Дмитрий Прохоров
Человек, который начал жизнь заново. Сборник рассказов

Последствия

1

Мы скучали по сцене. От того еще волнительней. Скучали и наши фанаты. Фраза «мы вернулись ради наших фанов» звучит красиво, однако это не главная причина. Для себя – вот суть.

Пришло время подтвердить каждую строчку наших песен.

«Жизнь раскачивает тяжело, но я качаю тяжелее»¹ – то, что нам придется доказать в ближайшие полтора часа. Знать бы, что многие песни про внутреннюю силу, про твердость характера и истинную доброту окажутся пророческими, я бы… Нет, черт возьми, я вновь прошел бы этот путь. Вновь стал бы тем, кто я есть. Со всеми потерями, со всеми травмами, депрессиями и слезами.

Звучит напыщенно, но это мой путь. Мой и, конечно, парней. Потому что мы прошли через все это вместе. И хвала всем богам, вернулись тоже вместе.

Возвращение могло состояться куда раньше, года на два так точно. Но, когда вы все узнаете, у вас не возникнет вопросов. Я не жалуюсь, нет. Наверное, до сих пор не могу поверить, что вновь сижу за барабанной установкой в ожидании начала шоу. Что парни на первой линии готовы взорвать воздух тяжелыми гитарными риффами и сносящим своей энергетикой вокалом. Что зрители уже три минуты скандируют наше название, а их сегодня собралось ой как много. И все они пришли исключительно ради нас.

Еще раз проверяю крепления стоек тарелок. Уверен, они в полном порядке, но это волнение, и я никак не могу побороть его. Ладони мокрые, палочки плохо держаться в руках. С большой долей вероятности к пятой песни у меня уже наметятся мозоли от напряжения. Даже тряпка, которую кладу себе под задницу не спасает. Это не ладони – это фонтаны!

Дыши. Давай. Вдох. Выдох. Еще раз. Легче, заметно легче. Не сбивайся с ритма. Продолжай.

Закрываю глаза и прохожусь по каждому элементу ударной установки.

Слева направо по тарелкам: хай-хэт, довольно низкий, как раз под наш строй; малый крэш, тоже низкий, чтобы не сильно выделяться на фоне большого крэша; райд, который я не использую по назначению, а сделал из него самый низкий, самый шумный крэш; чайна – моя детка, любимая тарелка, шипит как бассейн с ядовитыми змеями.

Второй ряд – барабаны: малый том, который на самом деле средний, опять же, чтобы не выбиваться по тону, флор том, настроенный сухо, без лишних обертонов, по звучанию ближе к бочке; малый – пробивающий дробовик, по материалу – металл, звонкий, четкий.

И бочка, настоящая пушка. То, о чем я переживаю больше всего. Пробую левую педаль. Носок стоит уверенно, работает лучше, чем в самые лучшие времена. Все ровно. Пробую правую…

– Мэтт, – это Джейк. Сегодня без привычной кепки. Он опирается ногой на бочку, но не для того, чтобы выглядеть крутым. Шум от толпы заглушает его голос, и он хочет быть максимально близко. – Что бы сегодня не произошло, знай – ты мой герой.

В носу начинает предательски щекотать. Я кладу палочки на малый барабан, складываю руки сердечком. Это не сарказм, не игра: я правда люблю его и остальных парней.

В ответ он показывает мне бицепс, как бы говоря – будь сильным. Бежит к микрофону. В тот же момент вступает гитара. Парни специально предложили сделать первой «Лавину». Длинное и просто гитарное вступление даст нам дополнительные сорок секунд на «акклиматизацию». Кроме Джейка. Он уже ревет в микрофон, а вместе с ним и каждый в трехтысячной толпе:

Я не могу не повторять эти слова снова.

До тех пор, пока дыхание не уйдет, и моя грудь не упадет.

Неважно, где я был. Не могу сдаться и закрыться.

Просто вдыхаю, выдыхаю и начинаю.²

Это истина для каждого из нас. И нам пришлось доказывать, что слова не были пустым звуком. Именно пришлось, потому что никто из нас не хотел такого развития. Ни один здравомыслящий человек не пожелает себе подобной участи.

Заканчивается еще одно четверостишие. За ним начнется забойный хардкорный ритм, который заставит толпу бесноваться, закружит ее, вынудит выплеснуть все, что скопилось за долгое время.

И нам тоже есть, что сказать.

Раз-Два-Три – погнали!

2

Я бросил считать количество пройденных городов. Всегда запоминаю первые два, может, три, и последний. Остальные в насыщенном туровом графике выпадают из памяти, да простят меня наши, без сомнения, лучшие фаны.

У меня есть еще одно оправдание: этот тур – самый продолжительный за всю нашу историю. Сейчас проходит лишь первая его часть. Шестьдесят три концерта в штатах за семьдесят пять дней. Да, пускай часть из них будет проходить на фестивалях, где, помимо нас, еще тьма других ребят, причем куда более именитых. Для нас это шанс расширить число фанов, заявить о себе любителям Nine Ich Nails, NoFX и Slipknot, представленных в хедлайнерах.

После первой части тура у нас будет три недели выходных, первая из которых пройдет как после оглушительной пьянки. В это время мы обычно сидим дома, втыкаем в сериалы и питаемся исключительно через службы доставки. В общем, ведем вполне себе комфортный образ жизни среднестатистического овоща.

Наверное, только один Киран не выключается из процесса. Он редко отлипает от гитары. Постоянно придумывает новые рифы, мелодии и, конечны, брейкдауны³ – самая любимая мною часть наших песен.

Знаю много банд, у которых музыка строится исключительно ради брейкдаунов. Слушая такие треки, ты не запоминаешь ничего, кроме этой «музыкальной пустоты». А если уж исполнитель технарь до мозга костей, то и брейкдаун может пройти мимо слушателя из-за своей замудрености – не будет качать.

Но Киран не технарь. Он музыкант. И хорошая техника игры нужна ему не для подкрепления чувства собственной значимости, а для того, чтобы музыка звучала качественно и трогала сердца слушателей.

Моя мать до сих пор не понимает, как можно трогать сердца музыкой, где только шум, грохот и дикий крик Джейка. Ее можно понять, равно как и она принимает нас. Все-таки звучание современных групп совсем другое. Даже прожженные металлисты из восьмидесятых считают нашу музыку чем-то недостойным их придирчивого уха: слишком агрессивно, слишком зло, нет соло на гитаре на полторы минуты – зачем вообще такая музыка?

Но мы есть, мы существуем. Число наших фанов неуклонно растет, а каждый новый альбом удается лучше предыдущего. И вот, когда уже думаешь, что лучше некуда, Киран приносит новый разрывной риф с мелодичной темой, Джейк накладывает на него историю борьбы с обстоятельствами и самим собой, мы с Крисом и Дастином вносим предложения по доработке и вуаля – наш последний альбом перевалил за первую сотню американских чартов и вошел в европейские. И это для группы, которую сложно отнести к хардкору или металлкору. По сути, мы – выкидыш панка и металла. Очень удачный выкидыш, позволяющий нам оставаться собой, при этом комфортно ощущая себя во второй, может быть, третьей когорте топов тяжелой музыки. В мире, где звезды рождаются и умирают каждые три года, это дорогого стоит.

Удивительно, но Киран не спит – что-то бренчит вместе с Дастином. В туре обычно он только этим и занимается. Вообще, он довольно закрытый, его мало интересуют дела семейные. Кажется, что он целиком и полностью отдал себя музыке. Не подумайте, он никакой не затворник. Со своими он открыт и весел. Но всегда есть ощущение, что в любой компании он немножко не в своей тарелке. Поэтому его кровать в туровом автобусе находится в самом хвосте, еще и занавешивается шторкой.

Я в группе не с самого основания. Да и барабанами начал заниматься только в старших классах, когда многие уже были на полпути к величию Майка Портнова или Вирджила Донати. Кстати, девяносто девять процентов там же и осели.

В школе на одной из пьянок мы решили сколотить свой бэнд. Вдохновлялись Nirvana, Offspring, Green Day – в общем все вертелось около панка. Эти группы так и остались в моем сердце. Однако более всего меня зацепил Infest от Papa Roach. В то время их драйв, их эмоциональный посыл стал прорывом для меня четырнадцатилетнего. Я отчетливо осознал, что музыка – не набор нот, выстроенных в гармоничном порядке, не использование определенных эффектов на гитаре или причудливых тарелок с отверстиями по всей площади, не бешенные ритмы и цепляющие тексты о смысле жизни. И, конечно, не совокупность всего вместе взятого.

Музыка – то, что мелькает между строк, связующая, вдохновляющая жизнью нить. Твое отражение. Ты можешь делать хорошую музыку, будучи пустым. Тогда это называется «продукт». Даже если продукт зацепит тебя сейчас, то не сможет сделать этого повторно. А музыка… это как заново влюбиться в одну и ту же женщину.

В четырнадцать лет я думал так же, с той лишь разницей, что мыслил не так ясно. Тогда же я решил, что буду пробовать, искать свою команду до тех пор, пока не смогу не просто слушать то, что мы играем, но и стать фаном собственной группы. Это все равно, что полюбить собственный голос, записанный на камеру телефона в случайном видео.

С Крисом мы встретились в колледже. В то время он играл в трех группах. Где-то выступал вокалистом, где-то только играл на басу, где-то все сразу, да еще и писал тексты с призывами свергнуть правительство. В то время он постоянно красил волосы. Использовал только черный и белый цвета. Самой популярной для него стрижкой в те годы был короткий черный ежик с белым ирокезом по центру, который он ставил перед выступлениями.

– Я слышал, ты играешь в какой-то группе? Забыл название, – Крис подошел ко мне на одной из перемен.

– Да, так и есть, – я не стал упоминать название группы. Мне было немного стыдно, что играю металл из восьмидесятых в начале двухтысячных. Но, на тот момент я считал, что нахожусь не на своем месте.

– У нас барабанщик что-то херней страдает. Не хочешь попробоваться?

Команда Криса не была звездой колледжа, но и назвать их аутсайдерами было нельзя. По крайней мере они выступали на местных мероприятиях, под клятву не играть песни о правительстве.

– Почему бы и нет?

Не знаю, как Крис вышел на меня. Сказать, что наша группа была непопулярна, значит, ничего не сказать. Единственные, кто слышал о нас, так это родители одного из участников. Мы репетировали в их гараже, и когда у отца совсем сдавало терпение, он просто обрубал нам электричество. Без предупреждений и, конечно, без просьб. Я звал его фашистом. Не вслух.

В тот день, когда его отец в очередной раз отключил нас, а Крис уже сделал мне предложение попробоваться в его группе, я назло этому мудиле гремел еще минут пять, до тех пор, пока его осунувшаяся морда не спустилась к нам.

Помню, как с лицом надзирателя концлагеря он посмотрел на меня. Я не останавливался, гремел еще сильнее. Именно гремел, поскольку перестал даже пытаться соблюдать хоть какое-то подобие ритма.

Когда он направился в мою сторону, я заорал «фашист!», кинул в него палочки, угодив в живот, от чего его скрючило, и выбежал из гаража, чуть не выломав небольшую дверцу в подъемных воротах. Уже тогда я был не самым худым студентом.

Фашист не побежал за мной – не того ранга была проблема. Я же, довольно спокойный и уравновешенный по натуре, всю следующую неделю пытался понять, откуда во мне возник этот бунт.

На следующий день я, несказанно уверенный в себе и одухотворенный выходкой с фашистом, сидел за установкой в группе Криса. Их ритмы были быстрее тех, что я привык играть, музыка требовала больше дробей в переходах.

Мы условились сыграть несколько каверов и их главный хит – единственную песню, в которой можно было разобрать слова. Всю неделю я слушал его на компакт-диске, повторял партию на воображаемой ударной установке (до сих пор использую ее для отработки партий – никогда не подводила). Придумал кучу мест, куда можно впихнуть дополнительные брейки и акценты на тарелках.

– Давай отсчет, Мэтт, и погнали!

Группа Криса репетировала в школе. Каким-то образом им удалось выбить себе местечко. Наверняка в рамках очередной правительственной программы по поддержке молодежи. Знали бы они, о чем поют студенты благодаря таким программам.

Еще до того, как я успел «цокнуть» четыре раз в хай-хет, барабанная установка стала казаться мне слишком маленькой. Тарелки висели не на своей высоте, том-том был выше малого барабана, а пружина на педали такой вялой, будто ее вообще не было.

Если вы еще не поняли, я знатно обосрался в тот день. По сути, это стало повторением предыдущего дня, когда я гремел невпопад. Тогда я думал, что чем громче ты играешь, тем выше твой уровень. Хрен там плавал.

После первого горе-кавера, где я вместо барабанов лупил по ободам, натягивающим пластики, и поранил палец о тарелку, но продолжал играть, считая это аллюзией на Московский концерт Metallica в 1991, где Ларс Ульрих истекал кровью, мы сразу перешли к хиту группы Криса.

Тогда я решил, что это хороший знак.

Однако уже через минуту Крис заорал:

– Что ты делаешь? Зачем ты постоянно вставляешь этот пердеж? Тра-та-та-та-та! Тра-та-та-та-та! Это невозможно! Мы играем не металл! У нас панк! Хардкор! Мы не на сраном конкурсе талантов.

Тогда я понял три вещи: всегда есть куда расти (не самая важная мысль), у здорового организма должно быть здоровое сердце, и (самая важная мысль) в основе всего – музыка, а не понты отдельно взятого музыканта.

Конечно, в группу меня не взяли. Я был так расстроен, что, услышав новость о распаде группы Криса через месяц, обрадовался. Обрадовался не развалу. Оказалось, их уровень игры был приблизительно на том же дне, что и мой.

Сейчас Крис совсем другой. Внешне уж точно. Носит бороду и очки. Постоянно задаюсь вопросом, стекла в них или линзы. И постоянно забываю проверить. Крис всегда носит аккуратную стрижку, следит за волосами. Больше никаких ирокезов и окрашенных волос. Отголоски прошлого, как флешбеки бывалых вояк, случаются только на сцене. Он – один из творцов шоу. Носится, разговаривает с фанатами во время концерта, да и после он самый активный. Пока адреналин не спал, ему нужно с кем-то говорить, донимать. Как будто дьявол в нем должен хорошенько нагуляться.

Недавно мы вспоминали эпизод с моим прослушиванием в бывшей банде Криса. Хохотали до слез. Его отношение ко мне с тех пор в корне изменилось. Теперь в нем больше уважения, чем к каждому из нас. Уж не знаю, с чем это связано. Я тоже люблю его. Как младшего брата. Хотя он старше то ли на год, то ли на полтора.

В автобусе Крис обычно сидит у окна, развлекается с нашей технической бригадой или торчит рядом с водителем, особенно если остальные спят. Говорит, его завораживает дорога. Ну и надо же кому-то болтать с водителем. Но только не в этот раз. Крис планировал отрубиться сразу после шоу, но сейчас он играет в покер с звукачем, световиком и остальными ребятами, без которых наши выступления станут на порядок хуже. Невидимые герои.

После того позора на прослушивании я с полгода нигде не играл. Вернее, не играл в группах. Соорудил дома тренировочную ударную установку – прибил к деревяшкам резинки да упражнялся на них.

Вернулся к азам: Джоджо Майер и его «Секретное оружие современного барабанщика» – естественный отскок! Палочка сама возвращается к тебе в руку после удара!; Бенни Греб с «Языком ударных» – ох уж эти европейские леса и пенек вместо барабана; и бог всех богов Томас Лэнг – человек, у которого, если слушать только записи, четыре ноги и столько же рук. Все эти видеошколы я завозил до дыр. Ни одну так и не закончил. Но то, что мое мастерство выросло, особенно на уровне мысли, сомневаться не приходилось.

Раз в неделю я занимался в школе на настоящей установке. Выбирал самое позднее из возможного время. Обычно к тому моменту, как я начинал, завершались все спортивные тренировки.

Первым делом шла разминка: одиночные с акцентами, двойки, тройки, парадидлы – сочетание одиночных ударов и двоек (Крис в особо игривом настроении называл их парадилдами). Потом то же самое ногами. Так я заложил базу для будущих разогревов перед концертами, отсутствию ненужных вывихов и, главное, к высокому качеству игры с первых нот, а не к третьей песне.

В школе я играл каверы, разобранные и заученные дома. Сначала я вставлял кучу своего «пердежа» – лишние брейки, акценты. Но спустя несколько месяцев стал повторять партии строго по оригиналу. Даже если они казались слишком простыми. Мне казалось, так я постигаю чужой внутренний мир. Только чуть позже я обратил внимание, что некоторые барабанщики сами не повторяют свои партии точь-в-точь на живых выступлениях. Конечно, это стало для меня открытием, ведь я считал и считаю до сих пор, что студийная запись – эталон, и ты должен идеально воспроизводить ее.

Несколько раз я записывал свои занятия на камеру. Все-таки то, как тебя видят зрители тоже важно. Я выучил пару трюков, вроде простого вращения палочек, как любили делать глэм-рокеры, вставлял их во время игры. Потом смотрел запись и матерился – как же нелепо это выглядело.

Дело не в моей криворукости. Дело в том, что это не вязалось с моей натурой. Я никогда не был шоуменом и не хотел им стать. Я даже не уверен, что хотел бы, чтобы моей игрой восхищались. Целиком и полностью я осознавал себя частью группы, где каждый кусочек песни соответствует гармонии и настроению. Мы, музыканты, лишь подчеркиваем это настроение. Своеобразные проводники мелодии.

Но группы у меня так и не было.

В колледже пошел слух, мол, какой-то бедолага мучит в одиночестве ударную установку. Лучше бы мучил руку дома. В музыкальный класс стали частенько заглядывать студенты. Показывали большим пальцем вверх, кивали в такт с важными лицами. Некоторые даже узнавали треки, которые я играл, и это только по барабанной партии. Именно тогда я понял, что созрел для нормальной группы, хотя отмел уже с десяток предложений поучаствовать в разного рода проектах.

Решил: найду группу сам. В крайнем случае соберу.

По началу я думал подать объявление. Заклеить округу, школьную доску бумажками. Когда начал составлять, задумался, как меня смогут найти. Писать в объявлении домашний номер – ну уж нет, мать выковорит мне все мозги. Указывать, где учусь и как выгляжу – тоже так себе затея. К тому же надо проверять уровень музыкантов и еще сто пятьдесят разных «но».

Но главной проблемой было то, что я не знал, какую музыку хочу играть. Никакой идеальной картинки, никаких мелодий на фоне ежедневной рутины. Я точно знал, что это должно качать и отправлять нас в длительные туры.

Мне ничего не оставалось, кроме как ходить по концертам местных групп. Хотя бы понимать, что из себя представляет музыка нашей окрестности. Я предполагал, что, возможно, мне придется перебраться ближе к центру, чего на тот момент совсем не хотелось.

И так я узнал, сколько же всякого дерьма звучит с местных сцен. Сколько однотипных групп играет однотипную музыку. Они выглядели одинаково, использовали одинаковые ходы. Даже лажали в одних и тех же моментах, как правило, из-за плохой сыгранности или из-за паршивой техники.

Тем не менее, в каждой группе кто-то да выделялся. Либо гитарист был на голову выше остальных, и его инструмент звучал как у реальных профи своего дела. Либо басист отжигал так, что стоявшие на сцене участники группы превращались в невидимок. Следил я и за барабанщиками. По большей части за ними и следил. Сравнивал со своим уровнем. И пока не видел тех, кто смог бы мне что-то противопоставить. Так я постепенно набирался уверенности.

Знаете, чем крутой музыкант отличается от обычного? Крутой заставляет вас двигаться одной лишь своей игрой. Даже если он будет статичен во время игры, от его инструмента будет исходить драйв – тот самый грув. Многие начинающие считают, чем больше кривляний, тем круче ты звучишь. Но нет, далеко нет. За позерством скрывается плохая игра.

Немного отвлекусь. Как-то я был на мастер-классе драммера RHCP Чеда Смита. Стоило ему начать играть самый простой ритм, и все стало понятно: вот это уровень. Да, Чед играл на дорогом инструменте, да, его установка была идеально настроена, да, он играл на ударных уже более тридцати лет. И это не отменяет того факта, что по первым сыгранным нотам (у ударных они, кстати, тоже есть) никаких вопросов, кто перед тобой сидит, не осталось.

Наилучшим уровнем игры обладали технари. Им было плевать на общий расколбас. Не сбиться с ритма – вот основная цель. И звучали они неплохо. Но. Жирное такое НО. Это не вставляло. В этом не было жизни. Как если бы играли роботы для роботов. Я не хотел быть таким.

Про вокал и говорить нечего. Толпа недоартистов с настолько богатым и очевидным внутренним миром… Черт, даже вспоминать не хочется.

Поэтому когда я впервые услышал Джейка, у меня снесло крышу. Нет-нет, он не обладал каким-то значимым талантом. Более того, он даже не был лучшим вокалистом на том мероприятии. Меня привлекло другое: каждый раз его лицо становилось разочарованно-недовольным, если он лажал или не вытягивал партию – это раз. И два – он понимал о чем поет. Понимать, значит чувствовать. И Джейк чувствовал. А я верил ему.

Иногда я размышляю над феноменом искусства: музыки, литературы. Кино не в счет. Там все более очевидно. Но музыка… Это другое измерение. Музыка заставляет нас чувствовать иначе. Глаза не работают. Ты воспринимаешь ушами, а затем просыпается иное. Ты постепенно настраиваешь внутренний приемник на необходимую частоту. Если не удалось – переключаешь трек или меняешь исполнителя. Но если среди помех и шумов удается поймать резонанс, ты попал. Или в тебя попали – не важно.

Я уверен: творческий человек – больной человек. И через творчество он пытается выразить то, что не выходит выразить иным способом. Великие были полны противоречий, терзаний. Удалось вылепить из боли форму, ясно обрисовать ее – родилось нечто ценное, возможно, уникальное.

Мы не великие. Не Фредди или Курт. Среднестатистический человек может разделять наши идеи, но не в текущей форме – тяжелой для восприятия. Но мы определенно оставим свой след. Уже делаем это.

И, возвращаясь к творчеству: определенно, Джейк самый творческий из нас. Он способен заплыть далеко за буйки и опуститься на самое дно. Я считаю его своим другом.

Однако, вернемся к нашему басисту Крису.

В тот вечер, когда я впервые услышал Джейка, я не сразу обратил внимание на остальных участников группы. Когда же пелена восторга спала, а это случилось на последней песне, я пробежался глазами по гитаристам, барабанщику, басисту… И глаза мои полезли на лоб.

Да, это был Крис, но совсем другой. Заметно повзрослевший с момента нашего совместного выступления в стенах школы. Теперь он не был первой скрипкой. Он даже не выделялся на сцене, как это было ранее. В тот момент он показался мне подделкой. Возможно, случилось такое, что заставило его вести себя иначе. Ответа я, кстати, так и не получил. Вернее, получил, но не сильно ему поверил.

– Я пересмотрел жизнь. Правда. Ты помнишь, каким я был. Я помню, каким я был. Ну жесть же! Я бы спился. И подцепил бы какую-нибудь дрянь от местных девок. Поверь, я был близок к этому. Почему ты думаешь, будто только ты мог взяться за голову?

Почему я так думал?

Не стоит объяснять, как я вышел на Джейка. А учитывая, что Крис привел еще и ритм-гитариста – Алекса, можно с полной уверенностью сказать, что именно он повинен в создании нашей группы.

И, несмотря на произошедшее, я очень ему благодарен.

Сказать, что как только наш бэнд собрался, все закрутилось, завертелось – значит соврать самым наглым образом. По началу мы вчетвером (я, Джейк, Крис и Алекс) играли каверы на метал-группы, благо в то время они процветали. Но всем нам казалось, что это не то, с чем мы хотели бы разъезжать по стране с турами. Не хватало какой-то энергии, драйва, которых в нас, с виду вполне спокойных обычных ребят, оказалось предостаточно.

Догадаетесь, кто первым предложил ускорить ритм, превратить его в панковский галоп? Да, это был Крис. Он словно озвучил сидевшую у нас в головах мысль. И с того момента дело пошло на лад.

Число наших песен плодилось день ото дня. Число исполняемых каверов мы сократили сначала до пяти за репетицию, потом до трех, потом и вовсе оставили один, так, для разогрева.

Мелодии притаскивали Крис и Алекс. Бог знает, откуда они их брал. Судя по тому, насколько каждая новая мелодия отличалась от предыдущей, парни открыли поле для экспериментов. Джейк накидывал тексты. Во время игры я не разбирал, о чем он поет. В этом особенность барабанов – ты не слышишь никого, кроме себя и метроном.

Да, я решил еще тогда, когда заперся в доме и почти год ни с кем не играл, что начну делать все как профессионал: занятия только под метроном, оборудование только качественное. Именно на него уходили мои подработки и сэкономленные деньги. Держать нужный темп – это важно. Когда адреналин зашкаливает, все вокруг замедляется. Особенно музыка, которую вы играете на сцене. Тут-то и спасает метроном, не давая тебе разогнаться.

Вообще-то метроном показан всем без исключения музыкантам. Особенно если речь идет о современной и популярной музыке. Но чего скрывать: не все барабанщики, по крайней мере из тех, с кем довелось столкнуться во времена колледжа, используют его монотонную магию. Что уж говорить о гитаристах или Крисе.

Все вскрылось вот когда.

Мы решили записать несколько демок из того обилия боевиков, что скопилось в нашем репертуаре. Раскидали бы их организаторам и, чем черт не шутит, на лейблы. В любом случае, нам нужен был этот шаг – хотя бы послушать себя со стороны. Лично для меня был особенно важен последний пункт.

Перед походом в студию мы рассчитали, что на запись трех демок нам понадобится что-то около трех часов. И это еще с записью второй гитарной партии, и еще должен был остаться запас.

Первым записывался я, как основа ритм секции. Знали бы вы, как я переволновался. Самой нелепой ошибкой стало, когда я напрочь забыл про вторую половину куплета одной из песен, не говоря уже о вставляемых невпопад тарелках и брейках.

Признаюсь, я психанул. Взял пять минут на передышку. Вышел на улицу. Глаза пухли от дневного света. Казалось, меня сейчас разорвет изнутри. Я думал не о том, как собраться, привести себя в чувства и записать три партии за двенадцать минут, как оно и должно было быть в идеале. Мои мысли витали вокруг звукача на студии, который довольно потирал руки, предвкушая прирост в заработке из-за горе музыкантов.

Я не заметил, как вышел Джейк. Он оценивал, когда со мной можно заговорить.

– Не тяни, – сказал я. – Время идет.

Я похлопал пальцами по левому запястью.

– Забудь про время.

Он отвернулся, высматривал что-то вдали. Колебался.

– Не хочу тебя лечить…

– И не надо. Говори, что хотел. Я, вроде, не из обидчивых.

Джейк кивнул.

– Забей на деньги. И на время. Представь, что ты на концерте. И перед тобой толпа зрителей, которые будут рады любому твоему действию. Такие, знаешь, мегапозитивные ребята.

– Сектанты.

– Да, сектанты, – он засмеялся. – И ты во главе этого культа.

Я состроил рожицу, от которой мои губы до боли натянулись.

– Тебе не кажется, что это странно?

– Кажется. Но я бы попробовал на твоем месте.

Я хлопнул его по плечу.

– Уговорил.

Когда я вернулся за установку, в голову никак не лезла восторженная толпа. Вместо нее передо мной стоял я сам со скрещенными на груди руками и покачивался в такт собственной игре. На лице легкая довольная улыбка. Уверен, у меня настоящего в тот момент была такая же. Как вы поняли, далее я справился довольно быстро. Тем не менее, легкий осадок от непрофессионализма остался.

Как оказалось далее, я был не самым лажовым музыкантом. За дело взялся Крис. Справился он довольно сносно, чуть быстрее меня, хотя должен был сделать это в два, а то и три раза быстрее. Он не сбивался в партиях, но здорово плавал в ритме.

Но когда к делу приступил Алекс, мы поняли, что все пропало. И что мы сильно заблуждались насчет его уровня. Я, по крайней мере, точно. Потому что он собрал полный ворох ошибок и лаж. Особенно покоробило качество звука. Его гитара звучала как грузовик, а должна была стать раскатами грома.

– Слушайте, парни, – звукач подошел к нам с Джейком. Траур на наших лицах считывался безошибочно. – Вы либо разоритесь на записи, либо на сведении материала, если продолжим писать вашего гитарюгу. Если по тебе, – он ткнул в меня пальцем, – видно, что ты переволновался, то этот крендель реально слабоват.

– Нужно доделать. Иначе мы встрянем надолго, – Джейк прятался под козырьком кепки.

– Дело ваше. Но я вас предупредил.

Алекс отмучился. На каждую песню приходилось порядка двадцати гитарных дорожек – несчастные куски партий, которые Алекс не смог сыграть как единое целое. И это удручало.

Вокал в тот день мы не записали. Джейк сказал, попробует сделать это дома самостоятельно. У него был какой-то друг, который и должен был в этом помочь, а, заодно, и свести наш материал.

Мы получили первый опыт записи и не то чтобы остались им довольны. Радует, что денег вложили совсем немного. При записи на профессиональных студиях такие ошибки не прощаются. Вернее, стоят очень дорого.

Пока Джейк писал вокал у своего знакомого, я устроил разнос Крису и Алексу. Орал, как ненормальный. Эти два ушлепка виновато глядели на меня, словно я был их мамочкой. Крис просто провалил мои ожидания. Видя, как он изменился внешне, я предполагал, что он также прошел внутреннюю трансформацию. Я мерил его по себе. Будто Крис тоже обязан был сидеть взаперти за инструментом по восемь часов в день. Но он не обязан был этого делать. Никаких предпосылок, никаких причин. Более того, орал я не на него. Я облажался сам перед собой. Ожидания рухнули, но не как карточный домик, а как подожженный карточный домик, обильно пропитанный керосином.

Конечно, все это я понял не сразу. Впоследствии, у меня окажется много времени для воспоминаний. И картина первой неудачной записи, и дальнейший разнос парней я разбирал слишком тщательно.

Что до Алекса, то он мне никогда не нравился. Вместе с Крисом они походили на Бивиса с Батхедом. С той лишь разницей, что Крис прилагал хоть какие-то усилия к изменениям. Но Алекс…

Знаете, люди без внутреннего стержня меня пугают. Правда. Спорить не буду, это мои загоны. Возможно, кто-то внушил мне, что быть никем смерти подобно (не припомню, чтобы это была мать). Но Алекс… Черт, он был размазней. И та музыка, что он приносил, когда нам удалось услышать ее со стороны на демо-горе-записях – она ни на что не годилась. Алекс либо понял это, либо изначально был такого уклада, но, по итогу, решил сам уйти из группы. Я знал, что он рассчитывает на поддержку Криса, но тот, к моему глубокому почтению, выбрал другой путь: продолжить вместе с нами. Уж не знаю, сожалел он об этом позже или нет. Думаю, нет. Ведь ему досталось меньше всего.

Как говорила моя бабуля, худа без добра не бывает. Это самая часто вспоминая мною присказка. Иногда приходилось убеждать себя, ползать на коленках с огромной лупой, чтобы отыскать то самое добро.

Но, после нашей первой записи и чуть ли не развала группы, вопрос о худе и добре не стоял. Потому что еще до того, как Алекс ушел из группы, к нам примкнул Киран. И тогда я понял, что компашка подбирается что надо.

Киран и был тем самым знакомым Джейка, который сводил наше музло. Сказать иначе язык не повернется. Для начала, он выжал из него все, что можно. На самом деле, сведение музыки – настолько же важный процесс, как монтаж в кино. И Киран справился на «ура». Чтобы подтвердить результат, он ставил нашу чистую запись и после сведения. Могу сказать, что у Кирана в роду определенно были колдуны. Объяснить иначе, как из такой срани удалось сделать что-то отдаленно напоминавшее музыку, я не могу.

Для меня Киран стал авторитетом в музыке. Случилось это сразу после того, как он поставил нам третий вариант записанных нами треков. На них появилась вторая гитара, не та Алексовская, дублирующая партии для уплотнения звука. Появилась мелодичная вторая гитара. Понимаю, что в этом нет ничего удивительного. Но как она звучала! Это был не набор высоких гитарных соло, исполняемых метал-гитаристами с десятью пальцами на каждой руке. Партии Кирана были немного размыты, и напоминали тревожный крик птицы. Или волчий вой на луну. Он добавил нерва в нашу музыку, оживил ее.

– Что скажете, парни? – спросил он, втянув и без того тонкие губы. Клянусь, это было не дежурной фразой. Ему правда хотелось узнать наше мнение. Тогда-то я понял, что Киран не пишет музыку, он вкладывается в нее. Выражает то, что не может передать словами. Музыка – и есть он.

– Круто, – только и ответил я. Выражение эмоций, особенно радости, никогда не было моим коньком. Сейчас кое-что изменилось, но тогда… Круто – было высшим проявлением моего уважения.

Джейк ничего не сказал, молча улыбался, возможно, уже слышал материал в таком виде. А Крис продолжал дуться из-за ухода Алекса.

Я рад, что Крис образумился. Потому что на тот момент между ним и Кираном мы бы выбрали Кирана. Знаю, Киран никогда бы не поставил такие ультиматумы, скорее мы с Джейком сами бы убрали недовольного. Сейчас Крис – мой братишка, заводной, все еще ребенок, но заметно повзрослевший.

Но это еще не все достоинства Кирана. Я правда считаю его одним из главных творцов нашего успеха, наравне с Джейком. И не только потому, что он придал нашим трекам музыкальность, нашел точку, позволившую нам выгодно отличаться от других банд. Он еще и привел к нам Дастина. Самого застенчивого, самого семейного и самого охеренно играющего рифы гитариста. В этом плане он машина: ровно, четко, со всеми необходимыми акцентами. Он – антиджазист. Не в плане того, что ненавидит джаз, нет. Просто его кредо – никакого размытия, фьюжна. Если часы, то только механические, а никак не песочные. А это как раз то, что нужно в нашей музыке.

Такова наша предыстория. Я могу еще долго рассказывать о парнях. Не то, чтобы я фанател от Доминика Торетто⁴, но парни из группы реально моя семья. Черт, мне даже сложно предположить, чем бы я мог заниматься в жизни, кроме музыки. Конечно, я нашел бы варианты, но получал бы я столько же удовольствия? Сомневаюсь.

В ту ночь я засиделся. Парни уже дрыхли; Крис, как всегда, храпел. Хочется рассказать про романтику ночной дороги, но не в этот раз. Я был вымотан после концерта, а дорога, встречные огни машин захватывали мое внимание и очищали мысли. Лишали их значимости. Есть и есть.

Я сидел рядом с Эрни, нашим водителем и на время туров полноценным членом семьи. Он спал, когда мы выступали или в любое другое время, когда не приходилось вести наш туровый автобус. В душе он был заядлым металлистом и работа с нами – возможность вернуться в те бесшабашные времена – стала для него отдушиной. Надо отдать должное его супруге – Мэри, которая ни разу не высказалась против его текущей работы (по словам самого Эрни, а там уж кто знает, насколько он каблук в домашней жизни).

Эрни был технарем, и разговоры о подпевающей нам многотысячной толпе его мало интересовали. Другое дело – организация самого шоу, настройка инструментов, даже техника игры на этих самых инструментах – тут он мог залипнуть под наши рассказы на долгое время. Вот и сейчас он вновь вызнавал, как мне удается выжить после туров, и как я собираюсь делать это сейчас, когда все расписано на полгода вперед с перелетами по Европе.

– Для начала, я не самый техничный барабанщик. В том смысле, что мои партии не изобилуют кучей фишек, которые обычный слушатель не воспримет или воспримет как лишний шум. Барабанные соло, куча брейков – это не для меня. Я обычный парень без заскоков и претензий на звание лучшего барабанщика всех времен. Вот и все. Я играю в удовольствие от чего не сильно выматываюсь.

Мой ответ не устроил его. Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, а, может, просто собирался зевнуть – в темноте было не разобрать, но я опередил его.

– Техника решает. Да, тут без вариантов. До сих пор вспоминаю мастер-класс от Чеда Смита из RHCP. Он сыграл самый простой ритм, а мне уже захотелось пуститься в пляс. Хотя, я не об этом хотел сказать. Хорошая выверенная техника позволяет не только извлекать крутой звук из барабанов, но и экономить силы. Все строится на отскоке и верных движениях. Это как забивать гвоздь молотком. Смысл не в силе удара, а в том, чтобы с минимальными усилиями забить гвоздь, при этом не погнув его.

– Вот, это я и хотел услышать, – оживился Эрни и широко зевнул, прикрывая рот тыльной стороной ладони.

– Чтобы забить гвоздь, достаточно просто попасть молотком под прямым углом. Молоток достаточно тяжелый, чтобы сделать всю работу за тебя. Просто направь его.

Мое кресло немного отклонилось. Я поднял голову – это Джейк оперся на него, глядя на вырываемый фарами нашего автобуса асфальт из тьмы.

– Развлекаетесь, парни? – спросил он.

– Да, вновь радую Эрни историями, который он слышал уже тысячу раз.

Эрни вновь зевнул, не глядя на нас.

– Может, кофе? – Джейк протянул мне термос, увешанный наклейками из городов, где мы были. Он всегда возил его с собой. Своеобразный талисман. Крупный, от того не самый удобный.

– Эрни?

– Нет, без меня. Боюсь, сердце выскочит от того количества кофе, что я пью в дороге. Потом со сном еще проблемы начнутся.

– В общем, ты не будешь, старый ворчун? – я любил подначивать его.

– В общем, я не буду, сынок.

Говоря о группе, как о семье, я совсем забыл упомянуть тех, без кого наши шоу скатились бы во что-то невразумительное. Знающие люди понимают, что я имею ввиду нашего звукача, световика и тех персонал. Люди, которые делают нашу жизнь куда комфортней, позволяя не только сконцентрироваться на своем деле, но и помогают коротать время в туре. Особенно дружен с ними Крис. Вот и сейчас в одной из комнат орала музыка и разносился хохот.

– Как тут уснуть? – развел я руками, обращаясь к Джейку, словно предвидя его вопрос.

– Бесполезно. Я бы все равно не смог уснуть.

– Возбуждение не спало?

– Да. Сегодня вышло очень драйвово. Обожаю такие концерты. Все благодаря фанам.

– Не могу не согласиться.

Джейк потрепал меня по голове.

Я посмотрел на него, а он продолжал изучать шоссе. Даже сейчас он был в любимой бейсболке – подарке отца. Тот выиграл ее на бейсбольном матче. Ничего особенного, просто лотерея для собравшихся. И Джейка, конечно, не так сильно волновал бейсбол, сколько внимание отца.

– Что думаешь? Выглядишь тревожно.

Он опустил голову, улыбнулся одними губами.

– Все не выходит из головы новая мелодия.

Так вот в чем дело. Джейк всегда уходил в себя, когда в нем зрел новый текст.

– Нет, я пока не придумал слова.

Думаю, вы понимаете наш уровень синхронизации в группе. Единый организм, не иначе.

– Киран с Дастином придумали ее сегодня, пока мы откисали после выступления.

– Два голубка.

– Я думаю, ты должен это услышать. Прямо сейчас.

Джейк пошел за парнями. Я переместился к столу у окна. Наклонился посмотреть, а за стеклом – пустыня и горы. В темноте ничего не видно, но мой мозг сам дорисовал недостающий пейзаж.

Киран с Дастином, оба измотанные, но довольные, держали в руках гитары. Джейк тащил два комбика. Сложно вспомнить, сколько песен было придумано в турах. Как говорит Киран, когда в твоей жизни не остается ничего, кроме музыки (конечно, он имел ввиду время длинных заездов по стране и миру), новые идеи вынуждают тебя реализовывать их. Звучит как одержимость. В его случае, возможно, так и было. Вне гастрольной жизни он был не так плодовит.

– Сразу предупрежу, это не окончательный вариант.

Он повторял это каждый раз перед премьерой. Переживал, что нам может не понравиться.

Дастин в это время отстраивал гитару, подкручивал звук на комбике.

– Приступим? – Дастин уставился на Кирана, всем видом говоря «давай сделаем этой!»

Киран едва заметно кивнул, но не вступал. Настраивался. Так всегда бывало с новым материалом. Как если бы Кирану требовалось время, чтобы принять его.

– Раз, два, три, и… – тихо проговорил он.

Гитара Кирана вступила первой, далекими протяжными нотками, в которых я уловил раздирающую недосказанность, словно два близких человека потеряли друг друга, так и не успев поделиться самым сокровенным.

Дастин щелкнул пальцами, и теперь они оба играли вступление. Дастин, как всегда, ритмическую часть. В этот раз ритм был не прямой, с акцентами на разные доли; Киран продолжал мелодию, но уже другую. У меня родился образ, будто я высматриваю добычу в образе хищника с высокой горы. Мощный брейк в конце, от которого что я, что Джейк начали кивать в такт.

Когда начался куплет, дверь в дальней комнате отворилась. На пороге стоял Крис. Пьян он не был, но чувствовалось, что выпил прилично. Он приблизился к нам и стал трясти головой в такт бесшабашному панковскому ритму куплета. Джейк подхватил его порыв, отошел в сторону и начал типичные хардкорные танцы – бил себя в грудь, изображал гориллу.

Я начал подбирать ритм, стоя играл по воображаемым барабанам, притопывая ногой. Нам было весело.

Единственный, кто пока не разделял нашего настроя был Эрни. Я повернулся в его сторону. Тут же меня ослепил яркий свет встречной машины. Или автобуса. Или грузовика. В моих ушах завопил клаксон. Я оторвался от пола, буквально воспарил (при моих ста плюс килограммах). Увы, не от нашей возносящей музыки. Мгновением позже клаксон в ушах сменился треском, а в голову от удара ворвалась мощная вспышка.

Похоже, Эрни все-таки уснул за рулем.

3

Не могу открыть глаза. Знаю, случилось страшное, но ни отчаянных криков, ни душераздирающих стонов, ни скрежета металла не слышно. Колыхание огня похоже на колыхание флага. Искривляет воздух.

Прислушиваюсь. Спокойно: размеренное сопение – не мое. Болит ли что-то? Конечно, болит. Не желаю прислушиваться к собственным очагам. Успею сделать это еще ни один раз. Жадно ловлю звуки вокруг. Вот равномерное пищание рядом с головой. Понимаю, что это больничный прибор. Значит, не придется забивать голову сбором фактов, жив я или нет. Уже легче.

Но глаза не открываю, боюсь. Продолжаю сбор информации. Поодаль какой-то гам, суета. Теперь точно: я в больнице. Выходит, сейчас самый разгар рабочего дня. Мне бы хотелось, чтобы была глубокая ночь. Но выбирать не приходится.

Я готов. Лишь бы не оказалось, что я ослеп.

Глаза режет от света. Пытаюсь прикрыться рукой, но та не слушается, просто дергается. Уже что-то. Зрение восстанавливается, но ощущение, будто под веками по мешку с песком. Корки на ресницах еле разлепляются. По правому виску пробегает слеза. Пытаюсь приподнять голову, ничего не выходит. Шевелю ногами – бестолку. Грудь сжимает от волнения, в животе покалывание, но не как от мелких иголочек, а словно в меня вонзают лезвие кухонного ножа для овощей – тоже мало приятного. Открываю рот – ни звука. Даже сип, вырывающийся из горла, кажется мне надуманным.

Я готов отдаться панике. Теперь понимаю, чего действительно боялся всю свою жизнь: быть неспособным даже к элементарным действиям. Я провалюсь со стыда, если моя мать или девушка будут подтирать мне зад. Да и с моей массой сделать это для них будет невозможно.

– Мэтт. О боже, Мэтт!

Голова тоже не двигается. Черт. Черт!

Скашиваю до рези глаза. Вот же она – мама. Ее сопение я слышал.

– Не шевелись! Пожалуйста, не шевелись.

По ее щекам бегут не слезы. Это тропический ливень.

– Я должна позвать врача. Я вернусь, скоро вернусь. Обещаю, – у самого выхода. – Только не шевелись!

Она вылетает из палаты, едва не снося дверь. Я же остаюсь сам с собой, один на один. Пока не озвучен диагноз, рассчитываю свои силы, волю. Я не смогу жить овощем или недееспособным. Дело не в мелких радостях жизни, вроде вечерней прогулки, секса. Я не смогу прожить ничего не делая в этой жизни. Привязав к себе родственников. Не смогу. Но и не смогу все завершить… Сейчас.

Всплывает «Малышка на миллион». Нет-нет-нет. Стой. Не торопись. Узнай детали. Ради всего святого – узнай детали! И хоть ты далеко не самый прилежный христианин, просто дыши. Вдох. Выдох.

Так лучше, Мэтт, чувствуешь?

Обычно в разговорах с самим собой я обращался к себе «парень», «мужик». Сейчас приятельское общение не сработает. Нужно что-то более глубокое, заботливое.

В открывшуюся дверь входит врач. Носит усы в дань современной моде. Из него бы вышел неплохой шериф. Внешне уж точно. Пытаюсь понять, что у него на уме. С чем он пришел. Неужели удивление?

– Ха! Мэтт! Вы только посмотрите! – он обращается к моей матери, которая семенит за ним. – Все благодаря вашим молитвам.

Мама не слушает его. Не может оторвать от меня глаз. Меня же интересует врач-шериф.

– Итак, Мэтт, как самочувствие?

– Ну-у-у… я жив, – сиплю.

– Конечно, жив. По-другому и быть не может. Правда, мисс Новак?

Она не отвечает. Плачет, уткнувшись в плечо доктору.

– Какие-то боли присутствуют? – одной рукой он обнимает плачущую мать, другой держит планшетку для сбора анамнеза. Писать ему нечем.

– Я не чувствую конечностей. Не могу ничем пошевелить.

– Это пройдет, не сомневайся. Вы попали в знатную передрягу. И, кстати, мои поздравления: сегодня ты вышел из десятидневной комы.

Мои глаза расширяются.

– Наверняка тебе будет что рассказать своим друзьям и знакомым. Люди любят истории с того света.

Врачи – особая каста людей со специфическим чувством юмора.

– Перечень твоих травм внушителен: переломы, переломы, переломы, в том числе позвоночника – именно поэтому у тебя сейчас проблемы со связью с телом, но все это пройдет, уверяю. Мы потрудились на славу. Про мелочи, вроде порванных связок, молчу. Ну и главное…

Мама берет доктора за руку. Смотрит на него, будто передает мысли взглядом.

– Понимаю, вы хотите побыть с сыном. Я зайду позже.

Он кивает мне и направляется к выходу. Его халат развивается как плащ супергероя.

Мама пододвигает стул ближе к койке, чтобы я мог ее видеть.

– Авария? – спрашиваю я, хотя ответ мне известен.

Она прячет лицо в ладонях и трясется в припадке. Мне нужно больше информации, но я не могу остановить ее. Пускай выплачется. То же самое ждет и меня в скором времени.

Смотрю в окно, где торчит угол соседнего корпуса. Приковываю взгляд к медленно ползущим облакам. Убегаю от осознания своих увечий, комы. От того, что утаил врач.

Вопрос вот в чем: что стало с парнями? И следующий: что станет с нашими жизнями? Интересно, уцелело ли оборудование?

Я начинаю заводиться. Собственная рассудительность поражает меня. Будто я нахожусь в привычных комфортных условиях. Что-то внутри подсказывает: должно быть иначе. Нет, я не должен бесноваться и размахивать руками, да и не могу сейчас этого сделать. Но, совершенно точно, я должен быть, как минимум, встревожен.

Тишина давит. Мама успокоилась.

– Что с парнями? – спрашиваю я. Не смотрю на нее, не могу.

– Джейк и Киран в тяжелом состоянии, но уже пришли в себя. Дастину досталось меньше. Крис и остальные ребята из вашей команды отделались легко. Ну, по сравнению с вами. А вот ваш водитель…

Я понимаю, что Эрни больше нет с нами. Он не умер, не погиб. Его просто нет.

– Расскажи, что произошло, – прошу я.

Мама отводит глаза. Вижу, она не хочет говорить об этом. Еще не смирилась с тем, что именно ей придется стать проводником дурных вестей.

– Доктор, – она резко дергается, блеск надежды в уставших заспанных глазах. – Доктор сказал, тебе нельзя нервничать. Сначала нужно восста…

– Думаешь, я не буду нервничать, если ты продолжишь молчать?

Конечно, она не готова. Она устала не меньше моего. Наверняка, до сих пор не помнит, когда последний раз спала. Наши отношения не простые, если только отношения между родителями и детьми в принципе могут быть простыми. В очередной раз я слишком напираю. Забываю, что с каждым годом она становится мягче, беззащитней. Это она тащила нас с братом, когда отец понял, что он не хозяин в доме, к тожу же самый слабый из нас четверых, несмотря на наш подростковый возраст с братом. Она не заслуживает моего давления.

Мама издает звук, похожий на крик дикого зверька. По привычке я пытаюсь взмахнуть рукой, и мои пальцы дергаются. Она тоже замечает это. На лице застыла светлая радость. Наконец, она осмеливается посмотреть на меня.

– Попробуй еще раз, – шепчет она, закрывая лицо руками.

Покоряюсь. И да, пальцы дергаются вновь.

Ее глаза в миг покрываются блеском, как речная гладь в солнечный день.

Пробую правой рукой – да, эффект есть. Кардиограф рядом с головой пищит чаще. Конечно, я возбужден. Плевать.

Перехожу на ноги. Пальцы левой ноги отзываются. Мама видит это. Но на лице не радость. Тревога.

Концентрируюсь на правой ноге. Нет реакции. Ничего, немного больше концентрации, и все выйдет. Кардиограф продолжает напоминать о себе слишком часто. Я злюсь. Как могу, опускаю глаза вниз. Вижу два бугорка в районе коленей. И один слева, где ступни. Только слева.

Стоп, что-то не то. Мама уже на ногах. Кардиограф раздражает учащенным пищанием.

– Я позову врача, – она направляется к выходу из палаты.

– Стой, – шепчу я. Страх отнимает и без того ничтожные остатки сил.

Кардиограф переходит на крик.

На месте правой ноги пустота. Больничное одеяло лежит ровно, ни единой складки.

– Мама, – шепчу я, когда картинка перед глазами превращается в размытое пятно. – Мама.

Хлопает дверь, и палата наполняется голосами. Я уже ничего не вижу. Все, что могу, это шевелить высохшими губами: «где моя нога?»

4

Итак, давайте я вам кое-что расскажу про игру на ударных. То, что вы видите как зритель, и то, что есть на самом деле, отличается довольно сильно.

Вспомните любого крутого рок-барабанщика: его руки летают от тарелок к барабанам, он машет гривой и выдает фантастически простую, но от этого не менее крутую дробь по всем барабанам. Каждый второй зритель повторяет ее, размахивая руками в воздухе.

Вспомните крутых метал-барабанщиков: все то же самое, только в 2 раза быстрее.

А теперь как все обстоит на самом деле.

Я, как и многие, начинал свой путь, стуча японскими палочками по подушкам да железным коробкам из-под печенья. Мои руки выделывали всевозможные кульбиты и повторяли ритмы, которые за реальной установкой звучали бы откровенно пусто. Все потому, что я не задействовал ноги.

Стоило мне впервые сесть за реальную барабанную установку, как случилось первое потрясение: оказалось, ноги важны ничуть не меньше рук. Со временем случилось потрясение номер два: в тяжелый стилях музыки, ноги даже важнее рук. Потрясение три: прокачать ноги куда сложнее рук.

Начнем вот с чего. Ритм. Если из самого простого ритма убрать бочку (тот самый огроменный барабан, в который и играют ногой), то останется плоская линия, в которой будет выделяться только малый барабан. Можно вставлять акценты на тарелках, но все они будут звучать пусто, без громогласного глухого «бум». В этом и состоит магия ног.

Помню, как сложно давались первые шаги. Самый простой ритм – бочка-малый, тот самый, из которого состоит почти вся современная музыка и девяносто девять процентов песен AC/DC – не давался. Все шло вкривь и вкось. Подумать только: это же обычные бум-ча, бум-ча, правая нога – левая рука! Это так просто! Но нет.

Ноги для барабанщика равносильны ногам боксера. По большей части от них зависит, как ты будешь играть. От них же зависит твоя посадка. Поверьте, я пересмотрел сотни видео: «угол между бедром и голенью должен быть сорок пять градусов»; «угол должен быть более сорока пяти градусов»; «посмотрите на его посадку – угол вообще сорок»; «больше сорока пяти и точка». Бесполезно считать, сколько раз я меня высоту стула. Одно время я считал градусы важнее собственных ощущений. Тогда я быстро уперся в потолок своих возможностей. Когда же прислушался к чувствам, все пошло на лад.

Иногда мне кажется, что лучше не знать чего-то до последнего, не читать умных книг, не изучать курсы, пока не упрешься в потолок. Сейчас сложности возникают не с дефицитом, а с избытком информации. На эту удочку я и попался в свое время, когда кинулся изучать все возможные техники игры: свивел, хилл-то,⁵ какие-то авторские техники. А нужно было-то всего не спешить и начинать с медленных темпов, постепенно наращивая скорость.

Кстати, общепризнано, что играть медленно так же сложно, как и выбивать дроби руками и ногами на скорости в 250+ ударов в минуту.

Но вернемся к ногам. Вернее к их связи с руками. Да, я говорю о координации. Помните эти дурацкие упражнения, когда гладишь себя одной рукой по животу, а другой стучишь по макушке? Забудьте.

Для игры на ударных сначала придется скоординировать руки: чтобы они играли поочередно, вместе и вместе с небольшой задержкой – так называемый форшлаг, когда один удар наносится чуть раньше и тише другого.

После координируешь руки с ногами. Конечно, основная нога правая, та, который ты и отбиваешь эти громогласные удары. В простых ритмах правая рука так или иначе совпадает с правой ногой. В более сложных правые конечности не совпадают. Если пойти дальше, нога начинает играть чаще руки. При этом нога левая, та, что контролирует звукоизвлечение из хай-хета, превращая глухое «ц» в шипящее «цсс-цсс», которым обычно задается вступление у рок-героев. Так вот, левая нога, тоже не бездействует, и начинает отсчитывать ровные доли, когда ритм ведет не хай-хэт, а, например райд, или в моем случае, крэш.

Знаю, тяжело воспринимать информацию, когда слабо понимаешь, о чем идет речь. Все это для того, чтобы объяснить: от ног у барабанщика зависит ничуть не меньше, чем от рук. А их прокачка – процесс куда более длительный и сложный.

И последнее, о чем упомяну – равновесие. Как оказалось, самая сложная для меня часть. Во время игры барабанщик постоянно поворачивается из стороны в сторону, переносит вес, поднимает ноги, да и в принципе сидит в пол-оборота. Конечно, без крепкой спины и ног тут не обойтись.

Надеюсь, удалось донести важность ног при игре на ударных. Надеюсь, удалось донести, что правая нога – основная.

Надеюсь, вы не забыли, а я бы очень хотел забыть, что правой ноги у меня больше нет. Ее отняли по самое колено.

* * *

Первое время я только и думал, что о ноге, теперь уже о культе. Не зная причин и подробностей, я, почему-то полагал, что возможно было обойтись без ампутации. Возомнил себя ящерицей. Злился на доктора, хотя даже не знал, его ли это было решение. Описывать тот день, а это наваждение длилось всего день, не буду. Мне стыдно за себя. Как бы не уговаривал, что это вполне нормальная реакция в подобной ситуации (откуда мне знать?), все равно не могу простить себе это скотское поведение.

Возможно, поэтому мама отсутствовала следующие дни. Ее, наверняка, предупредили о таком периоде у пациентов. Что ж, благодарен тем, кто предусмотрел это. Не хочу выглядеть при ней слабым.

Доктор сидит передо мной. Записывает показания приборов, задает дежурные вопросы. Сказал, что его фамилия – Бонэм. Значит, имя – Джон⁶.

– Итак, Мэтт, – он смотрит на меня, словно я на допросе. Пытается смягчиться. Выходит слабо. – Ты переживаешь по поводу ампутации – и это нормально. Поверь, я в курсе, что значит правая нога для барабанщика.

Смотрю на него вопросительно-недоверчиво.

– Довелось в студенчестве играть в местячковой рок-группе. До вас нам далеко, но кое-что я тоже умел, – смеется собственной шутке, но тут же осекается. – Я должен рассказать тебе о твоих травмах…

Открываю рот, чтобы возразить. Бесконтрольное желание спорить жжет в груди. Его причины остаются тайной, как и в целом мое ребяческое поведение сегодня.

– … И твоих друзей.

Нашел все-таки рычаг. Я лежу будто пес в ожидании, когда ему начнут чесать брюхо.

– В больнице с тобой, – копается в бумажках. – Ах, вот. Киран и Джейк.

– Что с ними?

Доктор Бонэм довольно кивает. Привлечь мое внимание – вот чего он добивался.

– С кого начать?

Не могу сфокусироваться. Глаза скользят по предметам. Хочу ответить «без разницы», но слышу собственный голос:

– Джейк.

– Как скажешь. Сегодня ты хозяин вечеринки.

– Не шутите больше. Вы почти начали мне нравиться.

Он делает многозначительный жест рукой, который я не могу расшифровать. Похоже, он сам не понял, что имел ввиду, продолжая пялиться в бумаги.

– Джейк Купер. Ага. Многочисленные шрамы по всему телу, перелом шеи, повреждение связок, сломанный зуб, переломы лодыжек на обеих ногах, большая рваная рана на спине и локте. Пришлось поставить кожный трансплантат.

– Трансплантат – это…

– В данном случае это пересадка кожи из…

– Не продолжайте.

Меня не тошнит. Но от холода по спине не по себе.

– Он сможет ходить?

– Да. Первое время, ну, не совсем первое, на костылях. Все зависит от того, как пройдет восстановление.

– Он хотя бы в сознании?

– Конечно, это ты у нас… – ловит ненависть в моем взгляде. – Прошу прощения. Перейдем к Кирану?

Киваю. Он копается в листах.

– Вот. Киран, так-так. Перелом обеих ног, перелом таза. В кости пришлось вставлять штифты. Это несколько месяцев в инвалидном кресле. И ампутация двух пальцев на одной из ног. Мелкие ушибы и ссадины в рассчет не беру.

Врач замолкает. Продолжает пялиться в листы, потом резко переводит взгляд на меня. Я смотрю в ответ, но не в глаза, а мимо него. Исходящий от него запах сигарет раздражает. Он не нравится мне. Наверняка он отличный профессионал, но человеческого в нем мало. Я терплю его по единственной причине: не хочу осознавать услышанное. Если хоть на мгновение задумаюсь, мне не сдобровать. Боюсь захлебнуться в собственном отчаянии.

– Мэтт, – дожидается, пока я обращу на него внимание. – Мэтт, у меня есть сводка по тебе. Если ты не хочешь или не готов…

– Читай.

Ничего не вижу от застилающих глаза слез. Кусаю щеку изнутри, чтобы не начать шмыгать и припадочно дергать губами.

– У тебя перелом позвоночника, ребер и бедра, многочисленные разрывы связок. Десять дней ты находился в коме. В результате необратимых повреждений нам пришлось ампутировать твою правую ногу выше колена. Поверь, иного варианта не было. Я лично сделал это, чтобы…

Не слышу его. От ненависти в ушах стоит гул. Я больше не могу сдерживаться, Слезы текут по вискам. Грудь с животом рвано дергаются. Он что-то говорит про сестру и уходит. Чуть ли не убегает. Мой плач похож на рев медведя. Все размыто, но я слышу, что кто-то пришел. Женский голос успокаивает меня, вытирает мне лицо. Становится легче.

Они что-то вкололи мне.

* * *

В палате мама и брат. Брэд. Мама не блистала оригинальностью: Мэтт и Брэд. Мы не близнецы, не двойняшки. Брэд старше меня и пошел совсем по иному пути. У него хорошая должность в строительной фирме, жена и двое детишек. Он реализовал все, что хотела мама. Можно сказать, что именно благодаря нему, я добился успеха. Брэд принял удар на себя в вопросах воспитания. Я же был предоставлен сам себе.

Он смотрит на меня. На губах легкая улыбка, но глаза красные. При других обстоятельствах я бы подколол его. За твердость характера и настоящего мужчину в нашей семье отвечает он.

– Отлично выглядишь, – выдавливает Брэд.

Машу головой из стороны в сторону. Или мне только кажется.

– Ты не умеешь врать. Я знаю, что все ужасно.

– Ты жив, и это главное.

Мне нечего сказать. Я жив-здоров, а дни сокращаются⁷ – меня это не устраивает. Если я всю жизнь проведу в инвалидном кресле или за мной придется ухаживать – нет, я так не смогу. Такое «жив» мне не нужно.

Кошусь на маму. На ней лица нет. Хотел бы, чтобы ее не было здесь сейчас. Знаю, Брэд рассказал бы, как все обстоит на самом деле. Но не в ее присутствии. Смотрю на Брэда, и он едва заметно кивает. Считывает мое состояние.

– Я рад, что ты пришел, – натужно. – Как Нора с детишками? – нужно создать видимость хорошей семьи. Так маме будет куда спокойней и, возможно, она оставит нас наедине.

– Все отлично. У нас все хорошо, – слова Брэда тянутся лучше любой жвачки. Наконец он соображает. – Мам, можешь принести нам, – осекается, – мне кофе? Четыре часа за рулем дают о себе знать.

– Конечно, дорогой.

Она выходит, не сводя с меня глаз, будто я могу куда-то сбежать. Дверь не успевает плотно закрыть, а я уже накидываюсь на брата.

– Что они говорят? Я смогу ходить? Только не ври мне, ладно?

Опять это учащенное пищание рядом с ухом – я завожусь.

– Пока сложно что-то сказать. Прогнозы не самые оптимистичные. Все зависит от того, как пройдет восстановление. Одно известно точно: тебе лучше подумать, чем будешь заниматься дальше.

– О чем ты? – я прекрасно понимаю, о чем он.

– Ты не сможешь продолжать играть с одной…

– С одной ногой. Называй вещи своими именами. Я теперь инвалид.

– Не кипятись, Мэтт, – он подходит ближе. – Нам всем сейчас не легко.

– Всем?

– Посмотри на маму!

Мне не стыдно. Но его слова сбивают мою спесь.

– Можешь забрать ее?

– Забрать? Насовсем?

– Хотя бы на пару дней. Мне нужно многое обдумать, а когда она сидит рядом, да еще и смотрит, как за преступником…

Брэд коротко кивает. Кладет свою руку поверх моей. Хочет что-то сказать, а я хочу ему что-то ответить. Мы так и остаемся в молчании.

– Несмотря ни на что, – начинает он.

– Не начинай. Я услышу это еще тысячу раз.

– Скажу маме, что пришла медсестра, и тебе нужен покой.

Брэд уже у двери.

«Спасибо», – хочу сказать я. Вместо слов только шепот и дрожащие губы.

* * *

Итак, если оставить все диагнозы и медицинские сводки, что мы имеем.

Я чуть не умер. Или правильнее сказать – я все-таки выжил. Хуже моих карты выпали только у Эрни. И водителя грузовика, с которым мы столкнулись. Остальные выжили. И, честно, не хочу разбираться, кто стал виновником. Это уже ничего не исправит. Увы.

Я выжил. Я пробыл десять дней в коме. Хотел бы рассказать истории про загробную жизнь, свет в конце тоннеля, и что теперь я не боюсь смерти и знаю: она есть новое начало. Но ничего такого не было. Я просто был в небытии. Не помню, воспроизводило ли мое сознание какие-то картинки, обрывки из памяти, или все было сном без сновидений. Ничего не помню. Есть только последствия. И смерть по-прежнему не вызывает во мне ничего, кроме холода внизу живота. Потому что я все еще молод. Наверняка позже придет осознание, благодарность за эту жизнь. Я стану просыпаться с благоговением и каждый день начну проживать на полную. Когда-нибудь.

Перелом позвоночника. Доктор Бонэм говорит, на мне все быстро заживает. Не как на кошке, как на молодом мужчине, хотя брат говорил об обратном. Я еще молод. Черт возьми, я молод. Это не сильно меня беспокоит. В отличии от вот чего.

У меня осталось полторы ноги. Сраный пират. Не хватает разве что треуголки, да повязки на глаз. Оголтелый попугай будет орать над моим ухом…

Шутки шутками, но мне предстоит учиться заново ходить. Больше всего пугает не боль, не тысячи провальных попыток. Не то, что я стану менее привлекателен для женщин, а парням придется таскать мое барахло на себе. Самое страшное, что некоторые обыденные вещи я не смогу делать сам. В лучшем случае, буду делать слишком долго. Еще этот уродский протез.

Удивляюсь смелости своих мыслей. До сих пор я действительно считаю, что смогу продолжить игру на барабанах. Да я и сидеть то толком на стуле сейчас не смогу. Вижу, как тело постоянно будет клонить вправо, а целая нога едва ли сможет выдавать хотя бы половину того, что выдавала до аварии.

Я смел, потому что не до конца осознаю произошедшее. Нужно время. Надеюсь, я не смогу принять реальность и продолжу пытаться, барахтаться, пробиваться. Это все, что остается.

И я смел, потому что не знаю, насколько плохо пришлось парням.

* * *

Раньше у меня не было столько времени, но сейчас…

Я поддаюсь на уловку разума. Спокойно, без эмоций рассуждаю, чтобы могла значить авария. Конкретно для меня. Мать всегда твердила: в мире все имеет причину. Я же считал, что все случается потому, что случается. Невозможно предугадать каждую малость.

Но сейчас мне хочется, чтобы она оказалась права, и у всего этого действительно есть цель.

Как добропорядочный христианин пытаюсь вспомнить плохие поступки. Свои поступки. Ничего не лезет в голову, кроме как моего стукачества на одноклассников, когда они прогуляли школу, а я видел их довольные физиономии из окна своей комнаты. Настучал, да и то по глупости. Решил козырнуть перед другими, но учитель тоже услышал.

Мелочь.

Как уехал в другой город с друзьями на три дня и никого не предупредил. Хотя думал иначе. Вычислили меня только по отсутствующей зубной щетке в стаканчике в ванной. Взбучка по возвращении меня ждала основательная.

Черт возьми, что за бред? Я не оставлял женщин с детьми, не воровал, не убивал. Никого не бил и старался, по возможности, помогать родным и близким. Ничего такого, за что можно оказаться на волосок от смерти.

Что еще? Песни.

Этот вариант вяжется куда больше. Каждый в группе фанат нашего собственного творчества. Несмотря на то, что тексты пишет Джейк, не совру, если скажу, что и я, и Крис с Даймондом, и погруженный в себя Киран разделяют их. Согласны с ними. Вторят им. А наши тексты про преодоление. Не общества. Себя.

Ладони потеют, словно я решил загадку, над которой долго бился. Выходит, правду говорят, что мысли материальны. Что подобное притягивает подобное. Выходит, мы только и делали, что программировали себя на это? На аварию, на крах. Для чего? Чтобы после восстать, как феникс из пепла? Совсем как в одной из наших песен?

Или Джейк все это предвидел? Вдруг у него есть способности? Дар. И он молчал. Верил, что сможет избежать исхода. Или…

Пищание над ухом оглушает. Сейчас примчится медсестра. Я здорово разнервничался, пока размышлял. Придумывал.

Глубоко дышу и жду ее. Стараюсь ни о чем не думать.

5

У меня не выходит связаться с кем-то из парней. То мне нужен покой, то им. Что может произойти от одного простого звонка? У меня подскочит давление и я снова впаду в кому? Или на радостях Джейк или Крис свалятся с койки? Мне достаточно понять, что с ними все хорошо. Ладно, не хорошо, но хотя бы окей. Не могу избавиться от мысли, что от меня скрывают правду.

С кем бы я хотел увидеться больше всего? Со всеми сразу. Да, именно так. Вместе мы и образуем тот самый баланс, в котором каждому хорошо.

С Кираном здорово помолчать. Он наполняет воздух вокруг странной обволакивающей густотой. В ней спокойно и приятно. Джейк близок к нему. Он не такой молчун. Если говорит, то старается по делу. В глубине души ему лет пятьдесят. Мудрость его в тех текстах, что изливаются на бумагу или на экран смартфона.

Крис с Дастином другие. В них больше от детей: раскованные, с дебильными шуточками, но непоколебимо добрые. Они любят эту жизнь, любят людей, особенно фанатов. Если на фото запечатлен парнишка со взмокшим волосами, красным лицом и горящими глазами, а рядом кто-то из участников группы, на девяносто процентов это Крис. Он лучше всех ладит с фанами. Он ближе всех к ним. Он сам такой же фан.

Кто же я? Долго размышлял об этом. Давно все решил, но возвращаюсь к думам вновь. Повторяю про себя, горжусь своей ролью. Потому что я – прослойка, связующее звено. И мне нравится моя роль. Между спокойными и взбалмошными я – нечто бесформенное, способное принимать любое обличье. Хамелеон, вот кто я. Мне нравится думать, что без меня группа не смогла бы оставаться в таком составе. Это что-то нарциссическое. И в то же время, об этом знаю только я. Из моего рта никогда не вырвется подобное.

Так с кем бы я хотел увидеться больше всего? С Крисом. Сейчас мне очень нужна его энергия.

* * *

– Только не говори, что ждал меня.

Это Крис. Костылем толкает дверь и орет еще не войдя в палату.

– Где мой пухляш?

Вот же засранец!

Он смотрит на меня и не может подавить улыбку. Пожалуй, она слишком натянутая.

Конечно, он знает о моих увечьях. Поэтому силится не смотреть ниже моей груди. Будто периферийное зрение не выхватывает пустоту на месте правой ноги. Он ковыляет к койке. Выходит ловко, словно у него было предостаточно времени на тренировки. Склоняется, балансирует на одном костыле, отставляя второй в сторону, и целует меня в лоб.

Я хмурюсь. Кошусь на него.

– Мне захотелось это сделать. Извини. Знаю, ты у нас строгий, – оглядывается по сторонам. Примечает стул, на котором обычно сидит мама. – Присяду?

Ему не нужно мое разрешение. Он просто ставит меня перед фактом в вопросительной форме. Перемещается к стулу и двигает его коленом здоровой ноги, чтобы мне не приходилось косить глаза. Шея по-прежнему зафиксирована.

Его нога в гипсе. Руки в бинтах и пластыре. На лбу свежий рубец, уже затянувшийся.

Крис кладет костыли рядом со стулом. Придвигается вплотную, так, что может коснуться меня. Но не делает этого. Головой он падает в боковину кровати, аккурат рядом с моей кистью, и ревет. Кончиками пальцев я ощущаю его стоящие колом волосы. Модник, даже сейчас пользуется бриолином.

Он бубнит в простыню. Ничего не могу разобрать.

– Мне так жаль, – наконец-то доносится его приглушенный голос. – Так жаль, Мэтти. Ты меньше всех заслуживал этого.

Руке горячо. Крис уткнулся в нее как в подушку.

Мне неловко от его слез. Чувствую себя виноватым, наверное, как и он сейчас. Глупое чувство вины гложет нас еще несколько минут. Крис выплакивает его, я проглатываю.

Он смотрит на меня потрескавшимися белками глаз. Чего-то ждет. Прощения? Не знаю. Мне нечего на это сказать.

– Как ты? – вырывается само. И это лучшее, что я мог сейчас спросить.

Крис откидывается на стул. Показывает на гипс, тут же резко одергивает себя.

– Все в порядке, – говорю я. – Я потихоньку начинаю привыкать, хотя до конца еще не осознал. Когда встану, тогда станет понятней.

Крис кивает, словно китайский болванчик.

– Видел кого-то из парней?

– Ага. – вытирает нос ладонью снизу вверх. Костяшками пальцев глаза. – Всех.

– С ними все в порядке? Ну, если можно быть в порядке после такого.

– Команда плюс-минус отделалась как я: переломы, ссадины, пара сотрясений. Но все живы. Кроме Эрни.

– Я слышал. Жаль его.

– Очень.

– А наши?

Они все – наши. И технари, и звукачи, и световик. Мне просто нужно отделить участников группы.

– Дастина мальца покорежило. Спину повредил. Костыли на несколько месяцев. Это из крупного. Про царапины рассказывать не буду. Не так они и значительны.

– Это точно.

– У Кирана перелом таза и обеих ног. Его уже напичкали железками. Штифтами. Он шутит, обещает прокатить меня в инвалидном кресле.

– Киран шутит?

– Я сам охренел, – Крис оживает. Возвращается к самому себе. – Похоже, он пытается бодриться. Боюсь, в нем что-то могло сломаться.

– Как и во всех нас, – шмыгаю носом.

Голова Криса дергается. Нервное.

– Тебе помочь? – тянется за салфеткой.

– Ну нет, не хватало еще, чтобы ты мне нос подтирал.

– Это не самое страшное, что может произойти.

Морщусь.

– При столкновении Джейк вылетел из автобуса. Он находился ближе всех к окну, пробил его и проехался по асфальту, как по наждаку.

– Черт…

– Шрамов у него теперь – мама моя! Ему кожу пересадили. На спине и локте стесал себе все до костей.

В носу колет. Тяжело дышать, словно влажность в палате возросла до сотни процентов.

– Шею тоже сломал, вроде. Уже не помню всего. А, и перелом ног в довесок. Это наш общий бонус, – болезненно хихикает и сразу же стыдливо прикрывает рот рукой, затихает.

В палате убийственная тишина. Звон в ушах нестерпим.

– Что с моей ногой?

Вопрос застает Криса в расплох. Это точно не то, о чем он хотел бы говорить сейчас.

– Ее нельзя было спасти?

– Я не врач, – оправдывается Крис. – Говорят, она была перебита, колено в щепки.

Он хочет сказать что-то еще, но я обрываю его грудным стоном, похожим на вибрацию старого телефона.

– Я рад, что ты выжил. Чтобы не случилось, ты всегда можешь на меня рассчитывать.

Не могу сдержать улыбку. Крис – самый добрый чудак, которого я знаю.

– Я тут подумал: ты же еще и на гитаре играешь. Подтянуть уровень, и можно…

– Нельзя. Я буду пытаться.

Крис натужно и звучно сглатывает. Хочет сказать, что это невозможно, но не позволяет себе.

– Я бы мог уступить свое место…

– Заткнись, Крис! Не беси меня.

Аппарат над ухом ускоряет пищание. Адская машина.

– Ты не рассказал про себя. Как ты?

Кажется, я стал различать шаги медсестры в коридоре. Несется, недовольная.

– Да… – он показывает рукой на гипс и пожимает плечами. Опять виноватое выражение лица.

Дверь распахивается. Вот она, с алым лицом, сдувает прилипшую челку со лба.

– Так, дорогой мой, прием на сегодня окончен.

Не пойму, к кому из нас она обращается. Крис тянется за костылями. Напоследок трогает меня за руку.

– Ты ни в чем не виноват, слышишь? – я держу его глазами словно руками за грудки. – То, что ты пострадал меньше остальных, – лучшее, что могло случиться. Не вини себя. Обещаешь?

Он ковыляет к выходу. У двери останавливается, оборачивается.

– Я сделаю все, – говорит он одними губами.

* * *

Мне удалось поговорить почти со всеми.

Джейк заявил, что теперь не сможет жить спокойно.

– Я смотрел смерти в глаза, – кричал он.

Мы разговаривали на громкой связи.

– У меня так все болит, – продолжал он, – но это не важно. Совсем не важно. Я жив, и я был так близок к смерти. И ты, Мэтт.

Я не понимал причин его радостного возбуждения.

– Это такой материал! Только подумай! И наши песни! Они обретают совсем иной смысл. Мы не просто придумали красивые рифмы. Мы прошли через все это. Мне чертовски больно, но это огромная удача. Не поверишь, я чувствую себя самым мерзким человеком от того, что радуюсь нашему поражению, и в то же время невероятно воодушевлен.

Помню как он замолчал, точно бегун не рассчитавший силы на длинной дистанции.

– Мэтт, ты здесь? На связи?

– Да.

Так паршиво я себя давненько не чувствовал. Пытался понять, почему. Безуспешно.

– Как бы все не развивалось дальше, ты будешь частью группы. В любом амплуа. Слышишь?

– Да.

– Как только поднимусь с койки, первым делом приду к тебе. Будем с тобой долго и нудно разговаривать. Как мы умеем. Соберем все дерьмо, что есть, и будем мусолить, пока язык не отсохнет.

Разговор с Дастином прошел в том же ключе, что и с Крисом. Все-таки они одного поля ягоды. Больше всего он хотел начать ходить, чтобы добираться до туалета самостоятельно. Меня это повеселило, но не так чтобы. Он сказал, что Крис скоро принесет мне интересную новость. Не говорит мне сейчас, чтобы я немного взбодрился.

А вот Киран говорить отказался. Я думал, что только со мной, но позже узнал, что со всеми. Иэир слабо вязалось со словами Криса, будто Киран начал шутить. Он не впускал в палату никого, кроме отца. Похоже, ему было очень плохо в то время, когда мы постепенно шли на поправку. И я хотел бы знать, что творится в его душе. Хотел бы помочь ему. Но не смог бы. Постепенно я опускался в ту же эмоциональную пучину, где, как мне казалось, уже находился Киран.

* * *

Крису повезло. Он пришел ровно в тот момент, когда я немного отживел. Случилось все само, никаких усилий.

Актером он был плохим. Я сразу раскусил, что в его истории про потерянное оборудование, а это более ста тысяч, будет счастливый конец.

– В общем, мы объявили сбор пожертвований. Посчитали, прикинули с Джимми – нужно порядка ста тридцати тысяч. Нам уже помогли несколько групп. И, конечно…

– Фаны, – перебил я.

– Они самые, – он улыбался как мог широко. – Обожаю их! Джимми говорит, такими темпами мы соберем нужную сумму быстрее, чем выйдем из больнички. Ну и семье Эрни сможем помочь.

Он ликовал. Я подыгрывал через силу. И Крис это, наконец, понял. Подумал, у меня возобновились боли. Но дело было совсем не в них.

Мое тело постепенно восстанавливалось. Вопреки первоначальным прогнозам, организм креп. Я не считал, сколько нахожусь в больнице. Решил стереть печальную дату из памяти. Тем не менее, чувствовал, что время подходит. Медсестры отмечали мой прогресс, уже делали мне оздоровительную гимнастику, разгоняли кровь. Позвоночник заживал быстро и правильно.

В тридцать лет мне предстояло учиться жить заново: ходить, держать равновесие, дышать. Идти к цели, которую уже достигал ранее. Учиться играть на барабанах в новых реалиях, до этого придумав, как вообще можно играть без ведущей ноги.

Я боялся начинать все сначала, поскольку теперь шансы на неудачу перевалили далеко за пятьдесят процентов. И никто бы меня не осудил за поражение, но сам я не смог бы себе этого простить. Как и в те далекие школьные годы, музыка оставалась единственным шансом на более-менее счастливую жизнь.

Страх глубоко впивался зубами прямо в сердце. Иногда я задыхался от ужаса. Ловил себя на мысли, что хочу все прекратить. В том самом смысле. Уже более трезво.

Тогда-то на связь и вышел Киран.

* * *

– Ты поймешь меня. Не чувствую, знаю.

До сих пор в голове не укладывается, как такое могло случиться с нами? Почему именно с нами?

Придя в сознание, я не спал почти неделю. Размышлял, вспоминал, даже выводил схемы. Ведь если все ровно так, как говорят, мы просто не заслуживали такого исхода. Кто угодно, но не мы. И это сильно подорвало меня.

Я спрашивал Бога. Не «за что?», но «для чего?» Если мы должны стать примером, почему таким образом? Я всегда думал, наши песни и есть послание. Мы говорим… Говорили о силе духа, о победе над собой, слабостями. Неужели пришло время подтвердить слова на деле?

В одну из ночей боли оказались слишком сильными. Меня, и без того вымотанного, накачали обезболивающим. Я бредил. Не подумай, я не видел второго пришествия, со мной не говорили стены, и я не познал тайну мироздания. Я лежал в койке, в той самой, где лежу и сейчас, и пролежу еще бог знает сколько. И все случалось само. Мир продолжал жить, продолжал существовать.

Изменилось бы в нем что-то, если б меня не стало? Нет. Друзья и родственники вспоминали бы меня: сначала часто, затем все реже, реже. Затем и вовсе пару раз в год. Фаны бы продолжили слушать другую музыку. Я не Курт Кобейн, не Джимми Хендрикс. И даже с их уходом в мире мало что изменилось. Мир не стоит на месте. И он тебе ничего не должен.

Если все именно так, значит, нет никаких причин происходящего. Мое появление в этом мире случайно. Если бы мы погибли в той аварии, это тоже можно было бы назвать случайностью. И то, что мы выжили… ты понял.

Теперь я уверен: никакого вселенского равновесия нет. Истории про карму или божий крест – выдумки. И я не хочу больше разделять эту иллюзию.

Я до дрожи, до судорог боюсь, что у нас не получится. Пока мы восстановимся, пока хоть немного приблизимся к тому уровню игры, что был еще месяц назад… Мы можем никогда не достичь его. Я думаю… нет, не стоит.

Как же долго мы шли по этой дороге. И вот, когда вышли на скоростное шоссе, оно же нас и погубило. Нам всем придется перестраивать жизнь. Начинать заново. Я нигде не работал, кроме той подработки помощником в магазине отца. Не могу представить, что мне придется вернуться туда. Или сидеть в офисе, совершать звонки и продавать что-то. Я могу зарабатывать сведением чужой музыки. Но… но она чужая. Теперь все кажется чужим.

Если раньше я сомневался, теперь знаю: все в моих руках. Что помогает на пути – стечение обстоятельств. Что мешает – то же стечение.

Знаешь, я так боюсь новой жизни. А ведь если мы вернемся, все и будет по-новому. Правда. Наши фаны перерастут, и нам придется завоевывать новых. Сможем ли делать ту же музыку? Захотим ли? Что, если кто-то решит окунуться в нормальную, по меркам большинства, жизнь? Останемся ли мы прежними?

Нет. Другого ответа быть не может. Мы уже изменились. В нас уже умерла какая-то часть. Во мне точно. Я больше не наивен. Теперь я готов ко всему. В том числе и к тяжелому труду. И мой путь – это великая неизвестность.⁸

Ты же знаешь, что я хочу сказать.

Иди и делай то, что приносит тебе счастье.

Вот что я хочу сказать.

Я устал ждать, когда моя жизнь придет ко мне.

Так что я направляюсь в Великую Неизвестность.

– Только сильные выживут, – говорю я захлебываясь собственными слезами.

* * *

Я брежу. Понимаю это и ничего не могу поделать. Не могу остановиться. Хорошо, что за окном тьма. Дежурная медсестра совсем недавно завершила обход. Меня не побеспокоят ближайшие несколько часов. Если только пищалка над ухом не решит иначе.

Полностью отдаюсь бреду. Он сладок, с привкусом надежды. Воспоминания.

Я за установкой. Открытая сцена. Какой-то фестиваль. Похоже, в Европе. Да, это бельгийский Graspop⁹. Всегда считал нас больше хардкором, чем металлом. Это не важно сейчас, было не важно и тогда. Почему запомнил именно его? Потому что впервые почувствовал такое единение с парнями, потому что публика была восхитительна, потому что я остался полностью доволен своей игрой.

Стремительный ритм в голове. Сердце пульсирует в такт. Только не пищи, не буди уставшую медсестру. Дай мне побыть одному.

Кому-то нужна слава, а кому-то счастье.

У меня есть мужество, и есть надежда.

Той ночью мы оступились,

И мы могли бы проиграть.

У нас остался единственный шанс.

Готовы увидеть, как все обернется?

Возможно, вновь я попаду в западню.

И больше не буду нести крест обид.

Горечь и пустота остались в прошлом.

Я нашел убежище, теперь у меня есть дом.

У меня есть кое-что, за что стоит бороться.

Помоги, дай мне все, что у тебя есть.

Это все для одного-единственного, не для всех.

Дай мне причину возвращаться снова и снова.¹⁰

Джейк словно знал. За несколько лет до произошедшего он все знал.

Во мне бушует ураган.

Новая волна уже позади.

Не оставляй меня одного,

Пока этот огонь горит.

Прежде чем ничего нельзя будет исправить,

Вдохни в меня новую жизнь.

Посылай волны,

Чтобы пробиться сквозь меня,

Сквозь идеальную маскировку моих глаз.

Мой фасад сделан из камня.

Я глубоко внизу, и должен подняться.

Жизнь взяла то, что ей причиталось.

Но я не смогу изменить себе. Нет!

Хотелось бы подумать,

Что я никогда не сдамся.

В жестокой битве мне не победить.

И я хотел бы думать,

Что стану сильнее.

Жизнь раскачивает тяжело,

Но я качаю тяжелее.¹¹

Мне кажется, что руки начинают дергаться. Отбивают ритм грозного, как штормовые волны, брейкдауна. Всплывают строчки Хэмингуэйа, которые он позаимствовал у кого-то еще¹².

Брейкдаун сменяется новым. Еще более злым, еще более беспощадным.

Схвати и держи меня – я вскинул руки.

Вытащи меня из этой тьмы.

Мне так трудно видеть свет в конце туннеля.

Если ты пришел посмотреть на войну,

То никогда не увидишь белого флага предо мной.

Не смогу справиться с этим, не смогу быть таким,

Я буду продолжать петь эту песню в своей голове.¹³

И вновь бешенный ритм. Я не справился. Пищалка завелась. Сейчас принесется медсестра. Будет охать и ахать. Хорошо ее запомнил. Она добрая и надоедливая. Успел подумать о ней в той паузе, пока бешеный ритм не перерос в новые строчки:

«Я не боюсь!» – это все, что я знаю.

Я ничего не совершил, кроме путешествия без цели.

Я выкопал кости – остатки того, что меня составляло.

Это мое время восстать.¹⁴

Бред спал. Медсестра уже здесь, успела ввести мне успокоительное. Мысли оставили меня. Только кристальная прозрачная чистота. Я выжил из ума и признаю это. На висках влажные полосы. Я пою, и пением своим держу уходящее сознание.

Дорогая Молодость!

В этом и состоял твой план?

Заставить нас поверить, что мир в наших руках?

Мы покинули дом, теперь нам некуда идти.

Столкнувшись со страхом неизвестного в пути.

Дорогая Молодость!

Верни те мысли в мою голову,

Где я верю, что у меня нет границ.

Я знаю, что мы в конце пути.

Это наша история. Это и был наш дом.¹⁵

Я пропеваю мелодию пронзительной гитары. Фальшиво, как же еще? Я барабанщик, а не певец. Пока еще барабанщик.

Мы были неуязвимы!

6

Что ж, теперь я траспонтабелен. Это значит, что меня уже возят на каталке. Тело заживает, борется с травмами. Наконец-то я в родном городе.

После аварии нас доставили вертолетом в ближайшую крупную больницу. Вероятно, это спасло наши жизни. Теперь предстоит самое сложное и интересное – реабилитация. Мой дедуля сказал, у нас в городе одна из лучших клиник. Они быстро поставят меня на ногу. Да, я начал подшучивать по поводу ампутации. Значит, дела идут на поправку, и я постепенно смиряюсь.

После нескольких недель в реабилитационном центре я какое-то время буду вынужден пожить у мамы. Смущает не то, что я вернусь в отчий дом, смущает внимание, от которого придется отбиваться. Мама уже подсунула мне книгу. Пишут, если представлять, как затягиваются раны и срастаются кости, то это будет происходить быстрее. Якобы ты властелин своего тела и можешь управлять каждой его частичкой. Не хочу расстраивать маму, поэтому исправно перекладываю закладку на пятнадцать, иногда двадцать страниц ежедневно.

Кирана и Джейка ждет то же самое.

Постепенно мы возвращаем связь друг с другом. Киран не просто пришел в себя, он уже рвется в бой. Дастин говорит, иногда он звонит и надиктовывает ему мелодии, поскольку сам писать пока не в состоянии, не говоря уже о том, чтобы взять в руки гитару. Но хороший музыкант творит музыку в голове, а Киран безусловно из их числа.

Для меня же сегодня день «икс». Сегодня я впервые… Думаю об этом и дух захватывает. Сегодня я должен пойти. Впервые.

Доктор везет меня в каталке к специальному тренажеру. Один в один танцевальный станок для балерин. Или гимнастические брусья. Вижу его еще сначала коридора. Ладони уже мокрые. Как же я волнуюсь! И как же напряжен. Жарко, нестерпимо жарко. Еще и зарос как дворовой пес. По щекам уже ползут влажные бороздки.

Кресло останавливается между двух брусьев. Доктор обходит кресло, становится передо мной. Джина. Ее зовут Джина. Надо запомнить.

– Ну что, Мэтт, ты готов?

Киваю. Неуверенно.

– Сразу договоримся: ты просто встаешь и стоишь. Никаких попыток шагать и уж тем более прыгать. Мы восстанавливаемся. Ты поднимаешься и просто стоишь. Потом садишься, немного отдыхаешь и повторяем все заново. Спешка только навредит.

Вспоминаю, как приходилось переучиваться играть на барабанах из-за того, что сразу захотелось унестись вперед. Тот урок я усвоил хорошо.

– Берись за поручень.

Доктор Джина почти одного со мной роста, несмотря на то, что я еще в кресле. Она подходит вплотную, придерживает меня за бока. На мне пластиковый корсет, похож на доспехи рыцаря. Голубые пластиковые доспехи рыцаря защищают позвоночник, не позволяют телу принимать губительные положения. Правая рука на привязи – это из-за разрыва нервов в плече. Сейчас она плохо функционирует. Пальцы еле двигаются.

Холодный поручень обжигает руку. Провожу ей вперед-назад, чтобы немного смазать пот. Подаюсь вперед, сжимаю железный брус до хруста и со сдавленным стоном, поднимаюсь. Джина продолжает контролировать мои вихляния.

– Старайся держаться прямо. Пока тяжело, да. И не вздумай отпускать руки.

Я и не собираюсь. Культя и так гуляет из стороны в сторону. Я весь взмок. От напряжения или давления в глазах начинает темнеть.

– Сяду, – говорю я, щурясь.

– Только не падай. Также осторожно, как вставал.

Теперь Джина держит меня куда крепче. Вряд ли она сможет меня удержать, начни я падать. Но точно сможет сказать, что сделала все, что могла. Вообще, она довольно сильная. Особенно по сравнению со мной нынешним.

– Хорошо, Мэтт. Очень хорошо.

Она вытирает мне пот со лба и шеи полотенцем, которое берет откуда-то сзади моей каталки. Подготовилась.

– Немного отдохни и повторим еще.

Я повторяю еще несколько раз. Еще несколько дней. Теперь я учусь вставать сам. Сначала опираясь на плечо Джины, потом опираясь на ногу. Я выше ее на полторы головы.

Мышцы, нога, спина, я – все крепнет. И это дает надежду.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Песня The Ghost Inside – Mercy. Дословно «Life's swinging hard but I'm swinging harder».

Вернуться

2

The Ghost Inside – Avalanche

Вернуться

3

Брейкдаун (Breakdown) – замедленная часть композиций тяжелой музыки. Считается наиболее тяжелой, яркой частью, вызывающей у людей ритмичные телодвижения в такт музыке.

Вернуться

4

Главный протагонист кинофраншизы «Форсаж».

Вернуться

5

Скоростные техники игры ногами на бас-барабане.

Вернуться

6

Джон Бонэм – барабанщик британской группы Led Zeppelin.

Вернуться

7

Строчка из песни The Ghost Inside – Dear Youth.

Вернуться

8

Здесь и далее вольный перевод песни The Ghost Inside – The Great Unknown.

Вернуться

9

Graspop Metal Meeting – бельгийский фестиваль тяжелого металла, проводится в Десселе ежегодно с 1996 года.

Вернуться

10

The Ghost Inside – Chrono.

Вернуться

11

The Ghost Inside – Mercy.

Вернуться

12

Речь о предисловии к произведению Э. Хэмингуэйя – По ком звонит колокол. Используется в песне The Ghost Inside – Mercy.

Вернуться

13

The Ghost Inside – Engine 45.

Вернуться

14

The Ghost Inside – Dark Horse.

Вернуться

15

The Ghost Inside – Dear Youth. Здесь и далее.

Вернуться