Гарри Зурабян
Сошедшие с ковчега

Посвящается памяти жертв геноцида армян в Османской Империи 1915 г.

РОДИНА ОТ СЛОВА РОД

Жизнь пишет сюжеты, которые часто кажутся книжными, надуманными, в то же время талант писателя придумывает миры, в существование которых веришь больше, чем в реальность. Читая книгу «Сошедшие с ковчега», я ловил себя на мысли, что все описанное в ней предстает перед читателем как документальная хроника событий. Было ли на самом деле то, о чем написал автор? А именно описанная в романе трагедия одной армянской семьи, прошедшей ад геноцида. Строго говоря – нет. На то и художественное историческое произведение, чтобы словом построить образ прошлого, способный заставить пережить его совместно с героями книги. Сила таланта Гарика Зурабяна в том, что он сумел в судьбе одного рода отразить великую трагедию целого народа – геноцид армян в Османской империи.

Наверное, не случаен сюжет романа. Он о семье, о том, что составляет основу мира армянина. Теряя все, он будет с неистовством защищать свою семью, свой род, то, с чего для него начинается Родина.

Человеческий разум не в состоянии осознать и прочувствовать трагедию уничтожения в масштабах, когда смерть исчисляется миллионами. Статистика – лишь цифры, а смерть конкретного человека с его индивидуальной болью и трагедией переживается острее, бьет в самое сердце. Гарику Зурабяну это удалось. Он пишет историю семьи так, будто история записана со слов прадеда или бабушки, прошедших все дантовские круги страданий. Возможно, именно такой конкретной истории и не было, но точно были тысячи подобных, рассказанных детям и внукам теми, кто выжил в тотальном уничтожении целого народа. Эти истории, как хачкары с родниками, воздвигаются в каждой армянской душе, чтобы все мы помнили и знали, не отчаивались, но верили, что победим и вернем Арарат.

Еще подростком я впервые узнал об этой трагедии от отца, потом прочел много разных книг. Но больше всего поразили документы – свидетельства преступлений против человечности. Потрясение было настолько огромным и ошеломительным, что я не мог держать и до сих пор не держу книги о геноциде в своей библиотеке. Мне кажется, что дом наполняется образами замученных людей. Но в моей библиотеке собраны книги, которые, на мой взгляд, должны быть в каждой армянской семье: «Книга скорбных песнопений» Нарекаци, исторические романы Раффи и Мурацана, «Вардананк» Дереника Демирчяна, «Неумолкаемая колокольня» Паруйра Севака, душевная проза и поэзия Ованеса Туманяна и многие другие, которые пробуждали у меня чувства любви к родине и народу. Рядом с ними найдет для себя достойное место книга Гарика Зурабяна. Возможно, она не столь эпохальна, как труды великих мастеров армянской литературы, но является достойной книгой подмастерья, который, я надеюсь, удивит нас новыми открытиями своего таланта. Особенно приятно осознавать, что в дали от Армении, в далекой Керчи, не в самые спокойные времена, вечерами после работы сидел человек, думал и писал о судьбе своего народа. Словом, он зажигал лампаду и подливал в нее масла, чтобы огонь надежды не угасал. Чтобы потом приходили другие, читали книгу и воодушевленные несли свет сквозь века словом, делом, созиданием.

Книга Гарика Зурабяна вернула мне спокойствие человека, который пережил горе потери, но понимает, что надо жить дальше. Однако главное не в этом, а в том, что, даже погибая, можно побеждать своего врага. Более того, история не завершилась, и кто знает, как она еще может развернуться, – и это еще один урок от прочитанной книги.

У нашего народа достаточно духа и упорства, чтобы пройти дорогу до Арарата, и кто нам может это запретить. Даже если турки сравняли бы его с землей, то они не смогли бы стереть его из нашей памяти, нашей истории, нашей судьбы.

Я глубоко убежден, что настанет день, когда Арарат будет с нами. Книга Зурабяна не только вселяет эту надежду, но и приближает этот день. Такие книги – и знамя в руке фидаина, и камень в цитадели, которую он защищает, и кров, где он обретает уверенность в будущем.

Прошло сто лет с тех черных дней. Но разве это срок для тысячелетней истории армянского народа? У нас свой крест, и мы его несем. Как Христос воскрес, так и у нашего народа есть надежда на спасение, а иначе зачем Господь ниспослал на нас испытания и все же спас.

В 2015 г. жертвы Геноцида армян были причислены к лику святых мучеников. Жизнь будет пытать нас снова и снова и землетрясением, и войной, и блокадой, как точит базальт великой горы зной и холод. Но пока рука мастера проходит резцом по камню и вырезает буквы нашего алфавита, пока в армянском храме звучит молитва, пока не иссякла воля народа к жизни, мы, сошедшие с ковчега на твердь легендарной горы, будем длиться в веках.

Доктор философских наук, профессор

Олег Габриелян

Все – суета. Все – проходящий сон.
И свет звезды – свет гибели мгновенной.
И человек ничто. Пылинкой в мире он.
Но боль его громаднее Вселенной.

Аветик Исаакян,

армянский поэт

По себе можно познать других;
По одной семье можно познать остальные;
По одному царству можно познать все.

Лао-цзы,

даосский мудрец

ПРОЛОГ

1988 год, декабрь.

Армения, г. Ленинакан

Расслабившись, он сидел, откинув голову и закрыв глаза. Иллюзия сна. Сна, которого в ближайшее время будет не хватать. На память пришли Алжир, Бейрут, Италия, Мексика, Сальвадор. Пять кругов ада. Пройдет минут двадцать, и ему предстоит шагнуть в шестой. Судя по отрывочным сведениям, этот круг будет стоить всех предыдущих.

Словно отвечая его мыслям, послышался голос полковника:

– Город под нами. Идем на посадку. Приготовиться.

В его тоне он уловил легкое, едва обозначенное волнение.

«Сколько не старайся, к нашей службе тяжело привыкнуть, – подумал он, глядя сквозь иллюминатор вниз. – Никогда нам не приблизиться к невидимой черте, переступив которую человек полностью лишается чувств. А как иногда хочется, чтобы однажды так случилось. Видеть, слышать, обонять, осязать, но ничего при этом не чувствовать – сердцем и душой. Внешне сосредоточенные, бесстрастные, привыкшие обходиться минимумом слов и скупыми жестами – на первый взгляд мы кажемся сильными и волевыми. Но случись кому, заглянуть в наши сны, в них редко проявляются гармония и жизнь, чаще – разгром, сумятица, хаос и смерть».

Чуть подавшись вперед, он ощутил на лице холод от стекла. Зимний, забортный воздух, как уставший странник, в тщетной надежде льнул к призрачному, кратковременному теплу салона. На миг ему почудилось, будто небо и земля поменялись местами.

Город под нами…

Но города не было! Вместо него – пугающая бездонным провалом черная дыра, поглотившая в себя бесконечность пространства. Различимые кое-где огоньки от костров изредка вспыхивали во тьме, порождая ассоциацию с угасающим светом звезд или крохотными осколками разбитого зеркала. Звезда древнего Гюмри угасла. Разбилось зеркало, столетиями отражавшее лик славного Адександрополя.

Для него это были не безликие имена одного из чужестранных городов. Узнав о землетрясении, он прервал отпуск и вернулся на базу в Марсель, где их подразделение готовилось вылететь в Армению. Конечным пунктом командировки значился Ленинакан, о существовании которого его коллеги ранее даже не догадывались. Но только не он. Впрочем, и он воспринимал этот город в старинной ипостаси, как Гюмри, а позднее – Александрополь. Эти названия он не раз слышал из уст бабушки Гаянэ и дедушки Ованеса. А ведь были еще другие: Урарту, Месопотамия, Киликия, Карс, Баязет, Эрзерум, Муш, Сасун, Ван, Арарат. Много, очень много названий, вызывавших в душе необъяснимую грусть, но одновременно – столь же необъяснимую радость, надежду на встречу с чем-то неизбывно родным и прекрасным. Вместе с тем – он хорошо это помнил – в детстве ему порой снились сны, чем-то схожие с нынешними. В них мир его детства, наяву наполненный светом, любовью и счастьем, внезапно оказывался вовлечен в страшный смерч первородного хаоса, где лились потоки крови, мелькали искаженные лютой ненавистью лица, а смерть была безжалостной и единственной владычицей всего сущего.

В свое время он получил блестящее образование, на которое мог бы рассчитывать молодой человек, происходивший из семьи, чья родословная уходила корнями в поистине незапамятные времена: князей – потомков армянских царей и французских рыцарей-крестоносцев. Судьба щедро наделила его талантами. Причем проявлялись они и в гуманитарной сфере, и в естественно-научной. Что же до возможностей, они определялись самим фактом его рождения в аристократической семье. Но неожиданно для всех он выбрал для себя стезю военного спасателя. Это был первый и пока единственный случай, когда он пошел наперекор мнению семьи, где авторитет старших, их слово являлись незыблемыми и не подлежали обсуждению.

Стеснительный и застенчивый от природы, он проявил не свойственную ему настойчивость и упрямство. Правда, не прошло и пары лет, и главы семейств – по отцовской и материнской линии – признали его выбор, как и обрели право гордиться сыном и внуком – Эдмоном Лазорио.

…Из разговора с сотрудниками ереванского аэропорта Звартноц было известно, что аэродром Ленинакана также пострадал в результате землетрясения. Поврежденными оказались здание вокзала, взлетно-посадочная полоса, отсутствовали связь и энергоснабжение. Но уже на вторые сутки после катастрофы аэропорт начал принимать самолеты. Воздушный мост действовал на пределе – и человеческих возможностей, и технических. Но об этом никто не думал, все было подчинено главному: спасти как можно больше пострадавших людей.

Борт, на котором они прибыли, садился почти во мраке. Самолет начал заход на глиссаду. Над слабо отсвечивающей взлетно-посадочной полосой стелилась густая дымовая завеса. В отблесках тусклого света, под резкими порывами ветра и снежной кутерьмы, она колыхалась, словно живая, временами принимая очертания мифических животных или невиданных, инопланетных существ. И единственным знакомым и узнаваемым в этой печальной аллегории конца света виделся пусть приглушенный, но постоянный свет в диспетчерской аэропорта. Он был сродни маяку, чей огонь – живительный глоток надежды для тех, кто испил до дна боль и горечь земных дорог. Для тех, кто еще жив, кто обязан выжить и жить – во имя и за всех, кому уже не суждено.

Эдмон не мог не восхититься мастерством пилотов и диспетчеров, сажавших самолеты в сложных метеоусловиях. Вдобавок, учитывая особенности горного рельефа, аэродром располагался на высоте почти полутора километров над уровнем моря. В сумерках и ночью в составе экипажей бортов, летящих в Ленинакан, были только советские летчики. Это вселяло уверенность на благополучный исход полета. Итак, полет завершился, они – на земле.

Их разместили в здании местного райкома партии. С первой минуты они принялись обустраиваться. Все необходимое для работы и жизнеобеспечения привезли с собой. Это были автономные источники питания, оборудование, палатки, спальные мешки, пайки, вода, лекарства и, конечно, их неизменные тринадцать помощников – собаки-спасатели. А потом началась работа: бессонная, изнурительная, изматывающая большей частью, скорбная. Иногда она приносила кратковременную, нежданную радость, поэтому последняя ценилась особенно дорого. Как, например, в тот день, когда посчастливилось достать из завалов чудом уцелевшую беременную женщину, у которой им же пришлось принимать роды. Надо было видеть восторженные лица собравшихся людей, слышать их приветственные, ликующие голоса, когда Пьер Кабю – врач бригады, с улыбкой на уставшем лице поднял вверх на руках новорожденного мальчика.

К сожалению, подобные случаи происходили все реже, а чаще им выпадала нелегкая участь поднимать на поверхность мертвых. Это была одна из печальных, но непреложных истин: как правило, результативными считаются первые сутки, два, три дня. Потом вероятность спасения живых людей тает с каждым часом, ее остается все меньше.

Новый день начался обычно. Если такое выражение применимо к ситуации, составляющей неотъемлемую часть жизни спасателей. Всегда найдутся те, кто не прочь обвинить их в «толстокожести», равнодушии, а то и цинизме. Но профессионал тем и отличается от других людей: для него не существует внутренних и внешних эмоций. Его мысли, чувства и силы сосредоточены на том, чтобы выполнить свою работу на профессионально качественном уровне. Включение в окружающий мир, полный человеческих страданий и горя, приходит потом, но это, как говорится, не для прессы. Этого никто не должен видеть и слышать. Внутренний мир спасателей – такое же таинство, как рождение или смерть. Им, как никому, ведомы изначальные истины бытия. Внутренним чутьем они обострено ощущают, насколько хрупкой и беззащитной бывает человеческая жизнь, как трудно ей обрести «второе рождение», но как легко угаснуть и оборваться.

Группа французских спасателей из семи человек только что прибыла на базу, расположившись на отдых в одной из комнат райкома. Перед тем, на протяжении восемнадцати часов, они работали в успевшем приобрести печальную славу «Треугольнике». Так в Ленинакане называли район панельных девятиэтажных домов. После землетрясения они в одночасье превратились в некрополи. Ныне микрорайон походил на древние курганы-могильники, только из щебня, мусора, кусков бетона и арматуры, нагромождения перекрытий. Словом, жуткая фантасмагория, изваянная рассвирепевшей стихией над многочисленными останками людей.

Эдмон как раз пригубил первый глоток обжигающе горячего кофе, когда в коридоре послышались громкие, возбужденные голоса. Он взглянул на стоявшего рядом Кабю, тот понимающе вздохнул и сочувственно покачал головой. В отличие от них, местные жители, настроенные эмоционально и экспрессивно, общались в основном на резких, повышенных тонах. Впрочем, их можно было понять. Отныне и до скончания дней жизнь, быт и судьбы этих людей неизменно будет оцениваться с приставками «до» и «после». До – у них было все, после – не стало ничего.

В комнату заглянул переводчик Марат Овсепян, студент-пятикурсник, прикомандированный к их группе из Ереванского университета.

– Понимаю, вы столько времени без отдыха, – виновато начал он. – Но, пожалуйста, помогите! – его умоляющий взгляд был красноречивее любых слов.

Марат чуть сдвинулся в сторону, освобождая проход. Рядом с ним показался молодой мужчина лет тридцати. Эдмон окинул его быстрым взглядом, у него возникло ощущение, будто однажды они уже встречались. Черты его лица показались смутно знакомыми.

С детства он обладал хорошей памятью, в том числе на лица. И хотя за несколько лет службы в спасательной бригаде Лазорио повидал сотни людей, он мог бы вспомнить многих, с кем его сводила судьба в тех или иных ситуациях. Сейчас же, внимательно глядя на незнакомца, которого привел Марат, Эдмон уверился, что ранее никогда его не видел. Но при этом – вот ведь странность! – был убежден, что стоявший перед ним мужчина ему знаком.

– Мой друг, его зовут Тигран, – между тем взволнованно продолжал Марат. – Он родом из Ленинакана, тоже учился в нашем университете, на историческом факультете…

Тот неожиданно перебил Марата, отчаянно жестикулируя, он принялся что-то громко и нетерпеливо говорить.

– Да, я понял, – закивал Овсепян. И вновь обратился к французам: – У него есть сестра. Тигран уверяет, что София жива. Он разговаривал с ней. Вместе с добровольцами попытались вытащить ее из завала, но не смогли, – Марат развел руками. – В общем, нужна помощь.

Без единого упрека, без проявления и малой степени сожаления или недовольства, спасатели принялись спешно собираться. По дороге выяснилось, что путь их лежит в Антараван, что означает «Лесной». Этот окраинный микрорайон считался сравнительно молодым. Раньше тут были полосы огородных наделов да заброшенные пустыри. Но в начале шестидесятых годов власти Ленинакана решили возвести здесь жилые дома. Вскоре появился, как говорили ленинаканцы, «маленький городок в большом городе»: четырех-, пятиэтажные здания из розового туфа, широкая, просторная Октемберян, красивая площадь Звезды – Астг, кинотеатр на шестьсот мест, магазины, детские учреждения, парковые ансамбли – уютные и тенистые. Жилье в Антараване предоставлялось тем, кто недавно вернулся в родную Армению, окончив долгий путь вынужденных скитаний по землям Египта, Кипра, Ирана и иных стран.

За годы службы совместные действия всех, кто входил в группу, были отработаны до автоматизма. Стоило покинуть машину, ступить на землю, и срабатывал внутренний механизм – внимание, работа! Все должно быть сосредоточено на ней, никакой реакции на окружающий мир. Хотя сделать это было далеко не так просто.

Как только они, ведомые Тиграном, приблизились к завалу, вокруг них тотчас образовалось плотное кольцо из местных жителей. По опыту Эдмон знал, что просить их отойти, кричать, даже ругаться – бесполезно. Они вновь и вновь будут сбиваться в стайки, тесниться и, в конечном итоге, группироваться вокруг завалов, где работают спасатели, будто притянутые невидимым, но мощным магнитом. Это был один из психологических аспектов любой катастрофы. Люди, оставшиеся в живых, неосознанно тянулись друг к другу, ибо оказаться одному, наедине со своим горем и мыслями, нередко вело к потере рассудка. Невдалеке, в десятках метрах, закончили расчистку австрийские спасатели. Но сразу выразили готовность помочь французским коллегам. Сначала завал обследовали, оценили обстановку. Сестра Тиграна находилась под тремя плитами, упавшими друг на друга. Две нижние образовали подобие шалаша. Но сложность заключалась в том, что конструкция не была статичной. В любой момент при неосторожном движении плиты могли рухнуть, и девушку уже ничто бы не спасло. Поэтому зону действий решили расширять снизу. Работа предстояла ювелирная – продвигались вперед по десятку сантиметров. Когда убрали последнее препятствие, в образовавшемся отверстии показалась рука Софии.

Краем глаза Эдмон заметил, как Тигран, стоявший от них в пяти шагах, сорвался с места. Лазорио предупреждающе поднял руку.

– Назад! – негромко, но властно приказал он.

Овсепян, все время находившийся рядом, успел перехватить друга.

– Потерпи, – горячо принялся увещать он. – Эти люди знают, что делают. Ты можешь помешать им. Осталось совсем немного. Они обязательно достанут ее. Достанут живой.

– Я подожду…Немного…Они достанут ее…Живой,

– прерывисто повторил тот, часто кивая головой. В его глазах стояли слезы. Потом, не сдержавшись, закрыв лицо ладонями, Тигран беззвучно заплакал.

На лицах стоявших вокруг людей читалось понимание и сочувствие. Но вместе с тем и надежда – неизменная спутница людей, что идет вместе с ними по дорогам земли, осушая горькие слезы сердца, врачуя страшные раны души. Между тем, работа продолжалась. Софии передали маленькую бутылку с водой и глюкозой. Ей просто необходима была эта частичная поддержка, чтобы хоть немного восстановить силы.

Проведя переговоры с девушкой, Кабю обернулся и, ободряюще улыбнувшись, констатировал:

– Ей здорово повезло, серьезных повреждений нет. Марат перевел его слова Тиграну.

Едва тот их услышал, как его облик мгновенно преобразился. Радость, поначалу затеплившись в глазах крохотной искоркой, вдруг полыхнула ярко и сильно, будто внутренним солнцем озарив черты Тиграна. Глядя не него, Эдмон, напротив, нахмурился. По его собственному лицу промелькнула гримаса досады.

«Где и когда мы могли встречаться?», – вопрос, мучавший Лазорио, не давал ему покоя, поневоле отвлекая от спасательной операции, которая, впрочем, уже близилась к завершению.

В арсенале подразделения имелись небольшие подушки, которые при соответствующем опыте и сноровке легко помещались в завалы. Затем в них накачивался воздух, и маленькие «думки» на поверку оказывались настолько прочными и надежными, что поднимали массивные плиты. После этого тщательно, с соблюдением всех мер предосторожности, из завалов удаляли более мелкие обломки. Таким образом готовился своего рода оперативный простор для действий врача. Он первый спускался к жертвам, чтобы обследовать и вынести окончательный вердикт.

Главной опасностью являлся синдром длительного сдавления. Ткани пострадавших, находясь в течение многих часов, а то и суток под своеобразным прессом, лишенные кровообращения, постепенно отмирали. В участках, пораженных некрозом, скапливались токсические вещества. Стоило вызволить людей из завалов, как яд, устремляясь по кровеносным сосудам, разносился по всему организму. В результате люди, еще пару мнгновений назад бывшие живыми, при освободении из каменных ловушек тут же умирали.

Осмотревший девушку Пьер, к счастью, вновь подтвердил прежнее мнение о ее состоянии: она практически не пострадала. Сотрясение мозга, ушибы и ссадины, конечно, имели место. Но переломы, как и синдром длительного сдавления, отсутствуют.

И вот этот миг, подобный чуду – выстраданный и долгожданный – наступил! Приложив последние усилия, бережно и осторожно, Эдмон при поддержке Жерара Жюли и коллеги из Австрии Герхарда Риттера поднял Софию на поверхность.

Человеческая масса, колыхнувшись, сомкнулась еще плотнее. Большинство из находившихся здесь людей не миновала горькая чаша потерь и скорбных утрат. Но сейчас они не скрывали своих чувств, будучи предельно искренними. Чужое счастье ни в коей мере не являлось для них поводом для зависти. Напротив, они естественно и пылко выражали свой восторг, немалая доля которого предназначалась и тем, кто спас девушку.

Описать же состояние Тиграна вряд ли представляется возможным. С его стороны это был вулканический взрыв эмоций. Не стыдясь уже слез радости и счастья, он, скорее мешая, чем помогая, суетился около сестры. А то, внезапно оставив ее, снова кидался к спасателям, в который раз обнимая их, пожимая руки, при этом не умолкая ни на минуту.

Марат, оставив попытки успокоить разволновавшегося друга, подошел к Эдмону. Лазорио позволил себе короткую передышку, присев на огромный, отколовшийся от панели кусок бетонной плиты с торчащими в стороны прутьями арматуры.

– Вы позволите? – спросил Овсепян. Кивнув, Эдмон подвинулся.

– У них вся семья погибла, – заметил Марат. – Только они с сестрой остались. Но все-таки двое, – он горестно вздохнул. – Многие погибли целыми семьями, никто не уцелел.

Многие погибли… Целые семьи…

Никто не уцелел…

Мысленно повторил за ним Лазорио. Его взор заскользил по сторонам. Напряжение последних часов отпускало. Чувства, порожденные ощущением происшедшей трагедии, но до того запертые глубоко внутри, делали робкие попытки прорваться наружу. Он не мог этого допустить, ведь ничего не закончилось. Однако окружающая действительность с каждой минутой и все возрастающей агрессивностью проникала в сознание. Эдмону было известно, насколько непредсказуемо и опасно подобное состояние.

Сначала замечаешь отдельные, разрозненные картинки, в которых видится что-то неправильное, уродливое, стихийное. Как жесткая накипь это оседает в памяти, порождая и множа ячейки, куда ложатся новые картинки. В итоге разум, переполненный негативом, взрывается, захлебнувшись в потоках окружающего кошмара. Сердце срывается в бешеный ритм, разгоняя по телу уже не кровь, а чистый адреналин. Нервы свиваются в тонкую, готовую вот-вот разорваться паутину. Они вибрируют и стонут, превращая человека в оголенный комок плоти, в котором к этому моменту, среди всего разнообразия ощущений, остаются только два: боль и ужас. Ибо каким бы ни был человек, ему тяжело взирать на уложенные в бесчисленные ряды обезображенные тела детей, оставаясь при этом бесстрастным и равнодушным. Сколько Эдмон не пытался, он так и не смог до конца защитить свой разум от этой страшной действительности всех земных катастроф.

Погибшие дети – наиболее сильное потрясение. Поднимается плита, а под ней – ребенок. Мертвый. Разумом понимаешь, что жизнь навсегда покинула его тело, а сердце и душа отчаянно сопротивляются. Ведь дети, как ангелы, безгрешны и невинны. Ангелы не могут умереть! – пытаешься убедить самого себя. Но это убеждение вступает в непримиримое противоречие с реальностью. Перед глазами – зримо и ясно десятки, сотни мертвых детей. Кладбище погибших ангелов…

Ангелы маленькие, а рядом – ангелы постаревшие. Дети и старики. Эдмону с трудом удавалось сохранять выдержку и держать себя в руках, когда он видел этих детей и рыдающих над ними стариков. Сердце, как набат, гулко отбивая ритм, болезненно сжималось от бессилия и тоски. К сожалению, ему не раз доводилось смотреть в пугающе расширенные глаза человеческого горя, до краев наполненные нестерпимой болью и невыразимым страданием. Страшно было видеть такие глаза у женщин. Еще страшнее – у мужчин. Но почти невозможно вынести зрелища, если боль – всеохватная, выжигающая все внутри, словно напалмом заполняет глаза стариков. Ужасно не столько ее отражение, сколько неподвижный, безжизненный взгляд, в котором ледяным осколком застыл немой, невысказанный вопрос…

За что?! Почему?!

Никто не может ответить, за что и почему им выпал такой чудовищный жребий – хоронить своих детей и внуков.

Помимо этого, были еще часы. Он затруднился бы вразумительно объяснить, отчего привычные, ординарные атрибуты человеческой жизни вызывали в нем противоречивые и неоднозначные чувства. С одной стороны часы несли в себе сугубо практические, утилитарные признаки. Вместе с тем они ассоциировались и с глобальными, непостижимыми величинами – вечность, бесконечность. Часы представлялись ему таинственными посланниками высших сущностей, призванными помочь людям пройти земной путь. Драгоценные капельки-секунды наполняли глубокий сосуд жизни, образуя ручейки-часы. Эти в свою очередь формировали дни и ночи: реки-сутки. А последние – разливались уже вширь и глубину: озера-недели, моря-месяцы, океаны-годы. Этот древнейший механизм открывал перед человеком путь к постижению смысла его существования и роли в том мире, куда он приходит и который должен будет покинуть. Механизм работает как часы! Время отмеряется. Жизнь идет. Человек существует. Но что значат разбитые, сломанные часы? Механизм разрушен. Время остановилось. Жизнь погрузилась в хаос.

Привыкнуть к виду разбитых, сломанных часов Эдмону тоже было нелегко. В нем начинал пробуждаться подспудный страх, рождавший ощущение чего-то стылого, липкого и мерзко-студенистого. Правда, за время службы он научился его контролировать. Ко всему, интуитивно он чувствовал, природа страха подобного рода, его истоки – не результат колоссальных, эмоциональных перегрузок и напряжения, что связаны с его профессией. Этот страх родился вместе с ним, пришел с первым его криком, как отголосок прежних, прожитых им ранее жизней. Где бы ни бывал Лазорио за последние годы – будь то Мексика, Италия, Сальвадор, наткнувшись взглядом на часы с замершими стрелками, в первый момент он испытывал сильное волнение. Каждый раз перед его мысленным взором начинали возникать отрывочные, но ужасные картины нездешней – не этого века и времени реальности.

Мало того, в отрезок этого мимолетного оцепенения приходило чувство незавершенности происходящего. Что-то – инстинкт? внутренний голос? – упрямо твердили ему: он, Эдмон Лазорио – не сторонний наблюдатель, волею неведомых законов вторгшийся в чужую по времени реальность. Он – ее свидетель и участник. Однажды ему приходилось в ней существовать: задыхаться от боли, мучиться от бессилия, слепнуть от слез и даже умирать.

Впрочем, в его ощущениях – смутных, не обретших завершенную форму, присутствовала и надежда. Как тяжелый, прочный якорь, она удерживала сознание, не давая его разуму перейти опасную черту, за которой человека нередко ждет корабль-скиталец по океану безумия. Он искренне верил, что когда-нибудь в его жизни наступит момент и он найдет ответы на свои вопросы. Но и в самых смелых желаниях вряд ли мог предположить, что это наступит так скоро. Собственные часы Лазорио шли исправно и точно. Механизм работал. Время отмерялось. Жизнь продолжалась.

…Увидев подъехавшую машину скорой помощи, Эдмон и Марат поднялись. До того хмурые и уставшие, они сидели рядом, погруженные каждый в свои мысли. Теперь лица обоих оживились. К машине они приблизились, когда Софию, положив на носилки, уже собирались отправлять. Мимоходом Лазорио отметил, что даже искаженные страданием, черты лица девушки отличаются необыкновенной красотой. И так же, как у брата, на них лежит отсвет утонченности и благородства.

Встретившись с ней взглядом, он улыбнулся.

– Все будет хорошо, Софи, – проговорил на французском. Она ответила благодарной улыбкой:

– Я обязана вам жизнью. Возможно, мы больше не увидимся. Но хочу, чтобы вы знали. Отныне у вас есть сестра, – затем взглянула на Тиграна, державшего ее за руку, и добавила: – Сестра и брат, которые будут помнить о вас.

Брови Лазорио взметнулись вверх, в глазах возник неподдельный интерес. Она отвечала на французском языке, что приятно его удивило.

Не обратив внимания на его замешательство, София, оттянув книзу широкий ворот свитера, сняла с шеи массивную, золотую цепочку с подвеской, украшенной крупными бриллиантами. Даже человеку, не искушенному в тонкостях ювелирного искусства, и тому, сразу стало бы ясно, что вещь эта старинная и дорогая. Подвеска представляла собой голубя, несущего в клюве ветвь цветущего дерева.

Она протянула медальон Эдмону:

– Возьмите на память. Это принадлежало моей прабабушке. Согласно библейской легенде, голубь принес Ною оливковую ветвь. После чего он вместе с семьей покинул Ковчег. У голубя на подвеске – ветвь абрикоса. Это дерево по латыни звучит как Armenica. Оно схоже с именем моей родины. У вас опасная, тяжелая профессия. Пусть этот старинный медальон станет вашим талисманом. В трудный час вы пришли на помощь Армении. Отныне моя родина будет защищать вас.

– Да, да, берите! – подхватил и Тигран. К ним приблизился Кабю.

– В чем дело, Эдмон? – послышался рядом его неуверенный голос. – У тебя такой вид, будто… – он не договорил и умолк.

– Откуда это у вас? – обретая дар речи, хриплым от волнения голосом ошеломленно воскликнул Лазорио, обращаясь к Софии.

Девушка взглянула на него с недоумением.

– Он принадлежал моей прабабушке, – повторила она.

– Как ее звали? – потребовал Эдмон. Похоже, излишне резко. Но он чувствовал, что выдержка вот-вот изменит ему.

Пьер и Тигран обменялись встревоженными взглядами.

– Пожалуйста, назовите ее имя, – уже спокойнее и тише, почти ласково, попросил ее Лазорио.

– Анастасия Лазорян, урожденная Арзумовская.

– Что здесь происходит? – подошел к ним командир группы Жерар Жюли. – Девушку надо немедленно отправить в больницу. В чем причина задержки? – осведомился он.

– Прабабушкой Софи была Анастасия Арзумовская, мужем которой, надо полагать, являлся армянский князь Георгий Лазорян, – крайне взволнованный, тем не менее четко ответил Эдмон.

Но для людей, ставших невольными свидетелями этой сцены, ответ Лазорио мало что объяснял.

– О чем он говорит, София? – заметно нервничая, обратился к сестре брат. – Почему медальон брать не хочет?

Однако та, не замечая его слов, пристально вглядывалась в лицо Эдмона Лазорио.

– Не может быть, – наконец проговорила она потрясенно. – Ведь они погибли во время погромов пятнадцатого года.

Наступило долгое молчание…

Люди, ставшие очевидцами этой сцены, с возрастающим вниманием переводили взгляды с Софии на Эдмона. Кабю,

друг Лазорио и вхожий в их семью, всерьез обеспокоился странным поведением Эдмона. В какой-то момент его глаза остановились на руке девушки, лежавшей поверх одеяла, которым ее укрыли. В наступившей тишине его возглас прозвучал особенно громко.

– Откуда у девушки медальон твоей бабушки?! – ошеломленно спросил Пьер, обращаясь к другу.

– Лазорио, может, объяснишь, что здесь происходит? – в свою очередь нетерпеливо потребовал Жюли.

Эдмон вздрогнул, сбрасывая охватившее его оцепенение. Затем медленно обвел взглядом всех собравшихся. И тут его лицо озарилось радостной улыбкой:

– Боюсь ошибиться, но, кажется, только что я имел счастье обрести двух кузенов – сестру и брата.

Стоявший рядом Овсепян быстро перевел его слова Тиграну.

– Какие кузены? О чем он говорит? – не сразу понял тот. Эдмон бережно взял Софию за руку, в которой та продолжала держать подвеску. В лучах зимнего солнца вкрапленные в нее бриллианты ярко вспыхнули радужными бликами. Их блеск поневоле заворожил и притянул взоры присутствующих.

– Среди реликвий нашей семьи есть точно такой же медальон, – пояснил Лазорио. – Но главное… – он сделал многозначительную паузу. Потом закончил: – Мою прабабушку тоже звали Анастасия. Она была русской графиней из рода Арзумовских. Незадолго до начала Первой мировой войны Анастасия вышла замуж за армянского князя Георгия Лазоряна.

Услышав перевод Овсепяна, Тигран в смятении взглянул на Лазорио. Происходящее показалось ему слишком фантастическим, чтобы претендовать на истину. Всего два дня тому назад он думал, что остался единственным выжившим из их семьи. Боль утраты настолько потрясла его, что сразу после катастрофы Тигран неистово взмолился, мечтая о собственной смерти как о высшем благе. Его разум и душа, казалось, тоже бесследно канули во мраке холодной и бездонной пропасти небытия, оставив этому миру лишь телесную оболочку, какой, должно быть, являются неприкаянные призраки. Но потом во мраке блеснул луч света: он нашел Софию. Живой. И словно родился заново. С этого момента все его мысли, желания, чувства и молитвы были обращены к одному – разомкнуть каменные объятия смерти, которые удерживали сестру. Это удалось. Но, мало того, вдруг выясняется, что один из тех, кому он обязан спасением жизни своей сестры, приходится ему родственником. Этот человек – его брат.

– Ты все правильно понял? Ничего не напутал? – все еще сомневаясь переспросил Тигран у Марата.

Овсепян утвердительно кивнул:

– Правильно, правильно, Эдмон – ваш двоюродный брат.

Французские и австрийские спасатели, уяснив, в чем заключалась причина задержки, принялись оживленно переговариваться. То и дело слышались их взволнованные восклицания, недоверчивые вопросы и не менее убедительные ответы. Что же до Лазорио, то, в силу обстоятельств, оказавшись в центре внимания, он явно испытывал смущение и неловкость.

Видя его состояние, Жюли дружески похлопал Эдмона по плечу:

– До завтрашнего утра можешь считать себя в увольнении. Извини, больше времени дать не могу, сам понимаешь, работы предстоит еще много. Но обещаю, когда закончим, перед отъездом обязательно выкрою для тебя денек, чтобы ты провел его с сестрой и братом. Думаю, вам есть, что рассказать друг другу.

– Спасибо, – от души поблагодарил его Лазорио.

После, вдвоем с Тиграном, они доставили Софию в госпиталь. Убедившись, что ее жизни ничто не угрожает, Лазорио предложил проехать на базу. И уже там, отыскав более или менее тихое место, они смогут спокойно поговорить. Хотя бы и в течение нескольких часов, что оставались до утра следующего дня. Как бы там ни было, но для них эта встреча означала поистине щедрый дар судьбы. Тигран без раздумий согласился. Вдобавок, выяснилось, что оба неплохо владеют немецким языком, что значительно облегчало общение. Но более всего Тиграна поразил тот факт, что Эдмон знает также и армянский язык! Но из ложной скромности не решался сказать об этом своим коллегам. Лазорио полагал, что одно дело – пользоваться родным языком далекой родины в кругу своей семьи. И совсем иное – уже здесь, в самой Армении. Ведь он никогда тут не был, пояснил Эдмон. Не знает особенностей современного армянского языка, его диалектов. К тому же, у него сильный французский акцент. Однако Тигран, мигом проведя «тестирование», сразу же развеял его сомнения. А в завершение взял с Эдмона слово, что тот обязательно расскажет об этом своим коллегам. Это значительно облегчит работу французских спасателей – привел он самый веский аргумент.

Они расположились в палатке, наспех соорудив скромный, но все-таки праздничный стол. Помянув погибших, помолчали. По их лицам можно было догадаться, что оба еще не до конца осознали реальность этой встречи.

– Ты очень похож на прадедушку, – неспешно заговорил Лазорио. – В нашем родовом замке, в окрестностях Лиона, есть его портрет…

– Ты живешь в замке? – удивленно переспросил Тигран. Лазорио мягко улыбнулся:

– В моем роду две ветви. Одна – отцовская, восходит к династии армянских царей Артешесидов. Вторая – материнская, принадлежит к французскому роду де Шалон, в котором, к слову, были рыцари-храмовники. А один из них даже имел звание орденского магистра.

– Тамплиеры, – со значением, понимающе кивнул Тигран.

– Когда я увидел тебя в первый раз, твое лицо показалось мне знакомым, – продолжал Эдмон. – В то же время я был уверен, что раньше мы не встречались. Только после того, как София показала медальон, я понял, где мог тебя видеть. Вернее, кого ты напоминаешь. Ты поразительно похож на Георгия Лазоряна!

– Но как получилось, что до сих пор мы ничего не знали друг о друге? – задал резонный вопрос Тигран.

– Об этом, наверное, можно написать роман. У Анастасии и Георгия была удивительная судьба. На их долю выпало пережить семейные драмы, крушение нескольких империй и две мировых войны. Порой им приходилось жить под чужими именами, быть свидетелями и участниками невероятных событий. Но, несмотря на трудности, потери и невзгоды, эти два любящих человека всегда оставались верными девизу, выбитому на гербе рода Лазорянов… – Он интригующе улыбнулся: – Иногда судьба совершает немыслимые повороты. Удивительное дело, на родовом гербе династии де Шалон значились те же слова, что и у Лазорянов. Девиз обоих гласил: «Честь и долг». К сожалению, у нас мало времени для вопросов и ответов. Но, надеюсь, наступит день, когда наша семья с радостью будет встречать тебя и Софию во Франции.

– Когда это еще будет, – скептически заметил Тигран.

– Такой день обязательно придет, – заверил его Эдмон.

– Главное, мы встретились. Я верю, уже ничто не сможет нас разлучить.

КНИГА ПЕРВАЯ. ГЕОРГИЙ ЛАЗОРЯН

ИНТЕРЛЮДИЯ
Из истории международной дипломатии

…В преддверии Первой мировой войны, на Балканах, не раз выступавших в качестве катализатора вооруженных конфликтов, вновь назрел кризис. Балканские государства, договорившись между собой, решили начать войну против Турции. Созданию балканского блока весьма успешно способствовала российская дипломатия. Однако Россия рассматривала его не столько как противовес в отношениях с Османской Портой, сколько в качестве орудия влияния в противостоянии с Германией и Австрией. Говоря другими словами, в возникновении союза балканских государств она видела один из этапов подготовки к неминуемой мировой войне.

Российский посол в Константинополе Чарыков предлагал даже пригласить Турцию войти в состав блока, с твердыми гарантиями ей добрососедских отношений со стороны балканских стран. Он рассчитывал парализовать австро-германское влияние на Ближнем Востоке. Но его план имел недостатки и ряд препятствий.

Турция, находившаяся на тот момент под большим влиянием Германии, вряд ли осмелилась бы на подобный шаг. А, например, Болгария, выигрывая многое от союза против Турции, ничего не могла получить от союза с ее участием.

Так или иначе, но в Петербурге победила другая точка зрения. Ее сторонники высказались за создание блока, который представлял бы собой объединение только христианских государств Балканского полуострова.

Горячим сторонником такой коалиции выступал в первую очередь посланник в Сербии Гартвиг. Из числа балканских государств Сербия более всего была заинтересована в подготовке к борьбе с Австрией. Но Болгарию и Грецию нелегко было склонить к созданию блока, направленного только против Австрии. Их национальные интересы могли восторжествовать лишь в результате победы над Портой.

Основная трудность при создании балканского союза заключалась в том, чтобы достигнуть соглашения о разделе Македонии между Сербией, Болгарией и Грецией. Немалые осложнения при дележе турецкого наследства могли возникнуть в том числе из-за судьбы Албании. Захватив Албанию, Сербия получала выход к морю. Именно поэтому Австро-Венгрия и не допускала передачи Албании сербам.

Переговоры о создании балканской коалиции начались по инициативе Сербии. В апреле 1911 года ее премьер-министр Милованович предложил болгарскому посланнику Тошеву заключить соглашение «о полюбовном разделе сфер влияния в Македонии». Оно послужило бы основой для совместного военного выступления против Турции. Однако болгарское правительство поначалу отнеслось отрицательно к этой инициативе. Но вскоре переговоры возобновились. Толчком для них явилось начало итало-турецкого вооруженного конфликта. Болгарский кабинет посчитал, что эта война может создать благоприятные условия для выступления против Турции, и сам обратился к Сербии.

Идея сербо-болгарского соглашения встретила одобрение в министерстве иностранных дел Российской империи. Вместе с тем русское правительство заявило, что «самовольное выступление» славянских держав не встретит сочувствия в самой России. Оно объясняло это соображением того, что несвоевременно затеянный конфликт может явиться поводом для вмешательства со стороны Австро-Венгрии и в результате спровоцировать войну в Европе. Таким образом, образование балканского блока представляло для России немалый интерес, но также таило в себе и большой риск.

В чем он состоял, весной 1911 года изложил в своем донесении секретарь русской миссии в Софии Урусов. Речь шла о том, что в случае успешных договоренностей между Сербией и Болгарией, они смогут начать войну против Турции. Война эта, в свою очередь, чревата возможным вмешательством Германии и Австро-Венгрии раньше, нежели Россия закончит восстановление и реорганизацию своих вооруженных сил.

«Прекрасно понимая, – писал Урусов, – что Россия на Ближнем Востоке имеет неистребимые великодержавные исторические интересы, здешние политики учитывают то обстоятельство, что она никогда не откажется от славянской политики, как и от защиты и поддержки своих славянских аванпостов на Балканах. В итоге Россия неизбежно будет вовлечена в войну, начатую помимо ее желания славянскими державами».

Впрочем, выгоды балканского союза представлялись российской дипломатии настолько бесспорными, что перевесили все опасения, связанные с его созданием.

В ноябре 1911 года сторонники блока посетили Париж, где убедились, что французское правительство также благосклонно относится к идее создания коалиции балканских государств.

Наконец, в марте 1912 года состоялось подписание сербо-болгарского союзного договора, который сопровождался рядом секретных приложений.

В частности, суть ст. 1 одного из основных приложений состояла в том, что Сербия и Болгария в удобный для себя момент готовы напасть на Турцию. С точки зрения России, это была наиболее опасная статья, таившая в себе риск вовлечения России в преждевременную и ненужную войну. Но обойтись без нее не представлялось возможным: это была плата, за которую Болгария соглашалась выступить на стороне Антанты. Впрочем, некоторую страховку представляло обязательство, взятое на себя обеими государствами. Перед тем, как начать военные действия против Турции, они должны были предварительно запросить согласие официального Петербурга.

В Петербурге понимали, при наличии в Сербии и Болгарии национального подъема, отказ в поддержке чреват для России огромным осложнением. Она может потерять авторитет и престиж в обеих славянских странах. Как и в целом утратить часть своего влияния на Балканах.

Кроме того, имелась ст. 2 Договора, которая предусматривала условия послевоенного раздела Турции.

12 мая 1912 года договор был дополнен подписанием сербо-болгарской военной конвенции. В случае войны против Турции или Австрии Сербия должна была выставить 150 тысяч человек, а Болгария – 200 тысяч человек.

Исчерпывающую характеристику союза дал тот же Урусов: «Заря болгаро-сербского соглашения не есть заря мира. Соглашение это рождено войной и рождено для войны». Он особенно отмечал тот факт, что Болгария не станет ждать, пока договор понадобится для бесполезной ей защиты Сербии от Австрии, а постарается использовать его скорее, форсируя войну с Турцией.

Одновременно с сербо-болгарскими, шли переговоры Болгарии и Греции. Последняя, в мае 1912 года, предложила Болгарии свой проект союзного договора. Обе стороны брали на себя обязательства оказать друг другу военную помощь при нападении Турции на одну из них. А также в случае нарушения Турцией их прав, вытекающих из международных договоров или даже вообще из международного права. Словом, данные формулировки допускали ничем не ограниченный выбор предлога для начала войны. Болгария довела до сведения России проект договора. Российская имперская дипломатия попыталась несколько ослабить агрессивность Греции, но безуспешно. 29 мая греко-болгарский договор был подписан.

Справедливости ради, нельзя не отметить, что российская дипломатия, участвуя в создании коалиции балканских государств и выковывая орудие для надвигающейся мировой войны, переоценила свое влияние. Балканский блок начал действовать раньше, чем завершилась военная и дипломатическая подготовка России, необходимая для того, чтобы использовать его в своих целях. Не желала войны и Австро-Венгрия – главный соперник России на Балканах. Но все попытки отсрочить надвигающуюся войну – как в России, поддерживаемой Францией, так и со стороны Австро-Венгрии – оказались тщетными и потерпели неудачу. Союз балканских государств вышел из-под контроля дипломатии ведущих европейских держав. Осенью 1912 года они сознательно пошли на острую конфронтацию с Турцией.

9 октября 1912 года боевые действия против Турции начала Черногория. 17 октября – Сербия и Болгария. 18 октября – войну Турции объявила Греция.

Войска балканских союзников нанесли Турции сокрушительное поражение, захватив большую часть территории Европейской Порты. Болгарская армия стремительно продвигалась в сторону Константинополя. Итог этой войны казался предрешенным.

В сложившихся обстоятельствах, понимая, что на карту поставлено дальнейшее существование Оттоманской империи, 3 ноября 1912 года турецкое правительство обратилось к ведущим европейским державам, прося их принять на себя миссию посредников в урегулировании ситуации и мирных переговорах. Обращение Порты не осталось без ответа и нашло понимание. В первую очередь со стороны России и Австрии, с нетерпением ожидавших конца войны. У обеих держав на это были свои причины.

Правительство России боялось, что падение турецкого владычества над Константинополем даст повод другим державам ввести в проливы свои военно-морские силы. Австро-Венгрия не в меньшей мере была обеспокоена появлением сербов на берегах Адриатики. Свои интересы преследовали так же Германия, Франция и Англия. В итоге именно русское правительство выступило с предложением разрешить спорные вопросы путем совместного их обсуждения представителями великих держав.

В середине декабря 1912 года в британской столице – Лондоне, приступили к работе одновременно две международные конференции. На одной встретились друг с другом воющие стороны – Турция и страны балканской коалиции. На другой – заседали представители шести ведущих европейских государств. Это были Россия, Франция, Англия, Германия, Австро-Венгрия, Италия.

Ход переговоров был неоднозначным и проходил трудно. Турция, как и ее балканские противники, имели своих покровителей среди великих держав. Порта – в лице Германии и Австрии, государства балканского блока – в лице Антанты и, прежде всего, России. Образовался бесконечный ряд спорных проблем, которые всплыли на поверхность, едва на Балканах вспыхнула война.

В этот напряженный период международных отношений, 23 января 1913 года, в Турции произошел государственный переворот. К власти пришел младотурецкий кабинет Махмуда Шевкет-паши. Поощряемое Германией, новое турецкое правительство собиралось занять на переговорах непримиримую позицию. Особенно в отношении России.

Ранее российское правительство сообщило Порте, что если она не пойдет на уступки и возобновит военные действия, то Россия не гарантирует сохранения своего нейтралитета. Но после прихода к власти младотурецкого кабинета уже Германия дала понять Петербургу, что она сочтет военное выступление против Турции как угрозу для европейского мира.

Тяжелый переговорный процесс грозил зайти в тупик, когда 3 февраля 1913 года балканские союзники возобновили военные действия против Турции. И снова османов одна за другой преследовали неудачи. В марте пали крепости Адрианополь и Янина. Турция вынуждена была вторично запросить мира. Но в этот раз ей помогли острые разногласия, возникшие между ее противниками: Болгарией, Сербией и Грецией. Назревала новая война за передел наследства Оттоманской Порты.

Когда после падения Адрианополя Болгария начала спешно передислоцировать свои войска, это вызвало в Петербурге крайне тревожные настроения. Вновь возникла угроза появления болгарской армии на побережье проливов и в Константинополе. Российский Черноморский флот был приведен в боевую готовность и уже собирался отплыть к Босфору. В этот период Россия оказала колоссальное дипломатическое давление на Софию, требуя от Болгарии немедленного перемирия с Турцией. В обмен на это ей было обещано содействие в предстоящем торге с Сербией за послевоенный раздел добычи.

Наконец 16 апреля 1913 года было заключено перемирие между Болгарией и Турцией, а 20 апреля – их примеру последовали другие страны по балканскому блоку.

Переговоры в Лондоне возобновились. Но они посеяли между союзниками еще больше противоречий и конфликтов. Никто не желал уступать, существовала вероятность, что они затянутся до бесконечности. Тогда Грей, председатель мирной конференции, весьма откровенно заявил ее участникам, что желающие приглашаются немедленно подписать мирный договор. А тем, кто с ним не согласен, «лучше покинуть Лондон». Его заявление возымело действие.

30 мая 1913 года состоялось подписание мирного договора. Но это были лишь несколько страниц из истории дипломатии, своего рода пролог к многотомной эпопее под названием «Первая мировая война»…

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1914 год, май. Россия,

г. Санкт-Петербург

Смутная тревога не покидала Лазоряна с того момента, когда он получил уведомление: явиться в Генштаб к полковнику Яхонтову. Через знакомых он попытался узнать, что представляет собой полковник. Но один из друзей – Александр Васильчиков, имевший связи в армейских верхах, недвусмысленно намекнул Георгию, что не стоит проявлять активность в сборе информации об этом человеке. «Себе дороже выйдет», – ответил он. А напоследок дружески посоветовал держаться подальше от таких полковников. Но при этом, с напускным равнодушием, не упустил возможности поинтересоваться: «И что за надобность у тебя, Жорж, к нему?»

Лазорян не нашел, что ответить, и поспешил перевести разговор на другую тему. Васильчиков настаивать не стал. И с тех пор, а случилось это четыре дня назад, их отношения стали несколько натянутыми. Лазорян искреннее переживал по этому поводу. Но справедливо полагал, что предстоящая встреча многое разъяснит. А после он уже сможет довериться другу.

Сейчас, направляясь в Генеральный штаб, слегка встревоженный и отчасти раздосадованный, он старался отвлечься от дурных мыслей. Удавалось это с трудом. Главное, что занимало Лазоряна – зачем его вызывают. Понятнее выглядело бы уведомление, пришедшее из-под «шпица» – так в среде офицеров российского флота звучало название Адмиралтейства. Но Генштаб? Словом, было отчего теряться в догадках. Вдобавок к общему настроению примешивалось раздражение, вызванное неискоренимым отношением флотских к сухопутным. Флот всегда отличался известной привилегированностью. Словно некая каста избранных, высшее общество, куда непосвященным попасть весьма и весьма трудно.

Лазорян служил в Гвардейском Экипаже. В Балтийском флоте было двадцать семь Экипажей, каждый из них приравнивался к полку. Два Экипажа составляли эскадру, три – дивизию. Свои Экипажи имел Черноморский флот, были еще Архангельский, Сибирский, Каспийский. Но самым элитным считался Гвардейский Экипаж.

Это военно-морское формирование, входившее в состав Российской императорской гвардии, было сформировано из чинов Придворной гребецкой и яхтенной команд. Его прообразом послужила созданная еще Петром I «Придворная гребецкая команда», которая обслуживала плавсредства императорского двора. С середины ХVIII века существовали команда придворных гребцов дворцового ведомства и экипажи придворных яхт; в 1797 году их объединили и передали в ведение Адмиралтейств-коллегии. Из этих частей 16 февраля 1810 года был сформирован Морской гвардейский экипаж, в который вошли четыре роты (постепенно численность увеличилась до восьми), артиллерийское отделение с двумя полевыми орудиями, нестроевая ластовая рота и оркестр.

Поначалу экипаж формировался в районе Галерной гавани, потом был переведен в Литовский замок, а в 1819 году – в Морские казармы на Екатерингофском проспекте. Экипажу присвоили форму одежды, отличную от общефлотской, с элементами обмундирования гвардейской пехоты. А по штату – положили боевые средства и имущество сухопутного образца с включением шанцевого инструмента и обоза. Личный состав нес службу на императорских яхтах и плавсредствах загородных дворцов, привлекался наравне со всей гвардией к караулам, смотрам, парадам, торжествам. Его храмом считался Никольский Морской собор, в его сквере в 1908 году был открыт памятник морякам-гвардейцам, погибшим в Цусимском сражении.

Боевое крещение экипаж получил 4 августа 1812 года при обороне Смоленска, отражая атаки французской кавалерии на Королевский бастион и мост через Днепр. После он неоднократно принимал участие в военных кампаниях. За период Отечественной войны 1912 года экипаж потерял 53 моряка; 16 матросов были награждены Георгиевскими крестами.

Прославились гвардейцы и в битве под Бауценом в Саксонии. Блистательным подвигом экипажа стало участие в кровопролитном сражении под Кульмом в Богемии. Под начальством генерала А. Ермолова моряки успешно отражали атаки французского корпуса Вандама. За мужество они заслужили высшую боевую награду – Георгиевское знамя.

Вместе с российской гвардией Экипаж вступил 19 марта 1814 года в столицу поверженной наполеоновской империи – Париж. Вернувшись из Гавра в Кронштадт на фрегате «Архипелаг», 30 июля моряки в составе гвардии торжественно вошли в Санкт-Петербург через установленные у Нарвской заставы Триумфальные ворота.

Через год в составе Экипажа появился первый боевой корабль – 24-пушечная яхта «Россия». 5 июня 1819 года в память о сражении при Кульме кораблям Гвардейского экипажа были присвоены стеньговые флаги и вымпелы с изображением Святого Георгия.

Наряду с несением службы в столице и загородных резиденциях, моряки участвовали в дальних походах российских кораблей. На каждом паруснике, отправлявшемся в кругосветное плавание, находился офицер-гвардеец.

Экипаж участвовал почти во всех войнах, что вела Россия, в том числе при осаде Варны, в Венгерском походе, отличился при обороне Кронштадта в Крымскую войну. Во время русско-турецкой войны 1877–1878-х годов моряки сражались на Балканах. За героизм и доблесть в этой войне гвардейцев наградили серебряными Георгиевскими рожками, а нижним чинам было присвоено ношение георгиевских лент на бескозырках.

Прославились они и в русско-японскую войну. Геройски сражался в Цусимском сражении броненосец «Император Александр III». С погибшего, но не спустившего флага корабля не уцелел никто.

Гвардейцами была укомплектована во Владивостоке одна из первых русских подводных лодок «Фельдмаршал граф Шереметьев».

В мирное время личный состав нес службу вместе с другими частями Гвардейского корпуса. Летом моряки плавали на кораблях Балтийского флота и императорских яхтах. К 1910 году гвардейцами был укомплектован крейсер «Олег», эсминцы «Войсковой» и «Украйна», императорские яхты «Штандарт», «Полярная звезда», «Александрия», «Царевна», «Марево», посыльные суда «Разведчик» и «Дозорный».

В списках Гвардейского экипажа числилось пять адмиралов, штаб и обер-офицеры флота, инженеры-механики, медики, офицеры по адмиралтейству, классные чиновники, кондукторы, две тысячи унтер-офицеров и матросов. Причисленными к нему были император Николай II, императрица Мария Федоровна, цесаревич Алексей. А также – многие российские великие князья.

В 1910 году, в ознаменование 200-летия, Гвардейскому экипажу было пожаловано новое знамя и перевязи к Георгиевским сигнальным рожкам. Всему личному составу присвоено ношение нагрудного Кульмского юбилейного знака, а матросам вместо штыков выданы тесаки общегвардейского образца.

Во время Первой мировой войны моряками-гвардейцами был укомплектован экипаж крейсера «Варяг», возвращенного Японией и совершившего переход из Владивостока в Мурманск по Южному морскому пути. На сухопутном фронте тоже действовал отдельный батальон экипажа, насчитывавший почти две тысячи человек.

Его последним командиром был контр-адмирал, великий князь Кирилл Владимирович. Во время Февральской революции он привел моряков в Таврический дворец, передав экипаж в распоряжение Государственной Думы.

В 1918 году Гвардейский экипаж, составлявший гордость, славу, доблесть Российской империи, был расформирован.

…Когда Лазорян вошел в приемную, на часах было без двух минут два пополудни. Встреча назначена ровно на два часа. Он посчитал, что двух минут хватит, чтобы представиться адъютанту, если таковой у полковника имеется. Адъютант был.

Поднявшись навстречу посетителю, выслушав его лаконичный доклад-представление, он вышел из-за стола, подошел к двери, открыл ее и посторонился, проговорив:

– Прошу вас, проходите.

Лазорян вошел, и двери за ним бесшумно закрылись.

Он замер у порога, взглядом окидывая кабинет, но более – оценивая его хозяина. И не без удивления обнаружил, что в помещении находятся два человека. При этом оба, не скрывая интереса, с любопытством смотрели на него.

Первый, сидевший за большим столом, наверняка и был полковник Яхонтов. На вид – около сорока лет, густые черные волосы, слегка посеребренные на висках, широкий лоб, высокие скулы, узкое лицо, хищный нос, упрямая линия губ, смуглая кожа. В его облике присутствовало нечто азиатское. Впечатление усиливали глаза – их едва приметный миндалевидный разрез. Как будто Яхонтов надел маску, а сквозь ее прорези смотрят глаза – глубокие, как омут, на дне которого вполне могут прятаться хитрость и коварство. Хозяин кабинета был одет в шикарный костюм. Цивильное платье смотрелось на полковнике привычно, более того – элегантно.

Второй расположился в кресле напротив. Он был по виду моложе Яхонтова лет на десять. Примерно ровесник Георгия. На первый взгляд его внешность не отличалась ничем примечательным. Но черты лица несли в себе признаки аристократизма и благородства, какие бывают у людей, отмеченных не одной лишь знатностью происхождения, но и соответствующим воспитанием, образованностью. И хотя на фоне яркой внешности полковника он виделся несколько блекло, впечатление это было обманчивым.

Несмотря на то, что он сидел в кресле, было заметно, что рост его – выше среднего, фигура – подтянутая. Белокурые волосы, серо-голубые глаза, прямой нос, утонченные линии в овале лица, губ, подбородка. Но, как и у Яхонтова, более всего внимание приковывали глаза этого человека. Их выражение не соответствовало возрасту обладателя. Такое часто замечаешь у людей, успевших понять на личном опыте, что «многия знания» порождают «многия печали». И эти знания и печали гораздо глубже, нежели те, что являются непременным атрибутом жизни скучающего светского льва: любовные приключения, посещение модных салонов, жажда славы и чинов, неудовлетворенность положением в обществе.

Их молчаливая взаимная оценка друг друга длилась не более минуты. Лазорян сделал два шага вперед и вновь представился, после чего его визави поднялись со своих мест и тоже отрекомендовались, правда, не упоминая чинов:

– Яхонтов Роман Борисович.

– Румянцев Дмитрий Иванович, – коротко произнес второй.

– Прошу, Георгий Георгиевич, присаживайтесь. Признаться, мы с Дмитрием Ивановичем с нетерпением ждали вашего визита, – скупо улыбнувшись, начал Яхонтов.

Лазорян присел в указанное кресло, напротив Румянцева. Таким образом оба они оказались по одну сторону стола, а полковник – с противоположной. Как заметил Георгий, стол Яхонтова не изобиловал документацией. Можно сказать, он был девственно чистым, если не считать чернильного набора из малахита, инкрустированного золотом, и небольшой фигурки всадника, скорее всего, из серебра. Внешний вид «джигита» и экипировка, исполненные с необычайным мастерством и во всех подробностях, не оставляли сомнений в его принадлежности к кочевникам.

«Я был прав, – мимоходом подумал Лазорян. – Возможно, Яхонтов и Роман Борисович, но в его крови – немалая доля Азии. А фигурка на столе – лишнее подтверждение тому, что полковник не склонен скрывать свою родословную. Более того, он гордится ею. Да и фамилия его тоже кое о чем говорит. Во всяком случае, вряд ли ее обладателями были безродные, нищие степняки».

– Полагаю, вам не терпится услышать, какими причинами обусловлена необходимость вашего присутствия в этих стенах. Ведь вы служите по военно-морскому ведомству, – полковник остро взглянул на Лазоряна. – Мне известно, что вы проявили интерес в отношении моей особы. Мне также известно, что вы пытались это сделать осторожно, через особо доверенных друзей…

После этих слов лицо Лазоряна сделалось мрачным, а взгляд – холодным. Он поднялся и ледяным тоном отчеканил:

– Господин полковник, соблаговолите объяснить, кто вы и что здесь происходит. В противном случае я буду вынужден…

– Ваше сиятельство, вы не дослушали меня, а уже пытаетесь делать выводы, – не обратив внимания на выпад Георгия, спокойно перебил его Яхонтов. – Прошу вас, присядьте.

Лазорян взглянул на Румянцева. Тот ответил ему сочувствующим взглядом. Затем кивнул, словно подтверждая слова полковника. Странно, но после этого Георгий почувствовал, как к нему возвращается спокойствие.

– Благодарю вас, – произнес Яхонтов, видя, как Лазорян вновь садится в кресло. Затем бесстрастным голосом сказал:

– Не стану держать вас в неведении. Я представляю Департамент контрразведки Генерального штаба. А Дмитрий Иванович – военную разведку.

Что и говорить, Георгию стоило немалых усилий сохранить невозмутимость. Несмотря на внутреннее смятение, от него не укрылось, как Яхонтов и Румянцев обменялись быстрыми, многозначительными взглядами.

После чего слово опять взял полковник:

– Не могу не признать, в целом держитесь вы хорошо.

У вас неплохое самообладание.

– Боюсь, в данных обстоятельствах это – слабый повод для радости, – не удержался от колкости Лазорян. – Могу я узнать, какое отношение имеет мое самообладание к ведомствам, которые вы здесь представляете?

– Самое что ни на есть прямое, – ответил Яхонтов. – Мы с Дмитрием Ивановичем хотим предложить вам послужить Отечеству…

Он слегка замялся. А потом закончил:

– Но в несколько ином качестве.

– Но я уже служу Отечеству, – четко отделяя каждое слово, ответил Георгий. – Смею надеяться, мой нынешний статус лейтенанта военно-морского флота России ничуть не хуже любого другого служения Отечеству. Простите, господа, но я не представляю себя в иной роли. И менее всего в той, какую вы желали бы для меня определить.

– Вы убеждены, что вам известна и понятна эта роль?

– в тоне Яхонтова прозвучала неприкрытая насмешка.

– Уж куда понятнее, – откликнулся Лазорян. – Вы зря теряете время. Я никогда не соглашусь шпионить за своими друзьями – людьми, с которыми делю тяготы службы и ем один хлеб в кают-компании. Я вообще считаю ваше предложение оскорбительным. Но, принимая во внимание тот факт, что вы тоже, некоторым образом, служите Отечеству, согласен удовлетвориться тем, что на этом наша встреча и закончится.

– У вас чересчур прямолинейное и искаженное представление о нашей службе, – на этот раз миролюбиво заметил полковник.

– Георгий Георгиевич, – обратился к нему молчавший до того Дмитрий Румянцев, – вы обмолвились, что никогда не согласились бы шпионить за своими друзьями. А что вы скажите относительно врагов? Вы не можете не знать, что европейские державы испытывают к России далеко не дружеские чувства. Скорее напротив. Кое-кто в Европе, как, впрочем, в Азии и на Дальнем Востоке, был бы рад, если бы она утратила хотя бы часть своих позиций и того влияния, каковое имеет в настоящее время.

Лазорян оглядел своих визави и откровенно высказался:

– Возможно, я принял бы ваше предложение. Но абсолютно не чувствую в себе для этого призвания. Моя стихия – флот. Пусть вас не смутит высокопарность моих слов, но заявляю предельно искренне: одна только мысль о том, чтобы оставить службу на флоте, приводит меня в отчаяние. Я не могу и не хочу желать себе иной судьбы.

Лазорян помолчал, давая возможность собеседникам проникнуться его словами. Потом обратил взгляд на Яхонтова и впервые за время разговора назвал его по имени-отчеству.

– Роман Борисович, догадываюсь, что, прежде чем пригласить меня, вы собрали исчерпывающее досье. В таком случае вам должен быть известен один примечательный факт из моей биографии. Не подумайте, что я пытаюсь сейчас использовать его в корыстных целях. Хочу лишь заметить, что всегда расценивал это как предопределение свыше.

– Имеете в виду пожелание государя императора относительно вашего будущего? – уточнил Румянцев.

– Да, – коротко ответил Лазорян.

– Мы знаем, что ваш покойный батюшка – князь Георгий Размикович Лазорян, некогда был лично знаком с будущим наследником российской короны, а ныне Его Величеством государем императором. Вы удостоились чести быть его крестником. После вашего двукратного крещения – сначала под проливным дождем, затем – уже в храме, будущий император в шутку предрек князю, что его первенца наверняка ожидает морская стезя. В день вашего выпуска из Морского корпуса, в память о дружеском расположении к князю, его Величество удостоил вас высочайшей милости, сделав личный подарок. Если мне не изменяет память, это была именная сабля, на клинке которой значился девиз рода Лазорянов: «Честь и долг». И все это вы считаете предопределением свыше? – с какой-то неоднозначной интонацией спросил Яхонтов.

Лазорян, испытывая неловкость, ответил:

– Поверьте, господа, я не имел намерения предстать в ваших глазах особой, приближенной к государю императору. И тем самым оказать давление. В Гвардейском экипаже, где я имею честь служить, об этих фактах мало кто знает. Возможно, лишь высшие чины. Но их осведомленность имеет другие источники.

– Мы вам верим, – откликнулся Дмитрий Иванович. – Но, думаю, настало время перейти ко второй части нашей беседы.

– Что вы имеете в виду? – озадачено нахмурился Лазорян.

– Возьму на себя смелость пояснить вам, – слегка переменив позу, но не расслабляясь, ответил Румянцев. – Уверен, Роман Борисович согласится со мной, если я скажу, что все, о чем мы говорили здесь до этого момента, можно считать вступлением.

Полковник кивнул.

А Румянцев продолжал:

– Георгий Георгиевич, вы происходите из рода армянских князей – потомков династии Артешесидов. Один из ваших предков присягнул Российской короне в двадцатых годах восемнадцатого столетия. Григор Лазорян был посланником Сюникских князей. По их поручению он с тайной миссией отправился ко двору Петра Великого. В то время Россия направила войска в Каспию. В расчете на ее помощь Сюникские князья и карабахские мелики подняли восстание. Но военные события на севере Европы отвлекли внимание России от Армении. Лишь к 1801 году стало возможным присоединение Восточной Армении. Что касается судьбы Григора Лазоряна, этот достойный человек был принят на российскую службу.

– Мне знакома моя родословная. Тем не менее, я польщен, что вы тоже осведомлены о ней столь превосходным образом, – иронично произнес Георгий. – Но, простите мое нетерпение и упрямство, я все-таки настаиваю на бесполезности нашей встречи.

– Не торопитесь, – спокойно возразил Румянцев. – Родословная у вас действительно примечательная, и не только с точки зрения генеалогии. Еще со времен Григора Лазоряна в вашей семье сложилась традиция. Все мужчины, за редким исключением, состояли на военной или дипломатической службе.

– Я не совсем понимаю, вы склонны усматривать в этом нечто предосудительное?

Дмитрий Иванович слегка поморщился и бросил беглый взгляд на Яхонтова. Полковник, уловив его молчаливый намек, тут же перехватил инициативу.

– Бог с вами, Георгий Георгиевич! – вскинув руки, воскликнул он. – Речь ни в коей мере не идет о чем-либо недостойном. Мы лишь пытаемся довести до вашего сведения некоторые аспекты деятельности представителей династии Лазорянов. Факты, что вряд ли упоминаются в родословной. Потому что они имеют касательство к делам, кои принято содержать под грифом «совершенно секретно».

– То есть вы хотите сказать, что мои предки занимались шпионажем? – прямо спросил Георгий.

– Исключительно на благо Армении и России, – глядя на него в упор, жестко произнес полковник. Затем чуть склонился, выдвигая один из ящиков стола. И положил на стол папку в твердой зеленой обложке. – Здесь содержатся краткие выписки из личных дел. Можете ознакомиться. Много времени это не займет. Прошу вас, Георгий Георгиевич.

– Почему я должен вам верить?

– Советую начать с последних документов, – не ответив на его вопрос, проговорил Яхонтов. – Надеюсь, вам хорошо знаком почерк вашего батюшки, и вы не станете утверждать, что эти документы – грубая подделка.

– Как бы кощунственно и цинично это ни прозвучало, но вы выбрали удачный момент, господа, – не скрывая сарказма, бросил Георгий. – Моего отца почти год как нет в живых. Он уже не сможет подтвердить или опровергнуть подлинность этих бумаг, даже если они написаны его рукой. Вам ведь известно, что он трагически погиб в Софии

16 апреля прошлого года. Его ограбили, предварительно подло убив четырьмя выстрелами в упор. Абсолютная дикость и жестокость!

Полковник вздохнул и, помрачнев, осведомился:

– Георгий Георгиевич, не могли бы вы припомнить, какое еще событие произошло в этот день?

– Господин полковник, вы должны понимать, любое другое событие этого дня для меня попросту меркнет на фоне гибели отца, – но затем, не удержавшись, спросил: – Или, может, было что-то еще, заслуживающее моего внимания?

– Вы правы, – вступил в разговор Дмитрий Иванович. – Другое событие, имевшее место 16 апреля 1913 года, наверняка прошло мимо вашего внимания. Между тем, оно имело прямое касательство к гибели Георгия Размиковича. 16 апреля 1913 года было заключено перемирие между Болгарией и Турцией, – с нажимом пояснил Румянцев…

ИНТЕРЛЮДИЯ
Из истории международной дипломатии

…Балканские войны привели к еще большему обострению международной ситуации. Правда, вследствие этого завершилось освобождение балканских славян от гнета Турции. Но они же (войны) явились причиной усиления противоречий между балканскими государствами. Владычество Турции было свергнуто войной, начатой монархическими правительствами, что, в свою очередь, привело уже к ожесточенной борьбе между победителями. В то же время, результаты мирных переговоров не могли удовлетворить и побежденную сторону.

Болгария жаждала реванша за вторую балканскую войну.

Турция выжидала благоприятного момента, чтобы отнять у Греции Эгейские острова.

Италия не покидала занятого ею Дедеканеза.

Грецию и Сербию не устраивали новые границы Албании.

Но, помимо этих, существовали и другие аспекты. За балканскими монархиями стояли великие европейские державы, оспаривающие друг у друга влияние на Ближнем Востоке. Россия и Англия стремились вырвать Турцию из-под опеки Германии. В Софии, Бухаресте и Афинах шла упорная борьба между Антантой и австро-германским союзом за политическую ориентацию балканских государств, их военные силы, необходимые ввиду надвигающейся мировой войны.

Австрия с нетерпением ожидала возможности расправиться с Сербией. В свою очередь Сербия прилагала усилия, чтобы освободить югославян Австрии. А Россия оказывала ей в этом всестороннюю поддержку и покровительство. Она усматривала в Сербии свою лучшую опору на балканском плацдарме. Стоило еще раз вспыхнуть австро-сербскому конфликту, а России – не отступить перед центральными державами, и могла начаться австро-русская война. Что неизбежно повлекло бы за собой втягивание в конфликт других государств, связанных между собой системой блоков и союзов.

Австрия не пошла бы на крайнее обострение ситуации с Сербией без санкции Германии. А, случись подобное, Германия признала бы это подходящим моментом для вступления в войну за передел мира.

Франция наверняка не отказалась бы от поддержки России, ибо разгром Российской империи не только уничтожал ее шансы на реванш, но и оставлял беззащитной перед Германией.

Наконец, Англия тоже встала бы перед выбором. И однозначно помогла бы Франции в борьбе с опасным германским соперником.

Таким образом, после двух балкано-турецких войн этот регион вновь стал пороховым погребом Европы. И стоило бросить в него спичку, чтобы прогремел взрыв…

ГЛАВА ВТОРАЯ

1914 год, май. Россия,

г. Санкт-Петербург

– 16 апреля 1913 года было заключено перемирие между Болгарией и Турцией, – с нажимом пояснил Румянцев. – Во многом оно стало возможным благодаря результатам особой миссии, которая была возложена на вашего отца. Георгий Георгиевич, мы искренне сочувствуем вашему горю. Настало время открыть истину. Князь Георгий Размикович Лазорян, ваш батюшка, стал жертвой противоборства русской и германской разведок. Увы, такое случается. Несмотря на успехи дипломатов, для наших служб война никогда не заканчивается. Невидимая, тайная, она продолжается. С переменным успехом.

– Почему вы говорите об этом сейчас, по прошествии почти года? – стараясь скрыть волнение, спросил Георгий.

– Мы установили имена людей, имевших непосредственное отношение к гибели Георгия Размиковича, – ответил полковник.

– И подумали, что я захочу отомстить?

У нас нет такого понятия, как месть, – принялся терпеливо пояснять Румянцев. – Она – из области эмоций, которые, откровенно говоря, не приветствуются в нашей среде. Куда более мы ценим образованность, хладнокровие, знание языков, наблюдательность, склонность к аналитическому мышлению. А месть – опасна и жестока. К тому же, независимо от результата, обе стороны всегда оказываются проигравшими. Врага невозможно победить, руководствуясь одним только чувством мести.

– Я могу узнать имена этих…этих… – Лазорян нервно сглотнул и умолк, не в силах произнести слово «люди». Он не мог заставить себя назвать людьми тех, кто убил его отца.

– Не вижу причин скрывать это от вас, – ответил Яхонтов. – Того, кто отдал приказ, зовут барон Рудольф фон Бюрнер. Имя непосредственного исполнителя – Ахмед Зеки. Он турецкий поданный, но последние четыре года тесно сотрудничает с германской разведкой.

После того, как полковник назвал имена убийц, в кабинете надолго установилась тишина. Румянцев и Яхонтов с сочувствием смотрели на Георгия. Они догадывались, какие мысли и чувства владеют его разумом и сердцем. Но каждый из них не мог не отдать должное его выдержке и хладнокровию.

Лицо Георгия выглядело спокойным и отчасти бесстрастным. Лишь проблеск боли в глазах свидетельствовал о том, сколь тяжело он переживает гибель близкого человека и ту ошеломляющую новость, что ему довелось узнать.

– Милостивые государи, – прервал затянувшуюся паузу Лазорян, – мне понадобится время, чтобы обдумать ваше предложение. Прошу понять, после всего, что вы сказали, я не могу вот так, сразу, дать однозначный ответ.

– Георгий Георгиевич, – мягко обратился к нему Румянцев, – мы понимаем ваши чувства. Поэтому с ответом не торопим. Но, уверен, у вас есть вопросы по поводу службы, которую мы намерены предложить. В связи с этим мне представляется разумным, если сейчас мы попробуем ответить хотя бы на некоторые из них. Вы согласны со мной?

– Согласен, Дмитрий Иванович.

– В таком случае приступим. На какой вопрос вы хотели бы получить ответ прежде всего?

– Где я буду служить?

Яхонтов понял, что не дает покоя Лазоряну и поспешил развеять его сомнения:

– Смею заверить, вам не придется шпионить за теми, с кем вы делите тяготы службы. К Департаменту контрразведки вы будете иметь весьма отдаленное отношение. Наша задача состоит в том, чтобы предупреждать и пресекать действия вражеских разведок и их агентов на территории Российской империи. В случае вашего согласия вы поступите в распоряжение Департамента военной разведки при Генеральном штабе российской армии.

– Значит, флот все-таки придется оставить, – с нотками сожаления в голосе удрученно заметил Лазорян.

– Отчего же, вы по-прежнему останетесь на службе в военно-морском ведомстве. Но проходить она будет вне пределов Отечества и несколько изменится ее характер. Полем вашей битвы станут не морские и океанские просторы, а тайная дипломатия, секретные миссии, особые поручения.

– Но я совершенно не готов к этому, – обескуражено ответил Георгий.

– Все мы рождаемся детьми, лишь в зрелом возрасте к нам приходит понимание, насколько неисповедимы пути Господни, – философски обронил Яхонтов. – Все, что нужно, вы узнаете. Для того Дмитрий Иванович и согласился временно взять на себя роль вашего Вергилия.

– Вергилия? – удивленно переспросил Георгий.

Полковник вздохнул, задумчиво помассировал лоб рукой, затем устало взглянул на Лазоряна:

– Георгий Георгиевич, заранее прошу простить мне грубость. Но я позволю себе быть откровенным и даже жестким. Хочу, чтобы вы ясно и четко уяснили одну вещь. В работе специальных служб нет ни малейшего намека на романтический флер, бесстрашных героев, чьи подвиги овеяны славой, а имена – тайной. Мы больше походим на золотарей или рудокопов, работаем с «отходами» международной дипломатии. Зачастую в темноте, в грязи, при полном отсутствии изысканных ароматов. Копаемся бог весть в чем, чтобы отыскать песчинку, которая приведет «золотоносной жиле». Но, случается, что и не приводит…

Видя, как по лицу Лазоряна промелькнула гримаса брезгливости, Яхонтов скупо улыбнулся:

– Полно вам так реагировать на мои слова. Наша служба – одна из глав «Божественной комедии» великого Данте. Точнее, трагикомедии. Чтобы помочь вам понять ее суть, но более – проникнуть в смысл, Дмитрий Иванович выразил готовность стать вашим персональным Вергилием.

– В том случае, если мой ответ будет положительным, – напомнил Георгий.

– У вас есть еще вопросы? – поинтересовался полковник таким тоном, словно положительный ответ Лазоряна являлся для него делом решенным.

– Не хотелось бы, господа, обременять вас моими семейными проблемами, но, как вы, вероятно, знаете, я женат.

– Можете рассказать жене о сегодняшней встрече, – догадавшись, о чем хотел спросить Лазорян, ответил Яхонтов.

С минуту Георгий внимательно смотрел на него, затем осторожно поинтересовался:

– Если я правильно понял, мое будущее назначение подразумевает присутствие рядом Анастасии?

– Вы правильно поняли, – тонко улыбнулся полковник.

«У него дьявольская улыбка Мефистофеля, – промелькнуло в голове Лазоряна. – Наверное, вот так же улыбались некогда и его предки, в течение трехсот лет милостиво принимая богатую дань русских князей. У этого человека в крови – облагать данью все, что попадает в поле его зрения, будь то целое государство или жизнь одного человека».

В этот момент ему в голову внезапно пришла невероятная мысль. Она настолько поразила его, что он не сумел скрыть своих чувств. Отголоски ее, должно быть, отразились на его лице, потому что он услышал голос полковника, в котором отчетливо прозвучали тревожные нотки:

– Что с вами, Георгий Георгиевич?

– Могу я задать вопрос, надеясь, что ответ будет откровенным и честным? – решил пойти ва-банк Лазорян.

Насторожившись, Румянцев подобрался в кресле, сев неестественно прямо. В его глазах поселилась подозрительность, но одновременно и решительность. Он стал похож на опытного маэстро фехтования, ученик которого вдруг продемонстрировал незнакомый и опасный прием. Но при этом он был готов достойно парировать удар. Глядя на него, Лазорян подумал, что в обычной жизни они даже могли бы стать друзьями. В этом человеке чувствовалось внутреннее благородство, в основе которого лежало не происхождение, а глубокая убежденность следовать незыблемому кодексу чести русского офицера.

Что касается Яхонтова, этот был прирожденный лицедей: умный, талантливый, проницательный, обладающий способностью тонко, на интуитивном уровне, чувствовать мельчайшие нюансы и детали в проявлении чувств других людей. Но не только. Казалось, он мог предугадывать душевные порывы человека, его потаенные мысли. А, угадав их и проанализировав, затем тотчас выстраивать отношения таким образом, что человек уже полностью оказывался в его власти, при этом полагая, будто действует исключительно в силу собственных желаний и убеждений.

Вот и теперь, услышав обращенный к нему вопрос и поначалу встревожившись, он за доли секунды полностью преобразился. Какие-то мгновения – и перед Лазоряном предстал человек, являвший собой эталон заинтересованности и желания быть предельно откровенным и честным. Он демонстрировал именно те проявления чувств, которые ждал от него Георгий. Лазорян подумал, что, случись ему встретиться с полковником при других обстоятельствах, он, не задумываясь, поверил бы Яхонтову.

– Слушаем вас, – прерывая возникшую было в разговоре паузу, проникновенно проговорил полковник.

Мысленно Лазорян невольно поаплодировал ему:

«Бог мой, сколько участия! Впору упасть ему на грудь и разрыдаться. Посмотрим, что он ответит. Яхонтовый ты наш».

– В течение беседы меня, признаться, не покидала одна мысль, – неторопливо начал Георгий. – Я пытался найти ответ на вопрос… – короткая заминка. И после: – Почему ваш выбор пал на меня?

– И как, нашли ответ? – от нетерпения полковник подался вперед, склоняясь в сторону Лазоряна.

– Не скрою, ответ, в известной степени, меня разочаровал,

– с напускной печалью произнес Георгий.

– Вот как? – озадаченно протянул Румянцев, немного сбитый с толку.

Яхонтов, напротив, откинулся на спинку кресла и удовлетворенно засмеялся.

– Договаривайте, милостивый государь, договаривайте. Но! – полковник выставил вперед руку с поднятым указательным пальцем. – Могу сказать прямо сейчас: вы молодец!

– Вам нужен не я, а моя жена. Поэтому, прошу вас, ответьте честно. Вы уже говорили с ней?

– Нет, – став серьезным, ответил Яхонтов. – Будет лучше, если сначала с ней поговорите вы. Обещаю, в случае ее отказа мы более не потревожим ни вас, ни вашу очаровательную супругу.

– Вы позволите? – обратился к Лазоряну Дмитрий Иванович.

– Слушаю.

– Как вы пришли к столь неожиданному умозаключению?

Лазорян немного подумал, собираясь с мыслями, и сказал:

– Сопоставил и проанализировал некоторые факты. Для вас не является секретом, что с некоторых пор, как в армии, так и на флоте, многие считают, что России не избежать войны. А недавние события на Балканах лишь подтверждают это.

– Из каких соображений вы сделали такой вывод? – быстро спросил Дмитрий Иванович.

– Видимо, сказалось влияние отца. Он живо интересовался европейской политикой. Впрочем, иначе и быть не могло. Отец служил в министерстве иностранных дел. Некоторым образом он приобщил к этому и меня. Не скажу, что я легко ориентируюсь в вопросах международных отношений, однако следил за военными действиями на Балканах. И после – за тем, как победители с остервенением рвали раненного зверя – Оттоманскую Порту.

– Вы говорите так, будто вам жаль Оттоманскую империю. Вернее, то, что от нее осталось, – провоцируя Лазоряна, небрежно бросил Яхонтов. – И это учитывая, что вы – армянин. Неужели забыли, что сделал Абдул Гамид с вашими соплеменниками?

– Бесчеловечные зверства в отношении армянского населения, которые имели место в Турции в период правления «кровавого султана», – это, согласитесь, еще не повод, чтобы ненавидеть всех османов.

– Да, разумеется, вы правы, – энергично закивал полковник. – Простите, я перебил вас. Продолжайте.

– Недавнее столкновение балканских государств с Оттоманской империей, на мой взгляд, – пролог к другой войне, неизбежной, более жестокой и масштабной. Турция владеет поистине «золотыми ключами» к двум стратегически важным проливам. Но сегодня она, как никогда, ослаблена. Это обстоятельство не может не будоражить умы европейских политиков. Ныне она напоминает тяжелобольную старую мать семейства. А возле смертного одра уже толпятся многочисленные наследники, ждущие часа, чтобы поделить ее несметные богатства.

– Вы полагаете, пришедшие к власти младотурки не способны спасти страну? – увлеченный разговором, спросил Румянцев.

– Я – не дипломат, я смотрю на нынешнее состояние дел в мире с точки зрения человека военного. Мне представляется, что все способы мирного урегулирования спорных вопросов себя исчерпали. В Европе, Азии, Африке, на Дальнем Востоке есть немало государств, которым все еще хочется выглядеть имперскими колоссами. Однако есть и немало тех, кому не терпится их свалить, продемонстрировав собственную державную мощь. Что касается нового младотурецкого кабинета, триумвират Энвера-паши, Талаата-паши и Джемаля-паши символизирует отнюдь не реформы и конституцию. Они олицетворяют собой жесточайший деспотизм и окончательно погубят некогда Блистательную Порту.

– Любопытный вывод, – хмыкнул Яхонтов. – Но он не объясняет, как вы пришли к заключению, что мы рассчитываем на помощь не только вашу, но и вашей супруги.

– Как вы справедливо заметили, я – армянин. Старшая сестра Анастасии Мария Николаевна, в девичестве графиня Арзумовская, замужем за Людвигом фон Макензеном. Его родословную вы тоже наверняка изучили подробнейшим образом. И знаете, что в настоящее время супруги Макензены проживают в Стамбуле. А тот факт, что мы с Анастасией владеем немецким языком, а я, вдобавок, еще и турецким, лишний раз подтверждает логику вашего выбора. Возьму на себя смелость предположить больше. В случае моего согласия ваша формулировка «вне пределов Отечества» будет иметь вполне конкретный адрес.

– Любопытно было бы услышать, – тут же откликнулся Яхонтов.

– Константинополь, – уверенно заявил Лазорян.

– Блестяще, – восхитился полковник. – Впрочем, должен заметить, когда выбор пал на вас, я ни минуты не сомневался в ваших способностях.

– Благодарю. Но я еще не дал согласия, – покачал головой Лазорян. – И, если вы не забыли, мне предстоит разговор с супругой. Не думаю, что он будет легким.

– Насколько нам известно, ваша женитьба была браком по любви, – парировал Румянцев. – Причем обоюдным.

– Простите, Дмитрий Иванович, но, при всей моей искренней преданности России, не хотелось бы ставить любовь ко мне Анастасии в зависимость от высших интересов государства. Я – человек военный, дал присягу чести и долга, поэтому мной Отечество может располагать, как ему вздумается. Что же касается Анастасии, она – молодая, красивая женщина. Случись хоть малая возможность оставить ее в Петербурге, я без колебаний воспользуюсь этим обстоятельством.

– Всенепременно учтем ваше пожелание, – заверил его полковник, правда, без особого энтузиазма. – У вас есть еще вопросы?

– Где сейчас находятся Рудольф фон Бюрнер и Ахмед Зеки?

– В Константинополе, – выразительно взглянув на Лазоряна, ответил Румянцев. – Если вы примите наше предложение, у вас будет повод – и не один, познакомиться с ними. Во всяком случае, встречи с Бюрнером вам не избежать. Месяц назад он получил назначение в Стамбул в качестве военного советника. Надеюсь, вы не станете убивать его при первой же возможности?

– Совершенно исключено. Это может показаться странным, господа, но Бюрнер чрезвычайно заинтересовал меня.

– Простите? – вырвалось у Яхонтова.

Похоже, Лазоряну впервые за время беседы удалось по-настоящему озадачить полковника. Дмитрий Иванович также не остался безучастным к неожиданному заявлению Георгия. На его лице отразилось выражение легкой растерянности.

– Вы сказали, Бюрнер заинтересовал вас? – переспросил Яхонтов.

Георгий кивнул. Потом в свою очередь спросил:

– Сколько ему лет?

– Тридцать, – коротко ответил Румянцев.

– Старше меня на два года. Пора вступления в зрелость, – задумчиво сказал Лазорян. Затем оживился: – Но в этом возрасте еще случаются порывы молодости, не до конца продуманные и взвешенные. Это объясняется недостатком профессионального и жизненного опыта. Радикальное решение Бюрнера, принятое им в отношении моего отца, тому подтверждение. Вместе с тем готовность пойти на такой шаг требует от человека наличия определенных волевых качеств. Будучи сотрудником разведки, Бюрнер не мог не понимать меру ответственности и степень риска, какие при этом на себя возлагает. Вам может показаться невероятным, но я убежден, из своего опрометчивого поступка он извлек хороший урок. Мало того, по прошествии времени он наверняка пожалел о своем решении. И в результате стал хладнокровнее и опытнее. А, следовательно, и куда опаснее. Теперь он будет действовать намного умнее и осторожнее. Иными словами, нынешний Бюрнер – это настоящий противник. Убить его, руководствуясь чувством мести – значит доказать собственную несостоятельность и бессилие.

– У вас есть другие варианты? – поинтересовался полковник.

С минуту Лазорян смотрел на него.

– Каким бы ни был мой ответ, это будет завтра.

– В таком случае, не смеем вас задерживать. Единственное пожелание… – Яхонтов жестом остановил Лазоряна. – Надеюсь, вы понимаете, что об истинных причинах нашей встречи никто не должен знать. А если кто-то из ваших друзей или сослуживцев сочтет необходимым проявить настойчивость, скажите, что вас вызывали в связи с некоторыми вопросами, возникшими по поводу родственных связей с Макензенами. Можете даже выразить возмущение нашей пристрастностью и субъективностью, – по его губам скользнула сардоническая ухмылка: – Будьте уверены, мы с Дмитрием Ивановичем не обидимся.

После чего все трое поднялись и, коротко простившись, расстались.

ИНТЕРЛЮДИЯ
Из истории Российской империи

…В конце 1894 года в России произошло событие, которое можно считать началом конца одной из величайших европейских империй.

20 октября в Ливадии умер император Александр III.

Его преемником стал старший сын – Николай Александрович Романов, которому в истории России суждено было занять место последнего самодержца. В ту пору ему исполнилось двадцать шесть лет.

Его трагическая роль, с человеческой точки зрения, не может не вызывать сочувствия. Но, с точки зрения государственности – спорная и неоднозначная. В отличие от своего тезки-предка Николая I – властного, жесткого и бескомпромиссного, для Николая II груз имперских забот оказался ношей слишком тяжелой. В этой связи довольно любопытна характеристика, данная последнему русскому императору писателем Антоном Чеховом:

«Про него неверно говорят, что он больной, глупый, злой. Он просто обыкновенный гвардейский офицер».

Перед восшествием на престол наследник российского трона около года прослужил в лейб-гвардии Преображенском полку, где получил чин полковника и должность командира батальона.

До того его детство и юность проходили в Гатчине, вдали от шумной и праздной суеты великосветского Петербурга. По сложившейся традиции, готовить к управлению огромной империей Николая Романова начали с детства – с девятилетнего возраста. По требованию Александра III, гимназическая программа сына была составлена таким образом, что в ней больше преобладали естественные науки, нежели классические дисциплины. Университетские курсы предусматривали изучение в первую очередь юриспруденции, права, финансов. Помимо этого, как и все представители его венценосной семьи, он прекрасно владел многими европейскими языками. Но при этом отдавал предпочтение русскому. К тому же неплохо музицировал на фортепиано.

Когда Николаю Романову исполнился двадцать один год, он, по настоянию отца, начал принимать участие в заседаниях Кабинета министров и Государственного совета. Несмотря на то, что его роль исчерпывалась лишь пассивным присутствием, это, тем не менее, можно было считать приобретением соответствующего опыта в последующем самостоятельном управлении государством.

Но, пожалуй, самую значимую роль в его судьбе – как монарха и как человека – сыграла…любовь. Если к власти и управлению империей Николай Романов не чувствовал в себе ни особого желания, ни предназначения, то в любви к принцессе Алисе Гессенской он, надо полагать, реализовал себя полностью, познав «горе и радость, богатство и бедность, пока смерть не разлучила обоих».

Существует любопытная гипотеза относительно его женитьбы на гессенской принцессе. С Аликс (как называл он ее) будущий наследник престола познакомился, когда ей было двенадцать лет, а ему – шестнадцать. Вторично они встретились спустя пять лет. Уже тогда Александр III и его супруга, императрица Александра Федоровна, высказывали опасения по поводу страстной увлеченности цесаревича. Чтобы вылечить сына от этой «болезни», император отправил его в кругосветное путешествие. Ибо брак на гессенской принцессе не входил в планы Александра III ни по житейским, ни по политическим мотивам. Однако в отношении Алисы Николай проявил завидное упорство, не собираясь отказываться от своей любви даже в угоду Российской короне.

Перед самой смертью Александра III будущий престолонаследник якобы умолял отца передать права на трон младшему брату Михаилу. Однако тот остался непреклонным. Николай настаивал на своем отречении. И тогда император сдался, благословив его брак с Алисой Гессенской. Возможно, упорное нежелание Александра III мириться с присутствием в России гессенской принцессы, а в будущем – жены российского монарха, уже тогда объяснялось вполне конкретными причинами. Но об этом вряд ли когда-нибудь станет известно…

…Несмотря на ряд очевидных ошибок во внутренней и внешней политике, в целом правление Николая II можно считать позитивным. Особенно ощутимых результатов Россия достигла к 1913-му году, на который, к слову, выпало празднование трехсотлетнего юбилея династии Романовых. Эта дата широко отмечалась по всей стране.

Впервые за всю свою историю Российская империя показала самый высокий уровень развития. Значительно выросло население страны: естественный прирост составил 2,5 миллиона в год.

Проведенные реформы обеспечили приток в казну государства немалых средств. Ощущался видимый подъем в экономике империи. Бюджет достиг небывалой суммы в 3,5 миллиарда рублей. А золотой запас вырос в 2,5 раза, тем самым исключая возможность бюджетного дефицита. Российская империя приобрела независимость от внешних займов.

Проводимая в последние годы переселенческая политика тоже начала давать положительные результаты. Возрос уровень обрабатываемых земель и закупки сельхозтехники, что послужило поводом к увеличению экспорта хлеба до 25 % от мирового уровня. Изменения коснулись также армии и флота. После поражения в русско-японской войне Россия сделала выводы, и ее экономика в том числе была ориентирована на возрождение флота и перевооружение армии на качественно ином уровне. По численности вооруженные силы империи были самыми большими – 1,5 миллиона человек. В случае войны она могла мобилизовать и поставить под ружье свыше 10 миллионов человек. Кроме того, ряд взвешенных дипломатических шагов в плане мирного урегулирования спорных вопросов способствовал поднятию ее авторитета в европейской и азиатской политике.

Таким образом, можно сказать, что накануне Первой мировой войны Россия имела все предпосылки, чтобы надолго закрепить за собой место ведущей мировой державы, с самыми высокими за всю историю показателями экономического и политического роста.

Но Россия не была бы Россией, если бы на этом успокоилась, этим бы и удовлетворилась. Главная ошибка российской монархии состояла в том, что она допустила возникновение и упрочение внутренней так называемой демократической оппозиции. Причем была она удивительно «разноцветной» и разношерстной. И, при определенно сложившихся обстоятельствах, полностью исключала дальнейшее существование самого монархического правления. Одним из таких обстоятельств стала Первая мировая война…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1914 год, май. Россия,

г. Санкт-Петербург

После того, как Лазорян ушел, полковник поднялся из-за стола и принялся мерить шагами кабинет. Наблюдая за ним, Румянцев молчал, терпеливо ожидая, когда Роман Борисович заговорит.

В какой-то момент тот остановился посередине кабинета и, заложив руки за спину, обратился к Дмитрию:

– Мне думается, для себя Лазорян сделал выбор. Как вы считаете?

– К сожалению, у меня нет вашего опыта, поэтому я не могу быть столь категоричным, – иронично улыбнулся Румянцев.

Яхонтов засмеялся:

– У вас, Дмитрий Иванович, редкая способность одними и теми же словами и польстить человеку, и поставить его на место.

– Помилуйте, у меня и в мыслях не было оскорбить вас, – вспыхнул тот. – Я имел в виду только то, что сказал.

– Полно, никаких обид, – махнул рукой полковник, возвращаясь к своему месту за столом. Лицо его вновь сделалось серьезным, он хмуро проговорил:

– Вы далеко не одиноки в своих сомнениях. Я понимаю и разделяю ваши опасения. Операция по внедрению Лазоряна невероятно сложная, но при этом – чрезвычайно перспективная. Перспектива не на два-три года, а долговременная. Но справится ли Лазорян с той необычайно трудной ролью, какую мы собираемся ему предложить?

– У него превосходный первоначальный багаж, необходимый для становления профессионального разведчика, – словно рассуждая вслух, неторопливо заговорил Румянцев.

– В то же время необходимо учитывать его национальную принадлежность. Быть армянином в Турции – значит постоянно подвергать риску свою жизнь. Богатые, влиятельные и поддерживающие правительство младотурок армяне – и те не застрахованы от репрессий.

– Но у них нет «охранной грамоты» в лице семейства Макензенов, – выдвинул аргумент полковник. – Влияние Германии в сегодняшней Турции велико. А Лазоряна с Макензенами связывают родственные узы. Вот почему так важно, чтобы Анастасия Лазорян согласилась сопровождать мужа в Константинополь. К тому же нас интересует не столько Турция, сколько Германия. Попасть туда из Константинополя Лазоряну будет проще, нежели из Петербурга.

– Согласен, – кивнул Румянцев. И тут же предложил: – Но давайте на минуту представим, что авторитета Людвига Макензена окажется недостаточно, чтобы защитить супругов. В этом случае операция теряет смысл. А Георгий и Анастасия окажутся один на один с турецкими властями. Армянин и русская. Если наши страны будут находиться в состоянии войны, не составит труда предугадать участь обоих. И, дай-то бог, чтобы смерть их была легкой.

– Право слово, что это вы занялись мрачными прогнозами? – раздраженно заметил полковник. – Я не хуже вас понимаю ситуацию и последствия, что могут ожидать супругов Лазорян. Но, если исходить только из неудач, нам с вами уже сейчас надо бы подать в отставку.

– Подадим в отставку либо нет, но мы останемся в Петербурге, – парировал тот. – Ситуация на Балканах до такой степени удручающая, что достаточно малейшей искры, чтобы центральные державы и Антанта вцепились друг в друга, словно голодные волки. Война в Европе неизбежна. А Турция с ее германофилами-младотурками неминуемо окажется в стане наших противников…

– Вот тут-то Лазорян с его родственными связями окажется для нас незаменимой фигурой, – перебив его, заключил Яхонтов. Видя, как Румянцев пытается возразить, полковник сделал нетерпеливый жест рукой, заметив с неудовольствием:

– Дмитрий Иванович, считаю своим долгом предостеречь вас от возможной ошибки, – он символически указал глазами в потолок, – Там, в верхах, уже все решено. Поэтому не пытайтесь остановить разгоняющийся паровоз. Полагаю, я выразился достаточно ясно?

– Так точно, господин полковник, – отчеканил Румянцев. Яхонтов поморщился, его лицо приняло кислое выражение:

– Право, Дмитрий Иванович, не стоит обижаться. В конце концов мы служим одному делу – процветанию России. Можете не сомневаться – пожелай мое руководство, я, не задумываясь, поменялся бы местами с этим армянским князем. И, поверьте, куда с большим удовольствием отдался бы работе «в поле», нежели за этим столом. Дмитрий Иванович, – продолжал полковник, – после разработки всех деталей предстоящей операции вами была подана докладная записка. В ней вы обосновали выводы, относительно нелегального положения Лазоряна. Как один из руководителей операции, вынужден сказать: я категорически против подобного подхода.

– Могу я узнать, на чем основано ваше мнение?

– Будь иное время, я бы согласился с вашими аргументами. Но вы справедливо заметили, что война неизбежна. А в условиях военного противостояния Германии с Турцией и России нелегальное положение чревато для Лазоряна разоблачением. Мы не можем себе этого позволить. Ведь, помимо основной деятельности, разведывательной, ему предстоит выполнить, я подчеркиваю, особо секретное задание, – выделил Яхонтов. – А это возможно лишь при условии его легализации в Германии. Ему необходимо войти в круг германских сановников, промышленников, финансистов и высшего генералитета.

– Неужели ситуация настолько критическая? – поняв, о чем идет речь, недоверчиво спросил Румянцев.

Полковник поднялся и, обойдя стол, вплотную приблизился к нему. Склонившись к самому его уху, понизив голос до шепота, он доверительно поведал:

– Ситуация не критическая, она – почти безвыходная. О каких успехах в противоборстве с Германией можно говорить, если «главный немецкий шпион» обитает в спальне нашего государя императора? – Лицо Яхонтова исказила гримаса брезгливости: – Я уже молчу об этом, с позволения сказать, святом старце. В венценосной семье он пользуется непререкаемым авторитетом.

Полковник был прав. Влияние Григория Распутина на царскую семью было трудно переоценить. Но не меньшим влиянием, уже на самого императора, обладала его супруга Аликс, крещенная в православии императрица Мария Федоровна. Будучи рабом своей любви, Николай II безоговорочно доверял ей. Часто советуясь с ней, он порой принимал решения государственной важности, исходя из мнения и интересов жены. А, как стало известно российской контрразведке, эти интересы простирались аж до Тибета, будучи связаными с тайной организацией «черных Бонпо».

Целью предстоящей операции являлось внедрение Георгия Лазоряна в настроенные прогермански слои турецкого общества. Однако ему предстояло выполнить еще одно поручение, о котором сейчас упомянул полковник Яхонтов. Нужно было получить доступ к сведениям, касающимся ранних контактов императрицы с «черными Бонпо». Задание было сложное и опасное. Но оно стоило того, чтобы попытаться его реализовать. В случае успеха появлялась реальная возможность избавить Николая II от всесторонней опеки со стороны супруги, Григория Распутина и его сторонников.

Многие представители высшего света Российской империи, которые ратовали за интересы Отечества, давно были обеспокоены «чудесами», что творились при дворе императора. Зачастую утверждение кандидатуры на высокий пост или принятие решения, способного сыграть важную роль в экономической, политической жизни государства, не проходило без предварительного согласования с Григорием Распутиным.

Еще не прозвучал известный тезис Ульянова-Ленина о том, что и «кухарка может управлять государством», а во главе Российской империи – вот ирония судьбы! – встал деревенский мужик. Правда, Григорий Ефимович – «малограмотный выходец из российской глубинки», чей непривлекательный образ много лет спустя найдет отображение в литературе и кинематографе, на самом деле являлся одним из членов старинной русской религиозно-политической секты «корабельщиков». Распутин не блистал глубокими познаниями в тонкостях дипломатии и международных отношений, еще меньше – разбирался в финансах и экономике. Но, обладая незаурядными волевыми качествами, силой духа, необыкновенной физической силой, проницательным умом и аналитическими способностями и вдобавок имея разветвленную сеть осведомителей, он смог стать «фаворитом 1» у венценосной четы.

Вместе с тем, после поражения в русско-японской войне и за несколько лет до свержения монархии, в России сформировалось тайное сообщество, куда вошли представители аристократических родов, крупные промышленники, финансисты, военные и даже священнослужители. Их деятельность была направлена на сохранение и упрочение позиций Российской империи. Были среди них и сотрудники разведки и контрразведки. К ним принадлежали полковник Яхонтов и ротмистр Румянцев.

Поэтому, обсуждая операцию, в которой должен был принимать участие Лазорян, помимо прямых должностных обязанностей, они не забывали и об обязательствах, которые имели перед своими единомышленниками по сообществу. Действовать в данном случае предстояло крайне осторожно и осмотрительно. Зная о безоговорочной преданности князя Лазоряна императору, оба пока не считали целесообразным посвящать его в тонкости и суть второго задания. На начальном этапе речь шла о возможных путях легализации Лазоряна в Стамбуле. Первые шаги в этом направлении уже предпринимались.

Яхонтов и Румянцев рассчитывали, что сегодняшний визит Георгия Лазоряна в Департамент контрразведки не пройдет незамеченным для его ближайшего окружения. Неминуемо возникнут пересуды, разговоры, которые послужат поводом для подозрений и недоверия. Задача обоих сотрудников спецслужб состояла в том, чтобы создать вокруг четы Лазорянов общественный вакуум, вследствие чего им не останется иного выхода, кроме вынужденного отъезда из России. А наиболее вероятным вариантом нового проживания было бы воссоединение в Константинополе с четой Макензенов.

Покинув Генштаб и решив вернуться домой, Лазорян внезапно передумал. Анализируя недавнюю встречу с Яхонтовым и Румянцевым, Георгий пришел к выводу, что его предстоящий разговор с Анастасией будет сложнее, нежели он рассчитывал, поддавшись сиюминутному порыву. С чего, например, начать? Не скажешь же: «Настенька, дорогая, нам необходимо оставить Россию и ехать в Константинополь. Этого требуют интересы Отечества».

Георгий не сомневался, что она любит его самозабвенно и искренне. Но имел ли он право подвергать ее такому испытанию – на долгие годы расстаться с Петербургом, привычным кругом родных, друзей и знакомых? Наконец, со всем тем, что окружало ее в России с рождения. Разве о такой судьбе для любимой женщины мечтал он в день их венчания, стоя перед алтарем, давая обет верности и любви и глядя в ее счастливые глаза, смотревшие на него с бесконечной преданностью и верой?

Помимо этого существовали еще, по меньшей мере, пара аспектов, порождавших новые сомнения и тревоги. Он старался не думать о них, но мыслями невольно к ним возвращался. Будучи честным с собой, Лазорян не мог не признать, что с той минуты, как узнал правду о гибели отца, им овладело желание встретиться лицом к лицу с его убийцами. Он пытался разобраться в своих чувствах. Что им двигало: жажда торжества справедливости, заслуженного для убийц возмездия? Или все-таки месть?

«Эти двое неплохо подготовились, – подумал Георгий. – Вся наша беседа от начала и до конца – это ловко сплетенная паутина. Не было ни грубого давления, ни принуждения – а как легко они заманили меня в ловушку! Как вовремя открыли истину! И это я, а не они, первым заикнулся о мести».

Врага невозможно победить, руководствуясь только чувством мести. Всего одна фраза в общем контексте долгого разговора. Но она стала ключевой. И с этим трудно не согласиться. Ведь после этих слов у него и родилась мысль – встретиться с «врагом», сразиться с ним. Но не в открытом бою, а – в сражении тайном, где побеждают силой разума и воли, верой в правоту своих убеждений, превосходством нравственных позиций.

Размышляя, Лазорян пришел к неожиданному выводу. Не все ли равно, как это будет называться и какие к этому полагаются эпитеты? В конце концов речь идет не об отце или его собственной судьбе, не о жизни или смерти Рудольфа Бюрнера и Ахмеда Зеки. Все они, включая Яхонтова и Румянцева – не более чем маленькие фигурки на уходящем в бесконечность шахматном поле. А в качестве игроков выступают «титаны нового времени» – Россия, Германия, Австро-Венгрия, Англия, Франция и иже с ними. И где-то между ними, «в сфере их интересов», лежит многострадальная Армения, до бед и чаяний которой, по большому счету, никому из европейских держав нет никакого дела. И тот факт, что в Турции к власти пришли младотурки, тоже ничего не меняет. Ни для кого не секрет, что внешняя политика триумвирата ориентирована на Германию. А та только ждет случая, чтобы начать войну за передел мира. Мало того, Германия и Россия состоят в противоборствующих политических и военных блоках. Германия приложит все усилия, чтобы Турция надежно блокировала российский Черноморский флот, не дав ему воспользоваться стратегически важными проливами – Босфором и Дарданеллами. Она неминуемо втянет ее в войну против России. Но Турция – уже не та, что раньше, это не могущественная некогда Блистательная Порта, на протяжении почти шести столетий диктовавшая свои условия не только Азии, но и Европе. Что может противопоставить России нынешняя Турци, униженная, обескровленная балканскими войнами, переживающая период упадка буквально во всех сферах государственной жизни? Где взять финансовые, экономические и человеческие ресурсы для еще одной войны? Негде. Но под давлением союзников и, в первую очередь, Германии, она будет их искать. А значит, на повестке дня вновь встанет «армянский вопрос». Решение его будет ничуть не лучше того, как это проделал в свое время Абдул Гамид. Таким образом, младотурки успешно реализуют две цели. Во-первых, истребив армянское население, всегда сочувствовавшее России, они заранее исключат возможность создания внутреннего очага сопротивления. Во-вторых, ограбив армян, как уже не раз бывало, получат недостающие ресурсы хотя бы на первые год – два ведения войны.

Стоило Лазоряну прийти к такому выводу, как он почувствовал, что преисполняется отчаянной решимости. К нему пришло отчетливое осознание – окончательное и бесповоротное: «Я должен ехать в Константинополь!»

Возвратившись домой, он рассказал жене обо всем. Кроме того, поделился размышлениями, занимавшими его на протяжении последних часов, пока он сначала на машине кружил по улицам Петербурга, а затем – добирался до своего дома на Невском проспекте, великолепного дворца, возведенного еще при жизни Григора Лазоряна. Ныне это был их дом с Анастасией.

Несмотря на то, что оба происходили из знатных и богатейших родов, в последнее время они всерьез подумывали о том, чтобы подыскать себе более скромную обитель. Окружавшее великолепие и роскошь с некоторых пор стали их тяготить. Вдобавок, содержание особняка требовало немалых средств. А представители старшего поколения обоих семейств ничего не хотели слышать, полагая, что положение Георгия и Анастасии обязывает к соответственной жизни. Не желая их расстраивать, молодые супруги, казалось, согласились с доводами старших. Но втайне все-таки надеялись когда-нибудь подыскать более скромное жилище.

…Они расположились в кабинете Георгия, обстановкой напоминавшем каюту парусника. Его отделкой и перепланировкой в свое время занималась Анастасия, это был один из ее свадебных подарков мужу, который привел его в совершеннейший восторг. С тех пор – а минуло уже три с половиной года – они часто проводили здесь время, погружаясь в атмосферу романтики, таинственности, дальних странствий, старых книг и атласов, портретов, дагерротипов и сменивших их фотографий.

Анастасия сидела в кресле, молча слушая мужа. Она ни разу не перебила его, не задала ни одного вопроса.

– Это все, – подвел итоги Георгий. – Но я хочу, чтобы ты знала: все будет так, как решишь ты. Я люблю тебя всем сердцем, всей душой. Но ты – молода, красива, и тебе вовсе не обязательно следовать правилам жестокой и беспощадной игры, в которую я намереваюсь вступить. Подумай хорошенько, это может продлиться десятилетия.

– Но ведь тебя это, похоже, не пугает, – впервые подала она голос. Интонации его были мягкими и спокойными.

– Я – офицер флота, присягал служить Богу, царю и Отечеству. Это – мой выбор, давний, окончательный и бесповоротный.

Она вздохнула, взгляд ее выражал понимание и согласие:

– Ты, верно, забыл, Жорж, что в моем роду тоже были воины. И мне не безразлична судьба России. Как и твоих соплеменников в Турции. Не стану скрывать, как женщине, мне, конечно, делается страшно при мысли, что придется изменить жизнь, оказаться в водовороте событий, финал которых никто не может предугадать. Но я последую за тобой всюду. Потому что еще страшнее для меня – разлука с тобой. Если нам и суждено пережить эти испытания, то только вместе!

Григорий почувствовал, как у него спазмом перехватывает дыхание. «Если, не приведи бог, я ее потеряю, то никогда себе этого не прощу», – внутренне холодея, со страхом подумал он.

А вслух, глядя на нее с нежностью и затаенной печалью, сказал:

– Настенька, милая, я не знаю, что ждет нас впереди. Возможно, жизнь счастливая и безмятежная. Но если Бог готовит нам испытания, обещай помнить обо мне – каждый день, каждую минуту. Со своей стороны даю тебе тот же зарок. Даже если что-то случится, связанные этой незримой мысленной нитью, мы всегда услышим, почувствуем друг друга. И сможем прийти на помощь.

– Обещаю, – ответила супруга. И вдруг улыбнулась. Глаза ее при этом озорно и лукаво блеснули: – А теперь, господин тайный посол, не пришло ли время выполнить другое обещание?

Григорий озадаченно взглянул на нее. И тут его осенило!

– Ну, конечно, – воскликнул он, – я обещал тебе прогулку за город! Неужели госпожа княгиня решила прокатиться в этом «громыхающем чудище»? – напустив на себя деланно испуганный вид, спросил он, имея в виду автомобиль.

Она засмеялась в ответ:

– Честно говоря, конный выезд для меня привычнее. Но не терпится узнать, чем тебя привлекает это «чудище».

По лицу супруга промелькнуло выражение удовлетворения и гордости. С момента покупки автомобиля он не оставлял попыток приобщить к прогрессу жену. Но всякий раз она противилась этому, заявляя, что бездушная машина вряд ли способна доставить удовольствие от прогулки. Другое дело – лошади, умные, добрые животные, удивительно восприимчивые к ласке и тонко чувствующие все нюансы настроения хозяев.

Вместе с тем, стараясь не огорчать мужа, видя, что он искренне рад новому приобретению, Анастасия убеждала себя, что ей придется смириться с появлением в доме авто. К тому же она не могла не согласиться, что машина действительно радует взор совершенством линий, изяществом и красотой отделки. Со слов Георгия, увлеченного последними открытиями в области технической мысли, она наизусть знала «родословную» автомобиля. Впрочем, запомнить ее не составило труда, так как пока она была еще очень короткой, ведя отсчет с 1907 года.

Семь лет тому назад на Русско-Балтийском вагонном заводе в Риге был учрежден Отдел автомобилей. А уже в июне 1909 года – собран первый авто «Русско-Балтийский 24–30». Для оснащения машины кузовами завод приобрел лучшую на тот момент в Санкт-Петербурге экипажную фабрику «Фрезе».

Но самым удивительным, с точки зрения Анастасии, был тот факт, что из правящей династии Романовых первой «Руссо-Балт» с кузовом «ландо» приобрела…женщина! Ею стала княгиня Мария Павловна – племянница государя императора Николая II.

Не прошло и года, как машина уже завоевала медаль в ралли на воздухоплавательной выставке в Санкт-Петербурге. А затем – два первых приза – за выносливость и дальность маршрута – в международном ралли, проходившем в МонтеКарло.

Почему именно сейчас Анастасия решила обрадовать мужа совместной прогулкой в машине? Несмотря на спокойствие, внешнюю невозмутимость и присущее ему самообладание, она чувствовала, насколько непросто дался ему сегодняшний день. Даже теперь, когда миновала напряженная часть разговора, она все равно отметила в самой глубине глаз мужа владевшие им сомнения. И потому, чтобы хоть как-то отвлечь его от тягостных мыслей, выразила готовность поехать на прогулку в машине. Анастасия знала, как он будет рад. И не ошиблась. Стоило ей высказать свое пожелание, как лицо мужа осветилось радостной улыбкой, а в глазах заиграли искорки смеха.

Он галантно поклонился:

– Я – к вашим услугам, княгиня. Куда прикажете ехать? С минуту она пребывала в раздумье. Затем предложила:

– Давай прокатимся по Петербургу. Когда еще нам представится такая возможность? А после найдем живописный уголок в каком-нибудь парке и побудем вдвоем. Я прикажу, чтобы нам приготовили еду и вино. Должны же мы отпраздновать грядущие перемены в нашей жизни!

– Я сделаю все, что ты пожелаешь, – согласился он.

На уходящем в бесконечность шахматном поле «титаны нового времени» спешно готовились к битве, расставляли маленькие фигурки, вооружали их, продумывали первые и долговременные ходы, составляли планы предстоящих партий, надеялись на молниеносный и окончательный разгром противника и мечтали о собственных громких победах. До рокового выстрела в Сараево оставался ровно месяц.

Этот день, на удивление тихий, ясный и теплый, они потом часто будут вспоминать, постепенно приходя к выводу, что он явился для них нежданным даром свыше. Словно Тот, Кем уже были написаны Книги их Судеб, заранее предвидя все беды и страдания, которые им предстоит испытать, решил сделать накануне королевский подарок.

На календаре было 28 мая 1914 года.

Вначале они предприняли поездку по Невскому – главному, знаменитому проспекту Санкт-Петербурга. Впрочем, он не сразу стал центральной улицей города.

Будущий проспект складывался как главная въездная дорога в столицу с юга – из Москвы и Великого Новгорода. Но этот путь был нелегким, его часто размывало. Тогда было решено «срезать угол», проложив «першпективу» от Адмиралтейства до Новгородского тракта. Одновременно с началом строительства со своей стороны дорогу начали прокладывать монахи Александро-Невского монастыря. Этот отрезок, по названию монастыря, изначально назвали «Невской першпективой». От Адмиралтейства новую улицу возводили в несколько этапов, а полностью закончили в 1720 году, ознаменовав «Большой першпективой». Она стала главной дорогой, ведущей к центру Петербурга. В двадцатых годах XVIII века ее вымостили камнем, обсадили рядами берез, осветили масляными фонарями, под которыми установили скамьи для отдыха прохожих. Позднее было принято решение переименовать «Большую Першпективную» дорогу в «Невскую першпективу». Таким образом свое название проспект получил не от реки, а от Александро-Невской лавры.

С тридцатых годов XIX столетия на проспекте появились новые газовые фонари. Позднее по нему начали движение омнибусы, а в 1863 году – проложена конно-железная дорога (конка). В 1879 году ввели электрическое освещение. А в начале XX века на Невском проспекте заработала трамвайная линия…

Внимательно глядя на дорогу, Георгий успевал бросать мимолетные взгляды в сторону жены. От встречного ветерка на ее лице выступил румянец, оно выражало удивление, смешанное с каким-то детским восторгом. Он невольно улыбнулся, и в этот момент Анастасия обернулась к нему. Заметив его улыбку, она смутилась и, стараясь скрыть волнение, проговорила:

– Должно быть, у меня глупый вид. Но, Жорж, я чувствую себя маленьким ребенком, который неожиданно оказался в стране чудес. Не понимаю, почему раньше я боялась этого «чудища»? – рассеянно заметила она. – Теперь мне кажется, нет ничего восхитительнее, чем ехать по городу в этом великолепном механическом «ландо».

Вот за эту непосредственность и искренность он любил ее. Анастасия, конечно же, была прекрасно воспитана, образована, умна, знала европейские языки, отлично музицировала, имела добрый нрав, спокойный характер и слыла натурой утонченной. Ко всему, обладала выразительной внешностью – запоминающейся, яркой, южной, будто сошла с полотен итальянского цикла Карла Брюллова. И, по мнению высшего света столицы, являла собой образец великосветской дамы с безупречной репутацией.

Вместе с тем Георгий замечал, как во время пышных приемов, где собирался цвет петербургской знати, на лицо Анастасии нередко набегала тень, а глаза принимали усталое, отрешенное выражение. Словно присутствие там было для нее делом тягостным и обременительными. Зато наедине с ним, как и в узком кругу самых близких друзей, среди которых, к слову, были и не столь именитые, с Анастасией происходила поразительная перемена. Создавалось впечатление, будто внутри у нее загоралось маленькое солнце, от которого всем тотчас делалось светло и радостно. Ее присутствие поневоле заставляло людей забывать собственные тревоги и заботы и воспринимать жизнь как бесценный, благословенный дар, даже если временами в нем и ощущается привкус горечи и аромат печали.

Вслушиваясь в голос жены, Георгий почувствовал, как у него болезненно сжалось сердце. Однако, боясь выказать перед ней свою слабость, он взял себя в руки и беспечным тоном заметил:

– Признаться, я тоже отчасти чувствую себя маленьким ребенком.

Говоря так, он не кривил душой. И с легкой грустью в голосе продолжал:

– Когда каждый день видишь знакомые, привычные вещи, притупляется острота восприятия. Перестаешь ими восхищаться. Сколько раз я бывал на Невском! Но лишь в преддверии близкой разлуки с Петербургом понимаю, сколько во мне было непростительного равнодушия.

– Ты тоже об этом подумал? – оживляясь, подхватила Анастасия. – Полагаю, в Константинополе найдется немало мест, которые мы полюбим. Но сколько пройдет лет, прежде чем мы вновь увидим Петербург – нашу Северную Пальмиру, ее парки, фонтаны, дворцы, набережные Невы, мосты? Мне хочется впитать этот город каждой клеточкой, ничего не пропустив. Чтобы потом, в Константинополе, все одно – наяву или во сне – видеть его снова и снова. Пусть его образ сохранится только в памяти, но мы будем осязать его душой и сердцем, – она взглянула на мужа с мечтательной полуулыбкой.

«Руссо-Балт» Лазоряна – черный, сверкающий лаком и хромом, с откинутым верхом, позволявшим заметить восхитительную отделку «ландо», в этот день можно было видеть во многих примечательных местах СанктПетербурга. Супруги побывали в Александровском парке, Александровском и Румянцевском садах, знакомые встречали их неподалеку от Александрийского театра и Адмиралтейства. Напоследок они посетили Летний сад.

Это был один из самых старых садов в Петербурге. В первые годы XVIII столетия Петр I приказал заложить регулярный сад на берегу Невы и сам начертал план. Поначалу его засаживали однолетними цветами, то есть «летником». Отсюда и название – Летний сад. В 1706 году в нем начали обустраивать первые фонтаны. А спустя восемь лет были возведены три открытых галереи для отдыха в непогоду. В средней галерее стояла мраморная статуя Венеры. Ее подарил Петру I Папа Климент IX. По указу царя она охранялась часовым, дабы ее никто не повредил. Венера стала первым в России публичным изображением обнаженного женского тела.

Со временем Летний сад обзавелся своим Птичником. Жили в нем не только пернатые – черные аисты, орлы, журавли, лебеди, голуби, пеликаны, но и редкие животные – дикобраз, синяя лисица. Рядом возвели Дельфиновый каскад – фонтан, украшенный вазами в виде дельфинов. Потом на территории сада обустроили Лабиринт – сложную систему дорожек, окруженную изгородью из кустов. В нем разместили около тридцати фонтанов, украшенных скульптурными персонажами басен Эзопа. Тропинки к Лабиринту проложили по мосткам. Здесь же оборудовали фонтаны-шутихи, под струи которых часто попадали посетители. Всего на территории сада находилось более пятидесяти фонтанов.

Первоначально водоподъемный механизм работал на конной тяге. Потом ее заменили первой в России паровой машиной. Вода бралась из Безымянного Ерика, с тех пор его стали именовать Фонтанкой. На ее берегу выстроили Грот – садовый павильон с колоннами и высоким куполом. Его разделили на три помещения, в каждом из которых находился фонтан. Во время их работы звучала органная музыка. А сам орган приводился в действие струями фонтанов.

По замыслу Петра I, парк должны были украшать аллегорические скульптуры. Для осуществления этого плана в Италию послали специальных агентов. Они закупали античные скульптуры и произведения конца XVII – начала XVIII века. Многие из них изготовлялись под заказ. В Летнем саду установили около сотни бюстов и статуй, позже их стало более двухсот.

По окончании основных работ Летний сад приобрел статус царской резиденции. Петр I нередко устраивал здесь праздники, проводил знаменитые Ассамблеи. Широко известные в России выражения «штрафная» и «пей до дна» берут начало именно с них. В то время опоздавшему подносили «штрафной» кубок вина, который он обязан был выпить «до дна».

С середины XVIII века Летний сад приобрел популярность как место прогулок избранной публики. В 1771–1784 годах для него соорудили ограду, ставшую со временем одним из символов Северной Пальмиры. В 30-х годах XIX столетия возникла традиция устраивать в саду смотр невест. Она просуществовала вплоть до начала XX века.

В начале XX века стали появляться планы реконструкции Летнего сада. Но Министерство императорского двора, в ведении которого он находился, отказалось от преобразований…

Вдоволь насладившись красотами Петербурга, посетив места, с которыми были связаны глубоко личные воспоминания, супруги оказались за городом. Лазорян остановил машину.

– Тебе здесь нравится? – оборачиваясь, спросил жену.

Отметив его усталый вид, она мысленно принялась себя корить.

«На него столько всего обрушилось, а я со своими капризами – возжелала прогуляться в автомобиле. Как будто не будет другого дня или случая. Наверное, лучше было остаться дома. Хотя, что теперь сожалеть об этом?»

Но вслух она поспешила согласиться, одарив мужа благодарной улыбкой:

– Замечательно! – Анастасия огляделась и не смогла сдержать восхищенного возгласа. – Озеро! Только взгляни, какая благодать! Сосны, луг и…это озеро.

Покинув машину, Георгий обошел ее, открыл дверцу и, приглашая, протянул жене руку:

– Этот уголок будет нашим эдемом. В целом свете пока никого нет, только ты и я.

Бережно поддерживаемая мужем, Анастасия вышла из машины. Сняв роскошную шляпу, положила ее на сиденье. А после – долгим, внимательным взглядом посмотрела на Георгия.

– Когда я была маленькой, за мной присматривала няня, ее звали Степанида, – заговорила тихо. – Она была малограмотной, уже в преклонном возрасте, но пользовалась в нашей семье уважением. Есть люди, наделенные особым, божественным светом. Словно они родились в мире, где отсутствуют ненависть, подлость, обман, предательство. Но, помимо этого, в них чувствуется огромная сила, хотя внешне они выглядят кроткими, не способными на сопротивление. Однако их сила может повергнуть в прах самую густую и непроницаемую тьму. У Степаниды была такая сила, в ней горел божественный свет. Вдобавок у нее были удивительные глаза. Даже в старости они оставались ясными. С годами в них только прибавлялось мудрости. Так вот, няня часто рассказывала библейскую легенду о Ное и Ковчеге. Ума не приложу, почему именно ее? Но, что интересно, заканчивая рассказ, она каждый раз глядела на меня печально и, вздыхая, приговаривала: «Настенька, Настенька, кабы не принц гор, не покидать бы тебе пристанища. А так, быть вам обоим сошедшими с Ковчега».

– Почему ты вспомнила об этом?

Ощутив необъяснимую тревогу, Георгий нежно привлек к себе жену, при этом взглядом окидывая окрестности, словно в них могла таиться невидимая угроза. Но они были одни на этом крохотном островке мироздания, окруженном лугом, соснами и озером. Словно первые мужчина и женщина, сотворенные Богом, еще не лишенные безмятежности рая, не обреченные на страдания.

Опьяненная терпким ароматом весенних трав, Анастасия вновь огляделась. Взгляд ее задержался на амальгамной глади озера, заключенного в багет пышных зеленых сосен.

– Странное место, – проговорила она задумчиво: – будит забытые воспоминания. Ты, должно быть, сочтешь меня вздорной. Но в какой-то момент я почувствовала присутствие Степаниды. Вернее, ее света и силы. Ты говорил о рае. Но это озеро…Едва взглянув на него, я сразу вспомнила о Ное и Ковчеге. Мне только сейчас пришло в голову, что я никогда не задумывалась всерьез над словами няни.

В неосознанном порыве она прижалась к мужу, желая обрести необходимую ей в эти минуты защиту:

– Степанида оказалась права. Принц гор – это ты. Только что она имела в виду, говоря о нас – сошедших с Ковчега?

– Настенька, дорогая, ты напрасно пытаешься отыскать в ее словах затаенный смысл, – попытался он приободрить ее. – Если помнишь, сошествие с Ковчега для Ноя, его семьи и остальных обитателей означало конец скитаниям, одиночеству и обретение долгожданной матушки-земли.

Она засмеялась:

– Видимо, я чересчур впечатлительно отнеслась к событиям нынешнего дня. Да и что сказать: поездка в автомобиле, прогулка по Петербургу, потом – это очаровательное место. Ты прав, здесь нет ничего мистического. Но зато – очень красиво, тихо и безмятежно. Я благодарна тебе за то, что ты привез меня сюда. Не знаю, какие красоты ждут нас в Турции, но таких мест там уж точно нет – В ее глазах заплясали озорные искорки смеха: – Ну, довольно об этом. Жорж, я ужасно проголодалась. Достань корзинку с едой и вином, я возьму плед. Думаю, самое время прогуляться к «заколдованному озеру» и как следует подкрепиться.

– Раз мы заговорили о колдовстве, то мне, как старому джинну, наверное, подобает сказать…Слушаюсь и повинуюсь, досточтимая госпожа! О, луноликая, да продлится вечно твоя жизнь!

Спустя время, взяв все необходимое, Георгий и Анастасия, оживленно переговариваясь и весело подшучивая друг над другом, уже сидели на берегу озера, с аппетитом поглощая легкие закуски и наслаждаясь окружавшей их природой.

ИНТЕРЛЮДИЯ
Из истории Первой мировой войны

…Первая мировая война возникла между двумя крупными империалистическими группировками – австрогерманским блоком и Антантой. Главным противоречием, ускорившим ее развязывание, было англо-германское. Каждая из держав, вступая в мировую войну, преследовала свои захватнические цели.

В 1882-м году Германия, Австро-Венгрия и Италия подписали договор о создании Тройственного союза. Германия играла в нем ведущую роль. С момента образования агрессивного блока, страны, в него входящие, начали активную подготовку к будущей войне. У каждого государства были свои планы.

Германия стремилась разгромить Англию, лишить ее морского могущества. Затем она намеревалась поделить французские, бельгийские, португальские колонии и утвердиться в богатых аравийских провинциях Турции. Кроме того, ослабить Россию, отторгнуть у нее польские губернии, Украину и Прибалтику, лишив естественных границ по Балтийскому морю.

Немцы признавали за собой «историческую миссию обновления дряхлой Европы» способами, основанными на

«превосходстве высшей расы» над остальными. Эта идея с настойчивостью и систематичностью пропагандировалась в массах властью, литературой, школой и даже церковью.

Австро-Венгрия рассчитывала захватить Сербию и Черногорию, установить свою гегемонию на Балканах, отнять у России часть польских губерний, Подолию и Волынь.

Турция при поддержке Германии претендовала на территорию русского Закавказья.

Долго колебавшаяся между Тройственным союзом и Антантой Италия, в конечном счете связала свою судьбу с Антантой и воевала на ее стороне из-за проникновения на Балканский полуостров.

В 1904–1907 годах сформировался военный блок Антанта, состоящий из Великобритании, Франции и России. Он был основан в противовес Тройственному союзу (центральным державам). Впоследствии, во время Первой мировой войны, он объединил боле двадцати государств. Среди них – США, Япония и Италия, которая в середине войны перешла на сторону антигерманской коалиции. Что касается стран Антанты, то они тоже имели свои интересы.

Великобритания стремилась сохранить морское и колониальное могущество, разбить Германию, как конкурента на мировом рынке, пресечь ее притязания на передел колоний. К тому же рассчитывала на захват у Турции богатых нефтью Месопотамии и Палестины.

Франция хотела вернуть Эльзас и Лотарингию, отнятые у нее Германией в 1871 году, и захватить Саарский угольный бассейн.

Россия тоже имела определенные стратегические интересы на Балканах, желала присоединения Галиции и нижнего течения Немана, хотела иметь свободный выход черноморского флота через турецкие проливы Босфор и Дарданеллы в Средиземное море.

В течение трех лет войны США занимали нейтральную позицию, наживаясь на военных поставках обеим воюющим коалициям. Когда война была уже на исходе и воюющие стороны до предела истощили себя, США вступили в войну (апрель 1917 года), намереваясь продиктовать ослабленным странам условия мира, обеспечивающие американское мировое господство.

Только Сербия, явившаяся объектом австро-германской агрессии, вела справедливую освободительную войну.

Помимо всего этого, ситуация осложнялась жесткой экономической конкуренцией европейских стран на мировом рынке. Каждая из них хотела устранить соперников не только экономико-политическими методами, но и силой оружия…

…Австро-Венгрия, страдавшая внутренними недугами – «лоскутностью» национального состава населения, немецко-венгерским соперничеством, не обладала достаточными средствами для выполнения намеченных задач по ведению мировой войны. Но за спиной стояла сильная, могущественная Германия, поддерживающая ее в агрессивных начинаниях. Не только союзник, но и руководитель.

28 июня 1914 года раздался Сараевский выстрел как следствие австрийского режима в захваченных Австро-Венгрией Боснии и Герцеговине, как результат национально-освободительного подъема южных славян. Наследник Австро-Венгерского престола был убит боснийцем, австрийским подданным Гаврилой Принципом.

В ответ на убийство Австро-Венгрия 23 июля предъявила Сербии ультиматум, содержащий ряд заведомо невыполнимых требований. Сербское правительство постаралось дать примирительный ответ, но не приняло некоторых требований, содержавшихся в нем.

После этого 28 июля 1914 года Австро-Венгрия объявила Сербии войну. На следующий день Белград подвергся первой бомбардировке.

Россия считалась покровительницей и защитницей православной славянской Сербии. Когда началась война, Николай II отправил телеграмму германскому кайзеру Вильгельму II – союзнику Австро-Венгрии. Русский царь «во имя старой дружбы» просил кайзера «помешать союзнику зайти слишком далеко в неблагородной войне, объявленной слабой стране». Вильгельм ответил, что виновники «подлого убийства» в Сараево должны получить заслуженное возмездие. Обстановка накалялась с каждым днем.

Тотчас после объявления Австро-Венгрией войны Сербии и ввиду мобилизации австрийских сил не только на сербской, но и на русской границе, на совете в Царском Селе 25 июля было решено объявить не фактическую мобилизацию, а предмобилизационный период, предусматривавший возвращение войск из лагерей на постоянные квартиры, проверку планов и запасов. Вместе с тем, чтобы не быть застигнутыми врасплох, решено было, в случае надобности (определяемой министерством иностранных дел), произвести частичную мобилизацию четырех военных округо – Киевского, Казанского, Московского и Одесского. Варшавского округа, граничившего непосредственно с Австро-Венгрией и Германией, поднимать не предполагалось, чтобы не дать повода последней увидеть в этом враждебный акт против нее.

Русский план мобилизации и ведения войны предусматривал только одну комбинацию – борьбу против объединенных австро-германских сил. Плана противоавстрийской мобилизации не существовало вовсе.

Германия потребовала отменить эту меру в течение 12 часов.

1 августа германский посол в России граф Ф. Пурталес передал министру иностранных дел в ответ на отказ России отменить мобилизацию ноту с объявлением войны.

1 августа 1914 года Германия объявила войну России. 3 августа 1914 года – Франции.

4 августа 1914 года – немцы вторглись на бельгийскую территорию.

Английское правительство сообщило в Берлин, что оно «примет все меры, которые имеются в его власти, для защиты гарантированного им нейтралитета Бельгии».

Таким образом, Англия 4 августа 1914 года тоже вступила в Первую мировую войну.

Австрия медлила. Николай II, все еще надеясь потушить пожар, отдал приказ не начинать военных действий до объявления ею войны. Но 6 августа 1914 года война была все-таки объявлена.

В течение недели, с момента объявления 28 июля 1914 года Австро-Венгрией войны Сербии, в нее втянулись почти все великие державы Европы. Сразу после начала войны поспешили заявить о своем нейтралитете Болгария, Греция, Испания, Португалия, Голландия, Дания, Швеция, Норвегия, США, ряд государств Латинской Америки и Азии, а также союзники австро-германского блока – Италия и Румыния.

Находившаяся в фарватере германской политики Турция также заявила о нейтралитете, но уже 2 августа турецкое правительство заключило секретное соглашение с Германией и приступило к всеобщей мобилизации, фактически передав в распоряжение германского генерального штаба все вооруженные силы Турции. Образовался русско-турецкий Закавказский фронт, который отвлек значительные силы русских войск от борьбы с Германией.

В то время, когда внимание западноевропейских государств было приковано к театру военных действий в Европе, Япония предъявила ультиматум Германии, потребовав немедленного отвода из дальневосточных вод и Тихого океана всех германских вооруженных сил и передачи Японии «арендованной» Германией территории Цзяочжоу с портом и крепостью Циндао. Германия отклонила ультиматум.

23 августа 1914 года Япония объявила войну Германии. После непродолжительной осады Циндао был захвачен Японией, а затем – Маршальские, Каролинские и Марианские острова в Океании, принадлежавшие Германии.

Война, начавшись в Европе, перекинувшись на Ближний и Дальний Восток, превратилась в мировую…

…Хотя главными предпосылками войны были экономические противоречия союзов великих держав, политические расхождения и споры между ними, конкретным поводом к ней явилась драма, порожденная национально-освободительным движением славян против австрийского владычества. Возникший конфликт можно было бы урегулировать мирным путем. Но Австро-Венгрия считала, что настал удобный момент, чтобы навсегда покончить с национальным движением Сербии.

Ее мощный покровитель и союзник Германия полагала, что в данный момент она лучше подготовлена к войне, чем Россия и даже ее союзники Франция и Англия. В отношении последней кайзер питал иллюзии, что она останется нейтральной. В итоге европейская война, давно и многими ожидавшаяся, разразилась неожиданно и вызвала первый в истории военный конфликт мирового масштаба…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1914 год, июнь. Россия,

г. Санкт-Петербург

– Поди прочь! – пресекая попытку слуги что-то сказать, Георгий стремительно пересек анфиладу комнат, прошел к себе. Плотно закрыл дверь, достал из шкафа графин с мадерой, наполнил на треть бокал и тяжело опустился в кресло. В последние дни кабинет стал для него единственным местом, где он мог позволить себе расслабиться, побыть самим собой. Он устал…

Собираясь глотнуть вина, Георгий отметил, как дрогнула рука. Его лицо, без того напряженное и хмурое, сделалось и вовсе мрачным.

«Если так пойдет дальше, я не выдержу, сорвусь», – подумал он. И поймал себя на том, что эта мысль за прошедшую неделю стала в его сознании доминирующей. Он предполагал, что будет тяжело. Но представить не мог, насколько!

Несмотря на то, что внутренне он был готов ко многому, открытие, сделанное сегодня, потрясло его до глубины души. Он почувствовал, что действительно начинает ненавидеть тех, кто окружал его все эти годы. Правда, Румянцев предупреждал, что это пройдет, это нормально. Но Лазорян все равно чувствовал себя опустошенным.

«Нормальная реакция, – мысленно усмехнулся Георгий, подавляя растущее отчаяние. – А ну, как не пройдет? Нет, мои враг – не в России, они – в Турции, в Германии. Здесь же – по-прежнему, все родное, дорогое, любимое. Дмитрий Иванович, безусловно, прав. Это – реакция на изменившееся отношение ко мне окружающих».

Он страшился своих мыслей, но не думать об этом не мог. Хотя и успокаивал себя, пытаясь отыскать ответы на мучившие его вопросы в рекомендациях, которые постоянно давал Румянцев. Лазоряну вспомнился их вчерашний разговор…

На Петербург пала невесомая, прозрачная пелерина белых ночей. Ему необычайно нравилась эта пора, когда город погружался в их «фарфоровый» свет – колдовской и завораживающий. Создавалось впечатление, будто дворцы, здания, мосты, каналы, храмы и парки существуют не в реальности, а живут своей, особенной жизнью, писанные акварельными красками на огромном холсте рукой таинственного чародея. Еще с детства у него порой рождались фантазии, что однажды белые ночи откроют перед ним загадочные врата, ведущие в незнакомый мир. До недавнего времени память Георгия хранила остроту тех чувств. В них присутствовала доля страха и восхищение, нетерпеливое ожидание и готовность скорее оказаться за порогом манящих и одновременно пугающих сказочных врат.

Но вчера, направляясь на встречу с Румянцевым, он не испытал и малой толики былых чувств. Мало того, обнаружил, что в душе царит раздражение. Приглушенная, чарующая акварель белых ночей уже не будила прежнего восторга, а вызывала досаду своими бездарными, блеклыми мазками.

В условленном месте он появился, с трудом контролируя эмоции, что не укрылось от Дмитрия Ивановича. Сев в машину, какое-то время Румянцев молчал, строя в уме догадки о причинах такого настроения Лазоряна.

Наличие авто у Георгия значительно упрощало их встречи. Обычно Лазорян приезжал в заранее назначенное место в нужное время, Румянцев быстро садился в машину, и они уезжали. Как правило, за город, но не очень далеко. Так было и в этот раз, с той разницей, что Георгий заметно нервничал.

– Что-нибудь случилось, Георгий Георгиевич? – спросил Дмитрий Иванович, когда они миновали городскую черту.

– Все в порядке, – не оборачиваясь, ответил тот. Сказано это было тоном, не предусматривающим продолжения.

Румянцев решил не настаивать и подождать, пока они не доберутся до места. Выбор был всегда за Лазоряном, он отлично ориентировался в окрестностях столицы. Проехав где-то с пару верст, Георгий остановил авто, заглушил двигатель. Но несколько минут еще сидел неподвижно. Дмитрий Иванович тоже не спешил возобновлять разговор, спокойствия и выдержки ему было не занимать. Но обоюдное молчание становилось все более тягостным.

– Иногда просыпаюсь среди ночи и не могу понять, где моя настоящая жизнь, во сне или наяву, – неожиданно прозвучал голос Лазоряна. В его интонациях не было показного надрыва, но муки хватало с лихвой. – Я все чаще стал задавать себе вопрос: правильно ли поступил, согласившись служить в вашем ведомстве?

– Какой ответ приходит вам на ум? – осторожно поинтересовался Румянцев.

– Давайте пройдемся, – не ответив, предложил Георгий.

Когда они покинули машину и, преодолев с полсотни метров, остановились, Лазорян проговорил:

– Я прихожу к выводу, что решение было ошибочным.

Мне не справиться.

– Что конкретно вас беспокоит? – внимательно посмотрел на него Румянцев.

Георгий отвел взгляд, устремив его вдаль, и попытался объяснить:

– Не знаю, бывали ли вы в ситуации, когда от человека ничего не зависит. Он знает, что объективно прав, истина на его стороне, но он не в состоянии переломить ход событий. А события таковы, что грозят полностью уничтожить человека, сделать его изгоем…

– Простите, Георгий Георгиевич, что перебиваю, но мне знакомо подобное состояние. Видите ли, мне приходилось работать за границей. Мое окружение было враждебно настроено по отношению к России. Естественно, я пребывал в этом обществе не как ее поданный. Поэтому мне известны ощущения человека, который вынужден скрывать свои истинные мысли и чувства. Хотя, в отличие от меня, вы находитесь в более незавидном положении. Тяжело жить среди своих с клеймом предателя, зная, что это не так.

– Речь не только обо мне, – напомнил Лазорян. – Мне невыносимо смотреть, как страдает Анастасия. От нас отвернулись почти все.

И с отчаянием повторил:

– Все! Даже в отношениях с близкими чувствуется холодность и отчужденность.

Не сговариваясь, они вновь неспешно двинулись вперед.

– Понимаю, – сочувственно произнес Румянцев. – Тем не менее, я не вправе что-либо скрывать от вас. Должен заметить, возможно, вас ждут более неприятные вещи. Хотя искренне желаю, чтобы чаша сия вас миновала.

– О чем вы говорите? – повернулся к нему Лазорян.

– Может статься, что с вашей стороны последует несколько необычная реакция. – И тут же поспешил заверить Георгия: – Но мы полагаем это нормальным. Иначе говоря, нормально ожидать ответной реакции человека на мнение общества, объявившего его, как вы выразились, изгоем.

– Что за реакция? – все еще не понимая, уточнил Лазорян.

– Ненависть, Георгий Георгиевич, ненависть, – вздохнув, ответил Румянцев. – Уязвленное самолюбие и гордость могут сыграть с вами злую шутку. Здесь бессмысленны советы либо увещевания. Вы сами должны преодолеть этот рубеж.

– Но как? – ошеломленно воскликнул Лазорян.

– Постарайтесь отнестись к происходящему хладнокровно и взвешенно. Не забывайте о своей миссии и той цели, что поставили перед собой.

– Миссия, – немного успокоившись, повторил Георгий. И с горечью усмехнулся:

– Звучит как мессия.

Но следом сконфуженно пробормотал:

– Простите, кажется, я сказал глупость.

– Наша работа и правда схожа с миссионерской деятельностью, – между тем продолжал Румянцев. – Вижу, вы удивлены. Но если не принимать во внимание внешние атрибуты, а сравнить суть, найдется немало общих черт. Мы – одиночки, живем и умираем безвестными. В то же время мы – первые, до подхода, образно говоря, ударных сил, вступаем на запретную, неизвестную территорию. Разведка и контрразведка существуют с давних времен. Их успехи или поражения зачастую находятся в прямой зависимости от таких понятий, как жизнеспособность целых государств и народов. Ведь официальная дипломатия – лишь видимая часть огромного айсберга под названием «политика». Что касается наших служб, они – скрыты глубоко под водой. Мы не имеем права выступать открыто, обнаруживать себя. Таким образом, окруженные завесой тайны, нередко становимся объектом грубых нападок, общество не желает мириться с фактом нашего существования. Нам приписывают всевозможные ужасы, обвиняют в превышении власти и в стремлении вообще прибрать к рукам всю власть, чтобы действовать бесконтрольно. Мы, естественно, не можем не учитывать подобных настроений. Вместе с тем каждый из нас должен ясно представлять, ради какой цели создавались наши службы.

– И ради какой? – искоса взглянул на него Лазорян.

– Защищать интересы, прежде всего, собственного государства. По большому счету, политика – дело неблагодарное и грязное. Она базируется на выгоде, предательстве, жестоком противостоянии. Но она же – неотъемлемая часть мира, который мы сами создали. А он далек от совершенства. Однако это не значит, что в нем нет места высоким моральным и нравственным принципам. Что есть наш мир? Две чаши весов: на одной – порядок, на другой – хаос. Положение их никогда не бывает неизменным. Человечество не раз переживало годы гармоничного развития и взлета, как и упадка, погружения в хаос. Но каждый человек сам определяет для себя, каким убеждениям ему следовать, независимо от того, какой период переживает человечество в целом.

– Боюсь, сейчас мир как раз и стоит на пороге неотвратимо приближающегося хаоса, – заметил Георгий.

К сожалению, вы правы, – согласился Румянцев. – С приходом нового века грядут большие перемены как в общественном сознании, так и в сознании отдельного человека. Нынче все чаще слышатся требования о пересмотре ценностей. А вот они-то были, есть и будут всегда неизменными. Их нельзя подогнать, перекроить в зависимости от общественного строя. Такие понятия, как совесть, честь, долг не приемлют расплывчатого определения. Нельзя иметь половинчатую совесть, как нельзя исполнить свой долг на треть или четверть. И общество либо принимает эти ценности за незыблемую основу своего существования, либо нет. Остальные рассуждения на эту тему несут в себе завуалированную ложь и лицемерие. Говоря о том, что наши службы работают в интересах Российской империи, я имею в виду, прежде всего, глубокую внутреннюю убежденность каждого сотрудника в правоте и правомерности своих действий. Мы обязаны видеть себя представителями светлых, а не темных сил.

Румянцев остановился и долгим, пристальным взглядом всмотрелся в лицо Лазоряна:

– Если вы, Георгий Георгиевич, осознаете данный факт, считайте, что задача уже наполовину выполнена.

На этот раз Лазорян выдержал его взгляд. Однако, мучимый сомнениями, возразил:

– Свет и тьма – две стороны одной медали. Нередко добро и зло подменяют друг друга, чтобы посмотреть, как человечество будет выпутываться из этой ситуации, пытаясь угадать, что есть что. Люди же склонны принимать решения, не особенно задумываясь о последствиях. А в этом случае очень легко ошибиться.

– Умение четко разграничивать эти явления приходит не с опытом и не посредством обогащения разума знанием. Оно приобретается в горе и страданиях. Порожденные ими жажда крови, озлобленность, ненависть, мстительность – удел слабых. Сильные натуры в горе и страданиях обретают мудрость и милосердие. Прислушайтесь к голосу сердца. Оно подскажет вам, как надобно поступить. Мы редко позволяем себе лукавить и лгать, будучи наедине с собой. Другое дело, что мы не всегда готовы следовать голосу сердца. Ибо человек слаб, подвержен сильным страстям, среди которых низменные, увы, занимают далеко не последнее место.

– Звучит не слишком оптимистично.

– Полно, Георгий Георгиевич, – ободряюще улыбнулся Румянцев, – вы отнюдь не слабый человек. И ваши сомнения – лишнее тому подтверждение. Людям безвольным, бесхарактерным свойственно отдаваться во власть течения, им так удобнее и спокойнее. Вы же – из когорты «прометеев». Не смущайтесь, я вовсе не пытаюсь льстить вам, а всего лишь размышляю вслух. Учитывая отношение к вам государя императора, вы могли бы подыскать себе, скажем так, более доходное место. Снискали бы чины, звания, награды, не особо утруждаясь, время от времени исполняя незатейливые «па» – шаркая ножкой по паркету. Однако выбрали военную службу…

– А куда мне было деваться? – с притворным сожалением, вздохнул Лазорян. – Она – одна из традиционных в нашем роду.

– Да, я помню, – кивнул Дмитрий Иванович. – Но мы часто забываем, какой смысл присутствует в этом выборе – защищать Отечество. Люди, его сделавшие, сознательно и добровольно приносят на алтарь Отечества свою жизнь. А ведь большинство полагают ее главной ценностью в мире. Так что, Георгий Георгиевич, не позволяйте чувству самоуничижения завладеть вашим сердцем и разумом. До сих пор вы прекрасно справлялись с возложенной на вас миссией. Уверен, так будет и впредь. Что же касается отношения к вам окружающих, это – часть вашего задания. Я согласен, часть трудная и неприятная. Но такова специфика службы. Иногда нам приходится выступать под маской врага – для своих, и под маской друга – для наших противников.

– Двуликий Янус, – едва слышно, произнес Георгий.

Припомнив этот разговор, Лазорян подумал о том, как все было понятно при встрече с Румянцевым. Но как гадко и отвратительно на душе теперь, после случившегося в Морском собрании.

Бывший дом графа Миниха в Кронштадте являлся своего рода привилегированным клубом, где собирались представители военно-морской касты Российской империи. Здесь проводились концерты знаменитостей и великосветские балы, читали лекции и общались меж собой заслуженные корифеи российского флота. Стены Собрания украшали полотна выдающегося мариниста Ивана Айвазовского. В буфете подавались изысканные напитки известных марок едва ли не со всего мира. В меню даже общего табльдота значились блюда, способные не только удовлетворить самый взыскательный вкус, но и поражавшие своими относительно невысокими ценами.

Прислуживали в Собрании пожилые матросы, отслужившие срок на флоте. Причем большинство из них были людьми, не раз являвшими примеры героического мужества, награжденные знаками отличия империи за храбрость и отвагу в сражениях…

Лазорян зашел в Морское собрание, чтобы встретиться с Сашей Васильчиковым – пожалуй, единственным человеком, который остался верен Георгию и Анастасии. Так вышло, что Георгий пришел первым. Стоило ему войти, как несколько офицеров поднялись со своих мест и демонстративно покинули помещение. Он готов был провалиться сквозь землю. Это было обиднее, чем пощечина. Еще никогда в жизни Георгий не чувствовал себя более оскорбленным и униженным. Лицо его моментально вспыхнуло, он непроизвольно сжал кулаки. Еще чуть-чуть, и происшествие грозило вылиться в грандиозный скандал. Он понял, что сдерживает себя из последних сил. И тут в голове, толком не оформившись, промелькнула странная мысль. Что, если это – провокация? Впрочем, он сразу же отбросил ее, это выглядело бы чересчур подло и жестоко.

К сожалению, голос сердца не обманул Георгия. Он так никогда и не узнает, что демарш его сослуживцев был частью дьявольского плана Яхонтова. Но, что вдвойне интересно, сами офицеры также не подозревали, что на время превратились в шахматные фигурки, ловко переставляемые полковником – мастером игр без правил за кулисами и под ковром.

Не дождавшись Александра, тотчас покинув Собрание и вернувшись домой, Лазорян с облегчением узнал, что Анастасия отсутствует. Будь она дома, сразу догадалась бы по его виду, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Он же не хотел ее лишний раз расстраивать, ей и так приходилось нелегко. Хотя у нее тоже осталась единственная подруга, которая с пониманием и сочувствием отнеслась к несчастью супругов.

В любом обществе всегда найдутся люди, доверяющие больше собственному мнению, снисходительно, а то и недоверчиво относящиеся к разного рода «авторитетам». К их числу принадлежала княгиня Наталья Залеская, обладательница одного из самых больших состояний в России. К слову, данное обстоятельство играло немаловажную роль, позволяя Наталье Николаевне чувствовать себя достаточно независимой. В данный момент у нее и гостила Анастасия.

Узнав, что контрразведка подозревает супругов Лазорян

в шпионаже в пользу Германии – сестра Анастасии была замужем за немецким дипломатом Макензеном – княгиня от души посмеялась.

Не обременяя себя осторожностью, она откровенно заметила:

– Бог ты мой, в жизни не слыхала нелепее вздора! Эдак и Его Величество можно обвинить. Он ведь тоже состоит в ближайшем родстве с «подданной» германской империи.

И, обращаясь уже к обоим супругам, добавила:

– Мне абсолютно безразлично, что болтают о вас в свете. Двери моего дома по-прежнему для вас открыты. У контрразведки руки коротки, чтобы захлопнуть их перед вами. Поэтому можете всецело на меня рассчитывать.

Стоило Георгию припомнить откровенное высказывание княгини Залесской, как новая мысль повергла его в еще большее отчаяние. Новости – особенно плохие – имеют обыкновение распространяться с поразительной скоростью. Что будет, когда до Николая II дойдут слухи о «шпионской деятельности» Лазоряна? Подумать только, крестник государя императора – пособник германской разведки. Большего позора и придумать нельзя!

«А если он уже знает? – с ужасом подумал Георгий. – Мне останется только одно: застрелиться. Господи, – взмолился он, – дай мне силы пережить все это! Не отступить, не бросить, не струсить. Дай силы для мудрости, милосердия и любви!»

К счастью, зазвонивший телефон выдернул его из мысленного кошмара и вернул в реальность. Георгий поднял трубку, ответил. И услышал взволнованный голос Васильчикова.

– Жорж, я все знаю. Прости, что опоздал, – принялся оправдываться он. – Если бы я был с тобой, этого бы не случилось.

– Саша, этого уже не исправить. Не вини себя. Просто приезжай сейчас и все, – устало проговорил Лазорян.

– Конечно, Жорж, уже еду, – коротко бросил тот.

Связь прервалась. Георгий вернул трубку на место. Взгляд его был полон тоскливой муки. Ему казалось, прошла вечность, прежде чем Игнат, служивший еще покойному батюшке Георгия, доложил о приходе Васильчикова.

– Проси, – поднимаясь, кивнул Лазорян. – И вот еще что, я тут обошелся с тобой резко, ты уж прости, не держи на меня зла.

– Бог с вами, ваше сиятельство, – замахав руками, пробормотал тот. – Какие обиды, какое зло? Скажете тоже.

– Хорошо. Ступай, Игнат, да проводи поскорее Александра Сергеевича. Постой, обязательно доложи, когда княгиня вернется.

– Непременно, ваше сиятельство, – поклонился слуга. На этот раз не прошло и пары минут, как двери распахнулись, и помещение кабинета потряс зычный, густой баритон Васильчикова.

– Жорж, прости, – вновь начал он, подходя и обнимая друга.

Лазорян решительно перебил его:

– Саша, перестань. В том, что случилось, нет твоей вины. И покончим с этим. Лучше скажи, что говорят в Собрании?

Георгий приготовил напиток другу и протянул ему бокал.

Васильчиков благодарно кивнул, сел в кресло.

– Что говорят? – переспросил с какой-то интригующей улыбкой на губах. – Тебе это действительно интересно?

– Не томи, – взмолился Георгий.

– Ты не поверишь, но в Собрании обсуждают не столько сегодняшний инцидент, сколько пришедшую в Гвардейский экипаж реляцию, – Васильчиков поднял глаза к потолку: – Высочайшее повеление, дорогой друг.

– Причем здесь какая-то реляция и высочайшее… – начал, было раздраженно Лазорян и осекся.

– Вот-вот, – многозначительно закивал Александр. – Говорят, пришло указание – с самого верха, прекратить в отношении тебя всяческие нападки и преследования. Как говорится, крестник цезаря – вне подозрений, – и он весело рассмеялся.

– И ты, Брут? – криво усмехнувшись, мрачно заметил Георгий. – Неужели ты мог подумать, что я пожаловался государю императору?

– Жорж, ей-богу, ты становишься просто невыносимым, – обиженно откликнулся Васильчиков. – Я пошутил. Прости, если неудачно. Мне давно известно о твоем «родстве» с Его Величеством, но, заметь, никто не может похвастаться тем, что узнал это от меня.

Лазорян, до того стоявший у стола, прошел к креслу и сел напротив Александра. После чего взял свой бокал и сделал приличный глоток.

– Так-то лучше, – улыбнулся Васильчиков, следуя его примеру. – Послушай, Жорж, какая, в сущности, разница, кто или что стало причиной подобного решения? Главное, теперь вы с Анастасией можете вздохнуть свободно, контрразведка вам не страшна. Они не посмеют ослушаться. А уж наш, с позволения сказать, высший свет не замедлит отреагировать. Попомни меня, уже к вечеру вы получите дюжины три приглашений. Первыми, как водится, поспешат те, кто еще вчера бросал в вашу сторону презрительные взгляды «истинных патриотов Отечества»…

– А также спешил удалиться при моем появлении, – грустно закончил Лазорян. Он закрыл глаза. Голос его зазвучал глухо, но выразительно:

– Саша, до сегодняшнего дня я не подозревал, что во мне может быть столько ненависти. Как я их ненавидел в ту минуту! Это был океан ненависти. А ведь в прошлом году с тремя из тех офицеров я ходил в дальнее плавание. У нас сложились приятельские отношения. И потом, встречаясь не единожды, мы чувствовали друг к другу искреннюю симпатию, – голос его дрогнул. – Они знали, как я предан России. Почему же с такой легкостью отреклись от меня? – он открыл глаза, в упор посмотрел на Васильчикова. – Ты же этого не сделал.

– Ну, братец мой, у меня к тому были свои резоны.

– Опять шутишь?

– Отнюдь, – старясь сохранять серьезность, возразил Александр. – Жорж, подумай сам, где бы еще меня – закоренелого холостяка, кормили такими замечательными пирогами, какие печет ваша Глафира? Да, вдобавок, бесплатно поили этой восхитительной мадерой. Патриотизм патриотизмом, но иногда, знаешь ли, хочется, для разнообразия, и пирогов с мадерой.

Говоря так, Васильчиков напустил на себя настолько смущенный и виноватый вид, что Георгий, не выдержав, рассмеялся.

– Вот, выходит, какие тайные мысли посещают одного из лучших офицеров флота Его величества, – смеясь, проговорил он.

Их смех был прерван появлением Игната, сообщившего, как и просил Георгий, о возвращении Анастасии. Мужчины едва успели встать со своих мест, как она – раскрасневшаяся, необычайно взволнованная, буквально ворвалась в кабинет мужа.

– Сашенька, как я рада вас видеть! – с порога воскликнула Анастасия.

Она повернулась к слуге:

– Игнат, вели приготовить нам чай.

Когда тот удалился, обратилась уже к обоим мужчинам:

– Я слышала смех, когда направлялась сюда. Поэтому решила, что вы, верно, еще ничего не знаете.

Анастасия прошла к креслу, присела. После чего, собравшись с силами, проговорила:

– В Сараево убит наследник австрийского престола эрцгерцог Франц-Фердинанд. Вместе с женой. Петербург гудит, как растревоженный улей.

Васильчиков и Лазорян обменялись быстрыми взглядами. Анастасия с тревогой смотрела на них, ожидая, что они скажут. Но оба молчали. Да и что они могли сказать?

– Неужели…война? – не в силах вынести их молчание, спросила Анастасия.

– Что ты, Настенька, милая, какая война? – стараясь выглядеть беспечным, откликнулся Георгий.

– Но если Австро-Венгрия предпримет агрессивные шаги в отношении Сербии, Россия не сможет остаться безучастной. Ты сам сколько раз говорил, что нынешние Балканы – это крюйт-камера. Достаточно маленького фитилька, чтобы все полыхнуло. И не только на Балканах, но и по всей Европе.

– Анастасия, я знаю Жоржа много лет, – тоже, желая успокоить ее, вступил в разговор Васильчиков. – Поэтому заявляю со всей ответственностью, что ни один из его прогнозов не сбылся.

– Вы – неисправимый оптимист, Сашенька, – с грустной улыбкой заметила она. – Но, похоже, на этот раз ошиблись, – Анастасия рассеянно оглядела кабинет мужа. Взгляд ее упал на календарь.

– 28 июня 1914 года, – отрешенно проговорила она.

ИНТЕРЛЮДИЯ
Из истории Первой мировой войны

…В литературе традиционно обвиняют царское правительство в плохой подготовке русской армии и военной промышленности к Первой мировой войне. Действительно, в отношении артиллерии, особенно тяжелой, армия оказалась подготовленной хуже, чем германская. По насыщенности автомобилями – меньше, чем Франция. Русский флот значительно уступал германскому. Имели также место частые случаи нехватки снарядов, патронов, стрелкового оружия, обмундирования и снаряжения. Но справедливости ради надо сказать, что никто, ни в одном Генеральном штабе любой страны, не предполагал, что война продлится четыре года и три с половиной месяца. Ни одна страна не имела вооружения, снаряжения и продовольствия на столь огромный срок. Генеральные штабы рассчитывали максимум на три-четыре месяца. В худшем случае, на полгода. Сообразно этому, все заинтересованные стороны стремились, в первую очередь, к быстрому развертыванию наступательных действий.

Германия рассчитывала на молниеносную кампанию на Западном фронте с целью разгрома Франции, а потом – на действия против России, вооруженные силы которой должна была сковывать Австрия.

Россия, как следует из докладной записки Верховного Главкома русской армии великого князя Николая Николаевича, дяди Николая II, предполагала развернуть наступление на Берлин силами Северо-Западного фронта и на Вену – силами Юго-Западного фронта. Войск противника на Восточном фронте было в это время сравнительно мало – 26 германских дивизий и 46 австрийских.

Французские армии и вовсе не планировали немедленного наступления, рассчитывая, прежде всего, на эффект от боевых наступательных действий русских войск. Направление возможного удара со стороны германских армий было определено французским военным командованием неправильно. В то время как Германия рассчитывала через слабо защищенные границы Люксембурга и Бельгии прорваться во Францию и принудить ее к капитуляции еще до того, как Россия сосредоточит свои войска для удара.

Мощная группировка германских войск с легкостью отбросила бельгийскую армию и вторглась во Францию. Французы и высадившийся на ее северном побережье английский корпус, под напором превосходящих сил, вынуждены были отойти. Враг двинулся к Парижу.

Император Вильгельм, призывая к беспощадности, обещал осенью покончить с Францией. Над ней нависла смертельная угроза. Правительство временно покинуло столицу. Для спасения союзников русские армии ускорили подготовку наступления, начав его при неполном развертывании всех своих сил.

Через полторы недели после объявления войны русские войска вторглись в пределы Восточной Пруссии и разгромили в ходе Гумбиннен-Гольданского сражения войска противника. В районе Варшавы и крепости Новогеоргиевск одновременно собирались силы для главного стратегического удара по Берлину. Тогда же началось наступление русских армий Юго-Западного фронта против австрийцев. Оно развивалось успешно, результатом его стало взятие Галиции (21 августа был взят Львов).

Наступление в Галиции привело к тому, что резервы для Юго-Западного фронта начали снимать даже из-под Варшавы, расставаясь с планами наступления на Берлин. Центр тяжести операций русской армии в целом переместился на юг, против Австро-Венгрии. Однако 12 сентября, по приказу Ставки, наступление на Юго-Западном фронте было приостановлено.

За 33 дня русские войска продвинулись на 300 километров, выйдя на линию реки Вислока в 80 километрах от Кракова. Была осаждена мощная крепость Перемыль, занята значительная часть Буковины с главным городом Черновцы.

Боевые потери австрийцев достигли 400 тысяч человек, из них 100 тысяч – пленными, захвачено 400 орудий. Галицийская наступательная операция явилась одной из самых блестящих побед русской армии за всю войну.

В то же время русские войска в Восточной Пруссии, не достигнув согласованности в действиях, оказались разбитыми противником на части. Это поражение до конца войны лишило их активности в данном районе. Отныне они будут выполнять лишь оборонительные задачи – защищать Москву и Петроград.

В течение октября – ноября 1914 года на территории Польши проходили два крупнейших сражения: Варшавско-Иваногодское и Лодзинское. В боях с обеих сторон участвовало временами свыше 800 тысяч человек. Впрочем, ни одной из сторон не удалось полностью выполнить свои задачи. Однако в целом действия русских войск были более эффективными.

Хотя наступление на Берлин так и не состоялось, западные союзники, особенно Франция, находившиеся в тяжелом положении, получили передышку. Из-за отправки части войск из Франции на восток, у немцев не хватило сил для намечавшегося обхода Парижа. Они вынуждены были сократить фронт своего наступления и вышли к реке Марне северо-восточнее Парижа, где натолкнулись на крупные англо-французские силы. В битве на Марне в сентябре 1914 года участвовало с обеих сторон более полутора миллионов человек. Затем французские и английские войска перешли в наступление. А в начале сентября началось отступление немцев по всему фронту.

К концу 1914 года Западный фронт стабилизировался от Северного моря до швейцарской границы. Солдаты зарылись в окопы. Маневренная война превратилась в войну позиционную.

В конце ноября на совещании командующих фронтами русской армии в Бресте было принято решение приостановить наступление до января 1915 года. На Восточном фронте установилось затишье.

Героическую борьбу вели сербы против натиска австро-венгерской армии, которая осенью 1914 года дважды захватывала Белград. В декабре они изгнали оккупантов со всей территории страны.

Турецкая армия, инструктируемая германскими военными специалистами, предприняла осенью 1914 года наступление на Закавказском фронте. Но Россия отразила его и, мало того, успешно продвинулась в Эрзрумском, Алакшертском и Ванском направлениях. В декабре два корпуса турецкой армии под командованием Энвера-паши предприняли наступление под Саракамышем. Один корпус русская армия вынудила к капитуляции, а второй был полностью уничтожен. В дальнейшем турецкие войска не пытались продолжать активные военные операции. Русская армия изгнала турок также из Иранского Азербайджана. Лишь некоторые районы Западного Ирана турки удерживали за собой.

К концу 1914 года на всех фронтах армии обеих воюющих коалиций перешли к затяжной позиционной войне…

…Война на морях и океанах за второе полугодие 1914 года, по существу, свелась к взаимной блокаде побережий. Имевшие место битвы не изменили соотношения морских сил: английский флот по-прежнему превосходил австро-германский, который укрывался в бухтах острова Гельголанд, в Киле и Вильгельмсхафене. На океанах, в Северном и Средиземном морях господствовал флот Антанты, обеспечивая ее коммуникации. Вместе с тем, уже в первые месяцы войны обозначилась большая угроза флоту Антанты со стороны германских подводных лодок.

22 сентября 1914 года были потоплены три английских броненосца, несших дозорную службу на морских путях. Пиратский набег «Гебена» и «Бреслау» на Черноморское побережье России существенных результатов не дал. 18 ноября Черноморский флот нанес сильные повреждения «Гебену» и заставил турецкий флот укрыться в Босфоре. Балтийский флот находился в Рижском и Финском заливах, за надежным минным заграждением.

Таким образом, к концу 1914 года стал очевидным полный провал военно-стратегического плана немецкого командования. Германия оказалась вынужденной вести войну на два фронта…

28 июня 1914 года – в Сараево убиты наследник Австро-Венгерского престола эрцгерцог Фердинанд и его супруга. Убийство совершено боснийским сербом Гаврилой Принципом – студентом, связанным с националистической сербской организацией «Черная рука».

23 июля 1914 года – Австро-Венгрия, подозревая Сербию в участии в убийстве Франца-Фердинанда, объявляет ей ультиматум.

24 июля 1914 года – Э. Грей предлагает кандидатуры четырех великих держав в качестве посредников в урегулировании балканского кризиса. Сербия обращается за помощью к России.

25 июля 1914 года – Сербия объявляет мобилизацию. Германия подталкивает Австро-Венгрию к объявлению войны Сербии.

26 июля 1914 года – Австро-Венгрия объявляет всеобщую мобилизацию и сосредоточивает войска на границе с Россией.

30 июля 1914 года – в России объявлена мобилизация.

31 июля 1914 года – Германия требует от России отменить призыв в армию. Франция, Австро-Венгрия и Германия также проводят мобилизацию.

1 августа 1914 года – Германия объявляет войну России. Начало Первой мировой войны.

1 августа 1914 года – в Константинополе Германия и Турция подписывают союзный договор.

2 августа 1914 года – Россия вторгается в Восточную Пруссию

2 августа 1914 года – Германия объявляет войну Франции.

4 августа 1914 года – Великобритания объявляет войну Германии.

4 августа 1914 года – президент Вильсон заявляет о нейтралитете США по отношению к войне в Европе.

6 августа 1914 года – Австро-Венгрия объявляет войну России.

6 августа 1914 года – Сербия и Черногория объявляют войну Германии.

8 августа 1914 года – британские войска высаживаются во Франции.

10 августа 1914 года – Франция объявляет войну Австро-Венгрии.

12 августа 1914 года – Великобритания объявляет войну Австро-Венгрии.

23 августа 1914 года – Япония объявляет войну Германии.

27 августа 1914 года – германский генерал Отто Лиман фон Сандерс назначается главнокомандующим турецкой армией.

1 сентября 1914 года – столица Российской империи г. Санкт-Петербург переименовывается в Петроград.

5 сентября 1914 года – в Лондоне Франция, Россия и Великобритания договариваются не вступать в сепаратные мирные переговоры с противниками.

10 сентября 1914 года – Турция закрывает Дарданеллы для прохода судов.

2 ноября 1914 года – Россия объявляет войну Турции.

5 ноября 1914 года – Франция и Великобритания объявляют войну Турции.

5 ноября 1914 года – бой у мыса Сарыч (южное побережье Крыма) между германским линейным крейсером «Гебен» под командованием контр-адмирала В. Сушона и русской эскадрой из пяти линкоров под командованием адмирала А. Эбергарда.

22 декабря 1914 года – начало Саракамышской операции. Турецкая армия безуспешно атакует позиции русских войск на Кавказе. Операция завершилась 4 января 1915 года.

26 декабря 1914 года – германское правительство объявляет о контроле над поставками и распределением продовольствия…

ГЛАВА ПЯТАЯ

1914 год, август. Россия,

г. Санкт-Петербург

О том, что это будет последняя встреча с Дмитрием, Лазорян не знал. Правда, его заинтриговало, что в прошлый раз, когда они расставались, Румянцев попросил Георгия обойтись без авто и прибыть в наемном экипаже. Место будущей встречи тоже породило у князя некоторые вопросы. Но он не подал вида.

За прошедшие месяцы, значительно продвинувшись в постижении азов нового дела, он преуспел во многом, в том числе в умении тщательно скрывать свои истинные чувства и мысли от окружающих. Поначалу это давалось нелегко, его благородная натура, чуждая проявлению лжи и лицемерия, сопротивлялась подобному поведению. Но этого требовали интересы дела, поэтому он нехотя, но постепенно вживался в роль.

Теперь, спустя некоторое время, его уже не так терзали воспоминания о случившемся в Морском собрании. А ведь в тот день он серьезно подумывал свести счеты с жизнью. Ибо не видел иного выхода из создавшейся ситуации: задетая честь, незаслуженное оскорбление и унижение, которому он подвергся, диктовали, как тогда ему казалось, единственный вариант достойного ответа. Смыть свой позор кровью!

Вспомнив об этом, Георгий невольно улыбнулся. Но взгляд его при этом оставался грустным. С некоторых пор грусть стала его неизменным спутником. Точнее, даже не грусть, а печаль. Два крохотных, почти неразличимых озера печали разлились в самой глубине его глаз. Они были порождением тех многих знаний, что довелось ему постичь в течение последних месяцев.

Информация для ознакомления, которую предоставил в его распоряжение Румянцев, поначалу вызвала у Георгия шок, затем – неприязнь и отторжение. Проходя службу в Гвардейском экипаже, как и большинство офицеров, он был далек от политических интриг, тем более интриг международного масштаба. Цель своей жизни он видел в том, чтобы достойно служить России. Однако и представить не мог, насколько он беспомощен в этом отношении, сколь мало в достижении этой цели зависит лично от него. И единственное утешение – право умереть с честью. Он пришел к ошеломляющему выводу: такое же «право» даровано еще сотням тысяч, миллионам других людей, которых, случись что, своенравные монархи и хитрые дипломаты без всякого сожаления бросят на кровавый алтарь войны.

Но отступать поздно, он сам дал согласие ступить на одну из скрытых для несведущего человека тропинок, что вела к широкой, веками исхоженной, наезженной дороге под названием «тайная политика». Жалел ли он о своем решении? Да, бывали моменты, когда с какой-то особенно пронзительной ностальгией он вспоминал о прежней жизни. Несмотря на то, что в ней тоже присутствовали рифы и холодные течения, она, тем не менее, воспринималась, как дар Божий, бесценный и щедрый. Он дорожил каждым прожитым мгновением, вбирая не только опыт и мудрость, но еще и вдохновение, силу, опору для любви, дружбы и служения делу, которому был искренне предан.

Вместе с тем, он не раз признавал, что ему хочется большего. Правда, долгое время не мог конкретно сформулировать, чего именно, пока однажды судьба не подарила шанс принять участие в кругосветном плавании. Это было незабываемое время! Хотя к нему мало подходило определение легкого, необременительного. Скорее, очень трудная задача со многими неизвестными, изматывающая проверка на стойкость и мужество и на прочность тех нравственных устоев, какие он выбрал для себя в жизни. Ведь где, как ни в море, во время длительного плавания на корабле – этом, по сути, крошечном островке суши, наиболее ярко проявляются все качества человека. Отделенные от остального мира нескончаемыми морскими милями, вынужденные месяцами пребывать в замкнутом, тесном сообществе и при этом терпеливо сносить привычки и нравы друг друга, все они, члены экипажа, именно во время этого похода ощущали себя по-настоящему свободными.

Конечно, он очень тосковал по родным берегам. Но, стоило вернуться в Санкт-Петербург, где ждала почетная встреча, как спустя неделю Георгию захотелось повернуть время вспять, вновь очутиться среди бескрайних просторов водной стихии с пиками и вершинами океанских волн, свежим соленым ветром, шквальным, сбивающим с ног – и с этим упоительным, ни с чем не сравнимым чувством свободы…

Касательно его нынешнего положения, он не стал бы с полной очевидностью утверждать, будто новый статус – нечто из разряда совсем уж неприемлемого, противоестественного его натуре и характеру. По мере овладения новыми знаниями и навыками, он все чаще возвращался мыслями к одному высказыванию Румянцева:

– Говоря о том, что наши службы работают в интересах Российской империи, я имею в виду, прежде всего, глубокую внутреннюю убежденность каждого сотрудника в правоте и правомерности своих действий. Мы обязаны видеть себя представителями светлых, а не темных сил…

Привыкший жить честно, с открытой душой, Георгий не сразу свыкся с мыслью, что отныне его жизнь – это, скорее, обман и лицедейство. Но постепенно он стал постигать смысл предстоящей службы, как и степень ответственности, необходимой самоотверженности и немалую долю связанного с ней риска. Правда, в данный момент ничего этого от него не требовалось. Все, что было необходимо – вовремя явиться на встречу с Румянцевым. Хотя у него и вызывало некоторое любопытство место встречи.

«С другой стороны, – подумал он, – нет никакой разницы, где встречаться с Дмитрием: за городом либо в гостиничном номере. Пусть и самым респектабельным в Петербурге, – ибо речь шла об «Астории». – Если Румянцев полагает, что на этот раз нам надо встретиться в гостинице, значит, на то у него имеются веские причины», – успокоил себя Георгий.

Так как времени было достаточно, Лазорян, загодя сойдя с пролетки, оставшийся путь решил пройти пешком. И только отпустив извозчика, запоздало подумал, что при входе в «Асторию» его появление – богато, элегантно одетого господина, но прибывшего не в экипаже, может вызвать у швейцара нежелательный интерес. Но потом пришел к выводу, что этот интерес вряд ли будет иметь продолжительный характер, особенно на фоне последних событий в империи, которые теперь занимали умы представителей практически всех сословий. Какой день кряду – бурля, не умолкая – Россия живо обсуждала заявление Германии.

Война, о неминуемом начале которой втайне все знали и которую подспудно ждали, грянула! И, как это часто случается, грянула неожиданно. К сожалению, лично для Лазоряна сей факт нес в себе не только признаки общенациональной трагедии. Георгий понимал, что в сложившихся условиях их с Анастасией отъезд – дело времени. Точнее, нескольких дней.

После памятной встречи с Васильчиковым, когда тот принес весть о «высочайшей реляции», поступившей в канцелярию Гвардейского экипажа, где речь недвусмысленно шла о том, чтобы Лазоряна оставили в покое, отношение к нему переменилось. Но, опять же, эффект получился вовсе не тот, на какой стоило бы рассчитывать. И хуже всего дело обстояло с теми, кого Георгий безмерно уважал и чьим мнением действительно дорожил. Теперь при встрече с ним эти люди не демонстрировали, как прежде, отстраненное равнодушие, словно он был для них пустым местом, а, напротив, проявляли подчеркнутую вежливость, от которой за версту несло…поистине арктическим холодом. Зато он, не без некоторого удивления, обнаружил в своем новом окружении несколько личностей, которые явно старались ему угодить, не стесняясь прилюдно льстить и заискивать перед ним. В такие моменты у Георгия возникало шальное желание выступить в Морском собрании, рассказать всю правду, а после – всех же и послать к черту! Но он понимал, что никогда этого не сделает. И главным образом потому, что предстоящее дело уже захватило его. Он оказался во власти того «большего», о котором некогда размышлял. Пусть, не полностью. Пусть, в душе и оставались еще очаги внутреннего сопротивления. Но, не далее как пару дней назад, он поймал себя на мысли, что ему начинает нравиться предстоящая миссия. Наделенный чувством юмора, он отнесся к данному открытию с изрядной долей самоиронии. И все-таки не мог не признать, что где-то в глубине души ему хочется как можно скорее оказаться в Константинополе. Одному или с Анастасией – это другой вопрос. Но только поскорее!

С тех пор, как 1 августа Германия объявила войну России, он каждый день просыпался с мыслью: вот, уж сегодня точно! Но время шло, а Румянцев только понимающе улыбался, ничем не намекая на скорый отъезд. В конце концов Лазорян смирился, стараясь внешне ничем не выдать обуревавших его чувств.

С таким же выражением лица, спокойным и бесстрастным, он подошел ко входу в гостиницу «Астория».

Первое упоминание о здании на углу Исаакиевской площади и Большой Морской улицы относится к 1770 году. Здесь был построен трехэтажный особняк семьи Поггенполь. Впоследствии домом владел князь Д. Львов и его потомки. В 1903 году его выкупило страховое общество

«Россия». Оно использовалось как доходный дом. А с 1907 года особняк кн. Львова стал собственностью акционерного общества «Палас-отель», решившего построить новое здание для гостиницы.

Оно возводилось в 1910–1912 годах. В интересах бизнеса, для наибольшей вместимости и получения большего дохода, здание спроектировали намного выше соседних. Но в угловой части дом занимает угловой участок только первым этажом. Это было сделано по требованию Академии художеств, дабы строение не заслоняло вид на Исаакиевский собор.

Гостиница сразу стала считаться одной из лучших в России. Здесь были размещены 10 лифтов, световая электрическая сигнализация, паровое отопление, вентиляция, телефон. Первым ее владельцем числился немецкий подданный Отто Мейер…

У коридорного, проводившего Георгия до номера, оказалась на редкость примечательная физиономия. Это был сравнительно молодой человек, скорее всего, не так давно принятый на службу. Ибо он изо всех сил старался соответствовать уровню заведения, демонстрируя услужливость, но без угодничества. При этом, как успел заметить Лазорян, в его умных, но плутоватых глазах играли искорки жадного, нетерпеливого любопытства. Должно быть, всякий новый постоялец вызывал в нем жгучий интерес. Георгий был почти уверен, стоит ему шагнуть за порог номера и прикрыть дверь, как с той стороны к ней, пусть на мгновение, приникнет ухо коридорного. После чего он на цыпочках покинет свой пост, а потом, шествуя по коридору, вновь облачится в костюм соответствия: осанка, жесты, походка, взгляд.

– Спасибо, братец, дальше я сам, – подавая чаевые и не выходя из образа, снисходительно-дружеским тоном напутствовал его Лазорян.

– Премного благодарны, барин, – мигом, словно фокусник, смахнув деньги, поклонился коридорный. И, развернувшись, зашагал прочь неторопливым, степенным шагом, от которого любой купец пришел бы в полный восторг.

«А ведь вернется же, каналья! Ей-богу, вернется и подслушает!» – подумал про себя Георгий, распахивая дверь номера.

Впрочем, уже в следующую минуту он совершенно забыл о коридорном. Его внимание привлекло просторное, роскошно обставленное помещение. В центре его, между двух окон, находился стол, где в вазе стоял букет свежесрезанных нездешних цветов, наполнявших номер изысканным восточным ароматом. Рядом со столом, на стуле, расположился «гость». Но это был не Румянцев. Последовала продолжительная немая сцена. После чего «гость» обратился к Лазоряну.

– Только не говорите, Жорж, будто вы ошиблись номером, – уловив мимолетное смятение на его лице, проговорила, смеясь, княгиня Залесская.

Ничего не понимая, он лихорадочно подыскивал в уме более или менее достойный ответ. И когда, казалось, уже нашел его, из соседних апартаментов, справа, вышел Румянцев.

– Простите, Георгий Георгиевич, за это маленькое представление, – начал он. – Но я не мог отказать Наталье Николаевне в ее желании поприветствовать вас первой.

Лазорян напустил на себя радостно-счастливый вид. Подойдя к Залесской, он поклонился, а затем, целуя ей руку, ответил:

– И тем, несомненно, доставили мне истинное удовольствие!

– Что ж, если все так прекрасно разъяснилось, мне остается только пожелать вам, господа, всего наилучшего и откланяться, – с этими словами, она поднялась и, одарив обоих мужчин ослепительной улыбкой, покинула номер.

– Присаживайтесь, – указал на одно из кресел Румянцев.

И когда оба расположились, заметил:

– Признаться, я не ожидал, что вы так спокойно отреагируете на присутствие княгини.

– В самом деле? – усмехнулся Лазорян. Его лицо приняло ироничное выражение: – Видите ли, Дмитрий Иванович, с тех пор как мне довелось познакомиться с вами и Романом Борисовичем, я просто устал беспокойно реагировать на все, что вокруг меня происходит. Хотя, боюсь, в отношении княгини вы не правы. Ее присутствие – это было поистине потрясающее, как вы изволили заметить, представление, – с чувством произнес он.

А про себя подумал: «Теперь понятно, почему, в отличие от остальных, она могла позволить себе смелые суждения. Не говоря о выборе друзей. У контрразведки руки коротки, чтобы захлопнуть их перед вами, – вспомнились ему ее слова. – Хм, дело отнюдь не в том, что они коротки…Интересно, имеет ли также отношение ко всему этому мой любезный друг Сашенька Васильчиков? Или он все-таки искренне предан нам с Анастасией?»

– У вас есть какие-то объяснения случившегося? – донесся до Георгия голос Румянцева.

– Всего лишь догадки, – в той же ироничной манере откликнулся Лазорян. И поскольку Румянцев молчал, ожидая более полного ответа, Георгий не стал его томить. – Мне представляется, что, в недалеком будущем, в Константинополе мне предстоит встретиться не с одной только четой Макензенов… – Он намерено сделал паузу. А потом продолжал. – Но и с княгиней Залесской. Иначе чем еще объяснить ее присутствие на нашей с вами встрече? Если это так, отдаю должное вашей предусмотрительности. При других обстоятельствах, доведись нам встретиться в Стамбуле, вряд ли я позволил бы себе излишнюю откровенность. А вздумай княгиня настаивать, это пробудило бы дополнительную подозрительность. Зато теперь я знаю: княгиня Залесская – человек… – Лазорян на мгновение запнулся, подыскивая подходящее определение: – Человек, скажем так, вашего круга.

Румянцев скупо улыбнулся:

– Нашего, Георгий Георгиевич, нашего круга. Итак, не сочтите за лесть, но я не перестаю удивляться вашим способностям. Вы верно рассчитали. Наталья Николаевна действительно в скором времени покидает Россию. Боюсь, навсегда. Но это не значит, что она перестанет любить Россию. Возможно, мои слова покажутся вам излишне пафосными и высокопарными. Княгиня Залесская всем сердцем предана России. А сегодня Отечество наше как никогда нуждается в людях, которые, будучи за его пределами, питают к нему искреннюю любовь. Потому я счел своим долгом посвятить вас в еще одну тайну. Тайну княгини Натальи Николаевны Залесской. Она – тот человек, с которым вы время от времени будете встречаться за границей. И которому можете смело довериться. Не считая тех людей, с которыми, так или иначе, будете поддерживать контакты, необходимые для успешной реализации стоящей перед вами цели…

Слушая Румянцева, Георгий почувствовал, как у него сжалось сердце. Он понял, что столь необычно начавшаяся встреча, место ее проведения, как и слова Дмитрия – все это говорит о близости расставания. Расставания реального, возможно, завтра или послезавтра. Вопреки прежнему нетерпеливому желанию поскорее приступить к новой службе, ему вдруг отчаянно захотелось вернуться в тот день, когда он впервые вошел в кабинет Яхонтова. В день, полностью изменивший его судьбу. Он не смог бы с полной уверенностью ответить, каким было бы его решение, знай он наперед все, что довелось ему узнать до настоящего момента.

Георгий ощутил страх за будущее. Но он не имел ничего общего с опасением и тревогой за собственную жизнь. Ибо его с рождения готовили к воинской службе. Как таковая, смерть для воина не является чем-то ужасным. Спору нет, умирать молодым – обидно, горько, несправедливо. Но главное не это. Главное, за что умирать, во имя чего.

Итак, жребий брошен, Рубикон перейден. Ему предстоит покинуть Отечество и жить среди врагов. Мало того, всеми силами стараясь убедить их в том, что он – на их стороне, что, как и они, он тоже ненавидит Россию. А стоит сделать один неверный шаг – и прощения не будет. Его не станет. Но эта смерть придет к нему не в сражении. В лучшем случае она принесет забвение. Мы – одиночки, живем и умираем безвестным, как справедливо заметил Румянцев. В худшем случае смерть покроет его имя не просто саваном небытия, а – рубищем позора. Ведь, несмотря на все «реляции» и «высочайшие повеления», он покидает Отечество как изгой и иуда, «добровольно и намерено» сбежавший в лагерь противника. Причем в самые тяжелые для России времена…

– О чем задумались, Георгий Георгиевич? – услышал он голос Румянцева, в котором отчетливо прозвучали нотки сочувствия.

Лазорян встрепенулся, отгоняя прочь тягостные мысли.

– Вероятно, вам это покажется странным, но я думал о смерти.

С минуту Румянцев смотрел на него, затем сказал:

– А, знаете, меня не удивляет ваше признание. О чем, в сущности, может размышлять человек, когда идет война? Вдобавок война столь грандиозного масштаба, какой человечество еще не знало. Мне вдруг пришло на ум, что, если бы люди чаще думали о смерти, им меньше хотелось бы воевать. Но, увы, человеческая память коротка. Ей свойственно отгораживаться стеной забвения от горя и страданий. Ничто человечество не забывает так быстро, как мрачные, наполненные бесконечным ужасом, дни войны. Иногда я прихожу к выводу, что мир необходим людям не для того, чтобы созидать и любить, а чтобы в эти короткие передышки всеобщего спокойствия и благоденствия накопить в себе как можно больше ненависти, алчности, жестокости, – этих вечных двигателей, что приводят в действие разрушительный молох войны.

Румянцев замолчал, отрешенно глядя в пространство. После чего вскинул голову, подобрался и, резко меняя тему, проговорил то, к чему внутренне Лазорян был готов.

– Георгий Георгиевич, через четыре дня вы с Анастасией Николаевной отбываете в Константинополь.

ИНТЕРЛЮДИЯ
Из истории Османской империи

…Несмотря на то, что в X–XI веках отдельные турецкие военачальники уже обрели значительную, а временами и абсолютную власть в Месопотамии и Египте, пришествие сельджуков явило собой первое крупномасштабное проникновение турок на Ближний Восток.

Они не только создали высокоэффективную армию, но и близкими связями с персидским царским двором в Хорасане и Трансоксании сумели привлечь на свою сторону ряд способных и умелых правителей. Расширив владения от Средней Азии до византийских границ в Малой Азии, сельджуки во времена правления первых трех султанов: Тугрил-бея, Аль-Арслана и Маликшаха, основали сплоченное и хорошо управляемое суннитское государство, находившееся в формальном подчинении Аббасидских халифов Багдада.

Один из правителей, перс Низам Аль-Мульк, вошел в число величайших государственных деятелей средневекового ислама. На протяжении двадцати лет он был подлинным хранителем сельджукского государства. В дополнение к способностям талантливого управителя, Аль-Мульк являлся высокообразованным литератором, чья книга по искусству управления государством «Сийасат Намах» стала ценным источником политической мысли того времени. Более того, Низам Аль-Мульк слыл набожным правоверным мусульманином, основавшим систему медресе или духовных школ, называвшихся «низамийя» по его имени. Они давали возможность свободно получать образование в религиозных науках ислама, являвших собой наиболее передовую научную и философскую мысль того времени.

Знаменитый богослов Аль-Газали, великая работа которого «Возрождение религиозных наук» была вершиной суннитского богословия, преподавал в то время в школах низамийя в Багдаде и Нишапуре. Низам Аль-Мульк был покровителем поэта и астронома Умара Аль-Хайяма (Омара Хайяма), чьи стихи, переведенные в XIX веке Э. Фитцжеральдом, стали знакомы читателям так же хорошо, как и сонеты Шекспира.

После смерти Маликшаха в 1092 году конфликты между наследниками привели к дроблению единой верховной власти сельджуков на меньшие государства. Более мелкими областями руководили местные вожди. Но ни один из них не был способен объединить мусульманский мир перед лицом новой грозной силы на Ближнем Востоке – крестоносцев…

…Византийская империя знала турок давно. Проект турецко-византийского союза существовал еще во второй половине VI века. Турки служили в Византии как наемники, а также – в дворцовой гвардии. Их было немало в рядах арабских войск на восточных рубежах империи. Они принимали активное участие в осаде Амория в 838 году. Но все эти сношения и столкновения с турками до XI века не имели важного значения для империи. С появлением в первой половине XI века на восточной границе турок-сельджуков обстоятельства изменились.

Сельджуки (или сельджукиды) были потомками туркменского князя Сельджука, находившегося около 1000-го года на службе у одного из туркестанских ханов. Из киргизских степей Сельджук со всем своим племенем переселился в Бухарскую область, где он и его народ приняли ислам. Вскоре они настолько усилились, что два внука Сельджука во главе туркменских племен могли уже произвести нападение на Хорасан.

С середины же XI века сельджуки стали играть важную роль и в истории Византии, угрожая ее пограничным провинциям в Малой Азии и на Кавказе. В сороковых годах XI века, при императоре Константине IX Мономахе, Армения с ее новой столицей Ани была присоединена к Византии. Но последнее обстоятельство лишило бывшее Армянское царство его значения как государства-буфера между империей и турками, по крайней мере на северо-востоке. Наступая после этого на Армению, сельджуки наступали уже на византийскую территорию. Одновременно с этим они стали продвигаться и в Малую Азию.

Во время энергичного, хотя и кратковременного правления Исаака Комнина восточная граница успешно оборонялась против натиска сельджуков. Но с его падением антивоенная политика Константина Дуки ослабила военные силы Малой Азии, облегчив вторжение сельджуков в византийские пределы.

Во время семимесячного регентства Евдокии Макремволитиссы, второй по счету султан сельджукидов – Алп Арслан завоевал Армению со столицей Ани и опустошил часть Сирии, Киликию и Каппадокию. В таких обстоятельствах военная партия нашла правительнице Евдокии мужа – энергичного Романа Диогена. Новый император предпринял несколько походов против турок, из которых первые были довольно удачны. Но разноплеменное войско не было хорошо организовано и обучено, не было способно с успехом противостоять быстрым движениям турецкой конницы и системе смелых кочевых набегов. Особенно ненадежны были составлявшие легкую конницу узы и печенеги. При столкновении с турками они тотчас почувствовали с ними племенное родство.

Последний поход Романа Диогена закончился для него роковой битвой в 1071 году при Манцикерте (Маназкерт, теперь Мелазгерд) в Армении, на север от озера Ван. Геройски сражавшийся Роман Диоген был захвачен в плен, но с почетом встречен Алп Арсланом.

Между победителем и побежденным был заключен

«вечный» мир и дружественный договор. Однако Роман Диоген, после возвращения в Константинополь, нашел престол занятым Константином Х Дукой и, подвергшись ослеплению, вскоре умер.

Сражение при Манцикерте имело серьезные последствия для империи. Хотя, согласно соглашению, Византия не уступала Алп Арслану никакой территории, ее потери были велики. Армия, защищавшая малоазийскую границу, была уничтожена, а империя – не в силах противостоять последующему продвижению турок.

Поражение при Манцикерте явилось смертельным ударом для византийского господства в Малой Азии – важнейшей части империи. После 1071 года больше не было византийской армии, способной оказывать сопротивление туркам.

Один из историков называет это сражение «часом смерти великой Византийской империи»: «Хотя его последствия во всех его ужасных аспектах не проявились сразу, восток Малой Азии, Армения и Каппадокия – провинции, бывшие домом для стольких знаменитых императоров и воинов и составлявшие основную силу империи, были потеряны навсегда. Теперь турок поставил свои палатки кочевника на руинах древней римской славы. Колыбель цивилизации оказалась добычей грубой силы и исламского варварства».

После 1071 года турки пользуются беззащитностью страны и внутренними раздорами империи, где та или другая партия, не задумываясь, приглашает их на помощь, тем самым все глубже вводя во внутреннюю жизнь государства. К тому же, после смерти Романа Диогена и Алп Арслана ни турки, ни империя не считали себя связанными договором, заключенным этими правителями. Турки использовали любую возможность для грабежа византийских провинций Малой Азии. Но, как писал Ж. Лоран: «В 1080 году, через 7 лет после первого появления на берегах Босфора, турки еще нигде не утвердились. Они не основали государства и представляли собой лишь блуждающих и неорганизованных грабителей».

Преемник Алп Арслана передал командование военными силами Малой Азии Сулейману-ибн-Куталмышу, который занял центральную часть Малой Азии и позже основал Румийский или Малоазийский султанат. Ввиду того, что его столицей был красивейший и богатейший византийский город Малой Азии Иконий (Конья), это государство сельджукидов часто называется Иконийским султанатом. Благодаря центральному положению в Малой Азии новый султанат распространил власть до Черного моря на севере и до Средиземного – на юге, став опасным соперником империи. Турецкие войска продолжали продвигаться на запад, тогда как византийские не были достаточно сильны для того, чтобы противостоять им. Закат Византии и образование могущественной Османской империи были теперь лишь делом времени…

…Централизованное управление огромной Оттоманской империей требовало значительного правительственного аппарата. Руководители основных государственных ведомств, среди которых первым был великий везир, вместе с высшими сановниками империи составляли совещательный совет при султане, именовавшийся Диваном. Он обсуждал государственные вопросы особой важности.

Ведомство везира именовалось «Баби али», что означало дословно «Высокие врата». На французском языке, языке дипломатии того времени, это звучало как «La Sublime Porte», т. е. «Блистательные (или Высокие) врата». В языке же российской дипломатии французское «Porte» превратилось в «Порту». Так выражение «Блистательная Порта» или «Высокая Порта» надолго стало в России наименованием османского правительства. «Портой Оттоманской» порой называли не только высший орган светской власти империи, но и само турецкое государство.

Отсутствие прочных экономических и социальных связей внутри империи позволяет рассматривать Османскую державу как политическую общность, единство которой поддерживалось главным образом благодаря военной силе и активной деятельности административного аппарата. Она во многом напоминала другие средневековые восточные деспотии, отличаясь от них лишь четкостью военно-феодальной организации.

Всю энергию османские правители направляли на создание боеспособной армии и поддержание военно-феодальных устоев государства. Военные силы турок состояли из сухопутных войск и флота. Турецкий флот стал быстро расти с конца XV века, когда султанское правительство развернуло интенсивное строительство морских судов в портовых городах империи.

В первой половине XVI века, одержав ряд побед над испанскими, португальскими и венецианскими эскадрами, османский флот стал контролировать большую часть Средиземного моря. В ряде операций, как, например, во время осады Родоса и Мальты, султанская флотилия насчитывала до трехсот – четырехсот различных военных судов.

Еще более грозной и могущественной была сухопутная армия. Она делилась на постоянное войско и провинциальное ополчение. В постоянном войске, целиком находившемся на содержании правительства, выделялся янычарский корпус, к которому принадлежали некоторые другие воинские соединения, в частности пушкари. Турецкие султаны обращали большое внимание на состояние артиллерии. В армии Сулеймана I насчитывалось до трехсот орудий различных калибров. Помимо янычарской пехоты, имелась и султанская конная гвардия. Во время походов она обеспечивала охрану султана и великого везира, а в ходе сражений – прикрывала фланги янычар.

Стремление турецких султанов к усилению центральной власти нашло отражение и в увеличении численности постоянного войска. Если в середине XV века янычарский корпус насчитывал всего от трех до пяти тысяч человек, то при Сулеймане I он вырос до двенадцати тысяч. Всего в постоянных войсках в эти годы служило около пятидесяти тысяч человек.

До середины XVI века основной силой османской армии были провинциальные ополчения, состоявшие из сипахийской конницы и вспомогательных войск. По различным сведениям сипахийская армия насчитывала от ста тридцати до двухсот тысяч человек.

В дальнейшем стали отчетливо выявляться результаты радикальной перестройки османской армии, начатой в XV веке, в связи с широким оснащением ее огнестрельным оружием. Постепенно феодальное конное войско уступило ведущую роль пехоте, вооруженной пищалями, а позже – мушкетами. Обремененная расходами по проведению частых военных экспедиций, османская казна не могла постоянно содержать большую армию. Поэтому значительная часть отрядов турецких стрельцов – «тюфенкчи», набиралась на время похода из числа безземельных крестьян, вынужденных искать пропитание вне родной деревни…

… В первой половине XVI века османские правители добились значительного расширения границ своей державы за счет новых территорий, завоеванных в Европе, Азии и Африке. Но успехи дались им нелегко, потребовав напряжения всех имперских сил.

В начале XVI века Османидам пришлось столкнуться с новым соперником на восточных границах. Им стало только что образованное государство Сефевидов в Иране.

Его основатель – шах Исмаил, первоначально опирался на военную поддержку тюркских племен, расселившихся преимущественно в Закавказье и восточных районах Анатолии. Эти племена находились под сильным влиянием шиитских сект. В народе их называли «кызылбаши» – «красноголовые», за головные уборы с двенадцатью красными полосами – свидетельство почитания двенадцати шиитских имамов. Для упрочения своих позиций шах Исмаил провозгласил шиизм государственным вероисповеданием. Укрепление власти Сефевидов в Иране не только ограничивало османскую экспансию на Среднем Востоке, но и представляло серьезную угрозу для внутреннего спокойствия империи, где многие туркменские племена признавали Исмаила своим истинным правителем.

Чтобы ослабить влияние пропаганды в пользу Исмаила, османские власти провели многочисленные аресты сторонников иранского шаха. Часть кызылбашских племен переселили в Морею (Южная Греция), другим запретили пересекать границу с Ираном. Но эти репрессии не имели заметного успеха.

Сын Баязида II Селим I, с помощью янычар сместивший с престола своего отца, начал правление с массовых репрессий против шиитов. Это послужило поводом для ответных гонений против суннитов во владениях Сефевидов и привело к резкому обострению отношений между двумя державами. Вскоре соперничество Стамбула и Тебриза вылилось в длительную войну.

В 1514 году, в битве на Чалдыранской равнине близ города Маку, султанские войска, используя превосходство в артиллерии и других видах огнестрельного оружия, нанесли сокрушительное поражение иранцам. Затем овладели столицей Сефевидов Тебризом – крупным торговым и ремесленным центром. Однако не смогли закрепиться в Иране и отошли в Анатолию. Оставляя Тебриз, они увели с собой тысячи семей лучших местных ремесленников, которых впоследствии переселили в Стамбул.

Согласно перемирию 1515 года, к Турции были присоединены отдельные районы Восточной Анатолии с городом Эрзурумом и северная часть Арабского Ирака с городом Мосулом.

После поражения Сефевидов у османских правителей остался лишь один соперник на мусульманском Востоке – империя мамлюкских султанов. Она включала Египет, Сирию, Палестину, ряд территорий в Северной Африке, а также вассальные государства в Киликии, на Верхнем Евфрате и в Аравии. Ее глава, султан Кансух аль-Гури, претендовавший на роль лидера мусульманского мира, активно поддерживал антиосманскую деятельность шаха Исмаила.

Летом 1516 года армия Селима I вторглась в Северную Сирию. Войска мамлюков были полностью разбиты турками в сражении у Мардж Дабика под Халебом. За этим последовал быстрый крах мамлюкского режима в Сирии и Палестине. Города, находившиеся на пути османской армии, не оказали никакого сопротивления. При подходе войск султана к Дамаску, столице Сирии, в городе вспыхнуло восстание против мамлюкских властей.

В Египте мамлюки оказывали туркам довольно упорное, но безуспешное сопротивление. Наконец, в начале 1517 года армия Селима I вступила в Каир. Мамлюкское войско отступило в Верхний Египет. Через некоторое время они были окончательно разгромлены. Их предводитель Туманбей, выданный Селиму, был повешен в Каире.

После завоевания Египта власть османского султана распространилась и на Хиджаз (Западную Аравию).

В Каире султан Селим I получил ключи от храма Каабы в Мекке, считавшегося главным мусульманским святилищем. Возвращаясь из Египта, он увез в Стамбул последнего аббасидского халифа ал-Мутаваккиля, жившего при дворе мамлюкских правителей, и основные атрибуты его власти: плащ пророка, знамя, другие реликвии.

Впоследствии сложилась легенда о передаче ал-Мутаваккилем титула и прерогатив халифа всех мусульман турецкому султану. На самом деле Селим I лишь присоединил к своим многочисленным титулам почетное звание «служитель обоих священных городов», т. е. Мекки и Медины. Этот титул и обладание священными реликвиями значительно усилили претензии османских султанов на политическое верховенство в мусульманском мире.

После победы над мамлюками Селим I, получивший прозвище «Явуз» или «Грозный», задумал еще один поход против Исмаила, чтобы окончательно разделаться с шахом. Однако известие о новом восстании в Анатолии вынудило его изменить свои планы.

Выступление началось в районе Токата и Амасьи в 1519 году. Во главе движения встал шейх Джеляли. После напряженной борьбы его отряды были разбиты султанскими войсками. Джеляли попал в плен и был обезглавлен. Это восстание настолько напугало османские власти, что имя Джеляли стало нарицательным: с этих пор в официальных отчетах империи народные повстанцы стали именоваться «джеляли».

В годы правления Сулеймана I Великолепного – как называли его европейцы – Османская империя достигла апогея своей военной мощи и славы. Вслед за завоеванием Египта турецкий флот захватил Родос, что позволило османским властям утвердить свое господство в восточном Средиземноморье.

Развернув борьбу против крестовых походов португальцев и испанцев в Северной Африке, используя активность магрибских корсаров во главе с братьями Барбаросса, османские султаны сумели расширить власть на все африканское побережье Средиземного моря, вплоть до Марокко. В 1565 году войска Сулеймана I попытались захватить даже Мальту, но экспедиция потерпела неудачу.

В Европе султан вступил в ожесточенную борьбу с империей Габсбургов. Взятие Белграда и разгром венгерско-чешского войска под Мохачем открыли туркам путь к завоеванию Венгрии.

В 1529 году османские войска были уже под стенами Вены, но взять австрийскую столицу им не удалось. По договору 1547 года Венгрия оказалась разделенной между Габсбургской и Османской империями. Кроме того, в зависимость от султана попала Трансильвания, внутренняя автономия ранее подчиненных Молдавии и Валахии была значительно урезана.

На юге османские войска захватили все побережье Красного моря и достигли Йемена. В 1537 году турки, снарядив огромный флот, предприняли тщетную попытку изгнать из Индийского океана португальцев, наносивших ущерб торговле через Красное море.

На востоке султан, после ряда военных экспедиций, начавшихся с завоевания Багдада в 1534 году, вынудил иранского шаха Тахмаспа согласиться на подписание мирного договора, по которому вся Западная Армения (бассейн озера Ван), Западная Грузия и Ирак с Багдадом отошли Турции.

В течение сорока шести лет правления Сулейман I, получивший прозвище «Кануни» – «Законодатель», принял участие в 13 военных кампаниях, из них 10 он провел в Европе. Осада Вены, экспедиция к берегам Индии, попытка захвата Мальты – все это свидетельствует о грандиозных планах новых завоеваний, посредством которых султан хотел превратить свою державу в мировую империю.

Население Османского государства, как полагают историки, достигло двадцати пяти – тридцати миллионов человек. В это время владения турецких султанов простирались на семь тысяч километров с востока на запад и на пять тысяч – с севера на юг, занимая, в общей сложности, территорию примерно в восемь миллионов квадратных километров…

…Превращение Османского государства в подлинно мировую империю позднего средневековья значительно усилило его влияние в международной жизни, способствуя пересмотру стратегических целей внешнеполитического курса Порты.

На рубеже XV–XVI веков для османских правящих верхов на первом месте стояло осуществление широких экспансионистских планов в Европе, Азии и Африке. Во времена же правления Сулеймана I Великолепного и его преемников главное внимание уже было сконцентрировано на том, чтобы сохранить и упрочить статус мировой державы. Порту заботило не только противоборство с Австрией и стоявшей за ней «Священной Римской империей» в Центральной Европе, но и рост могущества Московского государства, наличие Сефевидской державы на восточных границах, антиосманская политика Испании в Северной Африке, успешные действия Португалии в Индийском океане.

В сочинении об открытии Америки, написанном для султана в 1580 году, особо отмечалось, что опасность для исламского мира исходит от роста торговых связей, вызванного утверждением европейцев в Америке, Индии и Персидском заливе. В этой связи была предложена идея строительства канала из Средиземного моря к Суэцу, что позволило бы сосредоточить в этом регионе большой флот. А затем с его помощью захватить морские порты Индии, чтобы «изгнать неверных и принести драгоценные изделия из тех мест в нашу богохранимую столицу».

Внешняя политика Порты в XVI веке не стала менее агрессивной. Опыт затяжных австро-турецких войн показал, что в Европе наконец установилось определенное равновесие османских и антиосманских сил. Более того, существование постоянной турецкой угрозы способствовало складыванию в Центральной и Восточной Европе крупных централизованных и многонациональных государств, способных противостоять османской военной экспансии. В новых условиях для Порты было особенно важно не допустить создания мощной антиосманской коалиции и принять все меры для ослабления тех стран, которые могли представлять реальную или потенциальную угрозу прочности позиций Османской империи.

Важное место в усилиях султанских властей было отведено дипломатическим и торговым отношениям с другими государствами. С конца XV века такие связи были установлены с Венецией, Генуей, Ираном, Венгрией, Австрией, Россией и другими странами.

В 1479 году, после окончания войны с Венецией, в Европу отправилось первое официальное турецкое посольство. В XVI веке практика обмена посольствами по случаю заключения мира дополнилась учреждением европейских представительств при Порте. Османские султаны активно использовали подобные контакты для разжигания соперничества между наиболее влиятельными соседними государствами, но не стремились следовать европейским нормам и правилам дипломатии. Соглашения о мире с европейскими государствами трактовались ими как милость по отношению к последним, а получаемые от них денежные суммы – как дань, с помощью которой неверные могут купить мир с мусульманами.

Прием иностранных послов в Оттоманской империи проводился по тщательно разработанному церемониалу, который должен был свидетельствовать о мощи империи османов и могуществе самого монарха. Высоких гостей стремились поразить не только убранством султанской резиденции, но и грозным видом янычар, которые в таких случаях тысячами выстраивались перед дворцом в качестве почетного караула. Кульминацией приема был обычно допуск послов и их свиты в тронный зал, где они могли приблизиться к особе султана лишь в сопровождении его личной охраны. При этом по традиции каждого из гостей вели к трону под руки двое из стражей султана, отвечавших за безопасность своего господина.

Богатые подарки султану и великому везиру были непременным атрибутом всякого иностранного посольства. Нарушения этой традиции были редки и, как правило, дорого обходились виновникам. Обычай подношения даров султану иностранными послами просуществовал до середины XVIII века.

Сношения иностранных представителей с великим везиром и другими высшими сановниками империи также были сопряжены с множеством формальностей и условностей. А необходимость делать им дорогие подарки оставалась до второй половины XVIII века нормой деловых отношений с Портой и ее ведомствами.

При объявлении войны послов сажали в темницу, в частности в казематы Эдикуле, Семибашенного замка. Но и в мирное время случаи оскорбления послов и даже физического насилия над ними или тюремного заключения не были явлением чрезвычайным.

К представителям России султан и Порта относились, пожалуй, уважительнее, чем к прочим иностранным послам. За исключением заточения в Семибашенный замок при возникновении войн с Россией, русские представители не подвергались публичным унижениям или насилию. Первый московский посол в Стамбуле, стольник Плещеев, был принят султаном Баязидом II в 1496 году, а ответные грамоты султана содержали уверения в дружбе Московскому государству. Отношение Порты к российским послам в последующие времена определялось, скорее всего, нежеланием ухудшать отношения с могущественным соседом…

…Длительная и упорная борьба с Габсбургами, которые правили Австрией и Испанией, определила включение Османского государства в лагерь их врагов и сблизила с Францией. Военные неудачи французов в Северной Италии ускорили это сближение. Первый французский посол, прибывший в Стамбул в 1534 году с предложением об установлении договорных отношений, нашел здесь полное понимание.

В 1536 году между двумя странами была достигнута договоренность о совместных военных действиях против Габсбургов. Тогда же начались переговоры о торговых льготах французским купцам в Османской империи. Первое такое соглашение было подписано в 1569 году, получив известность под названием «капитуляции» (от латинского «капитул» – статья, глава). На основании привилегий, дарованных турецкими султанами различным европейским странам, подданные этих стран имели право беспрепятственно въезжать в османские земли, заниматься своими делами и отправлять богослужение.

«Капитуляция» 1569 года создавала особый льготный режим для французской торговли в османских владениях, устанавливала неподсудность французских купцов шариатскому суду, обеспечивала неприкосновенность их личности и имущества, запрещала туркам захватывать французские торговые суда, брать в плен и обращать в рабство французских моряков.

В 1580 году Англия получила у турок право организовать свою «Левантийскую торговую компанию». Добившись права торговать в Леванте под собственным флагом (а не французским, как было до тех пор), Англия получила такие же льготы и привилегии, как и Франция. С этого времени на Ближнем Востоке между английскими и французскими купцами возникла конкуренция, перешедшая затем в открытую борьбу между странами за экономическое и политическое преобладание.

С присоединением к России Астраханского и Казанского ханств и после вступления в состав России кабардинского народа русско-турецкие отношения значительно осложнились. В 1569 году турки попытались захватить Астрахань. Султанское правительство рассчитывало не только обосноваться в устье Волги и на Северном Кавказе, но и обеспечить возможность нападения на государство Сефевидов с севера. Турецко-татарское войско численностью в шестьдесят тысяч человек двинулось из Крыма в Азов, намереваясь с Дона перебраться на Волгу и направиться к Астрахани. Но расчет на легкую победу не оправдался. Вместо ожидаемой помощи войска завоевателей встретили враждебное отношение населения Поволжья и Северного Кавказа, что и помогло русским отстоять Астрахань.

Россия, занятая в то время Ливонской войной, не имела намерения углублять конфликт. Вот почему царь Иван IV отправил к султану представителей для мирных переговоров. После этого между Османской империей и Россией крупных военных столкновений не было около ста лет…

…С наступлением эпохи Великих Географических Открытий начинается Новое время. Его приход означал становление принципиально иных отношений, опирающихся не на силу политического диктата, а на экономические возможности. Началось утверждение нового, или «западного», порядка с присущими ему духовными ценностями и культурными достижениями.

Для Османской империи, как и всего азиатско-африканского мира, вступление в эпоху Нового времени означало, прежде всего, переход к другим ролям во всемирном историческом процессе. Странам Востока предстояло включиться в мировую капиталистическую систему в качестве периферийных элементов. Оно предполагало не просто приобщение в тех или иных формах к новой цивилизации, но и насильственное изменение направления собственной исторической эволюции восточных обществ, которые не были готовы к подобным переменам. Это касается и Османской державы, которая являлась типичным государством восточного средневековья. Более того, в ее экономике и социально-политической жизни обнаруживается много общего с тем, что уже было пережито в сельджукскую эпоху и в период бейликов.

Вместе с тем новая османская эпоха имеет важные отличия. Отмечаемое в XIII и первой половине XV века появление турецкого народа как отдельного этноса сменяется формированием общества имперского типа. Оно выступает как гетерогенный социум, включающий в себя народы и племенные союзы, различающиеся по языку, религии, историческому наследию, культуре, уровню социально-экономического и политического развития. Соединение этих разнородных элементов возможно лишь при наличии сильной центральной власти. Отсюда столь пристальное внимание османских султанов – начиная с Мехмеда II и до Сулеймана Кануни, к созданию эффективно действующего аппарата управления и повышению военного потенциала империи. А также – желание упрочить позиции самих властителей, толкнувшее Мехмеда II ввести кровавый обычай казни всех возможных претендентов на престол в момент прихода к власти очередного султана.

Однако одними усилиями правителей вряд ли можно объяснить быстрый взлет могущества Османской империи, превратившейся к середине XVI века в подлинно мировую державу. Успеху султанских властей способствовали заметные изменения в расстановке политических сил в Средиземноморье: упадок средневековых государств, определявших ранее ситуацию в регионе, и новая волна экспансии христианских государств (испано-португальская Реконкиста). В силу сложившихся обстоятельств, вызов, брошенный инициаторами Реконкисты, смогла принять лишь империя Османов как наиболее сильная на мусульманском Востоке.

Помогло отчасти и то, что к этому времени завершался процесс их этнической и политической консолидации, а прежний лидер исламского мира, мамлюкский Египет, оказался в состоянии глубокого кризиса. К тому же, стремление османских султанов развивать внешнеполитическую активность прежде всего в направлении христианского Запада, способствовало как более быстрому восприятию достижений позднесредневековой Европы (огнестрельное оружие и др.), так и повышению престижа предводителей газавата в глазах мусульман.

Завоевание Константинополя дало Мехмеду II и его преемникам полное основание претендовать на верховенство в исламском мире и на роль единственных наследников власти византийских императоров.

Авторитет султанов был признан большинством мусульманских правителей. Благодаря последующим военным успехам османцев это признание превратилось в устойчивую традицию, сохранявшую свою значимость на протяжении нескольких последующих столетий…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1914 год, ноябрь. Турция,

г. Стамбул-Константинополь

Шел четвертый месяц войны. За это время произошло немало событий, так или иначе имевших значение для дальнейшего ее хода как в европейском театре военных действий, так и в других уголках земли, порой отдаленных друг от друга на тысячи верст и миль. Например, заявляя о своих притязаниях на Дальнем Востоке, в войну вступила Япония. И все-таки основные эпизоды, способные коренным образом изменить расстановку сил в мире, происходили в Европе, частично – в Азии, на Ближнем Востоке.

В момент приезда супругов Лазорян в Константинополь столичные газеты наперебой обсуждали главную новость дня: назначение главнокомандующим турецкой армией немецкого генерала Отто Лимана фон Сандерса. Спустя четыре дня Георгий и Анастасия узнали, что Санкт-Петербург, «ввиду патриотического воодушевления русской нации», переименован в Петроград. Но пришли к обоюдному мнению, что новое название, несмотря на «русские корни», звучало слишком жестко и отрывисто, будто военная команда на плацу.

У обоих на сердце сделалось грустно: оборвалась еще одна ниточка, незримо связывающая их с прежней жизнью. Единственным утешением служили воспоминания о том дне, когда они, предприняв прогулку в авто, прощались с городом Великого Петра, его улицами и проспектами, площадями и парками, мостами и дворцами, театрами и садами. Словом, со всем, на чем еще лежал царственный, вдохновенный, романтический отсвет немеркнущей красоты и великолепия старого Санкт-Петербурга.

Первый день октября ознаменовался еще одним немаловажным фактом: Турция закрыла Дарданеллы для прохода не только военных судов, но и торговых. А в конце месяца турецкие корабли обстреляли российские города на черноморском побережье. Чтобы должным образом отреагировать на этот пиратский вызов, потребовалось почти двадцать дней. Наконец, 2 ноября Россия объявила Турции войну. Это окончательно убедило супругов в том, что вернуться на родину в ближайшее время не удастся. А значит, надо привыкать жить так, как уготовила судьба.

Сразу по приезде в Константинополь Георгий препоручил жену заботам ее родной сестры Марии Николаевны, в замужестве Макензен. А сам с головой окунулся в круговорот политики турецкой столицы…

До войны общественная жизнь города не отличалась активностью. Греки, армяне, представители иных народностей в большинстве своем занимались ремеслами и торговлей, не вникая в хитросплетения политических интриг как внутри страны, так и за ее пределами. Хотя нельзя сказать, что у них не было своих обществ и клубов, где они могли бы встречаться. Но, опять же, разговоры касались насущных, каждодневных проблем и забот. Турки проводили свободное время в банях и кофейнях, предаваясь традиционному занятию – внимая сказочникам за чашкой черного кофе. Любимым зрелищем для них стал китайский театр теней, пришедший на смену казням, столь распространенным в прежние времена правления султанов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.