка) и легонько кусает за ключицу. Я перерываю Никиту только для того, чтобы притянуть его к себе. Сегодня это наш первый утренний поцелуй – такой тягучий, ленивый, неторопливый…

Пиканье будильника вырывает меня из дома на берегу Сибирской реки – и швыряет в кровать тесной темной комнаты. Морщусь. Возвращение всегда болезненно, но я переживала его столько раз, что почти смирилась.

Иногда мне кажется, этот придуманный мир, в котором нам с Никитой удалось сбежать от Охотников, существует на самом деле – настолько настоящие, яркие эмоции я испытываю во сне. Без этих ускользаний моя жизнь превратилась бы в болото.

Не сразу выключаю будильник. Привыкаю к реальности.

Сквозь темноту постепенно проступают очертания старого шкафа, письменного стола, полки с книгами. Сквозь тишину – гудение холодильника на кухне, тиканье настенных часов. Рычит проезжающая мимо дома машина. Всполохи фар в зеркале на мгновение освещают комнату.

Все, я здесь. В деревянном доме на окраине города.

Включаю музыку – тихо, чтобы не разбудить отца – и, натянув толстовку, отправляюсь на кухню. Завариваю большую кружку чая, сажусь за комп. У меня двадцать пять минут, чтобы написать письмо Никите, отослать его на созданный мною же ящик – и стереть из своего. Не хочу врать отцу, но есть тайны, которые не открывают.

Воспоминания, ускользания и письма – вот и все ниточки между мной и Никитой. Но этого достаточно, чтобы ждать – столько, сколько потребуется.

Теперь моя жизнь подчинена жесткому распорядку: чем больше правил, тем меньше мыслей. Отправив письмо, я собираюсь на пробежку. Через полчаса вернусь и позавтракаю вместе с отцом. Потом он подвезет меня до города. Оттуда поедет на работу – на склад крупной оптовой компании, а я доберусь до универа на автобусе.

Лекции. Практические. Столовая. Библиотека. Прогулка до места встречи с отцом. Ужин. Кино. Сон. Звонок будильника. Чай. Письмо. Пробежка. Завтрак…

Бегу по замерзшей обочине. Тонкая корочка льда, незаметная в сумерках, хрустит под ногами. Легкий ветер, теплеющий к полудню, морозно гладит по щекам. В наушниках звучит Alan Walker «Sing me to sleep». Постепенно ритм песни становится и моим ритмом. Я дышу полной грудью, собираю себя по кусочкам – становлюсь цельной. Жизнь не так и плоха, когда есть, кого ждать.

Пробежка расписана по секундам. Через пару десятков метров перепрыгиваю через яму на перекрестке. Салютую ржавому остову автомобиля, стареющему во дворе заброшенного дома. Пересекаю дорогу – с той стороны обочина лучше. Подбегая к последнему дому на моей улице, нащупываю в кармане котлету, завернутую в целлофан.

Угощение грязно-белой дворняги возле зеленого забора с отломанной доской – обязательный пункт утреннего ритуала. Каждый день Поппер встречает меня звонким лаем, учуяв за несколько дворов. Но сегодня я добегаю до забора, а дворняги все еще нет.

Сбиваюсь на шаг. Останавливаюсь. Снимаю наушники.

– Поппер… – зову я, вглядываясь в темноту сквозь дыру в заборе, – и слышу тихое поскуливание из будки.

Мне кажется, ему страшно. А может, он болен.

– На, бери! – бросаю котлету. Поппер даже носа не показывает.

Машинально касаюсь ладонью нагрудного кармана – там лежит газовый баллончик. Оглядываюсь. Сквозь легкие сумерки проступает далекий лес, полоски талого снега на поле, рытвины на дороге. Ни одного человека. Но ощущение такое, что за мной следят.

– Ладно, Поппер, выздоравливай. Я пошла.

Пробегаю еще пару метров. Разворачиваюсь. И вне всякого распорядка, уже пешком, возвращаюсь домой.

…А если за мной следит не человек? В ответ на эту мысль, кажется, напрягается каждая мышца. Никита не стал бы прятаться. Но если не он, то кто? Кому из Волков я понадобилась снова? Сейчас, когда Невидимая война закончилась?

Нет, глупости.

Просто пес не выбежал меня встречать. Брешь в распорядке – и коленки уже подкашиваются. Усмехаюсь.

Пока дохожу до своего дома, окончательно убеждаю себя в том, что фантазии во мне больше, чем здравого смысла. Это же надо!.. Из-за собаки!.. Протягиваю руку к двери – и застываю.

Из щели торчит конфетный фантик. Зажатый между досками, он трепещет на ветру, словно последний лист на ветке. Когда я отправлялась на прогулку, его точно не было. Мельком оглядываюсь. Снимаю перчатки, осторожно вынимаю обертку и очень медленно разворачиваю – пальцы не слушаются. Не знаю, что именно надеюсь увидеть, но сердце колотится.

Полностью раскатываю фантик на ладони… И не нахожу ничего. Просто обертка с изображением зайца и прозрачный белый вкладыш со следами шоколадной глазури.

Снова оглядываюсь, уже присматриваясь к деталям. Возле крыльца следов не разобрать – их слишком много, – а вот на дороге… Я останавливаю себя. Запихиваю фантик в карман и захожу в дом.

Папа только проснулся. Смотрит на меня удивленно, но вопросов не задает. Лишь прижимается еще теплыми после сна губами к моему виску и шепчет: «С днем рождения, дочка!..»

Кроме папы, о моем празднике не знает никто. Наверное, даже Никита – по крайней мере, мы никогда не говорили с ним об этом. Так что день проходит спокойно, монотонно. Длинные лекции, короткие перемены, очередь в столовой. Только рука все время непроизвольно тянется к карману, я уже скрутила конфетный фантик в жгут. Почти не слышу голоса преподавателя – все проматываю в голове утренние события. Ведь, в сущности, ничего не произошло. Почему же так неспокойно?..

После последней пары я мчусь домой, чтобы подготовиться к праздничному вечеру: знаю, как сильно ждал его папа.

Взбиваю сливки.

Надо бы завтра проведать Поппера. Может, поговорить с хозяевами?

Связываю ниткой воздушные шары.

Зачем кому-то оставлять этот фантик? В чем смысл?

Крашу ресницы.

Надо бы выкинуть обертку в мусорное ведро. Только как выкинуть ее из головы?..

Поправляю воланы моей воздушной розовой юбки и ставлю на мобильном песню «Reality» Lost Frequencies. Теперь все готово. Гирлянды разноцветных воздушных шаров опутывают гостиную. Завитушки серпантина покрывают пол. По периметру комнаты горят новогодние фонарики, которые я зажгла только сегодня.

Слышу, как папа покашливает в коридоре. Снимает куртку.

– Это точно моя девочка?! – отец застывает в дверном проеме. Я расплываюсь в улыбке. – Ты в юбке! А на губах что – помада?! – он подходит ближе, щурится, словно не верит своим глазам. – А где твой заячий хвостик?! – все так же эмоционально продолжает папа. «Заячьим» он называл мой коротенький хвост, в который я завязываю постриженные до плеч волосы. Сейчас они распущены. – Какая же ты у меня красавица!..

– Вся в папу, – улыбаюсь еще шире.

– С днем рождения, Вера! – отец обнимает меня и звонко чмокает в щеку. – А это твой подарок!

Папа сияет от счастья, и я не сразу решаюсь озвучить вопрос:

– А где он?..

– Ну вот же, на мне!

Папа выпячивает грудь, словно мой подарок – его старая клетчатая рубашка. Но, скорее всего, дело в шарфе в серо-зеленую полоску, обмотанном вокруг его шеи.

– Я сам его связал!

– Шутишь! – я округляю глаза, руки замирают у шарфа.

– Конечно, шучу! – смеется отец. – Но видела бы ты свое лицо!

Завязываю себе шарф на три оборота. Выгляжу так, словно накрутила на шею удава.

– Спасибо! – благодарю свое отражение в зеркале.

– Просто ты же все время с голой шеей ходишь…

– Да красиво, не волнуйся, – я улыбаюсь тому, как оправдывается отец.

Хотя, возможно, он оправдывается по другой причине: мы договорились, что подарок на день рождения я выберу себе сама. Я очень рассчитывала на дорогой, но такой желанный набор акриловых красок. И мне немного обидно, что единственным подарком может оказаться шарф.

– А я испекла тебе торт! – развязываю шарф и тащу папу к столу.

На белоснежной салфетке стоит пивная кружка, приготовленная из бисквитных коржей и печенья «Дамские пальчики». Пенную шапку символизируют взбитые сливки.

– Ты испекла торт? Шутишь! – смеясь, повторяет мою реплику отец.

– Нет, – без улыбки отвечаю я. – Сама. Впервые в жизни.

Это крохотное недоразумение рождает паузу, и некоторое время мы с папой молча колупаем ложечками бисквит в тарелках.

Отец откашливается и вытирает губы салфеткой.

– Так какой подарок ты хотела на день рождения? Да-да, я помню, о чем мы договаривались.

Всматриваюсь в лицо отца, покрытое мелкими морщинами, в его яркие, добрые глаза, в которых так быстро может появиться сталь. И вдруг понимаю, что жажду получить в подарок вовсе не набор акриловых красок.

Отвечаю не сразу – не хочется так быстро заканчивать день рождения.

– Научи меня стрелять из ружья, – говорю я.

Алекс

Чтобы почувствовать себя Волком, не обязательно родиться с геном зверодуха. Можно просто провести семь месяцев в клетке в самом сердце их логова. Я взаперти, но чую приближение весны: воздух, что врывается в мою тюрьму, становится все теплее, в него вплетаются запахи грязи и талого снега. Сейчас их перебивает аромат молока с медом, который исходит от молодой Волчицы, сидящей на коленях у моей клетки. Едва не вжимаюсь в металлические прутья, пытаясь подобраться к ней поближе, чтобы понять: она так любит молоко или это запах ее тела. Втягиваю носом воздух… А Крошка Доррит совсем, совсем не понимает, что происходит. Ну и кто из нас после этого Волк?

– Когда-то – в прошлой жизни – я преподавал в университете, – окидываю взглядом клетку, поясняя, что за «прошлую жизнь» я имею в виду. – И знаешь, что больше всего ошеломляет, когда читаешь свою первую лекцию? То, что тебя слушают… – я говорю монотонным, загадочным шепотом, словно рассказываю мистическую историю. Сознательно удлиняю звук «ш» и, наверное, сейчас чем-то напоминаю питона Каа из «Маугли».

Крошка Доррит легко поддается моему «гипнозу». Ее зрачки расширены, дыхание поверхностно. Рассказывая ей свои истории, я чувствую над этой Волчицей больше власти, чем над студентами в день экзамена.

Она прибилась ко мне пару месяцев назад. Как-то раз принесла бидон с водой – и я поймал ее короткий, дикий, острый взгляд. Ловить взгляды – одно из немногих моих развлечений в клетке.

За семь месяцев я столько этого добра наловил, что мог бы семинар провести. Задачи и функции взглядов… Прикладные аспекты анализа взглядов… Классификация взглядов в зависимости от пола и возраста Волка…

Волчицы, меня обслуживающие, часто менялись и старались держаться подальше, но только не Крошка Доррит. Она вернулась через два дня после нашего знакомства, принесла вместе с миской баланды краюху хлеба. Я уже и забыл, как он пахнет… Поднес кусок к носу, мечтательно втянул аромат… А когда открыл глаза, снова поймал ее взгляд. В моей классификационной таблице он шел под номером «шесть». Основной признак – восхищение. Вспомогательные – любопытство и физическое влечение. Ну и везет же мне на тощих девиц… и Волчиц! Я так люблю пышные формы, а достаются одни кости.

Она еще меньше похожа на Дикарку, чем моя немая Волчица. Крошка Доррит ниже ростом, и хрупкость ее кажется болезненной. Если бы зверодухи жили по звериным законам постоянно – а не только когда им это выгодно, – моя поклонница не прошла бы естественный отбор.

Дикарка… Я каждый раз зверею, когда вспоминаю о ней. Если раньше я точно знал, что испытываю, и мог перечислить все признаки этого заболевания, то теперь ситуация осложнилась.

Дело не только в том, что Вера оттолкнула меня, она выбрала Волка! Человека, возможно, я еще мог бы ей простить, но зверодуха – никогда. Поэтому, кроме влечения, я чувствую жажду мести и желание причинить Дикарке боль. Хочу запереть ее в крошечной ванной, без окон, без света, дождаться, когда она примет меня как свою судьбу, а затем войти и сломать замок, чтоб туда больше никто не мог попасть. О, этот коктейль чувств я предложил бы выпить только заклятому врагу.

Без окон, без света – навеяно моей собственной темницей. У меня нет поводов думать, что свет появится. Но я уверен, что это произойдет.

– Представь… – продолжаю я свой «гипноз». – Перед тобой сидит два десятка студентов, почти твоих ровесников, но между вами пропасть. Потому что тебе плевать на их мнение, а твои слова они записывают, подчеркивают жирной чертой, пытаются вбить себе в голову…

А потом дверь, пронзительно скрипнув, распахивается. И вместе с весной ко мне в тюрьму врывается Лесс. Ладно, что касается Лесс, она скорее медленно входит. Ступает твердо и легко – та самая завораживающая походка Альфы. В ней чувствуется мощь и стремительность, и ловкость. Когда я сосредотачиваюсь на этом, то понимаю, что противопоставить Волку могу только ружье.

Лесс едва заметно приподнимает руку (вторую держит за спиной) – и Крошку Доррит как ветром сдувает. Или ее и в самом деле сдувает?.. Дверь-то еще открыта.

Лесс коротко и резко приподнимает подбородок.

«Чего скалишься?»

– Не твое собачье дело, – не опуская уголков рта, отвечаю я тишине.

Смешно, как нервирует Волков сравнение с собаками. И уж тем более смешно, что это нервирует Лесс. Да, у каждого есть Ахиллесова пята – даже у Волка.

Она знает о частных визитах ко мне своей подопечной, но ничего с этим не делает. Развлекается, наблюдая за нами? Помня о ее ночных кошмарах, уверен, она в такой же темнице, как и я.

– Чего пришла, самочка?

Она приползает ко мне каждую ночь, и тогда я не задаю вопросов, не пытаюсь ее взбесить, не шучу. Да и Лесс в те короткие часы тише мышки, что живет со мной в клетке, точнее, под ней. Это время перемирия. Каждый из нас выходит из своей траншеи без оружия и с белым флагом. Перемирие обрывается рассветом.

Но сейчас ранний вечер, сумерки еще не загустели.

Лесс швыряет к прутьям ошейник. Лязг металла, запах кожи.

Не устану шутить насчет ошейника – возможно, такой надевают и на бультерьеров, но у меня с ним только одна ассоциация.

– Давай добавим в наши игры немного разнообразия, Лесс. В следующий раз принеси флогер. Нет? Предпочитаешь «снейк»? Может, «хлопушку»?.. Да ладно, Лесс! Неужто не понимаешь, о чем я?! Ты что, в лесу живешь? Плеть, говорю, принеси!

И для пущей доходчивости изображаю, как одной рукой держу за загривок стоящую передо мной на коленях девицу, предположительно, Лесс, а второй – резво стегаю ее по бедрам.

– У-у-у-у! У-у-у-у! – почти по-волчьи завываю я, войдя в роль.

Спектакль заканчивается громким хлопком двери – что можно считать победой. Потому что однажды после подобного представления Лесс вошла ко мне в клетку и зарядила такой хук справа, что я не был уверен, встанет ли моя челюсть на место.

В этот раз я остаюсь без прогулки и без ужина. И хилую печурку теперь мне затопят после полуночи, когда от холода перестанут сгибаться пальцы.

Звуки снаружи стихают, я достаю из щели между бревнами клоки соломы, которые запихал туда вместо мха. За эту «дверь» в иной мир я заплатил десятками часов своей жизни, занозами, сбитыми костяшками пальцев и парой поломанных ногтей. Зато теперь я сам могу запускать в свою темницу свет. Лунной полосы достаточно, чтобы я снова почувствовал себя человеком.

Вместе со светом в темницу проникает холодный воздух. Я без майки. Всю зиму проторчал здесь, кутаясь в тряпье. Не знаю, почему я все еще жив. Стараюсь не думать об этом, но иногда, в такие тихие морозные вечера, как этот, разрешаю просочиться мысли: а не извечное ли противостояние с Лесс держит меня на плаву?..

Достаю из кармана штанов крошечную краюху, твердую, как камень. Половину отгрызаю, вторую кладу на ладонь и, сев у стены, подношу ее к норке в полу. Насвистываю песню «Если парень в горах – не ах…» и не дохожу и до середины, как замечаю между досок бусинку носа и тонкие прутики усиков. Моя Мышь заползает ко мне на ладонь и съедает подношение. Складываю ладонь лодочкой, чтобы не уронить подружку, и поднимаю ее к глазам. Если я за семь месяцев смог приручить животное, неужели не справлюсь с Волчицей?..

Глава 2. Знаки

Вера

– Тебе нравятся худые женщины?

Отличный момент подобрала для такого вопроса: Никита моет посуду после завтрака, я обнимаю его сзади. Утыкаюсь носом в его лопатку. Да, мне немного стыдно.

– Анорексичные мне точно не нравятся. – Никита кладет тарелку на сушилку. Из-за этого резкого движения мне приходится сменить положение: теперь прижимаюсь к его спине ухом.

– Это какие?

– Такие, чья худоба выглядит нездоровой.

Тихонько выдыхаю. Вряд ли это обо мне.

Слушаю, как разбивается вода о жестяную раковину. Какая красивая музыка…

– А к полным ты как относишься? – допытываюсь я.

– Не очень.

– А полные для тебя – это какие?

– Это когда ты покупаешь гимнастический обруч, а он тебе в пору.

Я хихикаю.

– Очень образно. Наверное, в душе – или в душе – ты не только Волк, – обнимаю его еще крепче, вспомнив, как сегодня Никита пел в ванной. – Ударение можешь выбрать на свое усмотрение.

– Когда принимаю душ, я точно не волк. Обнаженный поющий мужчина не может быть волком, – он выключает воду, вытирает руки, но все еще стоит ко мне спиной. – И, конечно, я почуял, что ты подслушивала за дверью. А еще ты улыбалась – прямо как сейчас. Чтобы знать это, мне не обязательно быть зверодухом, достаточно знать тебя…

Никита поворачивается так резко, что я едва ни падаю. Он подхватывает меня на руки и щекочет шею легкой щетиной.

– Мне нравишься ты… – легонько кусает меня за плечо. – Вот с такими слегка выступающими косточками… – бросает меня на диван. – Они так аппетитно выглядят… – сжимает мои запястья над головой и кусает, уже ощутимее, за бедро.

Пытаюсь сопротивляться, но это очень сложно делать, когда хохочешь.

– Хочу попробовать все твои косточки, – свободной рукой Никита задирает мне майку и медленно проводит языком по ключице. – Только сначала избавлю от одежды. Не люблю вкус ткани. – Он рывком стягивает с меня майку и вновь перехватывает запястья. Кусает мой подбородок, почти больно. Я ойкаю, но по-прежнему смеюсь. – Да, это блюдо мне по вкусу… Не анорексичная и не толстая… Идеальный подарок мне на твой день рождения…

– Пик, пик, пик, пик!.. – вопит будильник, и я открываю глаза.

Все еще улыбаюсь, чувствуя под пижамой руки Никиты. Потом улыбка гаснет.

У меня и в самом деле был подарок для Никиты. Правда, купила я его еще к Новому году. Мохнатые рукавицы уже несколько месяц лежали в шкафу в обувной коробке. Да, дурацкие, но такие волчьи…

За стеной кашляет отец. Не спит, ворочается. Вчера я здорово испортила ему настроение. После моей просьбы научить стрелять в комнате повисла такая липкая тишина, что в ней завязли даже стрелки настенных часов. Затем папа встал из-за стола. Не быстро, не медленно, а спокойно – словно ничего не произошло, – и от этого контраста мне стало не по себе. Также спокойно он надел куртку, застегнул пуговицы – даже самую верхнюю, которую всегда оставлял не застегнутой, – и вышел из дома, плотно и беззвучно закрыв за собой дверь.

После его ухода я некоторое время просто сидела на диване. Потом собрала все гелиевые шары и, как есть, в туфлях, юбке и майке, вышла на улицу, в жидкие сумерки. Обойдя дом, поднялась по стремянке на крышу и остановилась на верхней ступеньке.

Передо мной простиралась черная скатерть поля с рыжеватыми потеками талого снега. За полем – лес. Словно забор, который ограждал меня от Никиты. Я долго смотрела на лес, он отвечал взаимностью. В его взгляде не ощущалось угрозы, но и сочувствия тоже не было: лес давно испытывал меня на прочность.

Я разжала замерзшие пальцы и отпустила воздушные шары на волю ветра. Они быстро поднимались, теряли яркость, словно их поглощала серость неба. Не нравилось мне это зрелище, но и оторваться от него не было сил. Так и стояла, пока шары не исчезли в пустоте.

Дома я заварила большую кружку чая с ромашкой и укуталась в плед. Внутренний холод быстро унялся, только спокойнее не стало. Та конфетная обертка, возможно, ничего не значила. Но она заставила меня вспомнить единственный вопрос, который я не позволяла себе задавать: если Никита жив, почему не дал о себе знать?..

Шлепаю на кухню и включаю чайник. Пишу письмо Никите. Пью чай, обнимая кружку ладонями и всматриваюсь в окно, в которое бьется мелкий снег. Темно. Поэтому комнату в отражении я вижу отчетливее, чем пейзаж. Зато тот, кто за стеклом, отлично видит меня. Если, конечно, предположить, что там кто-то есть.

Отправляюсь на пробежку. Включаю музыку на полную громкость, салютую автомобильному остову, бросаю сосиску сонному Попперу. Маршрут пробегаю до конца. Когда поднимаюсь на крыльцо, солнечный луч прорезает тучи, как нож бумагу. Я щурюсь и улыбаюсь. Первое солнце за несколько серых недель.

Папа не выходит на завтрак, но я не позволяю себе расстраиваться. Накрываю тарелку с омлетом пластмассовым куполом и сажусь за комп, чтобы написать Никите еще одно – коротенькое – письмо.

«Ума не приложу, значит ли что-то конфетный фантик, – мои пальцы летают по клавиатуре. – Понятия не имею, следит ли кто-то за мной, – оглядываюсь через плечо. – Не знаю, ты ли высматриваешь меня из леса, думаешь ли обо мне. Но я уверена вот в чем. Ничего не закончится, Никита, пока ты не скажешь мне об этом».

– Любви нужны символы, – добавляю я сама себе. – Так почему бы таким символом не стать конфетной обертке?

Если начистоту, какая разница, что тебя зажигает, что тобой движет? Главное, это дает силы идти вперед.

Отправляю письмо и удаляю его из папки «Отправленные».

Солнце старается, проклевывается сквозь тучи, как цыпленок сквозь скорлупу. Прохладный ветер бережно подталкивает в спину. Робко пахнет весной. Этот коктейль рождает во мне забытое чувство – необоснованную уверенность, что все будет хорошо. Только тревога не исчезает – лишь притупляется, как долгая зубная боль.

Еду в автобусе, слушаю в наушниках Adel и все кручу в кармане жгутик из конфетной обертки с изображением зайца. За окном, подрагивая на остановках, плывут дома частного сектора, тянутся трубами к солнцу.

Я не сразу осознаю, что вижу. Но, почувствовав что-то, медленно снимаю наушники. Музыка все еще звучит, далеко и тихо, как и мое предчувствие. Обычный рекламный щит ближайшего к моему дому продуктового магазина. Но я выскакиваю из автобуса – за мгновение до того, как за моей спиной захлопываются двери.

В магазине посетителей мало. Продавщицы зевают у прилавков. Неспеша перехожу от стеллажа к стеллажу, выискивая глазами кондитерский отдел, и осознаю, что сердце бьется чаще.

Понятия не имею, что собираюсь найти. Знаю, эта ниточка наверняка никуда не приведет. Но меня будоражит мысль, что я вообще об этом думаю. Взвинчивает решимость, с которой я спрыгнула со ступенек автобуса. Готова ли я отказаться от того, что создавала целых семь месяцев, снова погрузиться в безумие? Действительно ли я способна на это?

Останавливаюсь у кондитерского отдела. Стою, теребя в кармане фантик. Хочу спросить у продавщицы, есть ли в продаже конфеты с изображением зайца, но вдруг понимаю, что горло пересохло.

Нужный мне пластмассовый ящик стоит на средней полке последнего стеллажа. Шарю взглядом по оберткам с изображением зайца, погружаю в них пальцы, изучаю – точно такие же, как и та, что у меня в кармане. Ничего необычного. Никакого знака. Постепенно сердцебиение замедляется. Перебираю сладости и уже подумываю о том, что еще успеваю на вторую пару.

Просто конфетный фантик. Может, это и к лучшему.

Совместные завтраки с папой, советское кино, акриловые краски… В прошлом году я и мечтать об этом не смела. Никакой Невидимой войны, погони, переходов через сибирский лес – мне до сих пор иногда кажется, что кожа горит от бесчисленных комариных укусов. Тишина, тепло, спокойствие – мало кто из моих ровесников понимает, что на самом деле означают эти слова.

Читаю надпись на ценнике. Конфеты «Заячья радость». Тоже никаких ассоциаций. Ниже – цена…

То есть…

В слове «цена» последняя буква зачеркнута – и шариковой ручкой дописано «тральная, 18».

Перед глазами на мгновение темнеет.

Перечитываю.

И еще раз.

Центральная, 18.

Мой старый адрес.

– Да что ж такое! Снова изрисовали!

Вздрагиваю, когда над ухом раздается голос продавщицы, и резко отнимаю пальцы от ценника.

– Хулиганы… – выдавливаю я.

– Ничего, скоро камеры поставим!

Оставив корзину в зале, вылетаю из магазина.

Алекс

Рефлекторно вздрагиваю от громкого хлопка двери. Не открывая глаз, улыбаюсь уголком губ. Моя Лесс… Как же я буду скучать по тебе – когда-нибудь!

Потягиваюсь, машинально скольжу взглядом по стене – не забыл ли заткнуть щель – и только потом оборачиваюсь. К этому моменту моя улыбка расцветает.

– Как спалось, дорогая? – ласково интересуюсь я, будто мы пара пожилых французов, которые только что проснулись на широкой постели в своем родовом замке. Жизнь в карцере превосходно развивает воображение.

Вместо ответа Лесс подходит ко мне… Точнее, одним рывком преодолевает разъединяющие нас метры – и открывает дверь клетки.

Допустим, ты перешутила меня, Лесс.

Поднимаюсь на ноги, но и шага к выходу не делаю. Чувствую себя дико ошеломленным. Чуть сгибаю колени, сжимаю кулаки – лучше выглядеть смешным, чем мертвым. Несмотря на наши совместные ночи и увлекательную игру под названием «Кто докажет сопернику, что тот большее животное», я не сомневаюсь в решимости моей немой подружки.

Она отступает, освобождая мне путь, и кивает в сторону выхода.

Иду. Не сказать, что очень уверенно.

Я не раз бывал за пределами моей темницы во время прогулок или «черных пятниц» – походов в самопальную баню. Но эти вылазки всегда проходили ночью, и мое горло всегда сжимал ошейник. Все семь чертовых месяцев! Двести четырнадцать зарубок на бревне! Хотелось бы верить, что Волки решили подарить мне свободу. Только для такого умопомешательства им стоило подержать меня в клетке подольше.

Иду к двери, поглядывая на Лесс через плечо.

Щурюсь от яркого, до рези в глазах, света, хотя небо затянуто тучами. Делаю шаг на крыльцо – и падаю на колени, получив под дых чьим-то невидимым кулаком.

Первые секунды ощущение такое, будто легкие перестали расширяться. Пытаюсь вдохнуть – не выходит. В солнечном сплетении дерет так, словно кулак вошел в живот, да там и остался.

Сила удара не сбивает меня с толку – я знаю, это Волчица. Если удар повторится, я даже угадаю, кто именно: здесь таких смелых можно по пальцам пересчитать. А самцов в этой деревне я не видел ни разу.

Как же велико оказывается мое удивление, когда, разлепив веки, сквозь мутные пятна я различаю силуэт мужчины – того, перед кем меня ударом поставили на колени.

Медленно, ожидая второго удара, выпрямлюсь, крепко жмурюсь, открываю глаза… И застываю. Чувство такое, словно я снова получил кулаком в живот, потому что меня накрывает подзабытое, отвратительное – до вкуса железа на языке – ощущение Провала. Но я крепко держусь за реальность – только на ногах стою неуверенно. Вот он, я, на крыльце своей темницы. Ветер холодит покрытый испариной лоб. Все также зудит под ребрами.

Просто. Он. Не должен. Быть. Здесь.

Прямо передо мной.

Вот так, глаза в глаза.

Надо признать, этот Самец вовсе не похож на убожество, которое я видел в лесу рядом с Дикаркой. Сейчас он выглядит… мощно. Как ледокол. В нем появилось что-то от Санитара. Словно наконец превратился в стальной прут тот внутренний стержень, который отличает зверодухов от обычных людей.

Самец коротко пострижен, тщательно выбрит, что рождает мысли о деловом костюме. Но только до тех пор, пока не посмотришь Самцу в глаза. В его взгляде появилась тяжесть. Он словно усиливает земное притяжение.

Самец – в одной майке и джинсах, но пышет жаром, в то время как мой голый торс, кажется, покрывается коркой льда. Удивительные метаморфозы даже для зверодуха.

Кроме Самца, вокруг меня одни Волчицы. Большинство из них выглядят так воинственно, что для полноты образа им не хватает лишь головного убора из орлиных перьев. Но есть и нежные сознания, вроде моей Доррит. Стоят поодаль, за спинами. Если моя немая подружка – акула, то такие, как Доррит, – планктон в этом море леса.

Площадка перед крыльцом небольшая, круглая, как монета. Ее частоколом окружает лес. Ощущение такое, будто, кроме моей избушки, рядом и нет других построек. Но это не так. Вокруг моей тюрьмы – целая сеть землянок, больше похожих на норы. Их черные дыры-входы сейчас наблюдают за мной.

Улавливаю движение вдалеке. Волчиц много, но к ним я привык. А к присутствию этого Самца в своей жизни, наверное, не привыкну никогда.

Где моя Дикарка, животное?..

– Он плохо выглядит, – говорит Самец через мое плечо. Смотрит в глаза мне, а разговаривает с Лесс, будто я голограмма.

«Не так плохо, как выглядел ты прошлой осенью», – мысленно отвечаю я.

Не знаю, что за жест показывает моя благоверная, но Самец в ответ качает головой.

– Приведи его в порядок. Тогда виднее будет, – добавляет он.

– Слыш, Лесс! – прикрикиваю я, отвечая Самцу таким же взглядом в упор. – Койку мне, вискаря и тайку-массажистку.

В моей голове шутка прозвучала куда веселее. Я заметил, как улыбнулась Крошка Доррит, мельком, глядя в землю. И на том спасибо.

Осознаю: веду себя как клоун. Стоило появиться Самцу, и я рухнул на дно пищевой цепи. Он пришел, и мой устойчивый, привычный тюремный мирок взболтался, словно банка с грязной водой. Может, ну его, это притворство? Может, вцепиться в него прямо сейчас, когда он повернется ко мне спиной? Хребет не переломаю, но руку мою он от горла не сразу отведет. Мне вторая жизнь легко далась, потому и на прочность ее проверять не страшно.

Стискиваю зубы, но не двигаюсь с места. Нет, вторая жизнь еще пригодится. Слишком много осталось незаконченных дел. А притворство иногда более сильное оружие, чем скорость и сила.

Разворачиваюсь и возвращаюсь в клетку.

Ночью меня перевели в тюрьму попросторнее.

Добирались мы долго. Думаю, для Лесс это стало еще одним развлечением: смотреть, как по мне, идущему почти вслепую, с завязанными за спиной руками, лупят влажные ветки. Я отпустил шутку насчет того, что Лесс может лично меня отхлестать, раз ей так нравится это зрелище. За что мгновенно получил в ответ крепкую и вряд ли случайную оплеуху от еловой лапы и решил помалкивать до места назначения.

Как же хотелось узнать, куда меня привели! Большое ли поселение? Есть ли самцы? Видно ли что-то, кроме бескрайнего леса? Меня от любопытства аж до дрожи пробирало. Но пока в темноте, лишь изредка пропускающей лунный свет, я чувствовал себя слепым.

Меня попарили в баньке, дали чистую одежду, постригли – спа-отель, а не тюрьма – и отвели в белокаменные палаты. То есть мое новое жилище и в самом деле было из камня. Небольшое строение, опутанное малинником.

Одна из самочек вталкивает меня вовнутрь и запирает за мной дверь.

Под моим весом чуть проседает, поскрипывая, деревянный пол. От стен веет холодом. Пахнет пылью, соломой и железом.

Шарю руками в темноте. Пустота. Делаю шаг вперед – и спотыкаюсь обо что-то твердое. Цепи… Какой знакомый звук… На несколько секунд выползает луна, в моем новом жилище светлеет – и я замираю, чтобы переварить объем информации, полученной за это время.

Во-первых, здесь есть окно, пусть и забранное решеткой. Понять мой щенячий восторг по этому поводу способен лишь тот, кто больше полугода провел в темноте, глотая лишь лунный свет из крохотной щели.

Во-вторых, к стенам прикреплены цепи – одна пара, если меня не обмануло зрение. На концах цепей – кожаные ремни. То есть это не совсем тюрьма – иначе браслеты наверняка были бы из металла. Скорее… Возможно… Нет, не знаю. Удерживать – но мягко, не причиняя боли. Как полезного питомца? А может, у зверодухов металлические браслеты закончились? Или это человеческое строение?.. Сдаюсь. Пока что.

В-третьих, браслетами меня не приковали. Что наводит на мысль, а не с воспитательной ли целью Лесс держала меня в клетке?.. То есть Волки совсем не ожидают моего побега. Даже не знаю, хорошо это или плохо. С одной стороны, так проще сбежать. С другой – похоже, бежать мне особо некуда. Глухая глушь. Вероятно, болото, судя по хлюпанью под ногами во время ночного перехода.

Зато теперь у меня есть тюфяк, набитый соломой, и я могу представить настоящую кровать, застланную свежим бельем, пахнущим порошком, если вот так растянусь и положу руки под голову…

От непривычного скрипа двери вскакиваю быстро, как в армии. Волчица – не разберу которая, но не из моих любимиц – несет здоровенную миску каши и ломоть хлеба толщиной в три пальца. Я чую запахи свежей еды, и от этого мой желудок урчит, будто котел с кипящим маслом. Как же давно я не жрал! Думаю, еда Волков куда больше напоминала человеческую, чем те помои, которые приносили мне. Так что я откусываю кусок горбушки и вяло жую его только до того момента, пока дверь не скрипит снова. А потом набрасываюсь на еду, как голодный пес. Запихиваю хлеб в рот, заедаю кашей, запиваю ягодным квасом, не сильно беспокоясь о том, что он стекает по подбородку.

По привычке кусочек корки пячу в карман. Отваливаюсь на тюфяк.

Ну и правильно: смысл меня приковывать? Сегодня точно не сбегу – с таким-то пузом.

Впервые за долгое время я чувствую сытость.

Накормили, как на убой.

Лежу, пьяно улыбаясь, хотя какой там алкоголь в квасе. Просто я счастлив. Весь мир у моих ног, и плевать, что мое положение для таких мыслей неподходящее. Сейчас, весной, растет трава. Пусть ее еще и не видно, но она движется к свету. Так же из темноты, незаметно, к свету двигаюсь я…

Легкие, стремительные шаги Лесс я узнаю из тысячи. Она поднимается на крыльцо, чуть медлит, прежде чем потянуть за ручку двери, и входит в мое новое жилище.

Поворачиваю голову в ее сторону, хотя с тем же успехом мог закрыть глаза – вижу лишь кромешную темень. Зато Лесс видит меня. Понимает по моему взгляду, что я ее ждал.

На языке крутится что-то насчет тайки-массажистки – ведь подобие койки и вискаря я сегодня уже получил – но даже рта не раскрываю. Эту особую связь, которая по ночам тоненькой ниткой соединяет меня с Волчицей, я не порву.

Судя по звукам, Лесс садится напротив меня, поджимает к себе колени.

– Спокойной ночи, Лесс, – говорю я, удивляясь иррациональному чувству: словно сейчас все на своих местах.

«Спокойной ночи, Охотник», – беззвучно отвечает мне Лесс.

Глава 3. Не прощаясь

Вера

«Сегодня мне снилось, что я тебя ждала. Это было так волнительно, приятно, необыкновенно, волшебно! Темно, свет фонарей. Зябко. В ушах – наушники. Людей очень мало. Это почти одиночество. Я бреду по тротуару, медленно, в такт музыке. Жду тебя. А потом ты появляешься, такой счастливый, взбудораженный, обнимаешь меня, словно ветер налетел. И все остальное время, пока мы вместе, я переживаю эту встречу внутри и улыбаюсь.

Знаешь, это похоже на дерево. Сначала его просто сажают в землю. Потом оно прорастает. Маленькие корешки становятся большими, оплетают почву. Что-то подобное происходит и с моим чувством к тебе. Сначала оно просто возникло. Потом – пустило корни. И теперь прорастает – даже когда тебя нет рядом.

Я знаю, что очень скоро тебя увижу. Мое сердце колотится от этой мысли. Я безумно тебя люблю».

Выдыхаю. Отправляю письмо и выключаю компьютер.

Странно, что после вчерашнего я вообще смогла заснуть.

Из магазина я помчалась в свой старый дом. Улица Центральная, дом 18. Проскользнула в подъезд за одним из жильцов. У почтовых ящиков остановилась. Вскрывать их не так давно было моим любимым развлечением. Если тот, кто портит ценники в магазинах, знал об этом, он вполне мог оставить послание там.

Я осторожно просунула палец в круглое отверстие в дверце, нащупала то ли конверт, то ли газету и невольно коснулась волос там, где раньше завязывала их в узел. Теперь у меня не было шпилек. Но я знала, где их можно достать.

Следующие полчаса прошли как в бреду. Смутно помню, как бежала в ближайший магазин, как металась из угла в угол, ожидая окончания «технического перерыва», как бросилась обратно к дому, оставив продавщице солидную сдачу. В себя я пришла, только когда ощутила забытое и такое привычное мягкое давление металлического стержня в подушечку пальца.

Щелчок – и дверца поддалась. Я открывала ее медленно, с замиранием сердца, как книгу, обещающую долгое увлекательное путешествие.

Белый прямоугольный конверт с незаполненными полями адресата и отправителя. Не пустой. Я осторожно взвесила его на ладони. Очень легкий.

Крякнул и потянулся наверх лифт. Я заперла почтовый ящик и выскользнула из подъезда, спрятав конверт во внутренний карман куртки. Не сомневалась, что послание предназначалось мне. В каком же оно будет виде?..

Письмо? Пусть даже сухое, пусть в несколько строчек – я отлично умею читать между ними. Влюбленные разговаривают на своем, особом, языке. Для посторонних он точно шифр.

А может, в конверте фото Никиты? Изменился ли он за эти месяцы? Разгладилась ли морщинка возле губ, которая появилась за время наших скитаний? Отрастил ли он волосы или постригся коротко, и теперь мне будет щекотно проводить ладонью по его затылку?

Расскажет ли взгляд Никиты о его чувствах ко мне?..

Теперь послание лежало у меня за пазухой. Казалось, я чувствовала его тепло у сердца, и не от этого ли мой лоб горел?

Я поднялась на верхний этаж соседнего дома и вскрыла шпилькой замок на решетке, закрывающей выход на крышу. Со времен моей последней вылазки замок заржавел.

И вот я снова испытала это чувство: застыла, зажмурилась, забыла выдохнуть – на меня с разбега, со всей его ледяной страстью набросился ветер. Я не сразу уступила ему: стояла, прикрыв глаза, ощущая, как волосы секут щеки, как трепещет капюшон. А потом нашла свое любимое место у вентиляционной шахты, села и прислонилась к кирпичной кладке.

Конверт я распечатала уже без трепета, уверенная, что ждет меня только хорошее. Выложила содержимое на ладонь. Фантик от конфеты был мне знаком – такой, только скрученный в жгутик, лежал у меня в кармане. А затем я поднесла ближе к глазам билет на автобус. В один конец. Дата отправления – послезавтра. Десять утра.

Если это и было послание от Никиты, то он ничем не дал о себе знать.

Но солнце от этого не померкло. Я не сомневалась: кто бы ни был отправителем, этот билет так или иначе приведет меня к Никите. Послезавтра. В десять.

И вот теперь до отправления автобуса остается меньше суток.

Удаляю письмо из папки «Отправленные». Включаю на мобильном Alan Walker. Надеваю наушники. Перепрыгиваю через яму на перекрестке, салютую ржавому остову автомобиля, пересекаю дорогу… Не добежав до зеленых ворот, разворачиваюсь – и направляюсь к лесу через замерзшее поле.

Останавливаюсь поодаль, чтобы не цепляться за мелочи, видеть картину целиком. Впервые за семь месяцев мы с лесом снова оказались так близко. Снова молча вглядываемся друг в друга. Ветер пробирает насквозь.

Смотрю долго и пристально, пока не начинает казаться, что лес незаметно приближается ко мне. Тогда я разворачиваюсь и возвращаюсь домой.

Алекс

Слишком тяжелые шаги для Волчицы.

Вскакиваю с матраса. Теперь меня врасплох не застать.

Пригибаясь в дверном проеме, входит Самец. Не спуская с него глаз, я поднимаю с пола цепи и сам застегиваю на своем запястье кожаный браслет. Я не уверен в себе так, как в них.

Вечер. Воздух серый, плотный. И мы в этой прохладной жиже – друг напротив друга. Один на один.

Волк смотрит в упор с таким вниманием, словно я что-то ему рассказываю. Я взгляда не отвожу. Невольно сжимаю кулаки. Цепи звякают. Но я тотчас беру себя в руки, теперь я сам из металла.

– Зачем здесь это? – я снова звякаю цепью, теперь уже нарочно. Твоя сестрица это придумала? Хочу дотянуть до следующего дня, лишь бы узнать, что она еще мне приготовила.

О, это фамильное вскидывание брови!

– Как я узнал, что она твоя сестра? Не в лесу же живу. Хотя, конечно, в лесу. Просто выражение такое, – мой голос звучит омерзительно. Сам бы себе уже вмазал.

– Что с тобой не так? – впервые заговаривает со мной Самец.

Голос твердый, с легкой хрипотцой – самочки наверняка тащатся.

– Ответ за ответ. Передашь Вере мое запоздалое поздравление с днем рождения? А то уже два дня прошло.

У него мимика один в один как у сестры. А мордашку Лесс я за семь месяцев очень хорошо изучил.

– Ты не поздравил Веру с днем рождения?! Ну ты и животное! – говорю без злобы, а внутри все клокочет.

Дикарка променяла меня на него. На это. Какого черта?!

Нутром ощущаю, как Провал протягивает ко мне черные слизкие щупальца. Смотрю Самцу в глаза, а вижу себя, стоящего на четвереньках в крохотной темной ванной. Меня мутит, тело ломит, гул в ушах. И снова, как тогда, переживаю образы: шум падающей воды, силуэт обнаженной Веры за туманным стеклом душевой кабины. Самец открывает дверь, раздевается, заходит внутрь… Я снова «вижу», как он пропускает Верины волосы сквозь свои пальцы… Как же я тогда хотел убить этого Волка… И не сказать, что это желание с тех пор сильно ослабло.

Сжимаю кулаки и медленно разжимаю.

– С тобой что-то не так, – уже утвердительно продолжает Самец. – Условия, в которых тебя держали…

– Бесчеловечны? – усмехаюсь я.

– …нечеловеческие. Холод, голод, отсутствие света. А ты цел и с виду вполне здоров.

Самец говорит спокойно, но его взгляд не врет. Это влажное тревожное мерцание я редко видел в последние месяцы, но ни с чем не спутаю. Тревожится Самец, конечно, не обо мне. О последствиях. Его напрягает то, чего он не может понять, а следовательно, контролировать. Я же не контролирую вообще ничего и в этом плане чувствую себя свободным. Ну и кто из нас в клетке?

– Ты человек, – продолжает Самец. – В тебе нет гена зверя. Но в тебе есть что-то другое. Что?

«Провал», – мысленно отвечаю я.

Мне и самому не по себе от мысли, как эта штука на меня влияет. Я чувствую ее клокотание в себе, ее зов, притяжение. Словно через меня проходит тоннель в какой-то другой долбаный мир!

Семь месяцев Провал не давал о себе знать, он откликнулся на Самца. И я понятия не имею, что это значит. Провал питается моей ненавистью к Самцу? Влечением к Дикарке? Жаждой мести? В любом случае он питается мной.

Я для Провала – вроде инкубатора. Или скорлупы, обеспечивающей защиту зародышу. Провал дает мне силы вынашивать его, будто я самка. А сам растет во мне, набирает силу. Как долго я смогу управлять им?..

Правда, существует и другое объяснение происходящему: от долгого заточения у меня поехала крыша.

– Повернись ко мне спиной, – командует Самец.

– Ага, – я не двигаюсь с места.

Вот теперь я жалею, что приковал себя.

– Нужно тебя осмотреть, – все тем же ровным тоном продолжает Самец.

В этом он напоминает мне Вериного отца. Как, однако, похожи могут быть Волк и Охотник.

– Мне в какую позу лучше стать? Для осмотра, – сплевываю на пол.

Плевать на пол, где спишь, последнее дело. Но я должен избавиться от мерзости, что стала сочиться из меня с появлением Самца.

Секунда – и я уже лежу, мордой аккурат в плевок. Волк коленом прижимает мои ноги – не рыпнуться. Его ладонь впечатывает мою голову в пол. В щеку впивается сучок половой доски, а я и шелохнуться не могу. Лежу, словно придавленный бетонными плитами. Руку выворачивает натянутая до предела цепь.

От Самца пышет жаром куда сильнее, чем от Волчиц. Даже сильнее, чем от Лесс. Он кладет свободную ладонь мне на спину, на область бронхов. Ладонь эта горячая, как утюг.

…Я семь месяцев жил спокойной, почти счастливой жизнью, пока не объявился ты, Самец. И теперь я снова в аду!

Я дергаюсь, из меня вырывается рык. Ладонь Самца перемещается на область печени.

…Ты украл у меня женщину, за которой я шел столько лет!

Каждая моя мышца напряжена, а Самец уже копается в моих кишках – по крайней мере, ощущение такое, хотя вроде как он просто смещает ладонь к центру спины.

…Но ты сделал меня сильнее!

Ладонь тяжело скользит по спине, я чувствую под его пальцами каждый свой позвонок.

…Я почти простил тебе Дикарку. Но, возможно, дело не в ней. Возможно, это только между мной и тобой.

Стиснув зубы, дожидаюсь, пока он уберет свою руку с моего затылка.

Самец поднимается с колен. Молчит. Не думаю, что он узнал ответ на свой вопрос. Скорее получил еще несколько.

Он щурит глаза. Удивлен. Насторожен. Уверен, дело в моем Провале, только черта с два Самец понимает, что это такое, даже если Лесс ему рассказала. А я уж точно не собираюсь упрощать ему жизнь.

Время заключения закончилось. Время размышлений тоже!

Удача улыбается мне всеми своими клыками. Я получил нормальную еду, чтобы набраться физических сил. И Самца – чтобы набраться сил духовных. Уверен, будет и что-то третье. У судьбы появился на меня план.

Теперь я готов. Я чую свой скорый побег так, словно у будущего есть запах.

– А что с тобой не так, а, Самец? – спрашиваю я, поднимаясь с пола. – С тобой ведь тоже что-то происходит. Ты меняешься. Я бы даже сказал, твое тело к чему-то готовится. А я знаю только одну метаморфозу, которая может происходить с Волками. Интересно, как ты объяснишь это Вере, урод.

На урода он не обижается. Разворачивается – и уходит.

И еще не успевает закрыться за ним дверь, как в моей сумрачной тюрьме появляется Крошка Доррит. Останавливается на пороге так резко, что из миски, которую она несет, едва не выплескивается бульон. Неужели моя подружка не ожидала увидеть меня вне клетки и всего-то с одном браслетом? Приятно, когда перед тобой трепещет Волчица, пусть и такая мелкая.

Я словно невзначай повожу рукой, звякаю цепью – пусть видит, что мой «браслет» сидит крепко. Волчице и в самом деле становится спокойнее. Она собирается оставить миску у порога, но я движением головы прошу поднести еду поближе. Вот так, в самый раз… Рывок – и я оказываюсь перед ней быстрее, чем Крошка Доррит успевает выпрямиться. Она застывает – впервые находится так близко ко мне без преграды из металлических прутьев. Дыхание частое, взгляд испуганный, настороженный. Но она не уходит, даже не отступает, и это решает все.

Цепь натянута, я и на сантиметр вперед не продвинусь. Поэтому отступаю на шаг – здесь ничто не сковывает мои движения – и говорю:

– Подойти.

Она медлит.

Сглатываю ком в горле. Мне очень нужно, чтобы она подошла.

Молчу. Не двигаюсь. Пусть привыкнет, пусть убедится, что я не хочу от нее большего, чем то, о чем она уже догадалась. Наверное, сейчас жар от меня исходит сильнее, чем от нее.

Она чуть подается вперед – легкое, едва заметное движение. Еще не «да», но уже «может быть».

– Ближе, – мой голос охрип от физического желания и осознания того, что дверь осталась незапертой.

И Волчица делает этот шаг. Высшая степень доверия – мне, Охотнику, семь месяцев просидевшему в клетке, мечтающему сбежать. Ведь теперь, чтобы получить долгожданную свободу, мне стоит лишь обхватить голову Волчицы ладонями и резким движением повернуть в сторону, до хруста шейных позвонков.

Я поддаюсь фантазии. Медленно пропускаю волосы Доррит сквозь пальцы и чувствую под своими ладонями ее прохладные ушки. Легонько, совсем немного, наклоняю ее голову в одну сторону, затем в другую. Я почти слышу этот хруст… Теперь справиться со своим видением куда сложнее. Я взведенный курок. Едва не взрываюсь от переполняющих меня эмоций, от осознания этой тонкой, физически ощутимой грани между чужой жизнью и смертью, которую так легко могу переступить. Даже имею на это право.

Но вместо этой фантазии я начинаю воплощать другую. Перемещаю большой палец правой руки на ее губы, тонкие, сухие. Мну их, пока не упираюсь подушечкой в зубы. Очень медленно провожу по десне от одного клыка до другого. Чувствую, как они выпирают из-под тонкой кожицы. Вот оно – главное отличие Волков. И главное их оружие.

Крошка Доррит застыла. Кажется, даже дышать перестала. Возможно, испытывает то же, что и я несколько минут назад, когда обхватил руками ее голову – сдерживает себя, чтобы не пустить клыки в дело, и это требует огромных усилий. Настолько, что сопротивление рождает желание, противоположное жажде убийства.

Я скольжу руками ниже: по ее шее, ключицам… Ныряю под майку. Несмотря на долгие месяцы отсутствия практики, руки сразу вспоминают это сногсшибательное ощущение: когда маленькая упругая грудь ложиться в ладонь, как в колыбель. Волчица резко выдыхает, прикусывает губу – сильно, возможно, до крови – и отступает, не дотянуться. Но не уходит.

Тихо звякают цепи, когда я опускаю руки.

Некоторое время, шумно дыша, мы стоим друг напротив друга. Уже слишком темно, чтобы я мог рассмотреть ее взгляд. Вижу только, как быстро поднимаются и опускаются острые плечи.

Едва не пропускаю ее рывок ко мне. Она метнулась тенью – и вот я чувствую ее тельце, льнущее ко мне, и вкус крови на жестких губах, в которых вдруг проявляется мягкость.

Сгребаю ее в охапку. Прижимаю к себе так сильно, что из нее вырывается стон. Шарю руками по ее телу – мне его мало, мало, мало!

Толкаю ее к стене возле топчана. Теперь Крошке Доррит от меня не сбежать.

Чувствую языком кровь на ее губах, и это ощущение сжигает во мне все человеческое. Хочу обладать! Подчинять! Крошить! Мять!

Вжимаю Волчицу в стену, пусть почувствует мою мощь. Губами запоминаю ее тело, помечаю его укусами, от которых по Волчице словно ток пробегает: подбородок, скулы, шея, ключицы. В ответ она полосует мою спину ногтями. Даже сквозь туман желания понимаю, что такие царапины не заживут еще долго.

Наша близость похожа на сражение. Мы катаемся по полу, рычим, кусаемся и царапаемся. Теперь мы оба – дикие. Желание, так долго тлеющее в нас, полыхает.

Резко переворачиваю ее на живот. Расстегиваю свой «браслет» и защелкиваю на ее руке. Кажется, она пытается сопротивляться – скорее инстинктивно, чем сознательно. Сейчас во всем мире нет более уязвимого существа, чем моя Крошка Доррит. От этой ее попытки вырваться у меня совсем отказывают тормоза. Я не остановлюсь, даже если обрушится крыша.

Наваливаюсь на Волчицу всем телом, прижимаю ладонью ее голову к полу. На мгновение вспыхивает воспоминание, как недавно вот так же прижимал мою голову Самец, но я тотчас же забываю эту картинку. Перед глазами – звезды. Я словно эфира надышался. Крошка Доррит так поскуливает, что я, кажется, мог бы разрядиться от одних только этих звуков.

…Потом я отваливаюсь, словно от стола, за которым обожрался. Чувствую, как быстро остывает мокрое от пота тело. Разорванная в клочья майка липнет к спине – возможно, от крови – теперь я куда сильнее ощущаю жжение царапин.

Луна мутно светит сквозь пленку облаков. Я поворачиваю голову так, чтобы видеть дверь – не запертую ни на щеколду, ни на замок.

Крошка Доррит лежит неподвижно, словно заснула. Но вряд ли это так.

Вслушиваюсь в звуки за стенами: только шум ветра. Это кажется идиотизмом, но сейчас мне не хочется уходить. Последние семь месяцев не были самыми паршивыми в моей жизни.

И тут я вспоминаю о Лесс.

Она должна была уже прийти. Она всегда приходила в такое время. Но не сегодня. Оставила меня с Крошкой Доррит наедине. Подарила меня своей прислужнице, вместо того чтобы прийти самой.

Приподнимаюсь на локтях. Меня охватывает злость. Привыкаешь спать без меня, Лесс?

Поднимаюсь. Крошка Доррит даже не вздрагивает. Иду к двери. Пол скрипит так, что и человек бы проснулся, но Волчица не останавливает меня. Тогда я возвращаюсь к ней и снимаю с нее «браслет», хотя она и сама бы отлично справилась.

– Прощай, Крошка Доррит, – шепчу ей на ухо. Затем, уже не медля, подхожу к двери и распахиваю ее.

Глава 4. Кнуты и пряники

Вера

– Ненавижу, когда тебе приходится уезжать, – я прикрываю глаза, чтобы успокоить жжение от подступающих слез.

Хотела бы вести себя по-взрослому, но, видимо, зрелось и любовь – понятия несовместимые.

– Не волнуйся, моя девочка, за тобой присмотрят.

– Я не говорила, что боюсь. Я сказала – ненавижу. Надеюсь, ты будешь невыносимо и мучительно по мне скучать!

Сейчас наше любимое время суток: уже вечер, солнце вот-вот скроется за лесом, но тропинка до нашего сибирского дома еще залита оранжевым светом. Он особенно ярко отражается от островков белого, подтаявшего снега.

Мы сидим в беседке, срубленной Никитой, по разные стороны стола. Устроились на спинке скамейки: по-приличному сидеть еще холодно. Смотрим на желтое окошко нашего дома: специально не выключили лампу в гостиной, нам нравится такой ориентир. К тому же сейчас смотреть на окно куда проще, чем в глаза друг другу.

На столе термос с чаем и половина черничного пирога, который я приготовила сама. Жую пирог, но не чувствую вкуса.

– Я успеваю соскучиться по тебе даже за то время, пока сплю, – ласково успокаивает меня Никита.

Знаю.

Вижу.

Он смотрит на меня так, словно хочет запомнить каждую деталь: мои жесты, улыбки, взгляды, наше молчание, наши разговоры… А у меня все внутри болезненно ноет от желания быть с ним, чувствовать его. Но я продолжаю сидеть на месте.

Мы смотрим, как сумерки превращаются в темноту.

– Расскажи, что ты чувствуешь, – просит Никита, затем отпивает чай из кружки-крышки и передает мне.

Пересаживается ближе и обнимает меня. Кладу голову ему на плечо.

– Я касаюсь кружки там, где только что были твои губы, и мне это безумно нравится, – примирительно отвечаю я.

Чай обжигает. Я облизываю губы. Хотя, возможно, чай здесь ни при чем.

– Я так тебя люблю! – вырывается из меня.

Никита отвечает мне взглядом, полным нежности.

– Пойдем. Хочу показать, как сильно люблю тебя я.

Соскочив со скамейки, я сама увлекаю его в дом. В прихожей он снимает с меня куртку, стягивает шарфик и сразу начинает целовать шею. Между делом засовывает мои холодные ладони себе под свитер. Там горячо, как в печке.

Коротка передышка, и мы, раздеваясь на ходу, идем в спальню. Никита включает прикроватный светильник.

– Расскажи, что ты чувствуешь, – хитро повторяю я его недавнюю просьбу.

Улыбаясь, Никита снимает с меня майку.

– Хочу… заняться с тобой любовью… нежно и неторопливо… – говорит он, прерываясь на поцелуи, – чтобы передать все, что я чувствую – помимо сексуального притяжения. Ложись на кровать, – приказывает Никита. Я повинуюсь. Он тотчас оказывается рядом. – Я ощущаю дикий восторг и животное вожделение, наслаждаясь твоим телом…

Никита медленно целует мои плечи, сантиметр за сантиметром. Гладит пальцами шею, зарывается руками в волосы, целует меня в губы. Опускается ниже.

– Люблю целовать твою шею…       Я так отчетливо чувствую губами твой пульс… А еще, как отзывается твое тело на каждое мое прикосновение… – рассказывает мой Волк и кусает меня за ключицу – так сильно, что я вскрикиваю от боли. И просыпаюсь.

Сердце колотится. Машинально прикладываю ладонь к месту «укуса». Я отчетливо помню ту острую боль, что испытала во сне, хотя уже не чувствую ее.

Пик, пик, пик, пик!.. – вопит будильник.

Все еще растирая бедро, шлепаю ладонью по кнопке отключения.

Что-то не то, не так.

Ощущение такое, будто кто-то прячется в темноте. Включаю бра. В комнате только я и мой двойник в зеркале.

Пишу короткое письмо Никите, время от времени оглядываясь через плечо.

На пробежку собираюсь, как на войну. Так резко затягиваю шнурки, что один из них остается в руке.

Все произойдет сегодня.

Отец по-прежнему злится на меня, и это как нельзя более кстати.

Когда он уезжает на работу, я собираю вещи в рюкзак. Документы, деньги, кое-что из еды. И пушистые рукавицы, которые купила Никите на Новый год.

Выключаю мобильный – на случай, если отец решит со мной заговорить. Не хочу выдать себя голосом. Потом сама ему напишу, что беспокоиться нечего, я в надежных руках.

На остановку автобуса прихожу за час до отправления. Понимаю, все волнение только у меня в голове. Надо как-то договориться с собой, успокоиться, а не шастать туда-сюда по станции с таким видом, словно я замышляю преступление.

Заскакиваю в автобус одной из первых. Здесь, в тепле, на мягком сиденье, тревога сменяется таким же болезненным восторгом. Я отворачиваюсь к окну, чтобы не притягивать улыбкой косых взглядов.

Я увижу Никиту.

Возможно, не в конце маршрута – хотя все может быть! – но скоро. Я чувствую это.

Автобус выкатывается из города, едет на север, то подныривает под мосты, то кружит по бабочкам развязок. Я знаю, куда еду. Конечный пункт, указанный в билете, – небольшой городок, стоящий особняком на карте. Население – семь тысяч. Флаг, герб. Краеведческий музей. Даже Википедия скромна на его счет.

Мне до этого города – восемь часов езды.

За окном точками мелькают трехэтажные дома, магазинчики и заправки, прерываясь на линии полей. После пары часов езды такой пунктир вгоняет меня в сон, и я погружаюсь в приятное ощущение полузабытья, когда сознание само собой меняет образ мужчины на соседнем кресле на моего Волка. Мы куда-то едем с Никитой на автобусе… Его присутствие рядом греет теплее зимней куртки, наброшенной на плечи. Его спокойствие будоражит. Его молчание рождает между нами десятки параллельных беззвучных разговоров.

Как много можно сказать друг другу просто своим присутствием! Это самый искренний, самый правдивый язык на свете. Нет, самый правдивый – язык наших обнаженных тел. На этом языке каждое «слово» – распахнутые глаза из-за прерванной ласки, склоненная голова, открывающая доступ к шее, прикушенная губа после обжигающего прикосновения кожи к коже – словно исповедь.

Почти приехала. Со мной в автобусе всего пара пассажиров. Я и не заметила, когда исчез мой попутчик.

Совсем скоро я выйду из автобуса, и тогда мне уже будет не до объяснений с отцом. Так что включаю мобильный, чтобы оставить папе послание: попросить не волноваться и не искать меня. Но быстрее, чем я успеваю зайти в меню сообщений, раздается звонок. «Абонент неизвестен», – сообщает надпись на экране. Нажимаю на кнопку вызова и подношу телефон к уху.

Тишина. Или это мое сердце бьется так оглушительно?

– Алло, – тихо, но твердо произношу я.

– Здравствуй, Вера, – звучит голос Никиты.

И железный внутренний стержень, который держал меня семь месяцев, начинает плавиться, как воск. Улыбаюсь, а на глаза наворачиваются слезы.

– Привет…

Я не знаю, что сказать. Все слова кажутся плоскими. Они не способны передать трехмерность моих ощущений, сильных настолько, что я уже и не я.

– Куда ты едешь, дочка Охотника? – спрашивает Никита, и, кажется, сквозь его голос струится солнечный свет. Моему уху становится тепло.

«К тебе», – хочу ответить я, но через вату эмоций все-таки осознаю: если бы я ехала к Никите, он бы не задал такого вопроса. Он бы знал, куда ведет меня конфетный фантик.

– Следую за зайкой, – говорю я и привстаю с кресла.

Конечная остановка. Выходят пассажиры. Я – последняя.

– За каким зайкой, Вера?

Слышу в его голосе напряжение, но оно не сопоставимо с тем, которое испытываю сейчас сама. Я только что приехала в незнакомый город, следуя за подсказками, оставленными незнакомцем. На ватных ногах двигаюсь по проходу между креслами.

– Вера, ты слышишь меня?

Киваю. Потом спохватываюсь и выдавливаю:

– Да.

– Где ты сейчас находишься?

– Выхожу из автобуса. На конечной остановке.

– Кто тебя встречает?

– Еще не знаю, много людей.

– Делай, что они скажут, – торопливо произносит Никита. – Пусть все идет по их плану, тогда мне легче будет тебя отыскать. И не сбегай. Я помню, как ты любишь побеги.

Слышу улыбку в его голосе и невольно улыбаюсь сама.

– Я приду за тобой, – говорит Никита, и я сильнее прижимаю телефон к уху.

– Придешь за мной, – машинально повторяю я.

– А теперь спрячь телефон.

– Хорошо.

– Немедленно!

– Хорошо, – я поспешно сбрасываю вызов и кладу телефон во внутренний карман куртки.

Спускаюсь по ступенькам. Мои попутчики и встречающие их разошлись. На остановке остался лишь невысокий седой мужчина. Ворот его серого пальто приподнят. Руки в карманах.

Он походит ко мне, не опуская взгляда ни на секунду, словно мы ниточкой с ним связаны. Останавливается в полуметре от меня и делает узнаваемый, но странный для человека жест: дважды резко проводит ладонью за ухом. Вкупе с внешним видом мужчины это объясняет, кто стоит передо мной. Зверодух. Только не из тех, к кому я привыкла, не из Волков. Он Заяц.

– Следуйте за мной, – говорит Заяц. – Только сначала отдайте мобильный телефон.

Алекс

Как же я соскучился по лесу! По его запахам, дыханию, звукам, по тому трепету, который он во мне вызывает. Переход из одной тюрьмы в другую не в счет: когда по тебе, идущему со связанными руками, хлещут ветки, не до звуков и запахов. И вот я снова в лесу. Я – свободен. И теперь наконец знаю, куда идти и что мне делать… Удача – такая сука! Ластится к тому, кто пинает ее.

Я снова почувствовал лес спустя четыре часа после побега, когда позволил себе перевести дух. Пока все складывалось так удачно, словно я играл роль в кино с плохо написанным сценарием. Крошка Доррит не остановила меня – но лишь это я и мог предсказать – недаром приручал ее столько времени. Остальные «пряники» мне скормила фортуна. Или… А вот второй вариант я собирался проверить позже.

Как бы то ни было, выйдя из тюрьмы, я увидел перед собой дикий лес, исполосованный лунным светом. Где-то в зарослях, между еловых стволов, прятались Волчьи логова. Отыскать их ночью было непростой задачей. А подкрасться к ним незаметно – и вовсе невыполнимой. Так что разбойничье нападение пришлось отменить, хотя очень не хотелось отправляться в лес без еды, воды, теплой одежды и в дырявых ботинках.

Точного маршрута я не знал, но прикинул, что нахожусь намного южнее моего дома, так что двинул на север.

Главной моей задачей было уйти от зверодухов. Охотник, убегающий от Волков по ночному лесу, та еще ирония. Двигался медленно: слишком темно. И в какой-то момент мне стало казаться, что это реалити-шоу скоро закончится. Но через пару часов я выбрался к ручью, и оптимизм снова ко мне вернулся.

Ручей становился все шире. Когда он впал в речушку, я почти почувствовал себя на свободе. Я почти не чувствовал холода – столько во мне бушевало адреналина.

На деревушку я напоролся неожиданно. Ельник внезапно расступился, и за рукавом реки я увидел разбросанные на холме домишки. Чтобы добраться до них, мне пришлось перейти реку вброд. Воды – по пояс. Так что еще некоторое время я свое тело чувствовал тоже лишь наполовину.

Заметив меня, бабы, что полоскали белье на берегу, сбежали. Я тогда уже почуял неладное. Странная реакция на мужика, пусть и бредущего через реку. Да и в самих бабах было что-то странное, диковатое. Маленькие, сухие, резвые. И только войдя в деревню, я понял, куда попал.

– Охотник!.. Охотник!.. Охотник!.. – жители от мала до велика бросились врассыпную, при этом пара Зайцев умудрились перебежать дорогу прямо перед моим носом. Одного из них я поймал за шиворот.

Охотник… Мне это даже польстило. Потому что сейчас я скорее был похож на добычу.

– Где живешь? – я хорошенько встряхнул Зайца. – Веди!

Парнишка так усердно вжимал голову в плечи, что, казалось, шея у него отсутствовала.

В его маленьком светлом доме обитало с десяток жильцов. Сами, без моей команды, выстроились в рядок вдоль стены. Я приказал притащить одеял. Разделся, одежду повесил у печи. Закутался в одеяла и принялся поедать то, что стояло на столе – в основном траву, ну да ладно.

Наверное, с четверть часа я набивал желудок щавелем, морковкой и хлебом, греясь под сугробом одеял. И за это время никто не шелохнулся. Все стояли, тряслись. Ну и жизнь…

Почти сытый и почти теплый, я наконец расслабился. Сбросил с себя одеяла, обвязал вокруг бедер льняную простыню – по размеру как банное полотенце. Подбросил поленьев в печурку. Жизнь налаживалась.

Взяв кочергу, я вытащил из горящей печи уголек, подождал, когда его краснота потухнет, и сбросил на деревянный пол. Затем, словно клюшкой для гольфа, прицелился кочергой и с замахом отправил обгоревший кусок деревяшки в стену. Зайцы, как по команде, присели, заслонив морды лапами.

Удар был такой силы, что после встречи со стеной уголь разлетелся едва ли не песком. Я перебросил «клюшку» из одной руки в другую. Сам не ожидал, что так ловко получится.

– Ты! – я указал кочергой на Зайца, что помоложе. – Иди сюда.

Тот не двинулся с места, только присел еще глубже. Были бы его уши длинные, прижал бы их к щекам.

Я склонил голову в одну сторону, в другую – так, чтобы захрустели шейные позвонки.

– Я сказал. Иди. Сюда, – и резко ткнул кочергой в пол перед собой.

Зайцы дернулись. Да они не трусишки. Они – трусищи.

– Не надо его… убивать, – пропищала, надо полагать, мать семейства.

Убивать? На кой мне убивать Зайца?!

Но я идею примерил.

И все-таки – нет. В самом деле незачем. Конечно, меня от всех этих мутантов воротит – ну, почти от всех, – но убивать?.. Я б не расстроился, если бы их покосило какое-нибудь заячье бешенство, но руку прикладывать к этому не стану. Из леса не вылезают, щиплют травку, плодятся в свое удовольствие – к людям не лезут. Жили бы так все зверодухи, не появились бы Охотники.

Что касается именно этого Зайца, то он мне нужен. Но вовсе не его шкурка, а знание местности.

– В последний раз… – начал было я, но Зайчиха сделала крошечный шаг вперед, чем, вероятно, продемонстрировала невероятную смелость.

– Я знаю, где прячут девушку, подружку Волка, – произнесла она так тихо, что я, щурясь, наклонился вперед.

Я настолько не ожидал получить такую информацию, здесь и сейчас, что не сразу понял, о какой девушке идет речь. Хорошо, что Зайчиха прятала взгляд и не видела, как менялось мое лицо по мере осознания сказанного ею.

– Откуда такие сведения? – спросил я, пытаясь придать голосу оттенок безразличия. Далось мне это непросто.

В тюрьме я все гадал, где же моя Дикарка. В последний раз я видел Веру с ее Самцом, больше похожим на наркомана, чем на Волка. В таком состоянии от Охотников им было не уйти, поэтому я полагал, что Веру поймали, и она находится где-то под надзором дяди Юры.

Появление возмужавшего Самца несколько поколебало мою уверенность, но с места не сдвинуло – его реакция на просьбу поздравить Веру с днем рождения о многом рассказала. Может, Самец и знал, где Вера, но точно не был с ней близок.

И вот теперь это слово – «прячут». Была бы она с отцом, Зайцы не считали бы это ценной для меня информация. Но если Вера не с дядей Юрой и не с ее Самцом… Тогда где она?

– Наши братья за ней следили, – выпалила Зайчиха.

Я прошелся по избушке, остановился у окна и, отломив краюху хлеба, стал ее жевать. За стеклом разливался яркий солнечный свет. Чуть покачивались на ветру еловые лапы. На них неправдоподобно равномерным узором искрились капли талого снега.

Как же все-таки странно устроена наша жизнь…

– Ну и где же прячут подружку Волка? – я машинально положил в рот еще один кусок хлеба.

Ветви качнулись сильнее, и часть сверкающего рисунка осыпалась.

– В Озвереловке, – раздалось из-за спины.

– Это что за… – я запнулся, – место такое?

– Люди называют его иначе, – ответила Зайчиха.

Я присел на край стола. Надеюсь, получилось естественно и даже развязно. Потому что на самом деле от волнения у меня подкашивались колени.

– Итак. Я вас внимательно слушаю.

Глава 5. В гостях

Вера

Встретив меня, Заяц очень вежливо попросил сесть на заднее сиденье жигулей, припаркованных через дорогу. Снял со своей шеи клетчатый шарф и завязал мне глаза. Это было самовнушением, или шарф действительно пах заячьей шерстью – как чучело русака, которое когда-то стояло в кабинете отца?

Странное ощущение, думала я, слушая, как отъезжает мой автобус. События прошлого лета словно повторялись, но с некоторыми изменениями – следующий виток спирали. Меня снова похитили (пусть и не так нагло, как это сделал Никита), я снова ехала в машине неизвестно куда. Мои глаза снова были закрыты. И если следовать этой логике, куда меня привезут? В заячью нору? Никита найдет меня там? Ведь зайцы отлично умеют запутывать следы.

И вот мы едем и едем, уже, наверное, несколько часов. Я лежу на заднем сиденье и смотрю в потолок. Ну как смотрю? Глаза-то у меня по-прежнему завязаны. Кажется, что за окном идет снег. Или мне просто этого хочется?..

Никита, ну разве не глупость: я нахожусь сейчас в неизвестной машине, с неизвестным зверодухом, у которого неизвестные намерения, а перед глазами постоянно одна и та же картинка. Ночь. Отблески тлеющего костра играют бликами на нашей коже. Мы лежим на песчаном пляже, на покрывале, смотрим на низкие яркие звезды и под шепот воды о чем-то тихо разговариваем. Твоя голова – на моей вытянутой руке, а моя вторая рука лежит поперек твоего живота… Моя душа рвется к тебе. Я знаю: ты рядом. Я слышала твой голос, но… но… но… Такое ощущение, что каждый день, проведенный без тебя, рвется одна из миллиарда связывающих нас ниточек.

Наконец, Заяц позволяет мне выйти из машины и снять шарф, я застываю на месте.

С высоты пригорка открывается сюрреалистичный вид: детский рисунок, а не реальность. В лощине, кусочек которой отрезала широкая река, лежит небольшой, со всех сторон зажатый лесом город. Если в этом месте и существуют Заячьи домики, то они потерялись среди кварталов, не похожих друг на друга, как лоскуты самотканого одеяла. Приземистые бараки размером с гараж, низкие глиняные коробочки, расписные терема, многоэтажный кирпичный дом-свечка…

– Прошу вас, – провожатый указывает ладонью на дорогу, сбегающую с холма к городу.

Но я не двигаюсь с места.

Жители… С ними тоже что-то не то. Деталей не рассмотреть, но в их движениях улавливается то излишняя резкость, то непривычная глазу плавность – или все вместе. Даже долетающий до меня гул напоминает скорее не о городе, а о… зоопарке.

– Зверополис… – заворожено произношу я.

– Мы называем этот город Озвереловкой, – с гордостью поправляет меня Заяц. – Но у людей, конечно, свое название.

Невероятно!.. Я столько времени прожила бок о бок с Волками – да я полюбила одного из них! – что думала, зверодухами меня не удивишь. Но целый город!.. Кого там только нет! Вот те, вертлявые, с бурыми шевелюрами, возможно, Бобры. А вон те, что ходят группой, вперевалочку. Утки?!

Может, я сплю? Но я чувствую, как легонько меня подталкивает в спину ветер, как закатное солнце тепло касается макушки. Делаю шаг вперед – и слышу, как скатываются по гравию задетые ботинком камешки. Это происходит наяву. Наверное, нечто подобное чувствовали люди, впервые полетевшие в космос. Восторг на грани с эйфорией. И где-то в глубине души – страх. Потому что этот город – этот мир – совершенно не похож на мой. Он неуправляем, живет по другим законам, которых я не знаю. И кем в этом мире является человек? А если этот человек – дочь Охотника и возлюбленная изгнанного из стаи Волка?

Но пока зверодухи не кажутся опасными. Учуяв меня, перебегают на другую сторону дороги. Оборачиваются, когда я прохожу мимо. Долго смотрят вслед – я вижу это в отражении витрин. Город зверодухов. Здесь они чувствуют себя в безопасности.

Некоторые жители так похожи на людей, что об особенности их генов я догадываюсь лишь по взглядам. Но есть и те, которых «идентифицирую» с легкостью. Трепетные Лани с большими, чуть раскосыми глазами. Невысокого роста, крепко сложенные Кабаны с такими короткими шеями, что их головы кажутся вжатыми в плечи. И Лоси – вот в ком звериный ген угадывается с первого взгляда. Огромные – в полтора раза выше меня. С крупной головой, короткими густыми волосами, длинными ногами – степенные, медлительные. Вот они-то, увидев меня, дорогу не переходят. И даже не оборачиваются. А когда мы встречаемся взглядами, то опустить голову хочется мне. Именно они кажутся царями этого города зверей.

– Мы пришли! – радостно сообщает Заяц, и я останавливаюсь у широкой веранды одноэтажного деревянного дома.

Он находится особняком от других зданий. Сзади на него наступает лес.

Заяц долго возится со связкой ключей, прежде чем находит нужный. Я оглядываюсь и успеваю заметить, как в доме напротив за шторой скрывается детское личико.

Что ж, в прошлый раз тюрьма была попроще. Пусть моя жизнь и похожа на спираль, зато она, по крайней мере, сделала виток вверх, а не вниз.

– Располагайтесь, – предлагает мне Заяц. – Еда в холодильнике. Наверняка вы проголодались.

Я вежливо благодарю.

– Очень красивый дом… – и это самая длинная фраза, сказанная мной Зайцу с момента нашей встречи.

Дом действительно красив. Уютная кухня, просторная гостиная, застланная ковром. Занавески на широких окнах. На подоконниках кадки с цветами. Прохладно, но напротив дивана – камин.

– …Только вы не подскажите, что я здесь делаю?

– Просто гостите в этом дружелюбном городе, – так же вежливо отвечает провожатый, при этом его верхняя губа вздрагивает, обнажая длинные передние зубы.

Я не чувствую в этом угрозы – похоже, Заяц просто нервничает, – но мне все равно становится не по себе от его неосознанной демонстрации пропасти между нами. Я словно в одной клетке со зверем – но кем-то более страшным, чем русак.

– То есть я могу в любой момент уйти?

– Можете попробовать, – почесав за ухом, отвечает Заяц.

– Но мне хотя бы можно выходить на улицу?

– У меня нет рекомендаций на этот счет. Но, следуя собственному чутью, я бы не советовал так рисковать. По крайней мере, сейчас, когда ночь так близко.

– Пожалуй, ночью я буду спать.

– Это верное решение. А теперь позвольте откланяться, – и Заяц в самом деле коротко мне кланяется.

– Позволяю, – машинально выпаливаю я, хотя, наверное, стоило бы ответить иначе.

Наблюдаю, как Заяц спускается по ступенькам крыльца, и бросаюсь к холодильнику. Чего там только нет! Но только не нормальной еды. Ни мяса, ни рыбы. Сооружаю себе здоровенный бутерброд с творожным сыром и свежими овощами, завариваю чашку чая и ужинаю в кресле, не включая света, глядя в темнеющие окна.

Сумерки быстро густеют. Волнение неприятно скребется в солнечном сплетении. Что происходит там, по ту сторону стекла? Я не вижу ни одного светового пятнышка, ни единого зажженного фонаря, но слышу далекий шум шагов, голоса. Сползаю ниже по спинке кресла – такое странное чувство, когда хочется казаться незаметной, даже если я одна в доме.

Потом появляется луна, круглобокая, с голубыми прожилками. Слепит меня даже сквозь занавески. Смотрит, словно живая, ощущение настолько сильное, что в первые секунды кажется, будто это она медленно опускает ручку входной двери.

А потом я спохватываюсь. Вжимаюсь в кресло. Не дышу.

Дверь распахивается, являя мне мужской силуэт в проеме, затем тихонько ударяется о тумбочку у стены и замирает.

– Дверь не заперта. Ждешь кого-то? – раздается в кромешной тишине знакомый голос.

– Чуда… – отвечаю я и чувствую, как пол уходит из-под ног.

Алекс

Ночь я провел у Зайцев. Слишком близко от тюрьмы, слишком близко от Волков. Да и Зайцы, как выяснилось, те еще хранители секретов. Но в последнее время мне так фартило, что появился кураж: ну, где же дно у моего везения? Когда я оступлюсь и вывихну ногу? Или хотя бы простыну?..

Я чихаю – громко, до звона в ушах, – и меня накрывает хохот, от такой вот иронии, но еще больше от того, что я слышу за хлипкой стенкой звуки падения, точно яблоки сыплются с веток. Небось, Зайцы испугались моего чиха и посваливались с многоэтажных кроватей на пол. Картинка перед глазами встает такая, что смех едва ли не перерастает в истерику. Хохочу до боли в солнечном сплетении, до слез. Но, думаю, по-настоящему Зайцам становится не по себе, когда я внезапно замолкаю.

Я лежу на крохотной кровати, где помещаюсь, только поджав ноги, и смотрю в черный прямоугольник той кровати, что надо мной.

Дикарка.

Я же хотел тебя отпустить. Да я отпустил тебя! Тогда, в лесу, возле железнодорожной станции. Так зачем же ты снова и снова возвращаешься ко мне?.. Я уже не верю в предназначение, не верю в предопределение. Только почему этой ночью, находясь в сотнях километров друг от друга, мы снова будто связаны? Мы словно точки на листе бумаги. Не рядом, не вместе. Не приблизиться. Но если листок сложить, мы совпадем. Вот что я чувствую.

Переворачиваюсь на бок. Жесткая наволочка пахнет травой и шерстью. По чердаку топают мыши – так громко, что это слово тоже надо писать с большой буквы. Мыши, Зайцы, Волки… Как все перемешалось…

Когда-нибудь я займусь этим зоопарком. Но сначала – Дикарка. Только представлю, как нахожу ее, запертую в далекой дикой Озвереловке, измученную, уставшую, не понимающую, чего от нее хотят… Только представлю ее взгляд… Аж мурашки по коже. И вот я переступаю порог ее светлой темницы, сжимаю ладонями плечи – они такие хрупкие! – затем притягиваю ее к себе… Чувствую биение ее сердца. Или это мое? Или теперь оно одно на двоих?..

Черт!

Разжимаю кулаки и выпускаю одеяло.

Как бы я хотел снова испытать это чувство: когда тело уже не состоит из молекул, а превращается в сгусток энергии и желания. Только теперь все иначе. Она выбрала Самца. Она предпочла зверодуха самому близкому, самому верному ей мужчине. Она предпочла зверодуха мне, Охотнику!

Я сбрасываю с себя одеяло и вскакиваю с кровати. За стеной сразу начинается суета. Вхожу в Заячью спальню. Утро едва зачинается, в тусклом свете комнатушка и в самом деле кажется норой. Воздух спертый, неприятный.

– Мне нужен провожатый, – грозно говорю я, хотя этим трусишкам хватило бы и моего шепота.

Молчат. Небось, и уши поджали.

– Считаю до трех, а потом начинаю отлавливать вас по одному, – говорю я первое, что взбрело в голову.

Писки, топот, вздохи, хныканье.

– Раз… – опираюсь о косяк двери так, чтобы перекрыть выход – сделать это несложно. – Два…

Интересно, какой страх в них пересилит: пойти с Охотником или быть им пойманным? Мне даже любопытно.

– Три! – уже рычу.

– Я пойду… – слышится из глубины комнаты.

– У тебя пять минут на сборы. Возьми чего пожрать – и побольше. Если проголодаюсь, сожру тебя.

Выхожу на крыльцо. Стремительно светает. Вижу у двери с десяток пар обуви. Несмотря на маленький рост, лапы у Зайцев что надо. Примеряю лапти – или что это? Мда… Но все лучше, чем в сырых дырявых ботинках.

Свежо. Глубокое синее небо мельчает к горизонту. Над рекой на светло-голубом прорезается розовая полоска, отражается от зыбкой поверхности воды. Тихо – если не считать возни на кухне позади меня. И вдруг со стороны леса раздается неторопливая звонка песня дрозда: низкие свисты и короткие трели.

Я слушаю эту песню, которая почему-то проникает не в ушные раковины, а в сердце. Впитываю кожей прозрачный воздух. Ощущаю на щеках легкое дыхание весны.

– Я готов… – раздается за спиной.

– Заткнись и слушай, – отвечаю я.

И он покорно замирает. Но теперь вместо песни дрозда я слышу собственные мысли. Они орут, как базарные бабы, заглушают остальные звуки. Да что со мной происходит?! Я словно трансформируюсь во что-то аморфное и податливое. Песни лесных птиц, запах хвои, рассветы над рекой – все это и раньше волновало меня. Но сопровождалось привкусом крови на губах, гулким биением сердца в погоне за добычей. Я был как сжатая пружина, как взведенный курок. А теперь стою в центре деревушки зверодухов, в окружении леса и не чувствую пустоту и легкость рук, которые не держат ружья.

Заточение сделало меня слабым. Связь с Лесс сделала меня слабым. Неудача с Дикаркой – в эту же корзину. Но больше всего меня ослабил страх. Я боюсь желать чего-то по-настоящему, потому что желание отправляет меня в Провал.

Я должен снова стать сильным!

– Пойдем, – сплевываю на сырую землю и так уверенно спускаюсь с крыльца, словно прекрасно знаю направление.

– В Озвереловку? – тоненько переспрашивает тощий Заяц-подросток – но не двигается с места.

Возвращаюсь на крыльцо и отвешиваю зверодуху тяжелый подзатыльник. Заяц, перелетев через ступени, чудом удерживает равновесие.

– Нет, веди меня к трассе. И шевели лапами!

Через реку мы перебираемся вброд, чуть поодаль. Когда входим в лес, солнце уже пронизывает его золотистыми спицами. От этого света кажется, что еловые стволы сочатся жидким янтарем. То там, то здесь серебрятся лужицы талого снега. Сквозь мох и опавшие иголки пробиваются подснежники. Над ними снуют насекомые. Поют птицы. Где-то в глубине леса слышу тяжелый треск сучьев: сквозь бурелом продирается лось.

Я был лишен этого целых семь месяцев. Запахов, звуков, ощущений – свободы. Лесс – интересная особь. Я буду скучать по ней, как скучал бы по собачонке. Или ручному волку. Но больше никогда, никогда не позволю посадить себя на цепь.

Как же мне хочется задать Зайцу один вопрос!.. Ведь Заяц знает ответ. Его слух с моим не сравнить. Но если я прав, то меня тоже услышат. Поэтому я просто внимательно наблюдаю за провожатым, но чаще вижу его спину, чем лицо. А спина у него не красноречивая.

Вот иду – и думаю. Иду – и прикидываю варианты… В итоге решаю не рисковать и задаю совершенно другой вопрос:

– А в Озвереловке есть бордели? Ну, чтобы с выбором. Хочешь – Зайчиху, хочешь – Козу…

Заяц замирает. Я улыбаюсь уголком рта. Ну невозможно не дергать того, кто так очевидно пугается.

– Это не для личных целей, – поясняю я, перепрыгивая за Зайцем по кочкам. – Просто интересно, как это у вас устроено. Вот у людей же можно азиаточку или черненькую. А у вас как?

Заяц резко оборачивается – теперь от неожиданности остановиться приходится мне.

– Да не знаю я, как там – в Озвереловке! Мы просто Зайцы! Живем на опушке леса. Растим овощи. Растим детей. А вы постоянно вмешиваете нас то в одно, то в другое. Мечтая жить в мире, мы соглашаемся на ваши условия, а в итоге нарываемся на войну с обоими фронтами. Это нечестно!

– Говоря «вы»… – я склоняю голову на бок и прищуриваю глаза, – это ты кого имеешь в виду?

– Охотников и Волков!

– То есть ты… вроде как… объединил нас в одну группу? – я стою и улыбаюсь. У меня на такую несуразную наглость даже злиться не получается.

– Волки… Охотники… Вы обращаетесь с нами одинаково!

– О-о-о! – я очарован. Просто слов нет. – Бедный Зайчик… Ну иди ко мне, обнимемся…

В этот момент у Косого, к его счастью, наконец срабатывает инстинкт самосохранения, и зверодух топает по первой яркой траве дальше.

Лес редеет.

Перед заходом солнца сквозь поскрипывание старых елей и птичье пение я начинаю различать гул автотрассы. Еще через полчаса мы, измотанные и голодные, выходим к дороге.

Как давно я не вдыхал запах бензина! Сейчас он кажется мне не менее приятным, чем аромат весеннего леса. Я провожаю пролетающие мимо машины с блаженной улыбкой полоумного. Вскоре на одной из таких машин улечу и я.

Но сначала надо избавиться от Зайца.

Шевелю носком лаптя прошлогоднюю пожухлую траву и подбираю еловую ветку.

– Домой, значит, хочешь… – стою спиной к зверодуху, но словно позвоночником ощущаю его поспешный, короткий кивок.

Обламываю веточки, пока в руках не остается утыканная иголками липкая палочка. Широко и мягко взмахиваю ей. Оборачиваюсь.

– Я же не зверь какой, все понимаю: братики ждут, сестрички. Так что… буду твоей Феей-крестной. Держи! – протягиваю ему палочку.

Заяц бочком приближается на шаг, косится на подарок.

– Бери-бери! – ласково настаиваю я. – Это не простая палочка, а волшебная. Она вернет тебя домой.

И без того огромные глаза Зайца расширятся. Он втягивает голову в плечи, но палку берет – осторожно, двумя пальцами.

– Да не так! Тот конец, что потверже, должен смотреть вверх, – советую я. – А теперь – взмахни! Ну, давай же!

Не отрывая от меня взгляда, Заяц легонечко трясет палочкой, словно снег с нее стряхивает.

– Та-а-ак, – задумчиво подпираю кулаком подбородок. – Не срабатывает… Наверное, чтобы попасть домой, ты должен еще что-то этой палочкой сделать, кроме как помахать ей… Точно! Ты должен нарисовать мне схему проезда до Озвереловки.

Глава 6. В ожидании грозы

Вера

Мы неподвижно стоим и смотрим друг на друга. Между нами широкая полоса лунного света, падающего из окна. Кровь гулко бьется в висках – одна из многочисленных реакций тела на встречу с моим Волком. Даже в полутьме я вижу, как сильно он изменился. Повзрослел. Стал серьезнее, жестче.

А вдруг его чувства ко мне тоже изменились?..

Но вот он делает шаг в полосу лунного света, и я вижу его улыбку, я вижу его взгляд.

Нет никакой преграды.

Ничего не изменилось.

Никита мгновенно оказывается возле меня. Его запах… Его губы… Его руки… Он прижимает меня к себе так крепко, что я ойкаю. Приходит в себя, на мгновение отстраняется, но теперь я обвиваю его шею руками. Не верю, что снова могу это сделать – вот так, просто.

Мне хочется одновременно плакать и смеяться, но я только улыбаюсь. Все вокруг какое-то волшебное, ненастоящее.

Это невозможно…

За счастье нужно платить – я знаю, хорошо это выучила.

Но что, если работает и обратный закон? Что, если за боль получаешь награду? Если боль – это ниточка, ведущая к счастью?..

Я знаю, что теперь все будет хорошо.

Никто никогда больше не встанет между нами. Этого не смогла сделать даже смерть.

Я просыпаюсь посреди ночи. Несколько секунд барахтаюсь в одеяле, словно тону, пока Никита не обнимает меня – крепко, не шелохнуться. Прижимаюсь горячей щекой к его груди. Дышу, дышу… Он покачивает меня, словно ребенка. Что-то шепчет на ухо – не разобрать. Но его дыхание успокаивает меня лучше любых слов.

Мне снилось, что возвращение Никиты лишь сон. Даже теперь, убаюканная его близостью, не могу отделаться от липких, гадких мыслей, которые способны появиться лишь ночью: Никита ли это?.. Ну конечно же, он. Его запах, его руки. На ладони, под щекой, подаренная мной мохнатая рукавица. Одну снял, одну не успел – так в нас бушевали чувства.

– Я ждала тебя каждый день, каждую минуту. – Я говорю очень быстро. Даже не знаю, все ли слышит Никита, потому что он так внимательно смотрит в глаза, словно мои слова прописаны там. Сжимает ладонями мои плечи, очень крепко, возможно, даже не осознает насколько. Похоже, мы оба находимся в этом странном, каком-то космическом, состоянии. Реальность зыбка, похожа на отражение в зеркале. – Я ничего не слышала о тебе семь месяцев, но проще не становилось. Светлее не становилось. Я входила в инет, чтобы выбрать себе книгу для чтения, и вдруг замечала, что нахожусь на сайте клуба любителей Средневековья, и не помнила, как туда попала: просто щелкала по любым ссылкам, пока в мыслях была с тобой… Думая о тебе, я постоянно чувствовала жжение в груди. Иногда становилось так больно, что не получалось вдохнуть в полную силу, только наполовину, как ни пытайся…

– Мне это знакомо, моя девочка, – вполголоса произносит Никита, когда я замолкаю. – Я чувствовал такое каждый день, все семь месяцев, с тех пор как оставил тебя в лесу.

Нам больше не нужны слова, чтобы понимать друг друга. Я забираюсь на него и обхватываю его бедра ногами так, чтобы прижаться как можно крепче. А Никита обнимает меня, как умеет только он, словно всю целиком. И некоторое время мы лежим неподвижно и безмолвно, поплавком в белом море одеяла, пересеченного широкой полосой лунного света. Наши тела раскалены, и мне кажется, мы сплавляемся друг с другом.

«Тогда почему ты не пришел ко мне раньше?» – думаю я, но не задаю вопроса вслух. Сейчас, в эту ночь, обнимая его, я не хочу знать ответ.

И вот так, взволнованная и успокоенная, опустошенная и наполненная одновременно, я засыпаю в объятиях Никиты так сладко и крепко, что не чувствую, как он перекладывает мою голову со своего плеча на подушку.

Я просыпаюсь от его легкого поцелуя в губы. И еще до того, как открываю глаза, поцелуй превращается в настойчивый и страстный. Я словно наяву проживаю один из тех снов, которые так часто мне снились. С долгими ласками, требовательными прикосновениями. Нежностью и покусываниями. Жадностью и неторопливостью движений. Мгновения, которые растягиваются на часы, и часы, которые исчезают быстрее взмаха ресниц. Еще только виднелось утро, а теперь комнату заливает золотистый полуденный свет.

– Я люблю тебя, – целую Никиту в губы, опираясь ладонями на его грудь.

Взвешиваю слова, которые только что произнесла, повторяю их про себя. Невероятно. Вот так просто… Взять и сказать. Никите в губы. Лишь потому, что мне этого захотелось. Чем я заслужила такое счастье? Чем заслужила такое состояние души, когда кажется, что существуешь лишь в это мгновение? И оно прекрасно настолько, что тебе все равно, будет ли следующее.

Никита лежит на спине. Я провожу кончиками пальцев от мочки его уха, через скулу, зацепив губу, по ключице, груди, бедру – насколько могу дотянуться. Возвращаюсь параллельной дорожкой. Рисую знак бесконечности на его животе. Целую невидимый след, что оставляют мои пальцы. Провожу пальцами по неуловимым следам, оставленным поцелуями… Он весь мой. Каждая клеточка его красивого крепкого тела. И его сердце, и его душа тоже принадлежат мне. Я настолько в этом уверена, что, только услышав ответное признание, понимаю: я даже не ждала этих слов.

Потягиваюсь, улыбаюсь. Вот тот баланс, к которому все стремится. Вот оно – состояние покоя, хотя, конечно, это просто игра слов: покоя во мне нет и в помине.

– Как мы будет выбираться отсюда? – спрашиваю я, едва не урча, как кошка, от того, как нежно Никита проводит ладонями по моей спине.

– Никак.

Приоткрываю один глаз – и тотчас закрываю. Состояние покоя. Мне все равно, что будет дальше, пока я могу растянуться вот так по его телу.

– Теперь мы будет здесь жить? – предполагаю я.

Могу и здесь. Могу – на луне. На дне морском. Я все могу.

– Это вряд ли. – Чувствую по его голосу – улыбается.

– А где?

– Где-нибудь подальше отсюда.

– Тогда первый вопрос снова становится актуальным, – мурлыкаю я.

– Уйти нам будет не так просто, как попасть сюда. Так что подождем.

– Чего?

– Пока с нами не захочет познакомиться Самый Главный Зверодух Озвереловки. Кто он, еще не знаю. Озвереловка – для Волков город закрытый.

Хоть дракон. Хоть космический пришелец.

– А пока чем займемся? – лащусь к нему, трусь головой о плечо.

– Есть несколько вариантов… – будто раздумывая, который выбрать, произносит Никита, и в следующую секунду я уже оказываюсь под ним со сцепленными над головой запястьями.

– Только не ешь меня, серый Волк… – начинаю я, но Никита закрывает мне рот поцелуем.

– Может, и не съем, – он легонько кусает мой подбородок и поцелуями опускается к груди. – Но песенкой ты точно не откупишься.

Алекс

На рассвете я подъезжаю к своему коттеджу. Поднимаю руку – благодарю водителя минивэна за рисковый поступок: подобрал на трассе ободранного мужика в лаптях. Я на его месте вряд ли бы притормозил. Хотя… точно нет. И не подумал бы.

Но вот я стою перед своим домом. Из одежды на мне пережившие заточение джинсы, потертая майка и хламида из утренних сумерек. Изо рта идет пар. От холода меня колотит.

Жду на кнопку звонка, широко улыбаюсь в зрачок камеры над воротами. Без толку. Ни света в окне, ни движения, ни звука. Согревая себя похлопываниями по плечам, обхожу дом вдоль забора, пытаюсь войти с заднего входа – закрыто.

Приходится потратить еще с четверть часа, прежде чем нахожу на свалке шины. Складываю их колодцем у забора и, наконец, перелезаю.

Дом, милый дом…

Разбиваю арматурой окно на первом этаже. Снимаю дом с сигнализации и называю по телефону пароль службе охраны. Хорошо, что он остался прежним: не хватало сейчас группы захвата.

Я прожил здесь десять лет, а отсутствовал немногим больше полугода, но ощущение такое, будто окно разбил в чужом доме. Все знакомое и в то же время чужое. Мне словно не хватает… леса. Но я привыкну. Вне всяких сомнений.

Насвистывая, поднимаюсь на второй этаж. Поворачиваю в ванной кран на всю катушку, а пока бурлит вода, приношу из кухни бокал и бутылку красного игристого. Забираюсь в наполненную ванную, откидываю голову на бортик и улыбаюсь так, словно курил травку. Кстати, о «курил»… Но нет, сейчас я отсюда не вылезу. Я семь месяцев этого ждал.

Закрываю глаза. Чувствую, как расслабляются мышцы, пощипывают ссадины на руках и отогреваются замерзшие ступни. Я снова становлюсь человеком. Обновляюсь. Сбрасываю кожу… Или шкуру.

Откупориваю вино. Рогочу, как подросток, когда пробка выстреливает в подвесной потолок и плюхается в воду. Розовая пена стекает по бутылке на руки, по локтям – в ванную. Провожу языком по запястью – сладко, вкусно. Наливаю полный бокал, откидываюсь на бортик и выпиваю. Первый – залпом. Второй – уже смакуя.

Я дома. Все еще не могу в это поверить. Буду есть нормальную еду, спать в своей постели. Невероятно…

Опускаюсь глубже. Вода колышется от каждого движения, заливает уши. Опускаюсь еще ниже. Вода мягко, щекотно сжимает лицо кольцом. Ползет по щекам, накрывает губы, легко давит на веки. Погружаюсь полностью. Горячо и душно. И так спокойно… Словно воздух мне и не нужен.

Нахожусь в этом состоянии до тех пор, пока перед глазами не начинают расплываться красные пульсирующие круги. Тогда я выныриваю, ладонями смахиваю влагу с лица.

Дело не только в этом доме. Я и внутри себя так чувствую – сам себе и знакомый, и чужой. Словно не могу ощутить почвы под ногами, не за что уцепиться: воспоминания и ощущения неоднородные, обманчивые.

Допиваю вино, вылезаю из ванной и, обвязав бедра полотенцем, смотрю на свое отражение в проталине запотевшего зеркала.

На мгновение застываю – чувствую животный, необоснованный страх. На меня словно из Портала смотрит двойник – тот, с которым я никогда не пересекался. Но быстро беру себя в руки. Просто слишком долго не видел зеркал.

Я и не думал, что так изменился. Мешки под глазами, щетина, впалые щеки. Синяки, укусы насекомых… Как только Лесс меня такого не бросила? Коротко ухмыляюсь. Беру в одну руки бритву, в другую – машинку для стрижки волос. Лесс, детка, когда мы встретимся, я буду красавчиком.

Уже скучаю по ней – леший бы ее побрал! Скучаю. Не уверен, что готов ради общения с ней снова запереть себя в клетке, но кое-какие варианты следует рассмотреть. Лесс мне нужна. Я знаю, что скоро ее увижу. Потому что я тоже ей нужен.

Изучаю себя в зеркале во влажных разводах. Чувствую: что-то выпрямляется во мне, выкристаллизовывается. Илистое дно под ногами постепенно начинает проявлять свойства напольной плитки.

Иду в свою спальню – свою! спальню! – переодеваюсь, долго и придирчиво выбирая каждый предмет одежды. Чистые джинсы… Майка еще с магазинной биркой… Нахожу в шуфлядке рабочего стола пачку сигарет с зажигалкой внутри. Хватаю по пути телефонную трубку с базы и выхожу на балкон.

Птицы не поют – вопят. Солнце светит так, что мне приходится жмуриться. Протягиваю под носом сигарету, словно первоклассную кубинскую сигару, вдыхаю забытый аромат. Прикуриваю ее, заслоняя ладонью от легкого, уже теплого, ветра. Глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю сигаретный дым.

Я семь месяцев не общался с людьми – если не считать пары фраз, сказанных водителю минивэна. Кому позвонить первому? Раздумываю всего секунду и набираю номер Вериного отца.

Через два часа я подъезжаю на джипе к его новому дому. Дверь распахивается, едва поднимаюсь на крыльцо. Дядя Юра замирает на пороге. Краем глаза улавливаю, что одет он как обычно: черная водолазка и джинсы, – что волосы у него подстрижены совсем коротко, и он похудел. Но внимание приковывают глаза, их прозрачная ледяная пустота, перед которой пасовали даже дворовые псы.

Дядя Юра никогда не удивляется. Он знает, что возможно все. И при этом будто не верит, черед перед ним стою я.

Подходит ко мне, чуть покачиваясь, не отрывая взгляда. Облизывает сухие губы. Кладет руки мне на плечи. Сжимает пальцы, словно хочет убедиться, что я из плоти и крови. А затем рывком притягивает меня к себе. Дядя Юра не кажется крепким, но от такого захвата у меня на секунду перехватывает дыхание. Я б и обнял его в ответ, да только зажат его объятием, как тисками.

Кажется, я слышу всхлип. И от этого что-то вдруг надрывается во мне, словно струна лопается, но я все еще внутренностями ощущаю, как она звенит.

Когда дядя Юра размыкает объятья, мы уже оба в норме.

Его глаза сухие. Я улыбаюсь.

Он крепко сжимает мое плечо ладонью, по второму похлопывает.

– Долго же ты…

А я смотрю и думаю: вряд ли так бы меня встретил родной отец.

В доме он не сразу закуривает. Сначала сажает меня на потрепанный диван и, обрабатывая мне царапины и раны, рассказывает новости. Новости в моем понимании, конечно, потому что некоторым из них уже больше полугода.

Тон сухой, жесткий, и без разницы, что там на душе у Главного Охотника. Это звук надтреснутого льда… Сейчас он, будто дополнительный балласт, который держит меня поближе к земле, к реальности. Потому что привычка находиться в клетке дает о себе знать, ее так просто не вытравить.

Иногда он вворачивает такие слова, что образы мгновенно встают перед глазами. Я не только вижу, что происходило, я чувствую.

– Тебе когда-нибудь снился крик чибиса? – спрашивает дядя Юра.

Медленно качаю головой.

Но я слыхал, как плачет эта птица. Не хотел бы услышать такое во сне. А дядя Юра просыпается от этого крика едва ли не через ночь – с тех пор как вернул Веру. Он чувствовал: что-то не так. Понимал, что корней Вера рядом с ним не пустила, жила, на лес глядя, сама как волк. Но под замок ее не посадил. За ней не следил. Хотел начать новую жизнь.

Он не уверен, что Веру снова похитили. Считает, могла и сама сбежать к своему Волку. А если так, он оставит ее в покое. И вот я думаю, стоит ли говорить ему об Озвереловке? Поступить честно или правильно?

– Не могу с отцом связаться, – говорю, вставая со стула. – Куда он делся?

Я вообще не смог связаться ни с кем из Охотников. Чувствую себя отрезанным от стаи животным, но дядя Юра не спешит указывать мне дорогу. Хочет, чтобы я стал таким же миролюбивым и жвачным, как он. Да, я могу побыть в овечьей шкуре – если придется, но не стать овцой. Только пока эти мысли держу при себе.

– Давно с ним не общался, – распрямляя спину, отвечает дядя Юра и тянется за трубкой.

Возможно, это правда. Но не вся.

Рассматриваю новый дом моей Дикарки, прислушиваясь к своим ощущениям. Наверное, нечто похожее чувствует огромная рыба, которая откусила крючок. Пусть он крохотный, но зацепился за внутренности и тянет так… тихонько… болезненно. От этого не умирают. Но и жизнью это не назовешь.

Дядя Юра тот еще педант, но, похоже, после исчезновения Веры он ее вещи не трогал. Возле раковины стоит кружка с принтом из диснеевского «Винни-Пуха». Бьюсь об заклад, это чей-то подарок – Вера бы себе такую не купила. Вокруг ручки обмотана нитка заварочного пакетика. Хочу провести пальцем по ободу кружки, самому краю, где остался след от чая, но отдергиваю пальцы.

Да я боюсь!

Хмыкаю себе под нос. Боюсь этого чертового Провала. Вдруг он решит, что я хочу отыскать Веру, и втянет меня через эту кружку, которая каким-то образом окажется связанной с будущим Дикарки?..

Продолжаю экскурсию под ровный, отчетный рассказ дяди Юры о безрезультатных поисках меня. Верю, что делалось все возможное. Но, думаю, не все Охотники жаждали в это смутное время пойти из-за меня на открытый конфликт с Волками.

– Она письма писала и удаляла их из своего почтового ящика после отправки, – рассказывает дядя Юра, когда я останавливаюсь у компьютера.

Сидит, попыхивает трубкой у приоткрытого окна. Ветер колышет занавеску, гладит меня по щеке. Деревянный пол поскрипывает под моими ногами.

– Кому отправляла?

– Не знаю. Я вроде как пытался быть отцом и не вмешивался.

– Ну кому наша Вера могла писать письма?.. – облокачиваясь о стол, включаю компьютер и жду, пока он загрузится. – Либо самой себе – вроде дневника, либо своему Волку. И что нам это дает? – сажусь на стул, открываю браузер. Просматриваю историю. Подчистила, конечно. Но она же взломщица реальных почтовых ящиков, а не виртуальных. Где-то наверняка наследила. – А то, что письма вполне могут храниться на том, втором, ящике. Я, конечно, не спец. Но знаю такого.

Через час мой приятель уже орудует за Вериным ноутбуком.

Понимаю ли я, что творю? Конечно. Вместо того чтобы рассказать Вериному отцу об Озвереловке, я тяну резину и пытаюсь залезть к моей Дикарке в душу – раз больше никуда не удалось. Ты стала другим человеком, Вера. И я хочу рассмотреть эту женщину поближе.

Так что же мне делать с тобой, Дикарка?

Ладонью толкаю дверь в ее комнату. Прислоняюсь плечом к дверному косяку. Осторожно втягиваю носом воздух, словно боюсь получить передоз воспоминаний и эмоций.

Ты измотала меня, Вера. Держишь в клетке, пострашнее той, которую когда-то уготовила для меня Лесс. Я хочу тебя забыть. Но ведь дело не только в памяти. Оно и в той связи, что была между нами. Чтобы порвать ее, нужно что-то серьезнее твоего влечения к Самцу. Нужен… взрыв. Буря. Гроза и молния. Не потому ли я собираюсь копаться в твоем почтовом ящике?

Глава 7. Решение

Вера

Солнце… Оно повсюду. Льется с прозрачного неба. Затапливает кривые улочки. Просвечивается сквозь тонкую первую листву и яркие лепестки выставленных на балконы цветов. Заполняет меня от пяток до макушки. Путается в ресницах Никиты.

Мы держимся за руки. Улыбаемся.

Весна.

Она застала нас неожиданно. Подкараулила в сказочном городе, не похожем ни на один из тех, в которых я когда-то бывала. И люди в нем не похожи на тех, которые встречались мне раньше. Рядом с Никитой меня не пугает такое соседство. Рядом с ним меня вообще ничего не пугает.

Мы словно туристы в заморской стране. С серьезным выражением лиц обходим по дуге здоровенного Лося – и хохочем, свернув за угол. Здесь, в тени, зябко, булыжник еще влажный, от каменной стены дома тянет прохладой. Тем горячее кажется поцелуй Никиты.

Это утро тоже началось с поцелуя. Как же это приятно – просыпаться от прикосновения губ любимого!.. Потом был совместно приготовленный завтрак, делали сэндвичи по собственному рецепту. Получилось не очень презентабельно, но питательно.

– Как ты нашел меня? – спросила я, передавая Никите «мужской» вариант бутерброда – с тройной порцией сыра.

Волк принял мое нелепое сооружение и поблагодарил нежным щекотным поцелуем в центр раскрытой ладони.

– Ты сказала мне по телефону, что следуешь за Зайкой. Так что я нашел Зайку, который был в курсе твоей поездки. И расспросил его. Проблем с ним не возникло. Даже вопрос повторять не пришлось.

Я задумчиво пожевала бутерброд.

– А как ты узнал, что я уехала из города?

Никита промычал в ответ, мол, полный рот. Но, думаю, Волк просто не торопился мне отвечать.

– Я не мог постоянно находиться рядом с тобой. Поэтому доверил это тому, кто мог.

– Одним словом, ты следил за мной, – я легко приняла его признание. – За мной следили Зайцы, за мной следили Волки… А Зайцы за Волками следили? Или наоборот?..

Никита смотрел на меня тепло и внимательно. А мне даже не важен был ответ. Мне было важно только то, что происходило в тот момент между нами.

– Нет, Зайцы за Волками не следили. К счастью. Это усложнило бы ситуацию.

Я даже толком не разбирала, что он мне отвечал. Слушала его голос, жевала батон и улыбалась.

Когда мы наконец выбрались на улицу, было уже далеко за полдень.

Прислушиваюсь к себе. Я счастлива! Кажется, света и тепла во мне больше, чем в самом солнце. Я мечтала о доме на берегу реки, вдалеке от всех, но почему бы нам не остаться в Озвереловке? Уверена, это будет непросто – нам с Никитой ничего просто так не дается. Но и невозможно для нас тоже нет.

Я озвучиваю ему мои мысли. Он улыбается.

– Чего смешного? – пытаюсь хмуриться, но улыбка не прячется.

Мы идем, обнимаясь, по мощеной улочке, потягиваем через соломку свежевыжатый морковный сок. Вообще-то, я хотела мороженного, но оказалось, в Озвереловке его не продают.

– Ты обратила внимание, какие именно зверодухи здесь обитают? – спрашивает Никита, обнимая меня за плечи.

– Разные.

Мы идем с ним в такт. Дышим в такт. Говорим в такт. Это наша с ним музыка.

Кроме Лосей, Никиту зверодухи обходят стороной. Он делает вид, что этого не замечает. Ведет себя будто на обычной прогулке, но я-то знаю, как у него все устроено. Понимаю, что он отчетливо различает каждый звук далекой стройки: вот это грузовик вывалил песок на землю, вот кран повернулся боком, перетаскивая блок… Или что там? Для меня это просто гул и жужжание.

Никита догадывается, кто живет в каждой квартире желтой трехэтажки, утыканной окнами, как сыр дырами. Знает, что сейчас готовит повар в неприметном кафе, которое мы только что прошли. Там такие низкие потолки и такие маленькие столики, что даже детям было бы неудобно.

– А каких зверодухов в Озвереловке не хватает? – уточняет Никита.

– Волков. Не хватало.

Никита, улыбаясь, кивает.

– А еще.

– Ну… Лис. Медведей.

– Хищников, – подытоживает Никита. – В Озвереловке нет ни одного хищника – кроме меня. Так что на местную «грин-карту» я бы не рассчитывал.

Допиваю сок, шумно втягивая остатки со дна бумажного стаканчика.

– Тогда я предпочла бы убраться отсюда. Туда, откуда нам не придется снова улепетывать.

– В дом на берегу реки?

Киваю.

Помнит…

Никита садится на скамейку, а я к нему на колени. Кладу голову ему на плечо. Обнимаю за шею.

– Да, это моя мечта, Никита, – продолжаю я, изучая кончиками пальцев чуть шершавую линию его подбородка. – Мы могли бы жить в нашем собственном доме на берегу реки – там, где нас никто не найдет, где никому нет до нас дела. Только ты и я. И к нашему дому не вело бы ни одной дороги. А до ближайшего города – который был бы совсем не близко – мы бы добирались на лодке.

– Тебе наскучит, – Никита целует меня в висок.

– Значит, ты не очень хорошо знаешь людей, Волк. Плохо знаешь женщин. И совсем не знаешь меня.

Вместо ответа мне достается тишина. Но, кажется, Никита улыбается. Мне очень хочется, чтобы так было.

– Ну что, сбежим? – предлагаю я. – От Волков ушли, от Зайцев и подавно уйдем.

– Нас так просто не отпустят, моя девочка, – Никита крепче сжимает мою руку.

Замечаю напротив скамейки вывеску «СпаЛось». Лосиное спа. Но сейчас я даже не улыбаюсь.

– Зачем я нужна Зайцам?

– Зайцы просто исполнители.

Сюда, в тень от дома, не проникает солнце. Я только сейчас ощущаю, как здесь прохладно. Пахнет сырой землей.

Никита смотрит мне в глаза. Я хорошо помню этот взгляд: решительный, твердый. В нем нет ни жалости, ни сочувствия. «Ты уже сделала свой выбор», – когда-то сказал мне Никита в квартире Руслама Розы. Да. И сделала бы его снова.

– Зачем меня притащили в этот город?

– Зачем зверодухам нужна женщина, за которой Альфа пойдет на край света?

– Шантаж?.. – я задумываюсь. Затем резко вскидываю голову. – Альфа?!

– Я не оборачивался – если ты об этом.

– Но?! Здесь же явно следует какое-то «но»!

Я пытаюсь отстраниться от Никиты, только он не позволяет мне этого сделать, а прижимает к себе еще крепче. Упираюсь носом в его майку. Сердце колотится.

– Мой дух зверя словно становится крепче. Я чувствую это. Я могу стать Альфой, могу повести за собой. Но для этого мне нужно обратиться.

– Ни за что! – едва слышно говорю ему в майку, но знаю, Никита ловит каждое мое слово. – Запрещаю!

Все-таки отодвигаюсь от него и смотрю в глаза.

– Я серьезно. Никаких обращений. Обещай.

Он молчит, а во мне разгорается боль.

– Не хочу ставить тебя перед выбором, – я очень старательно подбираю слова. – Я никогда не позволю себе так с тобой поступить. Но если бы тебе пришлось выбирать, что бы ты выбрал: войну или меня?

– Сейчас это взаимосвязанные понятия…

– Так войну или меня?

– Тебя, – он обнимает меня. Я прижимаюсь ухом к его майке. Почти плачу, но сдерживаю себя. – Конечно, тебя, моя девочка.

– Тогда обещай: ты никогда не обернешься по своей воле… И это не все, – поспешно продолжаю я. – Еще обещай, что ты не бросишь меня. Больше не хочу этой пытки – ожидания. Я заслужила право быть с тобой рядом.

«И в болезни, и в здравии», – добавляет мое подсознание. И сейчас, впервые за все время знакомства с Никитой, я думаю о том, что могла бы стать его невестой. Мое сердце начинает биться так часто, что Никита приподнимает ладонью мой подборок и заглядывает в глаза.

– Обещай, – требую я.

Он думает, взвешивает. Очень долго молчит – и тем ценнее его ответ.

– Обещаю.

Вечером мы, обнявшись, сидим на диване перед камином и смотрим на огонь. Он обгладывает паленья, покусывает угольно-черные стенки, а я покусываю кончик ногтя. Мне тревожно.

Вместе с солнечным светом исчезла и беззаботность. Наше пребывание в Озвереловке затянулось, мы с Никитой оба это понимаем. Назревает что-то нехорошее, и нам от этого не отмахнуться.

Целые сутки моя жизнь была похожа на сказку. Но вот наступила полночь… Не думаю, что Озвереловка подарит нам еще один такой прекрасный день. Мы и так с Никитой получили слишком много – учитывая обстоятельства.

Меня не пугает, что сказка закончилась. Я знаю, как это, ночевать под открытым небом. Часами безостановочно брести по Сибирскому лесу. Голодать. Быть истощенной настолько, что собственная жизнь перестает казаться даром. Я знаю, как это, терять любимого человека. И все это я готова пройти снова – кроме последнего пункта. Если нам придется расстаться, я больше не стану терпеливо ждать, ходить на лекции в универ и печь торты на своей день рождения. Я буду бороться.

Мои чувства к Никите не зависимость и не болезнь, как мне казалось раньше, а предназначение. То, что дается свыше. И ты несешь это в себе, не задавая вопросов. Просто знаешь, что твое место рядом с этим человеком. Ты как стрелка компаса, которую всегда непреодолимо тянет на Север. Так устроен мир. Те, кто способны это понять, никогда не встали бы между мной и Никитой.

Но сейчас Никита рядом. Я так хорошо его чувствую, что, кажется, вот так, прижимаясь к нему, могу управлять его телом силой своей мысли.

«Поцелуй меня…» – прикрыв глаза, прошу я и чувствую у виска прикосновение его губ.

Замираю на мгновение. Затем заставляю себя снова дышать. Я знаю, этому поцелую есть объяснение даже более правдоподобное, чем совпадение. Никита умеет читать меня по физиологическим реакциям, он наблюдательный, проницательный и умный. Собрал все ниточки и связал в один узелок. И все же это магия.

Никита первым улавливает движение на улице. Его спокойный, задумчивый взгляд в одно мгновение становится острым, внимательным. Волк чуть поворачивает голову в сторону окна – прислушивается. Его пальцы поглаживают мое плечо.

– Что происходит? – я не слышу ничего, кроме потрескивания поленьев в камине.

Никита переводит на меня взгляд: теплый, нежный, понимающий. Взгляд, который говорит только часть правды.

– Похоже, Главный наконец захотел с нами пообщаться.

– Ясно.

Я прочищаю горло, словно разговор должен начаться прямо сейчас.

Мы одновременно поднимается с дивана и становимся лицом к двери. Ждем.

Вижу движение за окном, но подробностей в темноте не разобрать. Слышу шаги – как шуршание. Внезапно звуки становятся громче, их становится больше: гости поднимаются по деревянному крыльцу. Дверь распахивается, и в дом не входят, а морем вливаются Зайцы – так их много. И становится все больше. Мужчины, женщины. Молодые, старые. В куртках и плащах. Многие – в очках. Новые волны прибывших подталкивают первые ряды. Они все теснее сжимают нас в кольцо, пока, наконец, топот не прекращается. Воцаряется тишина.

Никита инстинктивно становится чуть впереди меня, отгораживая рукой от незваных гостей.

Зайцы молчат. Кто-то трет ребром ладони лоб. Кто-то кряхтит. Кто-то переминается с ноги на ногу. Потом в задних рядах стаи начинается движение, Зайцы расступаются, и на крохотный свободный пятачок пола между нами и зверодухами выходит тот самый Заяц, который подобрал меня на автобусной остановке.

Коротко смотрит на Никиту, затем долго – на меня. Потирает платком стекло очков, без которых раньше обходился. Затем надевает их на переносицу и пододвигает пальцем.

– Прошу следовать за мной, – говорит он, глядя в пол.

Никита берет меня за руку.

– Нет, только девушка, – останавливает его Заяц.

Я сильнее сжимаю ладонь Никиты. Мысль о том, что мы снова расстанемся, звенит в голове так пронзительно и больно, что я зажмуриваюсь.

– Понимаете ли, я обещал своей возлюбленной, что больше ее не оставлю. Так что без ее разрешения я и шага в сторону не ступлю, – терпеливо объясняет Никита.

– Мы предпочли бы решить вопрос мирным путем, – косясь, нудно протягивает Заяц.

– Я тоже, – охотно соглашается Никита.

– С вами поговорят отдельно, – Заяц выделяет интонацией каждое слово.

– Значит, мирно не получится, – отвечает Никита, и я слышу в его голосе ту стальную безмятежность, скрытую угрозу, как когда-то в самом начале нашего знакомства, на пороге моей квартиры.

– Я пойду! – вырывается у меня. – Просто подожди меня здесь, ладно? – прошу я Никиту.

Он медленно разжимает ладонь. Его решительность и покорность пленяют меня. Снова.

Но так правильно. Расставание с Никитой может продлиться куда дольше одного разговора, если я начну упираться. Мой Волк тоже это понимает.

– Делай все, как они скажут, моя девочка.

Я помню. Тогда тебе будет легче меня отыскать, любимый.

Шагаю вперед. Никита за моей спиной внезапно делает выпад, и Зайцы отпрыгивают в сторону. Кто-то на кого-то падает. Визг. Суматоха.

– Если вы только тронете ее… Если она хотя бы вернется расстроенной… Вам не жить! – рычит он.

Зайцы, вжав головы в плечи, отступают.

У самого порога Никита берет меня под локоть и разворачивает к себе. Целует в губы, медленно проводит по ним пальцем.

– Я жду тебя, – говорит мой Волк. – Возвращайся поскорее.

Я едва заметно киваю, хватаю с вешалки куртку и выхожу на улицу.

Алекс

Нажимаю на педаль газа. Обгоняю машины. Солнце перед глазами, словно декорация на сцене. Медленно, неумолимо погружает сияющие бока в землю. Кажется, что дорога упирается прямо в него. Но вскоре трасса виляет, и оранжевый шар уже подмигивает мне из-за стволов редкого перелеска.

Чувствую себя героем кино. Словно все моменты, когда я мог перевести дух, вырезали при монтаже. Потому что последние двое суток – это череда выносящих мозг событий. Побег из Волчьей деревни, ночевка у Зайцев, переход по лесу, глоток воздуха моего дома, встреча с дядей Юрой, письма Дикарки. И это еще не конец. Возможно, это только начало.

Мой приятель все еще копался в компе Дикарки, когда я тайком вошел в ее комнату. Спальню, пропитанную запахом, от которого у меня всегда сносило крышу.

Сначала прошелся от окна до двери и обратно, уже глубоко вдыхая знакомый аромат. Такое причудливое смешение порядка и бардака – прямо душа Дикарки в материальном исполнении. Аккуратно задвинутый стул, вешалки в приоткрытом шкафу все повернуты в одну сторону, книги на полке лежат ровной стопочкой. Но пара скомканных в снежок альбомных листов не попала в корзину. Джинсы кое-как брошены на кровать. Хочу расправить листки, посмотреть, что она там наколдовала карандашом, но когда-то один из ее набросков открыл проход в Провал. Так что я только сжимаю и разжимаю кулаки. Лучше переключить внимание на что-то менее опасное.

Говорят, женщины интуитивно угадывают, где хранится белье в спальне другой женщины. Как оказалось, некоторые мужчины тоже. Верхний ящик комода. Смотрю на груду полупрозрачных тряпок, как на картину экспрессиониста. Ни черта я в Дикарке не понимаю. И обычные хлопковые трусики, и кружевной лифчик – натягиваю его на кулак – все валяется вперемешку. Так и хочется вывалить всю эту кучу на кровать и разложить по стопочкам.

Я бы хотел видеть на ней вот это, черное. Выкладываю на покрывале комплект. Лифчик с прозрачными чашечками и такими же прозрачными трусиками в тонкую атласную полоску. И, конечно, чулки на подвязках. Чулки придется придумывать.

Дядя Юра говорил, что Вера постриглась. Но это же моя фантазия, и в этой фантазии Дикарка по-прежнему стягивает волосы в узел. Только для того, чтобы, не ощущая моего присутствия – или, наоборот, ощущая его, – медленно распустить этот узел шпильку за шпилькой, стоя у окна, спиной ко мне. Волосы падают на лопатки, но не закрывают их полностью, я вижу эти мягко выпирающие косточки. Сумерки. Но не густые, так что я могу рассмотреть каблуки черных туфель и даже тончайшие полоски на ее чулках. И вот Дикарка разворачивается ко мне лицом…

Я услышал покашливание дяди Юры на кухне и сунул белье в комод. Ощущение было такое, будто меня с Дикаркой застукали. Сердце колотилось.

Я аккуратно закрыл полку, до тихого щелчка.

Мне надо было ее отпустить. Забыть. Вычеркнуть. Она не моя. Мне незачем подходить к ее комоду. Незачем представлять, как пью из ее чашки. Я же мог всего этого не делать…

– Алексей Виниаминович, готово! – голос программиста остановил мой душевный разгон.

Я сел за компьютер. Писем – тьма, все непрочитанные. Прокрутил страницу и вернулся к первому.

Дядя Юра сидел на кресле ко мне спиной, переключал пультом каналы с методичностью, которая указывала на то, что смотреть он ничего не собирался. Письма дочери читать он тоже не будет. А я вот решил прочесть. Я за это право уже заплатил – Провалами. То есть своей жизнью. И черт знает, чем еще заплачу.

«Еще одна ночь без тебя. Бессонная, бесконечная, изматывающая. Ночь, когда берут верх самые темные мысли, когда истончается уверенность в нашем будущем. Но скоро все изменится. Что-то произойдет. Всегда что-то происходит. Сейчас моя жизнь не состояние покоя, не равновесие. А жизнь всегда стремится к равновесию. Скоро мы встретимся, и тогда все станет на свои места».

Я мельком оглянулся через плечо. Дядя Юра остановился-таки на каком-то канале о животных. Лиса раздирала куропатку. Вгрызалась в тушку, слабо трепыхающую крыльями. Ветер подхватывал перья, кружил и уносил их за пределы экрана. Я вернулся к письму.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.