Maxim Berns
Teologica

Терпению и долголетию моих родителей, светлой памяти Алексея Шмакова и Зинаиды Беспалой, беззаветной преданности Лены Майстренко, лучшим дням Маши Америковой, и бесконечности Lee Kater посвящается

Вместо предисловия

Я читала «Теологику», и было невозможно победить ощущение, что делаю это много сотен лет. С удовольствием поделюсь секретом действия подобного колдовства.

С начала чтения проходят минуты и начинает навязчиво казаться, что влюблён в эту книгу как в красавца-любовника, убитого шпагой в поединке, или как в голубоглазую ведьму, бессовестно преданную огню аутодафе – музыка, что плавает поверх слогов, откровенно гипнотизирует.

Как забудешь о гипнозе, месяц не откроешь этих стихов, так заскучаешь по гротескным сюжетам словно по родным берегам в мучительной разлуке, захочется броситься к парусам и повернуть корабль на верный курс – опять читать сборник с середины, на рандомном произведении.

Дальше больше, вспоминаешь о героях строк непозволительно часто, как монах по сотне раз на дню вспоминает о молитве – возвращаешься к книге снова и снова, с жадностью припадаешь к рифмам, пьешь вязкую но живую влагу смыслов страдальцем-путником южноафриканской пустыни. Иногда этот напиток жжет горло огнем, иногда дурманит холодом – колючками аллегорий бросит в жар и зальет щеки багрянцем. Зелье метафор расцелует рассудок северным ветром до жути крепко, тогда наяву приходится вжимать голову в плечи и растирать холодные ладони. Даже в африканских пустынях случается зима, пусть даже метафизическая.

Потом каждый вечер привыкнешь искать по оглавлению любимое стихотворение, шептать открытому окну причудливые строки, но перед отходом ко сну каждый раз главное не забыть закрыть томик Бернса на крепкий засов. Ведь страшно.

Только забудешь закрыть, той же ночью во сне по дорогам подсознания пройдут люди-произведения. Один проплетется в рубище или в саване, другой торжественно проплывет в королевской парче, третий – мёртвый воин с кровью на ранах, взмолится о мести. За ними ковыляет нимфа – злодейка тычет пальцем и хохочет над человеческими страхами. Эти образы будут смотреть в упор – «стих-жрец», «стих-зеркало», «стих-я», «стих-он». Останется вопросом кто же на самом деле породил эти привидения слов, возможно это человек или бесплотное существо, возможно что тысяча таких существ. Неясно почему стихи, что прочитал и запомнил, столько знают о земных душах. Зачем неумолимые глаза смотрят сквозь нашу память и мечты? Отвращения или приюта ищут внутри каждого странные ночные пришельцы? Наши риторические вопросы, полные скорби и восхищения, останутся без ответов.

В скором времени, когда проживешь сплетения ночных видений, познакомишься с каждым и подружишься с некоторыми, наутро с мимолётной улыбкой на лице будешь просыпаться и терпеливо ждать рождения нового читателя книги, который с первых произведений не отвяжется от ощущения, что читал «Теологику» много сотен лет.

Элен Сарнавская

Турция, Анталья, осень 2021 года

из альбома «Graves» (1995 – 1996)

Песня потомков

Свой наряд надела

Белая Принцесса,

И заря сгорела

Под покровом леса.

Где свободны крылья

Счастья и забвенья,

Мы покроем пылью

Фразы провидения.

Взмоем над мирами,

Долетим до неба,

Посидим с богами

И накормим хлебом.

Страха мы не знаем

Перед божествами,

Почему ж летаем

Горем над кострами?

Почему сковали

Нас оковы неба?

Чем околдовала

Пресвятая Дева?

Свой наряд надела

Белая Принцесса.

Там заря сгорела.

Там, в покровах леса.

Сочи, 28-31.03.95 года

Риторика и штампы

Завоевали небо тучи,

Завоевала тьма леса.

В кого такой я невезучий?

Печальны в зеркале глаза,

И жрет зима остатки рая,

И плачет снег на волосах,

Ревниво корчась, плавно тая,

Смеются льдинки на устах.

Стоишь одна во мраке ночи,

Вплетая в волосы обман -

Чего хотела? Чего хочешь?

Идет по небу караван,

Стянула обручи лоза,

В уме лежат мечтания кучей,

Печальны в зеркале глаза.

В кого такой я невезучий?

Задач решение знаешь ты?

Молчит твой глас, глаза смеются,

Зачем в уме тогда мечты

Страдают, стонут, плачут, бьются?

Ты знаешь сотни разных слов,

Ты веришь в тонны глупых сказок,

И много рыцари голов

Сложили из-за черных глазок.

Иди ты к черту! Сон не мучай!

Течет в душе моей слеза.

За что такой я невезучий?

И чьи там, в зеркале, глаза?!

Сочи, 08.02.95 года

Старый дом

В старом доме нет дверей,

Окон тоже нет.

Дом не слышал звук людей

Вечность долгих лет.

Дом похож на саркофаг

С дырами для глаз.

Шпиль стоит, на шпиле флаг,

В нем огонь погас.

Стены дома холодны,

Мертвенен бетон —

Спрятал он стихов цветы

И предсмертный стон.

Бродит в доме злая тень,

Падая на пол.

В дыры смотрит новый день,

Видит стул и стол.

Видит тень и стоны те,

Что украл бетон,

А на каменной плите

От цветка бутон.

Старый, высохший бутон

Умер что давно,

Но его прозрачный звон

Слышен все равно.

Тень смеется и поет

Песни лет былых,

По ночам к себе зовет

Стариков седых.

Старики садятся в ряд

У плиты на пол,

Речи моря говорят,

Вглядываясь в дол.

Пляшет вальсы тень, кружит

Между бледных стен,

Как молитву все твердит:

"Нужно взять их в плен!"

Смертью пахнет в доме том

Вечность долгих лет.

Там увидим, как мой дом

Гложет юный свет.

Там сойдется ночь крестом

Тихо, не спеша.

Не могу разрушить дом,

Он – моя душа.

Сочи, 08.03.95 года

Где я брожу один

Мокрые парка аллеи

Жаждут моих сапог.

Юности архиереи

Пьют белоснежный сок.

Смех и глаза антилопы

В чарах могучих ундин —

Тайны и святы тропы

Где я брожу один.

Полнится мозг бездумьем,

Плавает плавно мак —

Я над великим раздумьем

Сильный и смелый маг.

Полный мечты и уменья

Гордый палач пучин —

Реки текут забвенья

Где брожу один.

Только свобода до неба

Даст мне испить пустоты,

Вечного бега снега,

Долгого дня воды.

Трудного сна аспирина,

Лучше уж пусть аспирин —

Полны могил долины

Где я брожу один.

Сочи, 11.04.95 года

Мой ангел

Вплетается в воздух сырой и весенний

Отчаяние горной свирели.

Уже так далёки минуты последней

Задумчивой тающей трели.

Уже не потрогать мгновения страстной

Придирчивой тонкости песни,

Но понял я в ней, что конечно напрасно

Не прожили вечностей вместе.

Мой ангел! Ты знаешь все тайны желаний

И смысл одиноких раздумий.

Ты святостью полнишь минуты прощания

У мраморных стен полнолуния.

Ты тайно хранишь существа преступлений

В ларце Увядающей Силы,

Что ветреной птицы своё оперения

На подступах лунной могилы.

Я полон молитвы и отречения

От знания таен трактатов.

Мой ангел! Не бойся, всё – пляска лишь тéней

Под солнцем чужого заката.

Мы – дети у Дьявола, внуки у Бога,

Сливаясь в последних объятиях,

Накапаем воском у века порога

Слова мирового проклятья.

Сочи, 13.04.95 года

Хмель

Из засохших цветов надеваю венок,

Из промокших шелков надеваю наряды.

Не сберег я того, кто всё время был рядом

И стихов про любовь написать мне не смог.

Почему же заря улыбается мне?

Отчего же смеются морские пейзажи?

Белоснежной зимой показалась мне сажа

И рубин просиял на закатном огне.

К нам приходят отцы, к нам восходят извне

И с тоскою глядят на засохшие розы,

Растворяясь на стансах моей лакримозы¹,

Обращаясь в мотив заклинанием в вине:

«Выпьем, други мои, за весенние дни!

За расцвет хрусталя и узоры на море,

За орлов в нескончаемом небесном просторе!

За здоровье врагов и за строки мои!».

Сочи, 17.04.95 года

Мотивы Иуды

Пальцы вязнут в воске на бокале,

Нами обещания забыты.

Мы поем о грязи, о морали

И о том, как стены слов размыты.

Мы несем распятия на Голгофу,

Мы снимаем шляпы пред бесами —

Ты прости меня за эти строфы

И за стих, забытый небесами.

Были мы камнями в старых стенах

И бетоном, кроющем безумие,

Чувствовали пульс в холодных венах

В час, когда ровняли полнолуния.

Песни наши знают только ветры

И жрецы, сокрытые в пещерах,

Но молчат седые километры

О пустых прощениях и верах.

Нам знакомы камни и дороги,

Стоны и закаты суеверия —

Там чернеют мрачные чертоги,

Там слагают дикие поверья.

Там стоит пустынная Голгофа

И кресты, что принесли мы сами.

Господи, прости за эти строфы

И за стих, забытый небесами.

Сочи, 08-09.05.95 года

В темной комнате

Это было давно в бреду —

По тропинке лесной иду,

Воспеваю труды Дали,

Вспоминаю сны-корабли.

Напеваю мотив чужой,

Наступаю в сапог травой,

Я пью воду сухих ручьев,

Разряжаю ружьё в соловьев.

И курил папиросы «Луч»,

Расписался чернилами туч

На контракте с самим собой

И ставил печать – прибой.

Я смеялся смехом совы,

В первый раз был с собой на «вы»,

Воспевая труды Дали,

Проклиная сны-корабли.

Сочи, 10.05.95 года

Звездочет

Под колокольный звон от солнечных часов

Я запрягаю в колесницу стоны дыма,

Из тысяч лиц отчаянных отцов

Я отыскал прощающего сына.

Я стер улыбки с крапа старых карт,

И в миг боязни перед скрипом двери

Я из звезды придумал миллиард

В концах начала темного тоннеля.

Там голосила пьяная ундина

И я шептал значения чуждых слов:

«Я отыскал прощающего сына

Из тысяч лиц отчаянных отцов».

Сочи, 25.06.95 года

Огни Святого Эльма

Все двери закрыты —

Выхода нет,

Все мысли зарыты

В солнечный свет,

И спрятаны фразы

В глаза Сатаны,

Как в темные фазы

Мертвой луны.

У гор поднебесья

Полки храбрецов

Придания месят,

Ругают отцов.

Мечи и рубины

Горят в факелах,

Сжигают картины

И плоть в хрупкий прах.

И им, заражаясь,

Сплетают войну,

Крестам подражая

И самому дну.

Подайте алмазов

Голодной страны,

Как темные фазы,

Как утро луны.

Сочи, 26.06.95 года

Дочь

В фуриáнтэ² закружится день,

В черном танце запутает ночь,

Упадет невесомая тень

На мою не уснувшую дочь.

Я усядусь на крыши бордюр,

Свешу ноги в бездонность ночи,

Обману миллион авантюр

И огромные губы свечи.

Напою нараспев белый стих,

Забаюкаю мысли ко сну,

Нанесу три оттенка и штрих.

На мольберты небес глубину

Я вдохну. И шагну в эту ночь,

Заступлюсь за карниз и уйду.

(И моя не рождённая дочь

Взглянет вверх и увидит звезду).

Сочи, 15.08.95 года

Смерть весны

Страшно. Свечей белизна

Тихо и медленно тает —

Крылья сложила весна

И от зимы умирает.

Падает бархатный снег

На зеркала и ресницы,

Звезды замедлят свой бег

В звонких просторах страницы.

Перьями тихо кропя,

Поздно напившись в каморке,

Пишет сюжеты заря,

Плачет в оконные створки.

Странно. От скрипа двери,

Нервною ланью пугаясь,

Сказочной песни цари

Прячутся в буквы, ругаясь.

Вечность венчального сна

Эта печаль предрекает —

Крылья сложила весна

И от зимы умирает.

Сочи, 14.09.95 года

Ничего. Кроме фраз

Я безвременно стар,

Я нечаян и глуп,

Я разбойник-корсар

У девчоночьих губ.

Мои тайны зарыты

В шаманский экстаз,

Свечи вóлнами смыты.

Ничего, кроме фраз.

Я с собой исполняю

Тот старый вальсок,

Что в паркете растает

И войдёт в кровоток.

Мои судна разбились,

Матросы мертвы,

Обещанья зарылись

В рыданиях совы.

Влага девичьих губ,

Как божественный дар —

Я безвремен и глуп,

Я нечаянно стар.

Я пущу в эти вены

Дурманящий газ,

Будут крови и пены,

Станет смысл без фраз.

И напьюсь волчьим воем

В полночной тиши,

Как спиртовым настоем

Любви анаши.

Там, за тихой рекою

Похоронят тебя,

Перекрестят рукою,

Воспоют с алтаря.

В небо взмоют вороны,

Веселясь и смеясь,

Пряча перьями стоны

В свою черную масть.

Маловеры пойдут

Там, где зреет дурман,

Пусть они не поймут,

Что ты мертв, а не пьян.

Пусть запомнят меня,

Как жреца пустоты,

Как монаха, бубня

Наложившим персты.

Пусть утонут в морях

Моих стонущих глаз,

В берегах ноября.

Ничего. Кроме фраз.

Сочи, 26.09.95 года

Обитель отравы

Экзáрх³ взывает к божествам,

Сжигает плоть и травы.

Колдует, возносясь к верхам,

Во сферы к проклятым богам -

Он похоронит душу там

В обители отравы.

Спустилась ночь и год прошел,

А новый не явился.

Сошла на Землю пустота,

Великолепна и чиста,

А новый год к скале прибрел,

Сорвался и убился.

Слепцы увидели мираж,

Глухие услыхали гул,

Как отзвуки вражды,

Но то над гладями воды

Смеялся сумасшедший страж

И ветер дико дул.

На проклятой моей земле

Воссели Ми́нос⁴ и Эак⁵,

Радáмант⁶ с ними суд вершит.

Архангел бьется и трубит,

И гром гремит в его трубе,

И стонет тайный знак.

Морфей чеканит сажу снов,

Вселяет в них кошмары сил,

Но Зороа́стр⁷ с огнем идёт.

Несчастных он с собой ведет,

А кто не с ним – моря гробов

И тысячи могил.

Сочи, 11.11.95 года

Он

памяти Алексея Шмакова

Рано утром он ушел, захлопнул двери,

Рано утром он платил свои долги.

Он шатался у зажженной колыбели.

Он дрожал. Он слышал Их шаги.

Заколдован насмерть верным словом

Пьяный сад у моря и песок.

Плелся он за пожелтевшим гробом

И смеялся, что уйти не мог.

Сочи, 28.11.95 года

* * * (Убегали в бархат облаков..)

Убегали в бархат облаков

И дождем зализывали раны,

Просыпались от кошмарных снов,

Вырывались из зубов капканов.

Кто-то не хотел, чтоб жили мы,

Кто-то не хотел, чтоб умирали —

То бросал нас в ужасы войны,

То крутил по вековой спирали.

Сочи, 02.12.95 года

* * * (Улетать в окно…)

Улетать в окно

В тихий летний сад,

Разбивать крыло

И лететь назад.

Жить под весом призм,

Превращаться в пар,

Понимать, что жизнь

Не тюрьма, а дар.

Стать самими собой

И писать стихи,

Обрести покой,

Отмолить грехи.

Верить в тех, кто слаб,

Помнить всех, кто смог —

Тех, кто с виду раб,

А внутри как бог.

Сочи, 03.12.95 года

Она

Она хотела засмеяться

И бросить карты на сукно,

Святой водой к вину догнаться,

Но то был яд, а не вино.

Она хотела падать тенью

На камни старых мостовых,

В них примерять наряд осенний

Под гимн церквей и храмов стих.

Мечталось ей прильнуть губами

К губам таинственных имен,

И резать тишь садов шагами,

Считать, что это только сон.

Она хотела улыбаться

Кострам, где тлела синева,

Саму себя в стекле бояться,

Но ведь… Она была мертва.

Сочи, 09-10.01.96 года

Кто-то

(январский бред в четырех частях)

I

И оплавлялись свечи белым льдом,

И отдавали золотом картины,

Казались серебристым париком

Седые кудри старой паутины.

И рéквиемом таяли в ночи

Крадущиеся шорохи Кого-то,

Кто знает тайны, кто о них молчит,

Кого назвали этим странным «Кто-то».

На дне бокала снегом яд белел,

И обагрянен кровью был клинок

Того, кто не устал от этих дел,

Кого назвали «Чёрт» и сразу «Бог».

Летучей мышью в окна билась ночь,

В свечах и факелах дворца таился день —

Все знали, что ему уж не помочь,

И даже ночь – его немая тень.

II

Обвитые мечтою, как мечом,

Прокуривали тамбуры разлуки,

Заглядывали вам через плечо

И к морфию тянули свои руки.

И безразличен нам был небосвод

И все его светила и вершины —

Мы просто проходили бездны в брод,

А где и в бред, прокалывая шины.

Бессонными ночами под луной

В кальяны забивали мандрагору,

И догонялись сном в пути домой,

Следя за ним по бортовым приборам.

Мы были навигаторами лет

И Лордами Фарфорового Храма.

Вплетая в бред шекспировский сонет,

Мы выли: «Рама Кришна! Харе Рама!».

III

Но были вы бездарно холодны,

И жадно жрали спирт в своих подвалах,

Как яд метафорической луны

В корсетах узких на парадных бáлах.

И сложности в вас было, как в нуле,

Как в «дважды два». Глотая пену смысла,

Вы плыли православием в алтаре

К Отцу и Сыну. И вовеки присно.

Мы ненавидели ваш черный ум

И тонкость пальцев в баритоне лета,

Под опиум клаустрофобных дум

Хотели солнцем выжечь веру света.

Но вы пытались подло нас убить

И в спину целились расчетливым прицелом —

Помыслили единственными быть

В своём лишь сне неповторимым Белым.

IV

Потухли свечи и взошла луна

Оттенком солнца в полотне гардины,

Но во дворце всем было не до сна

Из-за весны и старой паутины.

В высоком кресле посреди ночи,

Уставив взор в камин потухших гротов,

Сидел тот Кто-то, кто давно молчит

В трясине дум долинного болота.

Перебродило водкою вино

В бокале из высоких снов и терций,

И в поцелуе вспенилось оно,

И поджигала спиртом зиму сердца.

И загуляла в скалах его дочь,

Быть может с полнолунием – сном пороков,

И щурилась гиеной ведьма-ночь

На спящие глаза дворцовых окон.

Сочи, 31.01-04.02.96 года

Узник

Я ненавидел старый дом

И эти стены

За их тюремный профиль

На заре,

За то, что в них я резал

Свои вены

И выл, как пес

В дырявой конуре.

Я ненавидел слабонервных и

Пророков,

И в тесноте церковной

Плен Огня,

Но больше ненавидел

Свои строки,

Что как наркотик

Мучили меня.

Сочи, 25.03.96 года

из альбома «За пределом» (1996 – 1997)

Свобода

Песня для другой стороны

Ее звали просто – «Свобода»,

Когда свет упал на колени,

И кровавые серп и молот

Вознесли кого звали Ленин.

Ей отрезали слух и память

По желаниям иноверца,

И мир понял, что можно ранить

Лишь идеей в самое сердце.

Его слуги сожгли Карфáген,

Полоснули по старым ранам,

И подняли красные флаги

Над сараем, что раньше был храмом.

Ее звали просто. «Свобода».

Даже в камере, где ждут смерти,

И в холодное время года

Её плен охраняли черти.

Вольск, 01.11.96 года

Кватернион (логика «Кто-то»)

I

Таинственной болезнью, ломкой губ

Проснулось солнце стонущим зенитом,

Тяжелым маршем водосточных труб

На крыше, где сидела Его свита.

В подвалах опустевшего дворца

Алели свечи и взывали трубы,

По кругу плыли тени без конца

Оков зари – напоминаний грубых.

Кипел на пальце перстень Сатаны,

Висели в воздухе минуты и картины —

Дарил Он утру белые цветы,

Придуманные под лидокаином.

Иглой стонал крылатый горизонт

И изливал в пространство капли яда —

Они сжигали свой холодный фронт,

Похожие на ангелов из Ада.

II

И Он вознесся к пыльным небесам

В пещеры грома – облачные дзоты.

Вподобие базарным чудесам

Он оставался тем же самым Кто-то.

Куски зари горели кровью сов.

Расшиты в покрывалах, впеты в лето

Хрипели кони от своих оков,

С печальным скрипом ехала карета.

Остывший цвет испепелённых слов

Обуглился в засолнечных венчалях,

И слышал Кто-то постоянной зов

Пустых подвалов – капищ для печали.

И кучер повернул коней назад,

Когда сверкнули звезды бликом стали —

И голос стих, и свечи не горят,

И задохнулся Кто-то в этих далях.

III

А выси стали страшны – лед и взгляд,

Ворчание безумцев в доме скорби.

Один был слеп, другой почти что свят,

А третий – стих, изнеженный любовью.

Шприцы зари впивались в вены гор

Лесов. Там ткали судьбы гороскопы

И шли солдаты яда в свой дозор,

Растаптывая сапогами тропы

В ипритовый⁸ приют. И ведьма дней

Кидала корни зла в отвары мрака,

Бредовый смысл немыслимых идей

Пророчила, готовилась к атакам.

И космос под колесами был спел,

Но грустный всадник под лидокаином

Играл с огнем и молча песни пел

Висевшим в воздухе минутам и картинам.

IV

Остыли слёзы у причалов глаз,

И блики солнца испарились спиртом,

Как бледный свет в период лунных фаз

На крыше, где сидела Его свита.

В подвалах опустевшего дворца

Потухли свечи и ржавели трубы —

Был монохромен цвет Его лица

И в поцелуе мертвом слиплись губы.

Читал псалтырь в окно, кричал псалмы,

И стон подвалов больше не был слышен.

В темницах тела, взятого взаймы,

Задушенного благовонием Вишну⁹,

Сплетала трель отравою свирель

И смерть дарила – черную усладу,

А мы взрывали дымом акварель,

Похожие на ангелов из Ада.

Вольск, 17.12.96 года

* * *(Взрывайте солнце…)

Взрывайте солнце

Стонущей луной

И режьте нервы

Лезвием разлуки,

Чтоб капал на песок

Кровавый гной

И лопались

От напряжения руки!

Вводите танки

В сны, как в города,

И рушьте жизнь

Бетоном и асфальтом,

Где молча спит

Зеркальная вода

И похоронен

Старый сплин Гуайта!¹⁰

Прославьте смерть

Монашеским крестом,

А сумасшедших

Обрядите в рясы,

Чтоб до утра

Дошли своим путем

Шесть главных струн —

Шесть первобытных масок!

Затмив свой день,

Облейте ядом сон

И беспредельность

Спиновых значений,

Где затерялся

Мой Кватернион

Вселенной мертвых слов

И тленных мнений!

Вольск, 09.01.97 года

из альбома «З.М.В.В» (1997 – 1998)

Лети!

Медленно птицы уходят в зарю.

Тонким штрихом на ветке коралла,

Верой спасения в глазах кардинала,

Розовым сном моему королю.

Белые пальцы. Колючий забор.

Черные вышки и тихие песни —

Ты далеко, но, наверное, мы вместе,

Если однажды не щелкнет затвор.

Если под вечер не скрипнет петля

И не появятся сны в униформе —

Буду стоять на уездной платформе

И провожать в долгий путь поезда.

Вольск, октябрь 97 года

На века

Неизвестно зачем,

Непонятно куда

Твои черные мысли

Уносит вода,

И стремятся снега

Схоронить навсегда

Мой покой на земле,

Где немые стада

Грустно топчут луга,

И чья-то рука

Вознесет берега

До небес. А пока

Я останусь с тобой

Без причин и немой,

Но согретый строкой

И отпетый рекой —

Той рекой с бесконечной

Священной водой,

И рукой, что возносит

Скалистый прибой

Над тобой, надо мной

Где укажет святой,

На погост и покой

На года, на века.

Вольск, 05.04.97 года

Сюда

Здесь нет идей, здесь нет дорог,

Здесь каждый сделал все, что мог,

Нас полюбили лишь за то,

Что мы держались за курок.

Звонок в фойе. Пустая дверь —

И сосчитай их всех теперь,

А вьюга, что ворвалась в дом,

Бьет стекла, словно дикий зверь.

Замок, засов. Смотри. Иди

Дорогой той, где шли цари

И пели птицы о кострах

Бетонной и пустой любви.

И я был смел, и я кричал

Тем тварям, что сожгли причал.

Здесь каждый сделал все, что мог

И каждый, исходя на крик, смолчал.

Сюда брели всю жизнь прожить,

Любить, бросать, других любить,

А уносили их в гробах

И крови с нас уже не смыть.

Церковный звон. Господень дар

И тот же все: «Аллах Акбар!» —

Попробуй в эти дни зайти

Простой, как дети, superstar.

Вольск, 14.04.97 года

* * * (Он стоял и смотрел…)

Он стоял и смотрел

На дом, который молчал,

Он был бледен и бел,

Он оставил последний причал.

На холодную землю

Он лег лицом в траву —

Он-то верил, что сны

Теперь никогда не найдут.

Вольск, 20.06.97 года

Двадцать один аморфеоз

Уходил под воду,

Улетал под мины

Долей кислорода

На больные спины,

Он ломал спирали,

Он срывал печати —

Все его достали

Даже Богоматерь.

Грыз асфальт зубами,

Трогал снег ресницей —

Все его предали

И пришлось стать птицей,

Как остатком спирта,

Как осколком водки

Под последним кайфом

Передозировки.

Он прощал и плакал,

Он смотрел и видел,

Как один зевака

Небеса обидел.

Он сидел на многом,

Он терпел немало,

Когда спорил с богом

Или с чем осталось.

Метадоном белым

Он спасал пропавших.

Красногубым пéром,

Королем не ставшим,

Он пером кололся,

Если шприц тупился,

Слеп, кричал и ползал,

Плакал и простился.

Заполнял журналы

И учетный номер

Ставил тем, с кем мало

Или много вспомнил.

Все летели к черту,

Всё в Аид спускалось —

Он уже растертый

В аспирин и в жалость.

Жмут тугие лямки

И воняют ноги —

Снова под «афганкой»,

Снова мы не боги,

Мы – ненужный мусор,

Мы – большая урна

Всё в которой грустно,

Всё в которой дурно.

Наплевать на рифмы

И наказы старших,

Налетев на рифы,

Став на вечность младше,

Отпустив бородку,

Осушив поллитра,

Как осколок водки,

Как остаток спирта.

И теперь шинелью

Утираем слезы,

Мы корчуем ели,

Чтоб сажать березы.

Плоскостенный камень,

Плоскогубый ветер —

Мы рожаем знамя,

Мы уже не дети.

Ну а он, как глина

В килограмме соды

Улетал под мины,

Уходил под воду,

Из незримой пушки,

Убивал не спящих;

Войны – не игрушки

Здесь сыграешь в ящик.

Что мне делать с тенью,

Подбирая пулю,

Упиваться ленью

И крутить ей дули?

Я – большая сфера,

Я – глоток цикуты,

Я знаток Гомера

И убийца Брута.

Под водой, на иле,

С миной, под цепями,

Я – кусочек пыли

В оркестровой яме.

Вольск, 02.04.98 года, 21:00

К тайне Сим

Без дна и крыши. Без тебя.

Без нежных рук и белых снов

Я постигаю смысл огня,

Как свет собора без крестов.

В полночной краске летних дней

Я обручусь с моей мечтой,

И оседлаю тех коней,

Что в ночь уводят за собой.

Я буду странник и монах

Твоих шагов – шагов любви,

Пусть будет зло, пусть будет страх —

Ты только молча позови.

Своим дыханием на стекле,

Что держит, словно бездну, ночь,

И что не сможет Сатане

В его движениях помочь.

Ты помолись… Я буду слеп,

Как зомби запаха волос,

Я между звезд найду ответ —

Ты только в них вдохни вопрос.

И я вернусь к твоим глазам

И к пантомиме бледных рук,

Я нагадаю по слезам,

И заново начнется круг —

Дорога вниз путем наверх

Зарядит пульсом мой маршрут,

И я уйду искать для тех,

Кто в коме остается тут.

Ты будешь ждать, читать псалмы,

Взорвутся солнце и луна,

На самом деле это – мы

Без чистых мыслей и без дна.

Вольск, 24.06.98 года

Но все-таки месса

Точеные губы сжимались в систему

И медленно плыли по каменным рекам,

В себя поглощали кровавую пену,

Излитую в воды больным человеком.

Прищурился город в ехидном оскале,

Набросил сеть улиц на голое тело,

Вгрызалось под кожу все то, что ласкали

Мы будучи старше последним пределом.

Крючки тротуаров ловили наш запах

И рвущийся в клочья живой эпидермис,

И красные пятна в чудовищных лапах

Тащил в свои норы немой иноверец.

Врывались в плюсы перекрестков трамваи —

Электроживотные, дети прогресса,

Варилась в бульоне инстинктов желаний

Не черная даже, но все-таки месса.

Вольск, 26.06.98 года

из альбома «Никому не» (1998)

*** (Плавно плавит гроза)

Плавно плавит гроза

Парафин твоих лет.

Он старинный поэт,

Он дрожит, он слеза

На лице всех ветров,

На конце тех начал,

Где, как ты, я кричал,

Но не слышали слов.

И в пустынях дворов,

И на свалках больших,

Обернувшийся в стих

Пионерских костров,

Отравляющий газ

Мне махнет под ребро.

Он, как шелк, серебро

Плавно сплавит в пластмасс.

Вольск, 16.09.98 года

Вечная платина

Напряжения мыслей

Через взгляды историй

Стать готовы убийцей

И сподвижником боли,

В нас закапав кристаллы

И взрываясь от страха,

Как чужие порталы,

Как последняя плаха.

Космогеновой пудрой

Запудрив, что было,

Просыпается утро

В белой пене от мыла.

В тонкой власти кефира,

В свежесваренном кофе

Я хожу по квартире,

Как Иисус по Голгофе.

Телефонят и пишут,

Кто остался за дверью,

Пусть они не услышат,

Как скребутся к нам звери —

Белогрудые птицы

С серебром вместо крови

Стать готовы убийцей

И сподвижником боли.

Зачеркнув календарный

Год на миг переправив,

Мы за все благодарны,

Чаевые оставив

Всем лакеям подъездов,

Всем маньякам на свете,

Депутатам партсъездов

На email в интернете.

Так давайте напьемся,

Наливая и плавя,

И на утро проснемся

Брови в зеркале править —

Выпьем литр текилы

И поспорим о мире

С белой пеной от мыла,

Со следами кефира.

Вольск, 17.12.98 года

Сбитый с ног

Механизмы железной любви

Поглощает холодный огонь,

И усталость металла равна

Красоте электрических звезд.

От распада молекул тепла

Мне спокойно и тихо в тебе,

И горит сумасшедшая ночь

В белом море тугих простыней.

Говори мне о дальних садах,

И о солнце, что сдáлось врагам,

О предательствах желтой луны,

Обо всём, ведь мы еще здесь.

Я не верю уже никому,

Даже чистой и белой тебе —

Я как будто и не был с тобой,

Потому что не чувствовал джаз.

Вольск, октябрь 98 года

из альбома «Дримз» (1999 – 2000)

Наутро

Через бурю, через гром,

Через десять тысяч лет,

Под резиновым теплом,

Под люминесцентный свет

Наглотались темноты,

Надурманились рекой,

Как последние скоты

Мы уходим за весной.

Поиграв в блестящий пух,

Истерзав невинность слов,

Мы пытаем мысли вслух

Про напившихся богов,

Про потерянные дни,

Про насилующий асфальт,

Про пути, где шли они

В свой последний Бухенвальд.

А наутро брызгал свет,

И в похмелье белых стен,

Мы вскрывали, как паштет

Теплотрассы бледных вен.

Вольск, 19.02.99 года

Откровения

Знаешь, я был много раз с темнотой,

Я был её перламутровый раб —

Темень играла с моей наготой,

Как с голой жертвой играет сомнамб¹¹.

Я видел ночи немые глаза

И разговаривал с белой звездой,

Капал в туман, будто неба слеза

И уводил полземли за собой.

Знаешь, я стал перфоратором снов,

Я научился плавить металл,

Чтобы потом для извечных оков

Странный Морфей его в цепи ковал.

Чтобы курили желтый ислам

И христианство в иконах зажгли —

Веришь, я может быть был даже там,

Где от пространства остались угли.

Вольск, 12.03.99 года

Небо без облаков

Горят кострами наши мечты,

И плачет воск, и капает в снег.

Тогда, когда мы были на «ты»

Меж нами сидел чужой человек.

И я чужой. И время не то,

И слезы нас в память зовут.

К тебе вернусь лет через сто —

Я сам себе и король и шут.

Мы плачем, как оттепель бледной весной,

И стынем. Мы – желатина стакан.

Когда-то я был болен тобой,

Как смертью больны зарин¹² и зомáн¹³.

И письма наши похожи на прах,

По коему стонет взорванный плач,

Я понял в крови языческих плах,

Что сам себе и судья и палач.

Когда-нибудь. Может. Будет любовь

Дрожать в знаменах наших полков —

В старье подъездов, в вони дворов

Мы станем небом без облаков.

Струна, ошибаясь, делает джаз,

И тянет нервы эта струна.

Такую боль я видел не раз —

Я сам себе и солдат и война.

Вольск, 31.03.99 года

* * * (Накорми меня светом…)

Накорми меня светом

Фар на забытых дорогах,

Я устал от движений

Бега от собственной тени.

Я был радостным летом,

И это – совсем неплохо:

В мягкой поступи лени

Терзаться в волнах значений..

Ты ведь помнишь, как вместе

Мы гуляли по лужам

И ловили костры

Водой кривых отражений.

Ты хотела невестой

Войти в эту зимнюю стужу

Как итогом игры,

Где я устал от движений.

Надоело писать

Пером неровные буквы,

Ставить точки на том,

Как все в этих днях нереально.

Кто же смог бы нам дать

Такие часы и минуты,

Где б остались вдвоем

В тишине эрегируемых спален.

Где сказали, что ночь

Сохранила все стремные тайны

Наших сломанных рук,

Ищущих лето в пространстве.

Где звезде не помочь,

Что падает в дебри окраин,

И сердец ее стук

Учит луну улыбаться.

Вольск, 22.04.99 года

* * * (Поцелуй меня так…)

Поцелуй меня так,

Чтобы стало тепло,

Чтобы горький коньяк

Наливался в вино.

Я хочу помнить сны,

Я хочу знать о том,

Как богиню весны

Ты смешала с дерьмом.

Знать пугающий скрип

Твоих старых дверей

И почувствовать грипп

В организмах людей

Где стирали черты

И пророчили грязь,

Мы сжигали мосты

Как последнюю связь.

Вольск, 08.09.99 года

На пыльных мостовых

Я жду тебя под пылью мостовых,

В немых кафе, где прячут в зеркалах

Свою любовь и этот странный стих,

Что я писал иголкой на руках.

Я жду тебя во взглядах тех людей,

Что не бояться заходить сюда,

Чтобы открыть безумие идей

И не вдохнуть в них жизни никогда.

Я знал тебя, как знает свет звезды

Свой долгий путь с начала до конца,

Как помнят рыбы скользкий бег воды

И понимает смертник цель свинца.

Я провожал тебя закатом в ночь,

Встречал рассветным криком голубей —

Я смог бы все, чтобы потом не смочь

Забыть тебя в названиях этих дней.

Ты уходила, плача в образа,

И возвращалась с ветром налегке —

Горели сказкой дикие глаза,

Облизывая розу на руке.

Ты умирала, но не в этом суть —

Мне говорили плакать на кресте,

И что тебя во веки не вернуть…

Ты воскресала рифмой на листе!

Я жду тебя, теряясь в именах

И телефоном космос обзвонив,

Прощупав преисподнюю в зеркалах

И рай на тысячи лет опередив.

Ты приходи, я приготовлю сон,

Я накурю постель, расплавлю воск,

Я буду выть с волками в унисон,

Чтоб ты вошла калибром в бледный мозг.

Вольск, 08.06.99 года

* * * (Он был в миллионах вселенных…)

Он был в миллионах вселенных,

Он знал миллиарды галактик,

Расстреливал военнопленных,

Как сотни движений и статик.

И тысячью глаз в атмосфере

Он видел, что падает космос,

Он был только облаку верен,

Хоть это и было непросто.

Ковал сапогами железо

И чувствовал время дрожанием,

Разрядом из серии «пьеза»

И музыкой солнцестояния.

Он верил, что мысль бесконечна,

Что боль искажает пространство,

И сказка все так же беспечна,

Как господа белое братство.

Вольск, 01.07.99 года

Вечного скитальца

Долетай до неба, возвращайся снегом

Мягким и пушистым в грубость моих пальцев,

Пролети над ветром легким тоном бега,

Жестом неумелым вечного скитальца.

Я возьму в ладони холод блеклых красок,

Все твои миноры и немного дальше,

Ты растаешь в страшной сути лисьих сказок,

В грусти томных песен без единой фальши.

Ты заплачешь солью радости и смерти,

Превратишься в воду, растворишься в теле.

У нас станет лавинг, у нас будут дети,

Только донести бы мне тебя в постели.

Только б тронуть чудо в пламенных ладонях

И успеть заметить на щеках багрянцы.

Пусть рыдает ветер – он тебя не тронет,

Я спасу одежды вечного скитальца.

Вольск, 12.09.99 года

Музыки убийца

Отмывая этот странный полдень

Золотым песком в руках бродяги,

Мой Иисусе ни на что не годен,

Разве что сколачивать коряги.

Разве что взбираться на Голгофу

И рыдать оттуда чистым словом,

Что сплетут в мирские катастрофы,

Ангелы развеют по дорогам.

Это всё усталость от скитаний.

Я намажу кровью свои уши,

Чтобы превратиться в странца маний,

Чтобы хоть безумный стал бы слушать.

Я глотаю пыль дорог на плаху,

Я измазан в черной едкой пыли,

Я молюсь и жалуюсь Аллаху

Все о том, что подвиг мой забыли.

Я грызу как белый сахар камни,

И ломаю зубы, и рыдаю —

Может быть хоть так, стучась во ставни,

Попаду в ништяк чужого рая.

И срезаю крылья альбатросам,

Вырываю плавники дельфинам,

Понимаю, что войти непросто

В двери неба, прошагать по спинам,

Изломать суставы каблуками,

Высосать мозги и стать богаче —

Я играю в песни с кандалами,

Надевая робы от Versace.

Мажу щеки пеплом и росою,

Пришиваю крылья мертвой птицы —

Я глаза от света фар прикрою,

Когда стану музыки убийцей.

Вольск, 05.10.99 года

Ариведерчи

Обломкам снов, разбитых дном земли,

Обрывкам фраз, разорванных рекой,

Поют arrivederci корабли

И сумерки уводят за собой.

Они идут туда, где нет причин,

Где режет руки лезвие границ,

Они летят в туман, где пилигрим

Кормил мечтами пленников гробниц.

Их флаги реют на сухом ветру,

Их юнги, как один, больны луной,

Их капитаны преданы костру

Обрывков фраз, разорванных рекой —

Как грациозны жесты этих рук,

Как мимолетны. Только посмотри,

Когда они придумают подруг,

Из виски выжимая сок любви.

У них нет правил. Правила – дворам

И улицам забытых городов.

Они приходят в снах к печальным нам

И ужасают азбукой шагов.

Вольск, 02.12.99 года

Три глотка

Три глотка воды

Между сотен дней,

Я ищу следы,

Я купаюсь в Ней,

Ради трех глотков,

Ради тонких стрел,

Я на все готов,

Я горяч и смел.

Где дрожит свеча,

Где убьет в упор,

Руки палача

Лягут на топор —

Плаха всех простит,

Небо стерпит всё,

Ладан воскресит,

Бог возьмет своё.

Бесконечно пьян

Влагой серых стен —

От дверей к дверям

Грустный манекен,

Я ищу восход

Средь кромешной тьмы,

Православный брод.

В атеизм зимы

Надеваю тень,

Как чужой парик,

И пугаю день,

Когда страшный крик

Обагрит копье,

Искалечит меч —

Небо стерпит всё

В силе своих плеч.

Три глотка воды

Я отнял у Них,

До большой беды

Исписал свой стих,

Но зиме теплей

От нелепых слов —

Я купаюсь в ней

Ради трех глотков.

Вольск, 15.01.00 года

* * * (Укройся теплом прибрежных границ…)

Укройся теплом

Прибрежных границ,

Прибежищем птиц,

Мечтою корон.

Расслабься и пей

Из боли вино —

Теперь все равно,

Что будет скорей.

Оттай и беги

К чужим берегам,

Где горный ашрáм¹⁴

Считает шаги.

Восстань и дыши

Морскою водой,

Где я, как немой.

Там нет ни души.

Вольск, 03.02.00 года

* * * (Бежать туда, где нет дорог…)

Бежать туда, где нет дорог,

Идти по млечному пути,

Осыпать золотом порог,

Искать надежду и найти.

Лететь к луне на двух крылах,

Купаться в свете ярких звезд,

Там победить последний страх

И стать прощением в сути слез.

И плыть туда, где острова

Расскажут сказки о земле,

Где испаряется вода

Красиво, в гаснущем огне.

Считать последние шаги,

Увидеть солнце у дверей,

Понять, что новые враги

Мелькают мне среди друзей.

Ловить те розы на руке,

Которые любила ты,

И замечать, как на курке

Цветут прекрасные цветы.

И стать рекой без берегов,

И быть огнем, и верить в свет,

И потеряться в дебрях снов,

Найдя немыслимый ответ

На искалеченный вопрос.

Вольск, 17.02.00 года

Всё тебе

Всё тебе – до последнего края земли,

До конца наших дней, до следов на песке,

До последней кровинки в румянце зари,

До свечи в моей бледной дрожащей руке.

Для тебя – литургии вечерних молитв,

Тишина, что главнее их таящих слов,

Крик стервятника в поле языческих битв

И мечта из хрустальных небьющихся снов.

О тебе серенады под плач дивных струн,

Отречения рифмы несмелых стихов,

О тебе говорят голоса древних рун —

Шепчут знаки наследники старых богов.

За тебя я готов облететь белый свет,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Lacrimosa – это часть «Dies Irae», секвенции в реквиеме. Её текст на латыни происходит от 18-й и 19-й станс секвенции (здесь и далее – примечания автора, исходные данные для примечаний взяты из Википедии и других свободных источников в сети Интернет).

Вернуться

2

Фуриантэ – разновидность матеника, прародителя вальса.

Вернуться

3

Экза́рх (греч.– «зачинатель», «начальник хора», «руководитель, глава») – изначально руководитель хора в Древней Греции. Позднее – титул руководителя, в частности, верховного жреца в Древнем Риме (понтифика) и верховного правителя крупной провинции в ранней Византии.

Вернуться

4

Ми́нос – легендарный царь «столицы» Древнего Крита – Кносса.

Вернуться

5

Эак (также Аяк или Ойак) – персонаж древнегреческой мифологии, сын Зевса и царь острова Эгина, отличавшийся справедливостью и благочестием.

Вернуться

6

Радама́нт – в древнегреческой мифологии сын Зевса и Европы, брат Миноса и Сарпедона.

Вернуться

7

Зороа́стр – основатель зороастризма (маздеизма) – второй из известных монотеистических религий; жрец и пророк.

Вернуться

8

Ипри́т (или горчичный газ) – боевое отравляющее вещество кожно-нарывного действия.

Вернуться

9

Ви́шну – верховное божество в вишнуизме.

Вернуться

10

Станислас де Гуайта – французский поэт, обосновавшийся в Париже, специалист в эзотеризме, каббале и европейском мистицизме.

Вернуться

11

Сомнамбули́зм (от лат. somnus – «сон» и ambulo – «ходить», «передвигаться») – расстройство парасомнического спектра, при котором люди совершают какие-либо действия, находясь при этом в состоянии сна.

Вернуться

12

Зари́н – фосфорорганическое отравляющее вещество нервно-паралитического действия.

Вернуться

13

Зома́н – фосфорорганическое вещество, бесцветная жидкость, имеющая, по разным данным, запах яблок, камфары или слабый запах скошенного сена. Боевое отравляющее вещество нервно-паралитического действия.

Вернуться

14

Ашрáм (санскр.) – обитель мудрецов и отшельников в древней Индии, которая обычно располагалась в отдалённой местности – в горах или в лесу.

Вернуться