Сергей Монастырский
Ожидание принца на белом коне. Сборник

Ожидание принца на белом коне

Вот я думаю, как же мы не ценим каждого счастливого дня, который выпадает нам в жизни! Да, он счастливый, потому что светит солнце, потому что мы молоды и вся жизнь еще впереди и допустим, первый раз тебя поцеловал твой парень! Но, думаем мы, что настоящее счастье еще впереди, а это …– конечно, тоже счастье, но еще не настоящее! И все ждем!

А сейчас, вспоминая ту пору, я думаю, что счастливее тех дней у меня и не было. А прошло двадцать лет!

… В тот день мы окончили школу. Уже прошел выпускной, уже были получены аттестаты, вот первая вольная, свободная от всех обязанностей, от десятилетней дисциплины, родительского контроля. А дни мы с девчонками проводили на нашем городском пляже.

И не хотелось еще говорить о будущем, о том кто куда дальше пойдет, нет, ни о чем серьезном ни говорить, ни думать не хотелось.

Была воля!

Были мы все семнадцатилетними, не обремененными серьезными романтическими отношениями и, наконец-то, свободными!

– Ой, девки! Посмотрите-ка на это! – вдруг закричал кто-то, указывая на Машку.

У Машки из-под нижней части купальника с обеих сторон торчали волосы.

– А что тут такого? Ведь растут! – недоумевала Машка.

– У всех растут! Зачем показывать-то! – Машка все же никак не могла понять, что стыдного в волосах.

Раньше мы как-то все вместе на пляж не ходили. Но не этим был памятен мне этот день.

Мы вялились под горячим июньским солнцем, купались, отбрыкивались от проходящих мальчишек, лакомились мороженым. Ели на стоящих полукругом в парке скамейках горячие чебуреки и уже усталые и обгоревшие чуть не усыпали на вечернем сеансе в кино.

Обычный счастливый летний день семнадцатилетних девчонок!

… Городок наш был небольшой, средний по российским меркам. Много, наверное, чего было в нашем городе, мы как-то, пока учились в школе, этим не интересовались. Но главным женским предприятием была швейная фабрика, на которой в большинстве своем работали наши матери.

Я поэтому особенно и не задумывалась – пойду, конечно, на швейную фабрику. В институт как-то меня не тянуло. Это надо было уезжать в какой-нибудь крупный город, да и напрягаться для подготовки к экзаменам не хотелось. Большинство моих подруг также думали.

… Но это будет еще осенью. А сейчас стояло лето, Первое свободное от всех обязанностей лето нашей жизни.

Речка, пляж, прогулки и шашлыки в лесу, гулянье в парке, кино.

В общем-то, ничего особенного, но сейчас вспоминаю – какое же это было счастье! А надо сказать, что ни до этого, ни, как оказалось, после, я из своего города никуда не уезжала.

Один только раз, когда мне было лет, наверное, четырнадцать, родители решили мне показать Москву.

Там жила мамина двоюродная сестра Нюра, и мама с ней списалась, и мы поехали.

Я первый раз ехала на поезде. Вагон был плацкартный, общий, ехали мы двое суток, и мне очень не понравилось. Как в коммунальной квартире! Я такую квартиру видела – у нас одна из девочек жила в коммуналке.

В тамбуре курили, и дым даже в закрытую дверь все равно просачивался. Туалет был грязный, тапочки мои сразу намокли и потом воняли.

Ну ладно, доехали. Но мне и Москва не понравилась! Такой шум! Такие толпы! Особенно в метро, и конечно, расстояния! К вечеру я жутко уставала, и хотелось скорее уехать домой.

Тетя Нюра тоже была нам не особенно рада. Она конечно, так не говорила, но это чувствовалось.

Короче, все это я плохо помню, но впечатление осталось плохое.

С тех пор я из своего города никуда не уезжала и жила в нем с удовольствием!

… В то лето, правда, было одно событие.

В какое–то утро отец мне сказал:

– Что ты бездельничаешь целыми днями?! Вон Анна Павловна заболела, могла бы ей помочь! Нам с матерью некогда, мы на работе целыми днями, да по хозяйству!

Анна Павловна была нашей соседкой по лестничной площадке, жила одна в двухкомнатной квартире.

Родители рассказывали, у нее был сын, завербовался на Север куда-то и там умер. Она к нам иногда заходила на чай, когда родители приглашали. О чем они говорили, я не помню. Посижу для приличия за столом минут десять и ухожу учить уроки. И у нее ни разу не была.

Ну ладно, думаю, зайду, спрошу, что ей надо.

Зашла. Квартира меня поразила. Все стены были в полках, а полки уставлены книгами! И отовсюду веяло какой-то стариной, прошлым веком. Все было в кружевных салфетках, кровать с горой подушек и подушки тоже накрыты кружевной салфеткой. На этажерках стояли фарфоровые слоники, фигурки балерин, еще что-то старинное! В общем, это была не советская квартира. Да и Анна Павловна была какая-то не советская! Никогда я не видела ее в халате, не причесанную. А было ей, наверное, за восемьдесят.

Вот и сейчас, Она лежала на прибранной постели в хорошей кофте и юбке, на стуле возле постели лежали книги и очки.

– Убери, пожалуйста, книжку и садись, – пригласила она.

– Я пришла чем-нибудь помочь, – попыталась я быстро отделаться.

– Самая большая помощь, если ты со мной поговоришь, – сказала Анна Павловна.

Я приходила. Разговаривала она, я слушала. Но мне было интересно.

Рассказывала она о том, как жили раньше, чего я отродясь не слышала. Как еще лет десять после революции! А в это время Анне Павловне исполнилось семнадцать. В нашем тогда совсем старинном городке сохранялись прежние порядки: гуляли по улицам дамы в шляпках и платьях в пол, прикрываясь от солнца кружевными зонтиками, а зимой руки прятали в муфты, как играл в городском саду духовой оркестр, ну и вообще о той красивой жизни.

О том, что было дальше, как посадили отца и как женскую гимназию превратили в рабоче-крестьянскую школу, она не рассказывала, ей это было неинтересно.

Потом я доставала с полки указанную ей книжку и читала вслух стихи поэтов тех лет. Анна Павловна плохо видела.

Так мы с ней и жили, я иногда даже с разрешения родителей ночевать у нее оставалась. А утром готовила ей завтрак и быстро – быстро обед на два дня.

А главное – я поняла, что книги читать интересно! Жаль, что дальше этого не пришлось делать – вышла замуж, и некогда стало.

…Замуж я вышла почти случайно.

Осенью поступила на швейную фабрику. А там был молодой наладчик. Ну, как молодой? Года на четыре меня старше!

Так, ничего, симпатичный. Но я как-то внимания особо не обращала – рано, считалось, мне еще замуж!

Но он на меня запал. То в кино позовет, то просто погулять.

Но ничего такого я ему не позволяла. Если бы влюбилась, может быть, и позволила бы. Девчонки – бывшие одноклассницы уже давно этим занимались. Я у них, конечно, расспрашивала – как это бывает, но ничего внутри по этому делу у меня не горело.

И вот однажды, когда он опять ко мне полез, а я по привычке его отталкивала, ему видимо, надоело, и он так зло мне говорит:

– Вот чего ты ждешь?! Чтобы в старых девах остаться?! .. Через пару тройку лет тебя замуж уже никто не возьмет! В нашем городе парни в двадцать уже или женаты или в другие края уезжают! Я что тебе не нравлюсь?

– Да, нет, – говорю,– нравишься. А ты меня что, замуж зовешь?

– Клянусь, – говорит, – до свадьбы не трону! А если сразу детей не хочешь – можно и подождать! И засмеялся:

– Не с сексом конечно, а с детьми!

И, может быть, дальше ничего и не было бы, но случилось неожиданное.

Как-то Анна Павловна попросила меня прийти с родителями. Я, конечно, удивилась, но приглашение передала.

Отец, конечно, идти отказался, – что, мол, мне рассказы этой старухи слушать?!

А мама пошла.

И вот Анна Павловна говорит маме:

– Вы не понимаете, я скоро умру. И хочу, чтобы квартира эта досталась девочке! У меня все равно никого из родных нет.

А дальше она рассказала свой план. Приватизации в те годы еще не было. Но если человек проживает в квартире и ведет общие расходы, то после смерти того, кому была государственная квартира выделена, она доставалась проживающему в ней человеку. А для этого нужно было выписаться из родительской квартиры и прописаться здесь. А для надежности оформить мое опекунство над Анной Павловной. Я, конечно, послушалась, но отказывалась для приличия, кто же откажешься от такого счастья!

Полгода оформлялись всякие документы! И как только все сделали, Анна Павловна как-то вздохнула облегченно и после сразу же умерла.

Я плакала. Я так ее полюбила за это время, не стала сразу переезжать и не разрешала родителям трогать и переставлять какие-нибудь вещи! Пусть все остается, как при ней!

Ну, а раз есть квартира, если годы идут, то почему бы и правда не выйти замуж. Да и родители доставали.

… Семейное счастье сразу сложилось как-то не так.

Муж мой на свадьбе напился, хотя раньше я его сильно пьяным не видела. И в брачную нашу ночь ничего из того, что я так долго ждала, не состоялось, просто залез на меня и долго, помогая себе рукой, пытался засунуть в меня свой член, и никак ему это не удавалось, и мне было так обидно и горько, что я просто скинула его с себя.

Он отвалился и сразу заснул.

А утром я проснулась оттого, что он снова на меня залез, молча, не говоря ни слова. Наверное, злой был от вчерашнего позора!

На этот раз член у него стоял, и он без всякой подготовки вогнал в меня по самое не могу!

В общем, с тех пор секс для меня как нерадостная необходимость! Она же так и называется – супружеская обязанность!

Говорят, что есть какой-то оргазм, но я его ни разу не испытывала.

ххх

Ну, а так все вроде ничего. Он не пил. Ну, не то чтобы совсем, нет – в праздники или когда к нам гости или мы в гостях, и конечно после бани кружку пива с товарищами. Но не пьянствовал.

Вместе шли на работу и с работы домой. Пока я готовила ужин, он смотрел телевизор. Ужинали чаще всегда молча.

Первым делом муж все переставил в квартире Анны Павловны.

– Какая-то она старушечья? – заявил он и содрал все кружевные салфетки, скатерочки, накидочки и выбросил всякие вещички, которые составляли мир Анны Павловны, но может быть, действительно были не современными.

Я не возражала, потому что надо было переходить к своей жизни, а не продолжать чужую. Единственное, в чем я его останавливала, это когда он собрался убрать книги с полок.

– Не трогай! – сказала я ему так твердо, что он даже не стал спрашивать, зачем они мне! А для меня книги, были почти единственной радостью в этом доме и в моей душе. Я знала, что вот окончатся все рабочие дела, все домашние хлопоты, и я сяду за столик у окна, включу лампу, открою очередную книгу и унесусь куда-то в жизнь этих героев…

Муж, слава богу, не мешал. Лишь иногда, проходя мимо, ухмылялся:

– Читаешь, ну-ну, читай!

Я, конечно, хотела, чтобы у нас все было вместе, и спрашивала его:

– Хочешь, расскажу, про что здесь?

Но он отмахивался:

– Не! Сейчас по телеку футбольный матч!

Вместе мы были, в основном, только ночью, когда он, почти каждый раз лез ко мне, чтобы заняться сексом. Какой-то он был очень сексуально озабоченный. Иногда, когда я или уставала, или просто не было настроения, говорила:

– Давай не сегодня! Ну, невозможно же каждый день!

Он все равно не отставал:

– Ладно, давай я по быстренькому!

Я, вообще-то, до замужества думала, что любовь – это по-другому: объятия, поцелуи, ласки всю ночь. А тут, вроде, как станок для него: быстро – быстро, чтобы он сунул и кончил!

Но все равно в эти минуты мы были вместе, и потом лежали, о чем-то говорили.

Так началась моя семейная жизнь. Просто появились новые обязанности – приготовить еду, постирать для него, рассчитывать деньги для хозяйства.

А через три месяца я уже поняла, что такое семейная жизнь.

По выходным он начал меня водить к его матери. Она жила на окраине города в своем частном доме.

Мы приходили, он меня ставил к кухне, говорил, что матери приготовить на неделю – она была какая-то болезненная, – что постирать ей, что подшить или еще что-то. А сам целый день что-то делал по двору: постукивал, подпиливал.

Летом началось еще хуже – картошку посадить, огород прополоть, помидоры, огурцы полить! …

Я ему с самого начала сказала:

– Зачем все это? Мать одна, сколько ей надо? Давай купим на рынке все это.

– Нет! Мама так привыкла, она не перенесет, если земля даром пропадает!

Один раз я уже решила – зачем мне такая семейная жизнь, лучше я вообще одна буду!

И вот, в то прекрасное утро я уже хотела сказать мужу об этом и твердо решила развестись! Ведь я его не очень-то и любила. А жизнь впереди большая, в следующий раз выйду замуж только по любви. Если встретится!

Но в то утро, как раз, меня в первый раз затошнило, меня рвало! Я перепугалась, потом мелькнула страшная мысль – неужели беременная! Ведь мы решили года два подождать! Я еще такая молодая!

А муж обрадовался, посадил меня на мотоцикл – у него уже был мотоцикл с коляской – и повез к доктору!

Так кончилась юность, началась моя взрослая жизнь!

И вот это был мой единственный самый счастливый отрезок моей семейной жизни!

Во-первых, я родила своего первого ребенка! Во-вторых, муж буквально не спускал меня с рук! Он, оказывается, очень хотел ребенка! Может, и специально меня обманул, говорил, что всегда успеет сделать все, чтобы в меня не кончать!

Ну, в общем, по выходным мы ездили на мотоцикле в лес, собирались с друзьями, по вечерам сидели вместе и записывали, что нужно купить для маленького! Потому что, были уверены, что у нас будет мальчик.

По ночам он, конечно, все равно ко мне лез, шепча:

– Щас, щас! Я неглубоко и быстренько!

А вот следующие шесть лет я абсолютно не помню!

Сначала родился мальчик. Как мы и ожидали.

Стоит ли говорить о бессонных ночах, о кормлении по часам, о детских болезнях!

Хорошо хоть, что помогали родители – то сами придут понянчить ребенка, то я его им подброшу.

Через два года родилась девочка. И все стало по-другому! Своего мужа все это время я помню смутно. Нет, он конечно был. И дома был. Но я не помню. Как-то он был незаметно.

С фабрики, конечно, на все эти годы я уволилась. Вернее, была в декретном и после декретного отпуска. Но практически мы жили на одну зарплату, которой постоянно не хватало! Не помню уже, когда я себе что-то покупала! Ну, разве что чулки, колготки и белье. Конечно, самое дешевое.

В общем, когда я вынырнула из этого тумана, обнаружила, что мне уже под тридцать! Так же обнаружила, что подрастеряла за эти годы всех подруг, и что коллектив, когда я вернулась на фабрику, совсем другой. Много незнакомых.

А еще мне через некоторое время стали рассказывать про мужа, что он тут приударял то за одной, то за другой. И очень-то у него даже получалось!

Да ну его! Не стала я слушать. Ведь никто со свечкой над ними не стоял. А потом он доказал, что он настоящий мужчина и настоящий муж.

Через какое-то время ко мне начал приставать новый наладчик. То за бок меня ущипнет, то за задницу! А один раз прижал как-то в темном углу и давай за грудь хватать!

Я, конечно, мужу сказала, и он завел того наладчика в кладовку и так его избил, что пришлось вызвать скорую помощь!

Вся фабрика об этом гудела! Мне, конечно, было приятно, что у меня муж такой, но последствия были плохие. Скорая передала эту информацию в полицию, те составили протокол и начали заводить на мужа дело!

Директор фабрики все уладил. Он вызвал мужа к себе и так по-доброму сказал:

– Ты подай на увольнение, а с полицией я дело улажу!

Пришлось уволиться. Но работу он быстро нашел – устроился тем же наладчиком на птицефабрику. Зарплата была даже побольше, да еще нет-нет да притащит домой тушку курицы! Ну, а где в нашем городке еще мужскую работу найти!

Я его вообще-то не сильно любила. Да и любила ли, не знаю, просто вышла замуж. Все выходят. Так устроено.

Но тут впервые почувствовала себя как-то одиноко. Привыкла, что утром вместе идем на работу – на свою швейку – что по пути отводим детей в садик, что вечером почти всегда вместе домой идем. Вроде семья. И вдруг – он сам по себе, я сама по себе!

…Я уже давно не читала, некогда было. Пока детей приведешь, пока их и мужа накормишь, пока постираешь, на завтра чего-нибудь приготовишь, уже без сил спать заваливаешься! И то нет! Надо было еще полчасика подождать, пока муж с тебя слезет. Огонь он был! Потом в ванную – гигиену соблюсти. Тут и сон уже пропадает. Ворочаешься – ворочаешься, а уже утро!

Но было и счастье. В выходной всей семьей ходили в парк. Дети на самокатах катаются, визжат, хохочут! Мы сидим на скамейке, на них смотрим, едим мороженое!

А потом иногда он говорил:

– Махнем в кафе!

И мы шли тут же в парке в кафе. Брали обед, и нужно сказать, он не скупился. Заказывал дорогие блюда, сладости, себе пиво, конечно.

Как-то он ткнул пальцем в меню и спрашивает у официантки:

– Это что?

Она отвечает:

– Это дорого!

Он рассвирепел:

– Я тебя не спрашиваю, дорого или дешево! Я спрашиваю – что это?!

И когда она принесла, он сказал:

– Включи в счет еще одно такое же. Детям своим отнесешь! Они, небось, такое не ели!

Я прямо гордилась им. Лихо он официантку!

Или как-то гуляли, а у входа в парк старушка стоит. В руках корзина, а в ней букеты ландышей. Видно в лесу нарвала, чтобы на лекарство хватило.

Дочка говорит:

– Пап, давай ландыши маме подарим!

Он отвечает:

– Давай!

И забирает у старушки всю корзину. Старушка ахнула и тихо так сказала:

– Букетик – пять рублей!

А по тем временам это было очень дорого.

Он посчитал, сколько в корзине, отдал ей деньги, и мы пошли дальше. Я – с корзиной ландышей, дочка от гордости вся светится. А старушка – я оглянулась – стоит ошеломленная и крестит нас издалека!

Ну, в ту ночь, кажется, я его действительно любила. Очень старалась. Но у меня опять ничего не вышло!

… Через два года он ушел. К какой-то птичнице с арбузными грудями и задницей, которой она так виляла, что, казалось, задница ходит отдельно от нее!

Все, что я нажила за эти годы – кончилось! Не стало семьи, не стало мужика в доме, не стало какой-то опоры в жизни, не важно – любила ли я его или не любила!

Не стало и материального достатка. Сначала он платил алименты, а потом, как мне рассказали, он с этой птичницей уехал куда-то на Украину, и алименты пропали!

Стали жить на одну мою зарплату. Да родители немного помогали. Ну что они могли? Отец долго болел, стал инвалидом. Мать уволилась, чтобы за ним ухаживать. А дети уже пошли в школу. Ужас сколько им стало надо! И ведь не откажешь! Поэтому пошла по вечерам в их школе убираться, когда вторая смена закончит учиться. А детям сразу сказала:

– Не нужно стесняться, что ваша мать уборщица! Я теперь вам и папа, и мама, работаю за двоих.

Сын сразу понял. На следующий вечер он вдруг пришел, когда я убиралась, и сказал:

–Мам, давай я тебе буду помогать!

Я, конечно, его прогнала. Но поняла, что сын у меня замечательный!

Дочка у меня тоже, конечно, замечательная, но долго стеснялась, что мать по вечерам моет полы. Ну, девочка все же! Но потом я поняла, что долго так работать не смогу. Дело не в том, что от такой жизни я дико уставала, а в том, что детей я совсем забросила! А с ними нужно было учить домашние задания, проверять уроки. И они стали приносить из школы двойки!

Нет, решила я, лучше беднее жить, чем упустить детей! И я написала заявление и отнесла директрисе. А она вдруг говорит:

– Знаете, есть еще одна работа – быть помощницей по хозяйству. У меня есть знакомый, у него много лет назад умерла жена. Он, конечно, старше вас, но совсем еще не старик. Работает. Но совсем нет времени, да и желания убирать квартиру, готовить обед. А деньги у него есть! У него такая помощница была. Но недавно у нее обнаружили онкологию. Так вот он ищет помощницу по хозяйству.

– Но я днем работаю, а вечерами хочу сидеть с детьми, – возразила я.

– Это ничего, – говорит директриса, – все, о чем я говорю, можно делать в выходной – убираться, постирать, погладить и приготовить еду на неделю. А обедает он на работе.

– И сколько он платит? – спрашиваю.

– А это вы с ним договаривайтесь. А вас я ему могу рекомендовать – я к вам давно приглядываюсь.

Человеком он оказался приятным, вежливым. И сказал без обиняков, просто:

– За все обязанности, о которых вам говорили, я буду платить….

И он назвал сумму, которая была вдвое больше, чем я получала за уборку в школе. Потом помялся и добавил:

– Знаешь, есть еще одна услуга, которую я бы хотел получить от вас. Она оплачивается столько же, сколько я назвал за хозяйство. Но это необязательно. Просто мне было бы проще, если бы эти услуги мне оказывала одна женщина.

– О какой услуге речь? – заинтересовалась я.

– Сексуальной, – просто сказал он. – Мужчина я одинокий, секс, сами понимаете, мне нужен, а знакомиться для этого с женщинами я не любитель. К тому же все они после этого в жены метят!

Я, конечно, была в шоке! Это что, он меня в проститутки зовет?!

– Нет, – он угадал мои мысли,– это просто оказание услуги.

– Вы женщина свободная и ни кому не изменяете. В общем, давайте так: я Вас не заставляю, и вы можете оказывать мне только услуги по хозяйству.

– А как же это? …– почему–то спросила я.

Он улыбнулся.

– Найду.

В общем, не спала я всю ночь. До того мне было это странно и стыдно. Но ведь такие деньги! И нетрудно же! Всего лишь полежать полчасика. Потом думаю: нет! Все равно это, как проституция! А потом опять:

– Но ведь мне нужно думать о детях!

На следующий день я собралась с духом и позвонила ему:

– Хорошо! Я согласна. Когда приходить?

Он не удивился.

– По субботам. Обе услуги в один день.

… В первую субботу я пришла и, не глядя в глаза, сказала:

– Сейчас я переоденусь, уберусь и приготовлю еду…

Он прервал.

– Нет. После этого вы устанете, а заниматься сексом с уставшей женщиной, это, знаете ли ….– он подыскал подходящее слово, – все равно, что насиловать!

Взял меня за руку и повел в спальню. Посадил мена на постель, не разжимая моей руки:

– Объясняю правила. Не целоваться. Не играть в любовь. Относиться крайне просто – двое пришли заниматься сексом! Чтобы получить удовольствие.

Он еще не знал, что удовольствие от этого я и в нормальном сексе не получала.

Он поднял меня с постели и стал так медленно, даже нежно раздевать. При этом по мере оголения целовал мои плечи, потом грудь, потом перешел к бедрам, потом между ними… Я вздрогнула от неожиданности.

– Что вы делаете? – прошептала я.

– Целую, – также тихо ответил он.

– Вы же сказали нельзя!

– Нельзя в губы!

Он очень осторожно положил меня на постель, любуясь моим голым телом, разделся сам, стал меня гладить, и я даже не заметила, как он вошел в меня.

–Вот и все! – шепнул он через некоторое время.– Ты молодец, девочка! – снял презерватив и показал мне.– Все в порядке. Не бойся.

Потом он показал, где что лежит, что есть в холодильнике и дал мне ключ.

– Это твои ключи. У меня есть свои. Я побегу по своим делам, а ты делай свои, когда сделаешь, закроешь квартиру и – до следующей субботы. Я вернусь не раньше девяти вечера.

***

Я еще с месяц, наверное, мучилась, боялась утром по субботам к нему идти. Мне казалось, что когда я еду в маршрутке к его дому, весь автобус на меня смотрит – вот мол, проститутка едет. И боялась, что во второй раз и третий раз, он как-нибудь по-другому будет себя вести, как со шлюхой или насмешливо – пришла, мол. Иди в спальню, раздвигай ноги! И перед детьми было стыдно, казалось, что они знали, куда и зачем уходит их мама по субботам. Но потом, как-то успокоилась. И дети, конечно, ничего не знали, и он, мужчина этот, вел себя так же ровно, как будто между нами ничего не было.

А жить, конечно, стало легче! В общем-то, нам троим, на все хватало. И я, наконец, занялась самым главным – детьми. Делала с ними уроки, гуляла вечерами.

Так прошло четыре года. А потом я, когда убиралась, стала замечать в его квартире женские вещи – заколку для волос, тюбики с кремом. А иногда, я, конечно, никуда не лазила, но здесь не выдержала – приоткрыла как-то платяной шкаф, и на вешалке увидела женскую кофту, а с полки свисала лямка бюстгальтера.

Признаться, даже заволновалась, сексом занимается со мной, а сам в дом чужую бабу приводит!

И другая мысль пришла – значит, конец моим зарплатам и моей более-менее обеспеченной жизни! А потом, что вот и конец моей блудной жизни, даже не подумала, – привыкла, да и он стал мне как родной.

Но через неделю он сам мне объявил:

– Видишь ли, я встретил женщину, не знаю, что из этого получится, но вторая услуга теперь мне точно не нужна. А уборка, если ты не против, на прежних условиях остается! И засмеялся:

– Я тебе даже за нее немного прибавлю – ведь ты теперь за двоих мусор убирать будешь!

Можно было, конечно, вместо потерянных денег найти другую подработку, но я решила – нет, дети важнее!

Наступил тот самый опасный переходный возраст. Закончились наши вечерние прогулки и долгие ужины с разговорами. Теперь по вечерам я вслушивалась в стук подъездной двери, но дочь не возвращается. Уже два часа, как должна быть дома!

Потом с сыном также! Ну и, конечно, начались скандалы на эту тему. Слава богу, ни спиртного или табака, ни помутненных глаз я не замечала!

… Промчались и эти годы. Ни весны я не видела, ни первых распустившихся листочков, ни первого выпавшего снега зимой, ни красных осенних листьев! Только дети, дети, дети! И когда казалось, бог от проблем переходного возраста уберег, тут оно и случилось!

Прихожу я как–то в субботу в квартиру этого мужчины убираться, открываю дверь своим ключом, и вижу, что он сидит вдвоем с этой женщиной на кухне и какое-то зловещее молчание стоит. Не поздоровались. Сидят молча. Я зашла.

– Здравствуйте, – говорю.

А он сухо так говорит:

– Ключи на стол. Больше в твоей услуге мы не нуждаемся.

– А что случилось? – спрашиваю.

– А то, – говорит он, – что нашу квартиру обокрали и дверь открыли ключом. Не взломали. И добавил:

– Я не знаю, кто воспользовался ключами, дети твои или знакомые, но все, что я могу для тебя сделать – не заявлять в милицию. Все забыли и прощай!

Украли, оказывается, немного, – планшет и коробочку с женскими золотыми украшениями, но разве в этом дело!

Домой я шла, как побитая собака! И горе меня так сдавило, что думала не дойду до дома! И стыд, ужасный стыд перед всеми, кто меня знал, я – мать вора! В том, что это сделал сын, даже сомнений не было. Он не раз помогал донести мне до этой квартиры что-нибудь тяжелое, видел, как я открывала дверь. Как подносила чип к охранной сигнализации. И знал, конечно, где в нашем доме лежат эти проклятые ключи!

Вечером я еле дождалась, когда он придет со своей гулянки. Была ведь суббота.

Наконец, дверь открылась.

– Планшет, украшения – на стол!– крикнула я ему.

Он что-то забормотал: какой, мол, планшет, какие украшения, но я видела – глаза забегали, лицо стало красным.

Впервые в жизни я схватила ремень, который заранее повесила на стул, на котором сидела, и не знаю, откуда у меня взялась такая злость, такая ненависть к нему, но я с такой силой стегала его этим ремнем, что железная пряжка порвала рубашку, а я била, била и остановиться никак не могла.

Не знаю, если бы не дочь, с отчаянным криком схватившая меня за руку, может, быть я и убила его! Ничего не соображала!

Ревели потом в этот вечер мы все трое. В голос ревели!

– Мам! – сказал он потом, вытирая слезы, – прости меня! Никогда больше этого не будет.

– А зачем тебе, это надо было? – просто из-за того, чтобы узнать, может, он в какую беду попал, спросила я.

– Так я хотел себе мобильник купить! Я же продал и побрякушки и планшет ребятам, а деньги вот, – он открыл свой письменный стол и протянул мне пачку, – я еще не успел купить! Возьми их.

– Никогда, – ответила я, – в нашем доме воровских денег не будет. И даже пряник не куплю я на эти деньги!

–А куда их, мам? – растерялся он.

– Если сможешь, отнеси их тому, у кого украл. Если не сможешь, выброси!

***

А вообще-то дети у меня хорошие! Они мои счастье!

Я их люблю. Они меня любят. Что еще надо?!

Сын, с тех пор, как я потеряла дополнительный заработок за уборку, нашел себе работу. Дал объявление о репетиторстве по математике и вечерами пару дней в неделю давал уроки для оболтусов из пятых-шестых классов.

Он у меня молодец! По всем предметам учится так себе, а математику щелкает как орешки! На олимпиадах первые места занимал. И за месяц восемь-десять тысяч зарабатывал.

Дочь тоже хотела помочь, я, говорит, тоже могу как мать, полы мыть!

Ну, уж нет! Я мыла, а мои дети не будут!

Так мы и жили. Сейчас, когда я осталась без детей – они уже выросли – я думаю, какое же это было счастливое время!

… Да, дети выросли. Дочь поступила в медицинское училище. Это в другом городе, у нас такого нет.

Сын учиться не захотел.

– А зачем, – говорит, – я, мам, лучше окончу компьютерные курсы и начну работать, общее образование мне для этого ни к чему. И действительно, он же отличный математик! Полгода после школы учился на курсах и его сразу взяли программистом в одну магазинную сеть.

Дочь тоже недолго училась. Вышла замуж рано, как и я.

Я уж ее отговаривала. Ну, куда так спешить – вся жизнь впереди!

Но куда попрешь против этого аргумента!?

– Мам, – говорит она, я его очень люблю! Во-вторых, я беременна!

– Ты бы это первым

поставила! – только и осталось мне сказать!

Жить молодые стали у моей мамы. Не только потому, что больше было негде, но и потому, что отец к тому времени умер, а мама стала болеть, за ней нужен был присмотр.

Только я от этого успела оправиться, как и сын пришел с радостью:

– Знакомься, мам, это моя невеста. Мы решили пожениться!

– Тоже беременна?! – только и успела я спросить.

– Ну, а, как же, мам! Мы же друг друга любим!

Молодые стали жить у меня. А где же им еще?

… Я опять впряглась в работу, невестка плохо переносила беременность. Готовить, стирать, убирать пришлось мне. Заодно готовила и для семьи дочери. Она беременность переносила нормально, но мне было ее жалко! Дочь все-таки, а заодно приготовить и для больной мамы.

Деньги на еду, правда, все давали, и я ,конечно, из свой зарплаты прибавляла.

Остальное приберегала для будущих детей! Им ведь ужас, сколько будет надо!

И уже перед самыми их родами несчастья покатились, как снежный ком!

Сначала закрылась наша фабрика, и я осталась без работы. А до пенсии мне еще пятнадцать лет! Поискала-поискала работу, нет в нашем городе для меня мест!

На фабрике работали почти тысяча человек, и теперь все рыскали в поисках зарплаты! А в большинстве они моложе меня.

Пристроилась на почту за десять тысяч. Ладно, думаю, зато времени свободного много, скоро двое малышей будут, им же всем помогать нужно!

А потом как-то вечером сын говорит:

– Мам, пойдем, погуляем, поговорить надо! – А сам почему-то глаза прячет.

– Зачем, – говорю,– гулять, давай здесь!

А он на дверь, где их с невесткой комната, кивает:

– Понимаешь, мам, – говорит сын, – нам бы с женой отдельно пожить. А то она, – это он о жене своей, – очень раздражаться стала, куда, говорит, ни ткнешься, всюду ты и на кухне, и в туалете… Тон, правда, был извинительный.

– Мы бы, конечно, сами ушли, квартиру сняли! Но куда нам с малышкой! Никто с грудным ребенком квартиру не сдаст! Я бы, – говорит, – тысяч пять тебе на квартиру добавлял!

Я поняла. К дочери уйти нельзя было, а то и от той муж уйдет!

Вечером почитала объявления. Квартир сдавалось много, но везде дорого. Для меня, конечно, дорого. При моем-то заработке в десять тысяч! А ведь еще есть надо, да и что-то купить!

Поделилась с бабоньками на почте. Одна из них говорит:

– Слушай, есть один дедок! У него пять лет назад жена умерла, один живет. Квартира двухкомнатная, давай поговорю, может комнату тебе сдаст?!

Дедок согласился. За пять тысяч. Это меня устроило.

Квартира оказалась запущенная, грязная. В раковине не мытая посуда, пол в каких-то жирных пятнах, унитаз почти коричневый.

– Ну, ладно, думаю – отмою, за такие деньги, чего еще хотеть?

Да и дедок оказался вовсе не дедком, лет на десять старше меня. Но инвалид, жил на одну инвалидную пенсию.

Он отвел мне в холодильнике свою полку и говорит:

– Давай скидываться на продукты по три тысячи в месяц. А ты нам обоим из этих продуктов готовить будешь! А то мне жрать кашу и яичницу надоело!

Я подумала и отказалась.

– Если хочешь,– говорю, – покупай себе продукты, а я из них тебе готовить буду. А для себя уже сама решу!

В первую же ночь, как и ожидалось, он полез ко мне! Хоть и инвалид, но я его так толкнула, что он с кровати кубарем слетел!

– Это навсегда! – сказала я ему,– еще раз полезешь, ищи себе другую квартирантку!

Потом я его спросила на следующий день:

– Слушай, а ты до этого как обходился?

– Онанизмом занимался, – честно ответил он.

– Ну и занимайся, – разрешила я, только в то время, когда меня дома нет! Чтобы я этих охов, ахов не слышала!

Наверное, он так и делал. Потому что больше не приставал, и жить нам стало спокойно.

***

И вот впервые я осталась одна. К детям старалась заходить редко, пусть тоже почувствуют самостоятельность. Да, и сейчас я им особенно не нужна – у НИХ свои заботы, своя жизнь – нечего мешаться!

Вот родят, тогда, конечно, я им снова буду полезна.

Времени свободного остается много, и я начала задумываться над своей жизнью.

Мне только сорок с небольшим, а жизнь уже прожита. Выросли дети, появятся внуки. И вот думаю – а когда я была действительно счастлива?! И получается, что только в свои первые семнадцать лет. Все только начиналось, должен был вот-вот прискакать принц на белом коне, все было впереди, и конечно, в этом «впереди» сияло безоблачное солнце!

И это было время, когда я была только для себя. А потом я как-то растворилась в семье, работе, муже, детях, заботах! Так прошла половина из моей уже состоявшейся жизни. Меня там, не было что ли?!

И где-то по другим улицам проскакал мой принц! А потом я спохватилась – ведь мне только сорок с небольшим. Половина жизни еще впереди! Можно снова влюбиться, встретить своего принца на белом коне. Дети, я думаю, не будут в претензии. И прожить еще одну жизнь! Не знаю, какая она будет, но она будет! И будет другой.

И вот размышляю я на пороге, возможно, моей другой жизни и тут раздается звонок:

– Мам, как ты там?

И я спускаюсь со своих облаков на землю и говорю себе:

– Какая другая жизнь?! У тебя скоро будут крохотные мальчик и девочка! Как они без тебя?! Не надо мне никакой другой жизни и никакого принца! И я пройду еще один круг моей такой привычной жизни.

… А потом опять останусь одна, И тогда уже навсегда!

Базарный день

Утро было солнечным, как, впрочем, и все нынешнее лето. Выйдя на крыльцо, Колька прищурился на солнце, улыбнулся во весь свой щербатый рот, постоял немного и подумал, что крыльцо надо бы починить. Отмахнулся досадливо от этой деловой мысли и пошел в сарай за велосипедом.

В предбаннике с вечера лежали два пучка вялой молодой моркови, столько же редиски, за остальным Колька пошел в огород.

На грядках вкусно пахло помидорной ботвой, огуречными листьями, из зелени запахом выделялась кинза и листья крест салата.

Эти неведомые названия – раньше никогда не занимали за ненадобностью огородные грядки. Заполнившие за последние годы их поселок городские дачники, приучили выращивать то, что продается.

Сложив в два ведра, сорванные только что с веток помидоры и огурцы, Колька надежно закрепил их веревками к седлу велосипеда, приладил к рулю корзинку с зеленью и тронулся в путь.

Путь был недолгим – до базарной площади он обычно добирался минут за пятнадцать. Если, конечно, не останавливался поболтать со встречными знакомыми, коих множество встречалось в этом поселке, в котором Колька жил уже без малого пятьдесят семь лет.

С некоторыми он учился еще в школе, с другими работал, пока не стал инвалидом, ну а вообще почти каждый встречный был соседом по жизни.

Поэтому до рынка он добирался обычно за час. Рынка, собственно, и не было. Просто на единственной площади поселка на тротуаре ставились деревянные ящики из под какой-нибудь тары, на ящиках раскладывали привезенный товар. Рядом с импровизированным прилавком продавцы усаживались на раскладные стульчики.

Покупателями были, в основном, понаехавшие – городские дачники и приехавшие на лето к родителям, взрослые дети. А местным, зачем было покупать – у каждого были свои огороды. Но и они приходили на рынок – поглядеть, что у кого выросло, да и прикупить что-нибудь порой.

Но для всех рынок был местом встреч, узнаванием новостей, обменом сплетнями, вообще центром поселкового общения, в отличие, скажем, от захиревшего «Дома культуры», пестрившего иногда афишами: « Вечер танцев для тех, кому за тридцать!». За тридцать было всем, но на танцы почему-то никто не ходил.

… Колька довез, наконец, свой товар, поискал глазами свободное место, поставил ведро и корзину, и аккуратно прислонив велосипед к стене стоящего напротив магазина, пошел в этот магазин, где в кладовке хранили торговцы свои ящики.

Опять же выйти из магазина скоро не получалось, надо было пошутить с продавщицами, ущипнуть кое-кого за упругую задницу, получив привычный визг и слова: «Посмотри-ка, старый уже, а туда же!» Опять же привычно Колька ответит:

– Туда уже нет! А за задницу – святое дело! И, наконец, он выйдет на улицу и усядется возле своего ящика.

Соседкой сегодня у него оказалась баба Валя, не так уж на много старше его, но все почему-то звали ее баба Валя, может, потому что одевалась она как-то по старушечьи и собой никогда не интересовалась, так что уже лет сорок ее все считали старухой. Да она такой и была.

– Как дела? – весело поинтересовался Колька и положил на ее ящик два самых красивых помидора.

Но как-то непривычно мрачна была сегодня баба Валя и даже на подарок не отреагировала, молча уставившись перед собой.

– Убил он ее, Коль! – наконец отозвалась она, не отрывая взгляда от какой-то видимой только ей точки.

– Как убил?! – Колька ахнул, сразу поняв, о ком она говорит.

– Ну, не так, чтобы совсем, но так отколошматил, что скорую вызывали, – поправилась баба Валя.

– Ну, ты так и говори! – отлегло у Кольки. А то в инфаркт вгонишь!

История-то была привычная. Зять бабы Вали – муж ее сорокалетней дочери, был мужик так себе ничего. Когда трезвый. А когда выпьет – бил жену смертным боем. Детей баба Валя в такие дни уводила к соседям, потом бросалась на помощь дочери. Доставалось и ей.

…Колька заглянул под низко надвинутый на глаза платок. Под глазом у бабы Вали виднелся фингал.

– Я тебе сколько раз говорил, – сдай его в ментовку! – в сердцах стукнул по ящику Колька.

– А детей кормить ты будешь!? – так же, как всегда ответила баба Валя, – он ведь один работник у нас, одна зарплата, больше нет!

– На мою пенсию жить будем!

– О! – воскликнула она, – легок на помине!

По ряду торгашей, слегка пошатываясь, шел заросший, в майке алкоголичке парень.

– Слышь, мать, – рявкнул он, остановившись у бабы Вали, – давай деньги, опохмелиться надо!

– Ну да тебе похмелиться, напьешься ты опять, – пыталась отиграть баба Валя.

– Давай, тебе говорят, хуже будет!

– Слышь, Вася, – встрял в разговор Коля, что ты с бабами воюешь? Ты вон того, – он кивнул на какого-то бугая,– свали! Тогда ты, вроде, как мужик будешь!

– А ты мужик? – спросил Вася.

– Ну, мужик.

– Вот тебя я сейчас и свалю!

– Нет, меня нельзя, – ушел от темы Колька, – я инвалид!

– А раз инвалид, то сиди тихо. В чужие дела не встревай!

– Я, знаешь, чего, Колька, думаю,– сказала баба Валя, когда Васька ушел, – Вовка- внучок, вчера мне сказал, мол, вырасту, убью я папку! – и она всплакнула, утирая глаза, краешком своей косынки.

– Не убьет, – успокоил Колька, – хотел бы и сейчас убил!

– Сейчас не сможет, – баба Валя опять всплакнула, – ему же десять лет только!

Помолчали.

Солнце июльское начинало припекать, день расцветал, нарядные, по случаю посещения рынка, городские, пестрыми шеренгами шли мимо торговцев, собирались кучками на площади, встречаясь со знакомыми, каждого разглядывая, кто, в чем одет. А одеты все были по-летнему, что уже было праздником после долгой зимы – в разноцветных шортах, футболках, в легких рубашках и кофтах навыпуск.

Любил Колька эти утренние часы, не стесняясь, разглядывал прохожих, кивал местным и здоровался с ними, проходя мимо.

Неважно, сколько он выручит денег за свой товар, важнее – этот светлый праздник провинциального базара, звонкие крики детей, идущих за руку с родителями.

– Мам, купи то, купи это!

Колька иногда, когда чья-то молодая мама сердито отвечала:

– Зачем тебе это? Все равно есть не будешь! – протягивал ребенку морковку и на сердитый окрик мамаши, примерительно отвечал:

– Это подарок! Отказываться нельзя!

Мать улыбалась, Колька улыбался, малыш счастливо смеялся.

… В этот час, как обычно, торговала где-то в дальнем конце Марковна, оставляла пост под присмотр соседки и отправлялась вдоль торгового ряда посмотреть, кто, чем и почем торгует, а главнее всего – поговорить с каждым, узнать новости. Бывало, возвращалась она к своему месту, когда рынок уже расходился.

Остановилась она и возле Кольки, потрепав его, вместо приветствия, по почти лысой уже голове.

– Коль, – попросила она, – приди после обеда Степанычу моему помочь, он какую-то балку на крышу закинуть собирается. Велел, если встречу тебя, попросить.

– Приду, – пообещал Колька, – а что, сын-то пишет?

– Пишет, слава богу, как-нибудь до конца дотянем!

Степаныч болел раком. Он знал, что жить уже не долго. И вот появилась у него идея отремонтировать свой старый уже дом, чтобы передать его сыну с его семьей. Чтобы жил он после него в их семейном гнезде, чтобы мать – Марковна не осталась одна, вообщем, это было его завещанием. – Ни разу не поинтересовался Степаныч, а хочет ли этого его сын, он был просто уверен – а кто же от такого подарка откажется!

Вообщем, это стало делом его жизни и оттого в этот, может быть, последний его год на земле, он не горевал, некогда было о раке думать! Он хотел только одного – успеть! И, конечно, кто мог, ему помогал.

А сын никогда сюда, конечно, не приедет. Жил он давно на Дальнем Востоке, все у него там было хорошо, зачем ему сюда?

Марковна это понимала, но Степаныча было жалко, и она в письме все рассказала сыну и попросила только одного – раз в месяц писать отцу, уведомить, что он обязательно сюда вернется и будет с семьей жить в обустроенном уже доме.

Сын писал.

– Может, хоть в отпуск в этом году приедет?– приободрял Марковну Колька.

– Ты что, Коль, Где ж таких деньжищь взять?! На самолете со всей семьей туда -обратно, это тридцать пять! А их четверо!

Колька согласно кивнул головой:

– Приду,– передай Степанычу! Часа в три!

… Еще издали заметил Колька плывущую, словно пава, вдали торгового ряда Марию Петровну. Было ей уже под восемьдесят, впрочем, точного возраста ее никто не знал, потому что, хотя и была она местная, ни с кем особенно близко не сходилась. И возраст ни лицо, ни тело ее не выдавали. Одевалась она всегда по-городскому, без уложенной прически и накрашенных губ на улицу не выходила.

Такой и прожила здесь бывшая учительница, а теперь пенсионерка и давно уже вдова Мария Петровна.

На руке у нее висела корзинка и шла она, естественно, не торговать, а за покупками к своему столу. А покупать, и много, у нее теперь был повод. Такой повод, что завидев ее, тетки, сидящие в торговом ряду, побагровели лицами и зашушукались.

О чем, Колька знал и сначала не верил. Мало ли бабских сплетен вокруг! Но недавно был случай. Полгода назад прибился ко двору Марии Петровны какой-то то ли узбек, толи таджик – мигрант, одним словом, имя у него было какое-то мудреное, и местные звали его Ибрагимом.

А звали потому, что за свое гостеприимство – за кров, за стол, словом за то, что дала бедолаге, плохо говорившему по-русски, нормальную человеческую жизнь, сдавала его Мария Петровна в работники. Кому нужно было огород вспахать, по хозяйству что-то подремонтировать, баню построить, крышу перекрыть – обращались теперь к Марии Петровне.

Та договаривалась о цене, получала деньги – разве на пенсию проживешь? И строго по часам выпускала Ибрагима со двора.

Работник он был хороший, не пил, не курил. Все были довольны.

Но пошли слухи. И тут случилось, что услуги Ибрагима и Кольке понадобились. Севши посреди рабочего дня обедать, Колька мучаясь этими слухами, осторожно у Ибрагима спросил:

– А ты что, не мог никого помоложе в хозяйки найти? Глядишь, и женился бы! Ибрагим, почесав голову, ответил просто:

– Жениться не хочу, у меня на родине невеста есть. Вот денег заработаю и уеду. А то, что старая, какая мне разница – спать есть где, кушать тоже и дает всегда, как только захочу!

Колька даже не понял:

– Что дает?

– Ну, это самое… – И Ибрагим прямо по-русски назвал слово.

Колька опешил:

– Так она же старая!

– А какая разница? У всех это дело одинаковое. А девушки мне не дают! Потому что я для них чурка.

– А тебе сколько лет? – поинтересовался Колька.

– Скоро тридцать будет.

– И как это с ней?

– Да как со всеми,– равнодушно ответил Ибрагим. И добавил:

– Это она, чтобы я не ушел.

… Мария Петровна приближалась. Торговки вдруг обернулись друг к другу, оживленно разговаривая.

Мария Петровна поняла. Она, не удостоив их взглядом, прошла мимо, а с Колькой, однако, вежливо поздоровалась.

Колька зла к ней не имел. Ну, в конце концов, каждый в этой жизни устраивается, как может.

… Рынок и площадь провинциального городка жили своей жизнью. Нельзя сказать, что жизнь эта кипела, нет, все здесь проходило спокойно, обстоятельно.

– Нюр,– услышал Колька,– так куда это?

Все знали, что Нюра, купила в прошлом месяце каких-то породистых кур, за которыми специально ездила куда-то на птицефабрику.

– Да черт их знает, вроде упитанные, резвые, а яйца, вон, гляди, я их на продажу принесла, – мелкие яйца какие-то и скорлупа прямо просвечивается, того и гляди разобьются!

– Давай я твоим курам своего петуха дам. Я тебе, Нюрка, прямо скажу – я таким и молодости не был – как не посмотрю, все на курице сидит!

– Да не нужен твой петух, они без петуха несутся!

– Врешь ты, Нюрка, ты вот без мужика не родишь!

– Я, Валь, уже и с мужиком не рожу!

… Валь, у тебя кабачки-то взошли?

– Да беда прямо с ними, изнутри гниют почему-то! Сегодня выкину, лучше капусту посажу.

– А у меня, Валь, кролики помирать начали, за неделю три крольчихи сдохли. Так жаль, так жаль.

Щебетали, встречаясь группками, городские дачники.

– Здравствуйте, здравствуйте! Вас с днем рождения или с чем-то другим поздравить?

– С чего вы взяли?

– Ну, как же – машин полно у вашего забора вечор стояло, и целый вечер музыка играла!

– Взяли бы, да зашли!

– Ну, как-то без приглашения….

– Это же не город, можно и без приглашения! Да, нет, никакого события не было, просто друзья приехали. Знаешь, есть такая хитрость – зачем мне дачу строить, когда по друзьям дачникам ездить можно! Это я так, без злобы! Мы друзьям рады.

– А не возьмут ли ваши ребята моих девчонок на речку?! А то они одни стесняются!

– Да с удовольствием, давайте их познакомим!

– Да? – Вот девчонки обрадуются!

…. А у вас клещей нет?

– Да нет, вроде…

– А моего вчера укусил, представляешь, в лес ходить боится из-за клещей, так тот в саду достал!

… Колька прошел мимо рядов, поздоровался, поговорил, и сел опять у своего ящика.

– Где ж Митька-то? – подумал он, огляделся, время было то самое для Митьки. Кончается базарный день, лентяй и пустобрех, а вообще-то всеобщий любимец, не молодой уже Митька, всю жизнь как-то проболтался в поселке, особенно ничего не делая и живет в старом доме один, появляется в этом самом людном месте и веселит народ. Вот и сейчас, он, оседлав велосипед, ехал вдоль рядов, до ушей растянув свой почти беззубый рот и орал во все горло:

– Эх, хорошо в стране советской жить! С нашими людями не приходиться тужить!– и продолжил дальше по известному принципу: что вижу, то и пою.

Нет, дураком он не был. Просто веселый, пустой пустобрех! Так он ухитрился прожить всю жизнь. И всем почему-то он был люб.

Мрачным и темным его видели только раз в два-три месяца, когда он впадал в запой. Но видели редко – только когда он не поднимая глаз, в надвинутой на лоб шапке – даже если стояло лето – шел в магазин за очередной бутылкой.

А потом – все! Ни одного грамма. До следующего запоя.

… Митька куролесил на велосипеде, то становился на одно колесо, то выделывал на площади кренделя.

Дачники, уже знавшие Митьку, смеялись и совали ему деньги, местные улыбались. Митьку любили все.

Хотя зачем он жил, никто не знал. А что, нельзя просто так жить?

Колька сидел, улыбался, смотрел на все это и был светел, светел был мир и его маленького поселка, из которого он за всю жизнь никуда не уезжал и потому очень его любил.

– Дядь Коль, – окликнули его проходившие мимо пацаны, присев рядом с ним и раскрывая холщовый мешок, в котором, переливаясь красками блестела чешуей свежая рыба, – рыбу не купите?

Колька посмотрел в мешок. Две небольшие щуки и штук семь жирных с ладонь карасей.

– Не, – с сожалением сказал Колька, – куда мне ее? А вы сами чего не съедите?

– Деньги нужны, – серьезно ответил старший.

– Эт, на что?

– На сигареты, и на рыбалку опять же. Знаешь, сколько сегодня крючков в кустах оборвались. И приманку опять же надо.

– Ладно, – сказал Колька. Вот, возьмите, сколько наторговал, – он вытащил из кармана несколько смятых бумажек.

– Просто так? – спросил старший.

Колька подумал.

– Не, просто так ничего не бывает. А вы возьмите лучше за это меня с собой на рыбалку. Я когда-то охочь был до этого дела.

– А удочка есть? – спросили оба.

– Нет. Все куда-то делось. Да я просто так у реки посижу. Одному то скучно.

– Ладно, – солидно сказал старший, – мы завтра в пять утра за тобой зайдем.

… Солнце было в зените. Базар постепенно расходился. Площадь пустела.

Колька с сожалением встал, собрал в корзинку оставшийся непроданный товар, отнес ящик и раскладной стул в магазин и не забыл традиционно ущипнуть продавщицу.

– Ой! – равнодушно и уже устало взвизгнула она.

И поехал.

Он помнил, что в три часа его ждут, но на часах еще было двенадцать, пообедать он все равно успеет и повернул не к дому, а к кладбищу.

Он подмел и без того прибранную могилу жены, сел на щербатую от потрескавшейся краски скамейку, подпер голову рукой.

– Всю жизнь мы с тобой вместе прожили, – сказал он,– вместе и лежать здесь будем. Уже навсегда. Но не сейчас. Я еще хочу пожить. Так хорошо у нас! Что ж ты так рано ушла!…

Посидел, послушал шорох листьев, сел на велосипед и поехал.

День впереди был еще длинный.

Вечер. Библиотека. Май.

Цвел май. По улицам городка разливался удушающий запах черемухи и белыми облаками за заборами плыли цветущие вишни. Уходящий весенний день оставался на фасадах домов предзакатным олнцем, но до вечера было еще очень далеко – стояли самые длинные дни и самые короткие ночи.

Ну, кто в такие часы, наполненные соловьиными тревожащими душу песнями, вздумает идти в библиотеку?!

Несказанно была удивлена и сама библиотекарша, одиноко сидящая за высокой стойкой в пустом зале, увидев входящего в дверь вполне приличного молодого человека. Даже скучающие пенсионеры сидели на лавочках возле своих домов и она, привыкшая к своему библиотечному одиночеству, не знала, что и подумать, встретившись взглядом с этим необычным гостем.

Слово «библиотекарша» никак не шло к этой миловидной девушке, чьи огромные в пол-лица глаза, тревожно смотрели на вошедшего гостя.

Впрочем, она тут же улыбнулась, улыбка эта показалась ему необыкновенной, стирая и этот барьер стойки между ними. Казенное и неодушевленное назначение этого зала, залитого солнцем уходящего весеннего дня совсем не соответствовало настроению.

– Здравствуйте, – сказала она, и голос этот тоже поразил его, какой-то родной интонацией.

Он даже онемел на миг, стоя у стойки.

– А где у вас здесь читальный зал, – задал, наконец, он вопрос, ради которого и пришел.

– Да все здесь, – снова улыбнулась она, – и абонемент и читальный зал. – Она кивнула на пару рядов столов, стоящих в дальнем углу зала.

– Вы у нас записаны? – спросила она, открывая экран компьютера.

– Нет, я командированный, – ответил он, – а регистрироваться обязательно?

– Да,– сказала она как-то печально, – давайте паспорт.

Он замялся.

– Как-то об этом не подумал. Видите ли, паспорт у меня в сумке, а сумка в автомобиле, а автомобиль на парковке гостиницы…

– Хорошо, – опять улыбнулась она. Есть у вас при себе хоть какой-нибудь документ?

Он протянул права. Она что-то забила в компьютер и снова к нему обратилась.

– Вы хотели бы взять что-нибудь конкретное?

– Да. Знаете, у меня такая привычка: в каждом городе, где я бываю в командировке, после всех дел я читаю что-нибудь краеведческое об этом городе. Ну, чтобы хоть знать о том, где я бывал.

– Очень хорошее правило, – похвалила она. – Возьмите вон там, – она показала рукой, – на второй полке слева. И грустно добавила: – К сожалению, там только одна книга нашего краеведа.

Он взял книгу, сел за первый стол читального зала, открыл страницу.

Запах черемухи и трели птиц врывались в открытое окно, и читать краеведа как-то расхотелось.

– Это соловей? – спросил он.

– Нет, соловьев у нас нет! – снова улыбнулась она. Оба хотели что-то добавить к этому завязавшемуся, было, разговору. Но оба не решились, и уткнулись снова в то, что лежало у них на столах: он – в книгу, она – в экран компьютера.

Цвела весна. На черемуховой улице в пустом маленьком зале сидели парень и девушка. Они были одни наедине друг с другом в этом пространстве. Случайная встреча. И у обеих она была, конечно, не первая.

Но что-то мешало им сосредоточиться.

Майский ветер развивал занавески открытых окон в пустой провинциальной библиотеке. И в этих занавесках путались невысказанные слова вдруг неожиданно встретившихся не знакомых до этого людей.

В этом зале и в этом мае вдруг показалось, были только двое – он и она.

« Боже мой, что я так взволновалась, – говорила себе она, – ну зашел, ну симпатичный, ну из Москвы, ну и что?! Зашел и уйдет! И странный какой-то – дайте книгу по краеведению!

А я бы сама после ему рассказала о нашем городе, – вдруг почему-то подумала она, – вот вдруг он подойдет, скажет: знаете, книга какая-то скучная! Не могли бы мы проехаться по интересным местам, и вы мне о них расскажите!

«У него же есть машина. Мы бы поехали, я бы его привезла на то мое любимое озеро на краю городка, где небольшое кафе с открытой верандой, и мы бы смотрели на кувшинки. На озере я бы ему столько рассказала! И о своей жизни конечно! А он о своей…

А дальше что? Нет, конечно, никаких гостиниц, никаких «пойдемте к Вам домой!» Нет, нет. Нельзя вот так сразу, Что он обо мне подумает!?

Но может быть, он стал бы ко мне приезжать, и может быть, что-нибудь у нас случилось! А может и то самое!?

Фу, господи, куда меня занесло?!

Ладно, если он подойдет, я ему что-нибудь скажу. Не может же быть, чтоб он просто так ушел!?

« Что за черт со мной?! – думал он. – Ну, хорошенькая, ну глаза в пол-лица, ну, какая-то тетка. Что первый раз что ли? К тому же последний день командировки. Завтра уезжать. Что я с этим буду делать?

Могу, конечно, точно она одинокая. – Покажите,– попрошу,– свой город. Поедем. Найдем какое-нибудь романтическое место. Кафе, ужин. Дальше – понятно! Конечно, уломаю – к ней или в гостиницу.

Но вот что-то не могу. Жалко мне ее. Я уеду. Она опять останется в своем захолустье! Девочка-то вроде не из тех. Не на одну ночь. С такими глазами на одну ночь не бывает. Тогда я буду о ней переживать, она не дай бог в петлю полезет!

Эй, что это я, влюбился что ли?!

Да нет. Просто ужасно обидно. И странно. Весна. Девушка с огромными глазами. Мы встретились. Может она и есть судьба? Но нет, мы переглянулись и разошлись…»

Зазвонил телефон.

Он взял трубку:

– Да, это я, подожди, я тебе перезвоню.

Он улыбнулся библиотекарше.

– Я на минутку. Сейчас вернусь.

Вышел во двор. Перезвонил.

– Привет! Завтра приеду. Когда? Часа четыре езды, если не будет пробок. Что мне приготовить? Слушай, ты мне что, жена, чтобы задавать такие вопросы?! Ничего не надо. Как-то сам без тебя живу!

… Ну, ладно – ладно! Извини. Кто-то меня здесь завел. Нет, не влюбился. Извини, что сорвался, просто, когда приеду, буду очень уставший. Какой с меня толк? Побуду один.

Он вернулся в читальный зал, улыбнулся. И она улыбнулась. И сидели молча. И разговаривали друг с другом беззвучно, каждый про себя, но друг с другом.

… Была минута, когда они могли не выдержать, хотели вскочить с места, подойти друг к другу и просто обняться. Так, без слов. Обняться, взяться за руки и пойти дальше вместе.

***

Через час он закрыл книгу, так и не прочитав ни одной страницы, подошел к стойке, отдал книгу, постоял в нерешительности, потом попрощался. Ничего он не спросил. И она ничего не спросила.

Еще через полчаса, она вытащила из-под стола костыли, заплетающейся от паралича походкой подошла к выходу, поставила помещение на сигнализацию и ушла. Идти было недалеко. Она жила на этой улице. Но у нее это занимало полчаса.

Дорогая муха

Дочь свою, Настю, Дмитрий Павлович не видел давно. Лет, наверное, двенадцать.

Как уехала после свадьбы к мужу, в Хабаровск, так с тех пор ни разу и не приезжала. Сначала беременела два раза, да все неудачно, потом просто не приезжала.

– Пап, – объясняла она по телефону, – ну далеко же до вас, дорого! Мы за эти деньги с Сашей (Саша – это муж) на китайский курорт в отпуск съездим.

Да, был не далеко от Хабаровска на китайском островке, куда было пять часов на круизном Лайнере, молодежный курорт, с пляжами, отелями, дискобарами, все, зачем люди за границу едут.

– Дим, ну что ты обижаешься, – утешала жена, – отпуск у них один, и чего им к нам в глушь ехать?у, правда, не такая уж глушь, жили они в областном городе, хотя, ну да, по сравнению с Китаем это была глушь!

– Понимаешь, Валентина, – пытался возразить Дмитрий Павлович, – она не в глушь едет, а к родителям!

… Валентина была на стороне дочери.

– Родителями мы для Насти были в детстве! А сейчас у нее свой мир – муж, ее город, ее судьба, нас в ее мире уже нет!

– Неправильно это! – упорствовал Дмитрий Павлович.

…У него была замечательная юность. И в юности этой было две точки приложения сил, это работа и дочь Настя.

Работа была тем редким случаем, когда он занимался любимым делом, творчеством, потому что он был архитектором. Настя была тем человеком, в которого он хотел вложить все что любил в своей жизни: что знал, о чем хотел поговорить, как с другом.

Потому что друзей у него не было. Не сложилось. Были коллеги, приятели. Но не друзья. В душу не лезли, но и в свою не пускали.

А Настя была открытая, распахнутая, своя.

– Пап, нам задали сочинение о том, как один человек проявил героизм – увидел двух тонущих детей и бросился их спасать.

– Спас?

– Нет, утонул, но проявил мужество. А ты бы так мог?

– Нет.

– Почему?

– Плавать не умею.

– Значит, не бросился бы даже попытаться спасти?!

– Понимаешь, Настя, дело не в том, чтобы совершить подвиг, а в том, чтобы спасти. Если знаешь, что не спасешь, не чего и пытаться. Вместо двух утонувших, будет трое.

– А нам учительница сказала, что надо проявить мужество.

– Я советую тебе не писать это сочинение.

Сочинение она не написала.

Дмитрия вызвали в школу.

– Вы чему учите дочь? – гневно вопрошала учительница.

– А вы плавать умеете? – спросил Дмитрий.

– Я… нет! – замешкалась учительница.

– И нырнули бы?

Больше его в школу не вызывали.

Объяснять и рассказывать, про все на свете было для Дмитрия делом увлекательным.

Например, о том, что заниматься нужно только тем делом, которое для людей полезно.

Скажем, не нужно тратить полжизни, делая опыты по выращиванию арбузов в Подмосковье, когда без всяких опытов они вырастают в огромных количествах в более южных районах.

Настя схватывала его слова, как открытие и удивлялась, как она сама не догадалась до сих пор об этом.

Да, Настя действительно понимала его настроение, его слова, даже если понятия, о которых они говорили, были ей не очень ясны.

Валентина ревновала, конечно, но что делать: это была их общая дочь. К тому же, на исходе пятнадцати лет, Настя без обиняков заявила:

– Мам, я тебя очень люблю, но с папой мне интересней!

Дмитрий только развел руками, но когда мама в слезах ушла, погладил Настю по голове и поцеловал в макушку.

… Вторым, если не первым делом всю жизнь была работа. Еще в институте он участвовал во многих конкурсах по проектированию новых застроек, сколотил целую студенческую команду, которая получала гранты по разработке интересных проектов, и вышла на всероссийский уровень. И был отмечен многими наградами и даже премиями. Поэтому когда мэр одного из областных городов, друживший с ректором института, попросил того подсказать кандидатуру главного архитектора, тот смело порекомендовал Дмитрия.

Должность была номенклатурная, Дмитрию дали квартиру, он с ходу влюбился в веселую и кудрявую Валентину.

Через пару-тройку лет угар молодости прошел, туман развеялся, и оказалось, что все его труды остались лежать стопками бумаг на столе кабинета.

Нет, проекты были великолепные, их слушанья проходили, чуть ли не под аплодисменты, выходили решения и постановления. Но денег на их существование не было.

Через пять лет Дмитрий Павлович – а по отчеству к нему обращались не из-за возраста, а из-за статуса – из номенклатурных начальников уволился.

… Это был прекрасный год. Дмитрий впервые услышал, как шелестит ветер зелеными листьями в парке, как играют дети, катаясь на самокатах по асфальтовым дорожкам дворов, как поют птицы на солнечной лесной полянке.

Он купил подержанную, но вполне приличную машину.

Всей семьей они ездили в лес на машине, гуляли вечерами по расцвеченным цветной рекламой улицам.

Тогда-то он и обратил внимание, что Настя уже не ребенок, с ней интересно разговаривать, обратил впервые внимание, что Валентина не такая уже кудрявая и веселая. Куда-то все делось, а то, что осталось, было уже не таким уж интересным. Обычным.

Удивился, конечно, но сильно не расстроился. Все-таки они были одной семьей.

Впервые он понял, что жить можно интересно и без работы, без какой-либо службы. Просто жить и этой жизнью наслаждаться!

Хорошее было время.

Но голова работала, мешала просто жить, да и деньги кончились.

Конечно, за годы работы он был знаком с руководителями всех проектных институтов, архитекторами города, со всеми застройщиками.

И ему ничего не стоило за несколько месяцев учредить частное конструкторское бюро и получить первый заказ от застройщиков и проектных институтов.

Деньги платили. Заказы давали. Но и это была просто работа.

– Что это? – рассматривал застройщик эскиз фасада.

– Элементы лепнины.

– Сколько? – спрашивал застройщик.

– Что сколько?

– Сколько стоит?

– Наш проект?

– Нет, лепнина!

Дмитрий Павлович называл.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.