Альманах «Российский колокол». Спецвыпуск. Премия имени Н. А. Некрасова, 200 лет со дня рождения. 2 часть

© Интернациональный Союз писателей, 2022

Спецвыпуск альманаха является приложением к журналу «Российский колокол».

Виктор Рассохин

Виктор Васильевич Рассохин родом из Первосалютного Орла. Учился в ОГПИ. Работал сельским учителем, журналистом, редактором газеты «Дормашевец».

Член СП СССР с 1978 года, с 1992-го – СРП, с 2020-го – ИСП. Автор поэтических сборников: «Капель», «На ветру», «Золотая кувшинка», «С восходом солнца», «Круговорот», «Шапка Мономаха», «Тропинка», «Шамиль в Калуге». С сыном Сергеем выпустил 50 книг.

Писатель – член РВИО и СВЛ, организации «Флоту быть!», автор сценариев к документальным фильмам. Награждён медалями к юбилеям ВС СССР – РФ. Поощрён благодарностями РПЦ. Публиковался в СМИ Отчизны и стран СНГ. Вклад в литературу отмечен в БСЭ.

Цикл стихов
(из книги «По ухабам Отечества»)

Надеждой живы

В срединный край нагрянул север.
Снега. Шальная власть ветров…
Но сёла бредят ранним севом
И первым выпасом коров.

Зубр

Загадочна природа-мать,
Суровой вечности картина.
В его судьбу надо вникать,
А не стрелять из карабина.

Лучи солнца

А вот и март, сердца тревожа,
Ударил волнами тепла.
И сразу зимняя одёжа
В дороге стала тяжела.

Гуси летят

Хоть на минуту бы присели,
Но нет! Прихватывают ночь…
Нельзя, должно быть, в самом деле
К гнездовью тягу превозмочь!

Моему учителю Степану Щипачёву

Спускаюсь вниз за соловьиной трелью,
Чем гуще чаща – тоньше аромат.
В овраге тёмном, за невзрачной елью,
Через ручей жердиночки лежат.

Перескочу, замру от удивленья,
А после вспомню, выйдя в ярость дня,
Что кто-то в соловьиные владенья
Две белых жерди бросил до меня.

Ландыши

Валентине

Серебряные крошки колокольца,
Глядишь, вот-вот от ветра запоют.
И кажется, их не касалось солнце,
Они по воле собственной цветут.

Любители цветов проходят верхом,
Пускай вокруг бросают цепкий взгляд.
А ландыши стоят – белее снега —
И попадаться в руки не хотят.

Страда впереди…

Сенокос начинается с вечера,
Когда нет ещё россыпи рос.
И мелодия слышится вечная —
Перезвон отбиваемых кос.

У родника

И усталости нет в помине,
Кто-то шутит: «Вода дорога́…»
Люди пьют, а в притихшей долине
Ползари заслонили стога.

Влюблённый гармонист

Звонко радовались кнопки,
Так мелодия лилась,
Даже пыль на влажной тропке
В пляску чуть не поднялась.

Я стоял в тени деревьев,
Не спешил на сеновал.
Мне бы тоже в ту деревню,
Где тот парень проживал!

Хозяин усадьбы

Не забыть тех лет никогда.
Ничего нет сильней природы:
Там, у Савинского пруда,
Я был счастлив в седые годы.

Зорок смолоду

Писатель обладал пространством,
Упадок знал и торжество.
Велик Тургенев был крестьянством —
Всю жизнь боролся за него!

Славным воинам

Не всем достались им медали.
На подступах к Святыне пав,
Они Край Предков отстояли,
За ПРАВДУ СЛОВА – смерть поправ…

Дорогая награда

Озёра крови, смерть, печаль,
Победы свет на потных лицах…
Как вы сумели поместиться
В кружочек бронзовый – медаль?

Зарницы счастья

Я здесь поднялся на ноги
Под выщелк соловья.
От ландыша до радуги —
Орловщина моя.

И, на судьбу не сетуя,
Как мать, люблю и чту
За ночи эти светлые,
Когда земля в цвету.

А что сказать о золоте
Июльского зерна?
Давно в серпе и молоте
Вся мощь его видна!

Триумф

«ПО-БЕ-ДА!» – в мире пронеслось,
И засветились всюду лица!
Сломалась дьявольская «Ось»,
А с нею – вражья колесница.

На зорьке

Снова кличет рыбалка,
Клёва ждёшь трепеща…
Выходного не жалко
За поклёвку леща!

Охотнику

Удачная стрельба неповторима
На вешней тяге и по декабрю.
Но, если ты всегда стреляешь мимо,
Порадуйся, что ты встречал Зарю!

У дуба классика

Мы восторгаемся кумиром,
В нём ищем правду день и ночь.
И всё ж – между войной и миром —
Пусть светит ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ!

Фетовский праздник

Были толки, кривотолки,
С чаркой русской торжество:
Объявили Новосёлки
Царством лирики его!

Укрепим же мысль иную:
Фет, друзья, – не соловей.
Он хотел, чтоб боль чужую
Каждый чувствовал своей…

Вторая Голгофа

Спят по лаврам святые ушедшего века,
Живота не жалевшие во имя Христа.
В новом храме отвыкшие от святовства —
Жадно ловят в апостолах дух человека.
Луч Творца возвратился сюда…

Из неопубликованной поэмы «Поругание вечности», 60-е годы XX века

…В 1917 году грянула Октябрьская революция, известившая полушария шестидюймовкой «Авроры», которую честнее было назвать «Бедой». Никто не предполагал, что с падением самодержавия братья-дворяне схлестнутся в жесточайшей сече с братьями – простыми мужиками. К чему привела надуманная революционная ситуация – эта горемычная из горемычнейших трагедий нашего Великого, однако заблудшего народа, – стало известно массам лишь к закату двадцатого столетия. Величайшая авантюра истории под прикрытием «добропорядочности» по отношению к «малым» смертным, к глубочайшему сожалению, ознаменовала Ужас, до сих пор не осознанный религиозными конфессиями и псевдонаучными флюгерманами атеизма. Много среди них было добрых и честных людей, но горя масс они не осмыслили, так спешили жить. Мечтали выжить в то «вороное время» безо всякой любви к привилегиям и самодостаточности личности как таковой.

Разорванная, голодающая, истощённая, овшивевшая, изнурённо-порочная Россия потеряла многовековой праведный лик, попав в бунтарские руки эмигрантов-большевиков и под страшный гипноз их лозунгов, открывших путь идеологическому глумлению над всеми слоями общества. Хаотический синдром разрушения «во благо» строительства народной диктатуры распространялся на всех, независимо от расовой принадлежности и установившихся форм вероисповеданий, необходимых разумным и юродивым ежедневно, как воздух, вода, хлеб, Солнце; как продолжение рода ради его жизни на Земле…

Катастрофичность событий на фронтах Первой мировой войны сорвала укрепившуюся века «дамбу» терпимости, взаимопонимания, канву взаимоотношений и родственных связей между народами и национальными меньшинствами. Банальное «верхи не могут руководить по-новому, низы не хотят жить по-старому» подорвало людское возмущение на гражданской мине, раскололо население на два антагонистических лагеря, вызвало безжалостные противостояния Юденичу, Корнилову, Деникину, Колчаку, Махно и Петлюре, Врангелю, Энвер-паше, Сеиду Алимхану. Наконец, разномастным интервентам, бекам, авантюристам-головорезам и мародёрам, не посмевшим поднять руки и головы при главной опоре – царе Николае II, – достались «ломти» при оружейном разделе остатков «пирога» – Российской империи.

Да, внешняя и внутренняя политика самодержавия была в чём-то ошибочной, где-то антинародной и, очевидно, фальшивой. Но было бы глупо забывать о Гришке Распутине и попе Гапоне, коему верующие с большим удовольствием отбивали бы щелчки, словно Балда из сказки Александра Пушкина. Вряд ли богобоязненные из простонародья допустили бы грехи из жизни князя Ф. Юсупова и депутата Думы В. М. Пуришкевича. Ничего! Большевики, не покаявшись, будут водить их за нос и желудок десятилетиями…

Заметим, что тем, кто находился по другую сторону баррикад: чистой и грязной на руку аристократии, интеллигентам, военным, священнослужителям и далёким от них мещанам – оставалось одно: бежать… При этом в демоническом хаосе, мародёрстве, в клоаке эпидемий, буйной проституции, в рутине бумаг, сопряжённых с семейными трагедиями, остался жить и работать микропроцент истинных патриотов – бывших верующих соотечественников, – ошибочно уверивших в правдолюбие и порядочность верхушки, мотавшей сроки в ссылках и тюрьмах.

Невиданный и неслыханный бег нации с родной земли в никуда ускорялся в чудовищно кровавом масштабе. Новые писаки из числа трёх-, пятиклассно образованных застолбят явление как «первая волна эмиграции». Но это потом… А тогда – бежали тысячи, миллионы, революционный меч не видел жертв!

Куда? К кому? Для чего и зачем? Почему и ради кого?! Ответы на бесконечные вопросы для большинства пройдут через дуло к виску или в рот; другие погибли в пути; а те страдальцы, что, любя Россию, остались терпеть с нею муки, позднее прошли через фильтрацию и фальсификации ЧК, ОГПУ, НКВД, МГБ, ГУЛАГа. Мракобесие чумы переросло в истребление генофонда…

Вспомните «Сорок первый» реалиста Б. Лавренёва, «Бег» М. Булгакова, «Любовь Яровую» К. Тренёва, Сашу Брусенцова из к/ф «Два товарища», рассказ М. Шолохова «Родинка». Помолчим о документальных лицах, творивших историю вопиющим братоубийством, изничтожавшим дух и волю, здоровье и счастье Общероссийского трудолюбивого населения. Тот же «Тихий Дон» далёк от штилей зорь – Шолохов, как бы «буржуины» ни покрывали его ложью, высек кровопад потоков простейшим слогом! «Окаянные дни» «антисоветчика», воронежца Бунина, буквально вчера униженного на Родине новым витком «буниниады» при пустозвонстве, – это ещё мягко молвлено; бег проклятой самой собой нации превратится в окаянную дистанцию непромеренных никем трагедийных миль с последующим стартом во сверхокаянную эпоху.

«И как надоела всему миру своими гнустями и несчастьями эта подлая, жадная, нелепая сволочь Русь!» – рвя душу, оставит потомкам Иван Алексеевич, выводя эти строки в дневник 6 августа 1921 года. Кого из мечущихся по двум полушариям ожидали – Париж, Анкара, Стамбул, Констанца, Берлин, Рим, Иерусалим, Шанхай, Харбин, Токио, Сан-Франциско и Нью-Йорк? «Мы жили тогда на планете другой…» – пел дорогой длинною Александр Вертинский, в объятиях ностальгии вспоминая Фонтанку и Неву. Могли ли страдать за такую «новизну» Герцен, Чернышевский, Писарев?

Иностранные ножи революции – лидеры и несостоявшиеся вундеркинды извращённого ими же марксизма основательно проштудировали «Протоколы сионских мудрецов» и книгу С. Нилуса «Великое в малом», излагающие тайные планы достижения мирового господства. Через границу Германии во главе с В. И. Лениным промчались 98 «партийных соратников». Никто из них не был русским. Закреплённые капитал-владыками зарубежья, они явно не желали работать лопатой на собственном огороде, круглогодично пачкаться в навозе, по 12 часов стоять у станка, вытачивая «железяки» войны. Господа без родины если и воевали, только на руководящих постах, «плюя с колокольни», что их называют «германскими агентами» и «изменниками».

Захват власти эрудированными бесами не имеет освещения ни в одном из учебников по новейшей истории, хладнокровно-фарисейски он вуалируется аспирантами, кандидатами, докторами и профессорами всех видов наук, присягнувшими дензнаку-госбюджету (по изворотливому принципу «давно это было»). Революционеры прибыли в наши земли и пользовались их гостеприимством-благостью не только для постройки нового государства с ненавистно-нечитаемыми аббревиатурами в понятии крестьянства и прочего малограмотного люда. Психологически верно рассчитав посулы широким массам (толпе), они привезли с собой динамит для будущей репрессивной войны с кровным населением. Борьба с «врагами» погубит не менее пятидесяти процентов их самих вместе с семьями, породив конфискальное узурпаторство в виде «раскулачивания»…

Чтобы навсегда расквитаться с потомками Владимира Мономаха, пророчески предсказавшего падение страны в случае госпереворота во главе с иностранцами, подмандатно требовалось уничтожить Веру Человека под девизом «Религия – опиум для народа». Внутренняя война новых инквизиторов с христианством Руси незамедлительно вылилась в трактовку и реализацию ленинского декрета «Об отделении церкви от государства и школы от церкви», изданного к Рождеству 1918 года.

Итак, партаристократия наслаждалась возможностью понежить себя видом золотых штабелей рублёво-валютного запаса России и бесценными сокровищами 300-летия Романовых, а в это же время её сыны, чьи пращуры создавали сие, нищенствовали и бессильно злобствовали за кордоном, искали цели и пути обезглавливания Советской республики. В их памяти монархия не вычёркивалась ни кальяном, ни «мэдхен фюр аллее», ни остатками водки дореволюционного розлива. В противовес не то что Антанте – Миру – товарищи пошли другим путём, следуя догмам человека, писавшего письма издалека, – Вождя мирового пролетариата, без обиняков общавшегося с седым, матёрым криминалом ещё при царизме. Внедряя доктрину контртеррора и атеистически глумясь над религиозными вековыми канонами, «путешественники» проявили максимум маниакальной изобретательности, запустив гильотину, рубившую былое духовное величие державы. Развязывание рук голытьбе-лентяям, карьеристам и краснобаям с «планетарной сумасшедшинкой» при объединении с великолепно продуманной идеологией, игравшей на низменных чувствах под прикрытием плакатно-трафаретных «измов», привело к безумству трагедий задолго до взрыва храма Христа Спасителя. Крушить-то – не строить!

В 1918 году в Петрограде алчные красногвардейцы пытались разграбить Александро-Невскую лавру и убили взывавшего не совершать богохульный грех протоиерея отца Петра Скипетрова. Затем был расстрелян настоятель Санкт-Петербургского собора, один из образованнейших людей своего времени протоиерей Алексей Ставровский. В купеческой Елабуге умерщвлён протоиерей отец Павел Дернов, безвременно ушедший вслед за тремя мучениками-сыновьями. В Туле и Харькове безжалостно расстреляны крестные ходы, несмотря на детей, женщин и стариков. На «совести» (?) 5-го отдела народного комиссариата юстиции – изрубленный шашками на станции Вятка взывавший к умиротворению епископ Дионисий Измаильский; немыслимый по жестокости расстрел собравшихся верующих при ревизии церковного имущества в Пермской епархии. Три дня блюстители революционного «порядка» истязали священника станицы Усть-Лабинская Кубанской епархии Михаила Лисицина, замучив его насмерть. Были убиты видные представители Православной Церкви: митрополит Киевский и Галицкий Владимир (Богоявленский) и протоиерей Иоанн Восторгов, привечавший паству в московском соборе Василия Блаженного, чудом избежавшем пиротехнического «фейерверка»… Гонения на истину Христову без всякого суда и с попранием закона и прав свершались почти во всех городах и сёлах нашей Отчизны. Из орудий обстреливали Святые соборы Кремля московского. В Петрограде оскорбили часовню Спасителя и чтимую верующими Почаевскую лавру. Под Ливнами осквернили приход отца Николая Поликарпова…

Божьей милостью Патриарх Московский и всея Руси Его Святейшество Тихон (Василий Беллавин), выступая с посланием к пастырям и архипастырям 19 января 1918 года, эмоционально и справедливо предал анафеме дьявольское дело лжемиссионеров марксизма, низверг губителей Святой Церкви Христовой и её благодатных таинств.

«Всё сие преисполняет сердце наше глубокою болезненною скорбью и вынуждает нас обратиться к таковым извергам рода человеческого с грозным словом обличения и прошения по завету св. апостола: “Согрешающих пред всеми обличай, да и прочие страх приимут”.

Опомнитесь, безумцы, прекратите ваши кровавые расправы. Ведь то, что творите вы, не только жестокое дело – это поистине дело сатанинское, за которое подлежите вы огню геенскому в жизни будущей – загробной и страшному проклятию потомства в жизни настоящей – земной». «Шариковы и Швондеры» умели вести облчистки…

Присутствующие ищейки режима указали Его Святейшеству на грубость и непозволительность ряда высказываний, на что Тихон (его имя и заслуги вычеркнуты из сегодняшних учебников) ответил: «Готов на всякие страдания, даже на смерть, во имя Веры Христовой».

Ежедневно доходили известия о зверских избиениях и ужасных убийствах ни в чём не повинных, даже болевших людей, честно исполнявших долг перед Отечеством, бескорыстно служивших благу народному. Преосвящен-нейший епископ Макарий (Гневушев), руководивший Орловской кафедрой в период всероссийского распятия Русской Православной Церкви, перед лицом врага воззвал к милосердию, за что не без подписи Я. Свердлова был лишён общения с прихожанами и сослан в Спасо-Преображенский монастырь города Вязьма. Бог или Небесные Силы покарают «Гобсека РКП (б)» именно на Орловщине с официальным диагнозом «испанка». Ничто бесследно не проходит: казнил людей – тебя казнят. Ведь многоуважаемого Владыку, дальнозоркого патриота Макария, арестуют в августе 1918-го как «контрреволюционера», а позже расстреляют… Эти «университеты» не опишет ни один из горько-сладких писателей СССР!

Прав был наш земляк, ливенец, выдворенный безбожными властелинами тьмы, отец Сергий (Булгаков), говоря, что «в России не было и нет культуры вне религии, и с разрушением её остаётся варварство». Повсюду насаждались семена злобы, братоубийства, ненависти, проповедуемых воскрешающим язычеством и его чернодушенными слугами. Так, московские церковные бандиты свергли Патриарха, предав его ложному суду, а в 1922 году – Митрополита Петроградского и Гдовского Вениамина вместе с тремя новомучениками, одетыми в лохмотья и обритыми, чтоб не узнал народ, подлейшим образом расстреляли на станции Пороховые, что по Ириновской железной дороге…

Бесспорно, руководство Республики невежества и страха, призывавшее к повиновению перлами: «Фабрики – рабочим!», «Земля – крестьянам!», «Мир хижинам – война дворцам!», хамски забыло о той святой роли Церкви, которую она имела в быте мирян, в Императорских армии и флоте. А может быть, эмигранты с высокообразовательными грабительскими наклонностями, пустив корни во Франции, Германии, Швейцарии, жили с шорами на глазах, не желая вникать в суть церковных изысканий ввиду пожизненной симуляции собственного «становления» под ружьё, горечь окопов фронтов и солёность краткого мига потопленных? Сошли в народ и готовились к печати сотни церковных изданий, в монастырях доживали век праведные старцы, ясновидящие и пророки… Подлунный мир – мусульманство, почитая Аллаха и заповеди Корана, не было повально басмаческо-янычарским, ибо это учение, как и всякое другое, проповедует любовь к ближнему, уважение предков, матерей, Родины, учит быть терпеливыми и прощающими.

Который раз задумываешься: каким существом надо быть, досконально изучая религию годами, какими надо быть сыновьями-дочерями, чтобы нагло терроризировать воспитанное тысячелетиями общество?!

Апогеем клятвопреступления, отречения от вековых традиций народов и пиром убожества бесов, присягнувших Идолу – первому врагу Бога – Падшему ангелу, явится пантомимное, необоснованное убиение коронованной семьи Романовых и её окружения. Царь не мог быть святым, но был не иностранцем, гадящим на вскормившей его земле! Хотя его любимец, адмирал Нилов, предсказывал: «Все будем висеть на фонарях!».

Клещи доморощенной, вампирской Голгофы продолжали со зверской методой сдавливать её ваятелей, скот, тайгу, пашни, моря и леса. В лихолетье ленинско-сталинской диктатуры расстреляют по суду и без суда тысячи представителей белого духовенства, монахов и монахинь, звонарей и послушниц, а также ядро интеллигенции, противостоявшее повторному распятию Учения Христа. В стране, помпезно шагавшей по пути социализма, взорвут и ванда-листски разграбят тысячи храмов и монастырей. Под безбожную червоточину и вспарывание алтарей попадут архитектурные памятники, духовные места многовекового паломничества поколений…

…Ныне идёт возврат нации к христианству, выкованному передовыми умами и личностями ушедшего тысячелетия. Возвращение к Истокам Веры есть высшая материализация подвижничества великих святых, праведников и великомучеников Всея Руси, следование заповедям Патриархов Отчизны.

Однако и сегодня, когда постройка и действие механизмов Второй Голгофы отошли с прахом убитых ею в небытие, автор вынужден признать, что наш исстрадавшийся народ, победитель итало-германского фашизма и самурайского милитаризма, ещё долго будет зреть захват власти новым сатанинским язычеством. Сограждане в капкане обещаний не находят минут, чтобы почтить венком пресловутое «светлое прошлое», именуемое Царством Острога, с вечно живущим в нём ВСЕНАРОДНЫМ ГОРЕМ.

г. Орёл – Козельск – Оптина Пустынь – Сухиничи.

«Путевые заметки»

(из книги В. В. Рассохина «Меч возмездия», г. Орёл, СП КНР и РФ «Новое время», 2016 г.)

Сергей Рассохин

Отличник ВМФ СССР, с 2013-го – в СРП. Автор-оформитель очерков о Второй мировой войне, противостоянии армий, ВВС, ВМС, МИД и МВД, создателей оружия. Его перу принадлежат труды: «Тихие Гавайи?», «На воде некуда бежать», «Мы вас любим, фронтовики!», «От истоков до устья», «Свастика под прицелом», «Магические ритмы», «Страна непуганых идиотов», «Горе и слава Второй мировой», «Далеко от причалов», «Век икс», два спецвыпуска «Орловского военвестника» к 70-летию Победы, «Танки в крови» и «Поколение Кожедуба».

В соавторстве с В. В. Рассохиным – дипломант конкурсов «Патриот России» 2018–2019 гг., Международной премии Мира (2021). Состоит в РВИО, СВЛ, ИСП. Оформляет свои книги, работает спецкором издательств и СВЛ (Орёл).

Произведения см. на сайтах: www.cbsorel.ru, www.buninlib.orel.ru, www.картуш-вестник.рф.

Паралитература и её вклад в разложение общества

Там, где печать отпечатана пе мыслью, а деньгами, она теряет печать свободы, становясь чернилами Сатаны.

Эссе авторов «Живёт литература на гроши, где золото, там нет литературы!»

1990 г.

Часть I
Краткая портретика без выхода из кризиса

Явление, выведенное в заголовок статьи, посетило нашу Отчизну достаточно давно[1]. К настоящему времени его колоссальное вздутие претендует на массовый статус вируса графомании, олицетворяющей тупик самозваных ратоборцев за святость слова.

Эра буржуазных взаимоотношений и бум тиражирования окололитературных аферистов с умопомрачительной скоростью накрыли население державы. Учредив теневой и лицензионный захват СМИ и типографий, они повернули вспять историю, смысл существования и фактический патриотизм, лингвистику, публицистику и искусствоведение, литкритику и отечествоведение. Исказив самообразование и совершенствование личности, разрушив предназначение литературы, рабы разврата и золотого тельца разработали «правила игры», действующие по выверенному сценарию тоталитарной системы под макияжем гласности.

Что же происходит на бывалом конвейере постаревшей интеллигенции, болтающейся между подачкой за трусливое молчание и толстым портмоне за нездоровую скандальность? Не слишком ли много у неё сегодня насущных забот-проблем, чтобы так кощунственно и тихосапно отвернуться от собственного народа бронированностью сейфов?

Культивация тарабарщины, Муза вскладчину, десятиличие редакторов, плаксоведение на закате жизни, маниакальная страсть войти в отечественную и вселенскую антологию мировых грандов пера и слова, обет перед властью, маразматическая журналистика под харизмой, оттачивание «яканья» через строку и мн. др. – вот псевдолитературное «наследие» искусственно созданных «мэтров». Здесь же узаконены 70-процентное цитирование чужих авторов в своих текстах, ярко выраженный плагиат, осевший в памяти юности, и наглые кражи по Интернету, школа злословия, жаргона и сленга, использование труда наивных детей и энтузиастов на безгонорарной основе. Если бы создать юмореску в стиле Аркадия Аверченко, заголовок для «любителей» Родины и Бога мог быть таким: «Змейки в сливочном масле»…

Хитрое и закулисное мышкование сочинителей, не познавших истинных болей, трагедий, уродств и боёв творчества, не обязует их к публичности, ораторству, не мобилизует на создание собственного алгоритма мыслесложения, гражданственности и авторского правдописания. Они становятся людьми календаря, безынициативной, бесформенной ремесленной кастой, трезвонящей о собственном величии в роли «опекунов духа», «хранителя языка» и полуюродивого святого, рифмующего за евро и баксы. На пути разложения общества своими краткими и излишне долгоиграющими опусами паралитераторов душат тщеславие, косноязычие, зависть, ревность, лень, водка, неустройство жизни и её несвоевременность, поджуживание родни и знакомых, указующие персты власти в места, где можно долго клевать рублёвые «зёрнышки» по предельному реестру литературного бухучёта.

Рассмотрим подробнее, к чему приводит безответственность и аморальность седых и начинающих седеть приспособленцев в старые и новые времена. Представленные ниже типажи «интеллектуальной знати» настолько одиозны, узнаваемы и однообразны, что не удивишься повсеместности этих существ на всём пространстве России…

Бывший партбонза, жизнь которого обеспечили «Волга», госльготы и госпайки, быстрота получения ордеров на квартиры и дачи, консервативнейший номенклатурщик в кости, причастился к… Ивану Бунину.

Огульный атеист, активист антибожьего идеологического идиотизма под занавес судьбы упоминает Имя Господне и каноны Библии всуе, не задумываясь над тем, что его «гениальные» произведения символизируют новый виток фарисейства и иудаизма в понятиях Иисуса Христа.

Заочный краевед каботажного толка уже не может творить, не оттолкнувшись от имени и заслуг А. Чехова, Л. Толстого, А. Куприна и других адептов мировой литературы, получая новые рубли за цитаты прошлых веков и шакалье вальсирование вокруг них.

Экс-неудачник по прохождению партшколы, неплохой фольклорист по молодости становится лауреатом чего-то, награждённым чем-то за «великий вклад в дело спасения родного языка», будучи до и после этого профи мата и запойным алкоголиком.

Главный редактор общественной газеты служит двум Союзам писателей, как телята при двух матках, причём, уверовав в свою оппозиционность, не пишет ни строки на любую тему годами, привлекая для баловства с бумагой вечно безденежных студентов журфака и внештатных корреспондентов.

Поэтесса, либреттистка, энциклопедичка с наследием из стола авторитетно созидавшего отца публикует материалы под своим именем, подпорчивая вульгарщиной и шарадами мощь интеллектуального потенциала родителя.

Главный консультант-рецензент при издательстве, он же редактор и ответственный за выпуск местной «богемы» не считает нужным читать и проталкивать рукописи без сопровождения их хода и реализации гусями, карпами, покрышками, мёдом, обильными спиртными возлияниями в обществе проверенных шлюх и глашатаев его «доброты».

Бывший цензор и куратор молодых талантов в перестроечные времена, ветеран Великой войны изнемогает от ежедневных хлопот в поиске спонсоров для издания своей единственной брошюры, где герои – лопухи, шмели, червячки, мотыльки, лебеди, котята, пескарики и дошколята.

Добрая, а потому и незамужняя «бальзаковка на выданье» всю жизнь протусовалась на галерках, у рампы, в фойе, гримёрках, буфетах, на балконах и в партере театров, оставшись суфлёром классиков согласно пополнению касс и ведомости заграничных гастрольных вояжей.

Шебутной архивариус, автор 10 000 статей на историческую тему, натуральный акробат фактической документалистики ни в одном из творений не допустил даже намёка на критику кого-либо и чего-либо, панически боясь лишения завоёванных газетных площадей.

Юный выпускник академии художеств, даровитый физиономист и портретист вынужден заниматься шаржистикой и упрощёнными пейзажами, будучи под контролем главреда подростковой газеты (по совместительству капитана госбезопасности).

Эх, феты, Тютчевы, Пришвины, шулеровичи! Нет на вас Писаревых, Достоевских, Чернышевских, Белинских, Герценов, Айвазовских! Как нет и Герберта Уэллса, мечтавшего побрить ненужные бороды всех карлов марксов в своём малоизвестном населению произведении «Россия во мгле»…

За деканом и инженером, идущим по стопам А. Барто в 60-летнем возрасте, в литературную рать провинции год за годом вступили: контрразведчик военпроизводства, не понятый в Отечестве французовед, кафедральный и застольный критик без статей, сирота репрессированная, издатель без типографского станка, программист на пенсии, три одинокие подруги юности под видом вышеназванных поэтесс, соглядатай губернатора, молодой, но богатый трубадур Музы и Парнаса, мемуарист – полковник МВД. Всем им иже с ними «помешали»: инвалид и жёсткий автор литобозрения, бывший лётчик, руководитель клуба для начинающих «Русское виршесложение», бывший переплётчик и корректор типографии, безденежный партиец из села, крупный чиновник аппарата губернатора, бульварный скандалист из райцентра, одарённая красотулечка-литографистка и бард, грузный природовед края и деловитый многожанровый писатель планетарного масштаба.

В официальном резюме последним было отказано в публикации рукописей по мотивам политическо-интриганской «ненашести» в отместку за самодостаточность и круглогодичный профессионализм, за народовольство, талант и непродажность общечеловеческих принципов. За давлением и систематическим непечатанием стояли поседевшие коммерциализированные дети партийных «царьков»…

Литературная продукция низкого смыслового и гуманистско-гражданского качества наводнила с вешними водами прилавки якобы книгами и пастишами[2] армии страдающих аграфией[3], провалившихся во времени, не развивших качество и стиль письма и не понявших себя от старта до исхода. За отсутствием международного образования-видения пришли таинственное уныние, спазм говорливого одиночества, исчезли цели и смысл писательской борьбы, волевая мозговитость, девственная романтичность, переработка и совмещение жанров во благо служения собрату по Планете – Человеку.

В поиске оправдания ничегонеделания паралитераторы зашли настолько далёко, что при жизни застали собственное забвение со стороны не внемлющего им населения. Экзальтированному реформами народу было абсолютно всё равно от бездарности зарифмованного и прозаического воплощения его жизни, будь то в полётах во сне или наяву. В изломах перспективы ежесекундно изменяющегося пространства, среди дали зарниц и под тошнотворный запах загаженной речки приближалась, финаля морозы, весна. Версификаторам себестоимости себя на теле и дензнаке народном она прививала ощущение предреволюционного беспокойства, начала эпохи отсчётов за ошибки и премудрые выкрутасы вокруг не верящей слезам столицы.

Весна несла на своих призрачных крыльях безапелляционную критику на страницах мировой периодики, где раскрывалась вторая часть в общей прослойке подбрюшья массовых паразитов.

Часть II
Автобиблиографическая кроха из сотен ежегодных унижений автора СМИ РФ

И вот пришло время, когда фундаментальные основы родного языка в сочетании с вековыми национальными традициями предков стали педантично обезображиваться начинающей крепчать когортой много пишущих флюгер-манов, сюсюкающих о «процветании» в период геноцида.

Знаковым и в одночасье непостижимым образом менеджеры собственного «Я» и антирусские таблоиды[4] отвернулись от политической, экономической, исторической, межполовой, религиозной и нравственной проблематики как Родины, так и Планеты. За аннулированием баррикад между Добром и Злом, под шантажом банкротств и приватизации на информационное поле и эпистолярную даль ступили чужие люди, практикующие диктат СМИ посредством учредительно-монополистского и финансового узурпаторства.

Что речь? Игра? Но если словеса остаются максимально урбанизированной и огрубелой формой общения, то печатное слово, сама мысль и КПД коллективного разума лидеров высотной литературы капитально попользованы во всех позах «госпожой рекламой»…

Сотни раз автор встречался с редакторами, бившими мои работы: «Басмачи», «Гобсек РКП (б)», «Распятия всероссийского не прощаю!» о ленинских репрессиях Церкви, «Адмирал Н. Кузнецов», «Неизвестный Чкалов», «Звезда критики» о Д. Писареве, «Рамзай» о Р. Зорге, «Академик Н. Конрад», «Ленд-Лиз», «Тайна Нидерландов» о потоплении голландской субмарины «К-17» англичанами за то, что её экипаж видел японский флот, шедший на Пёрл-Харбор 28 ноября 1941 года. Спортивные газеты отказались публиковать 10-страничный очерк «Гран-При умов и моторов» об истории и достижениях «Формулы-1», собирательную новеллу о звёздах и технологиях мирового мотоспорта «Голос миль», краткое исследование жизни лошадей и конезаводства «Спутник и друг Человечества» и фактическую трагибыль из Прибалтики «Ралли». Издания по искусству и живописи отвергли поэму о жизни и творчестве выдающегося пейзажиста И. Левитана «Золотая кувшинка».

Книготорговая сеть Санкт-Петербурга не сочла нужным приобрести книгу «Последняя дуэль» с поэмой об А. Пушкине на 300-летие города. В Череповце не знают В. Верещагина, в Саратове – В. Талалихина. Местные, вернее, иногородние журналисты и их пассии вычёркивают из моих статей А. Покрышкина, Б. Сафонова, И. Кожедуба, лидеров белоэмиграции, Гражданской войны, репрессированных, жертв холокоста и гестапо…

Настоящий и будущий читатель ужаснётся причине (систематической отговорке-шаблону), которую озвучивают буржуазные бездари родом из пролетариев: «голодание семей» и «дороговизна бумаги».

Подчеркну: золотые стипендиаты, умницы-самоучки, честные экс-офицеры, глубокомыслящие женщины так себя не ведут. Не предательствуют выходцы из крестьян, даже бывшие капээсэсники, не лгут самостоятельно пишущие редакторы, не изворачиваются издатели с разумом, сердцем, волей и душой. «Сделанные в СССР» заочные двоечники и троечники журфаков вузов и академий заморозили работы: «Монетизация душ», «Десять заповедей негативным СМИ», «Рецепт от врунологии», «Испытание терпения», «Затмение законодательства, или “гениальность” всенародного обмана», «Сплочённые мужеством» и «Дорогами памяти». Они терзали, корректировали, сокращали, переделывали и искажали: «Безответное SOS!» (реквием экипажу АПРК «Курск»); быль Белорусского фронта «Орловский Ваня»; документально-художественную разработку о военных водителях «ЗиС»; очерк «Человек, пострадавший за доброту» о судьбе Е. Строева; 20-страничные архивные исследования «Чужая война» и «Кровь и слёзы Лейте» о военно-морских сражениях Японии и США на Тихом океане. Промолчу о сверхгодичном кощунстве над поданными мне мемуарами ветеранов…

Оголодавшие от собственной интеллектонесостоя-тельности граждане и девицы-мазурики, кликушествуя о патриотизме и героике, закрыли рубрики о любительском рыболовстве и природе Края Предков, в связи с чем «приказала долго жить» публикация не менее тридцати работ, предназначенных не газетам, живущим на народные деньги, а содержащим их людям. Принцип жизни простофиль при бюджете – «Прошёл день – и адью!» (пить, курить, интернетничать, сплетничать, сексоваться, кататься и рисоваться по бутикам в поиске еженедельных рекла-маторов и информационных «поддерживателей»). Зачем им вникать в историю и горе цивилизации?! «Живём-то единожды!»[5]

Новому обществу в лице продавцов газет и журналов под крышей муниципальной и некоммерческой собственности, псевдоиздателям без типографий «помешали» произведения: «Люди дивидендов», «Перегруженные самозагрузом», «За чертою цинизма», «Дети кабинетов», «Подставная», «Сон губернатора», «Здравоохранительная гадюка», «Госналог на воздух», «Вирус покорности», «Небопроходец» о Н. Поликарпове, «Ещё раз о фене, сленге и языке», «Рыночный тупик», «Псевдонимия», «По шпалам режима», «Разобщение родственности» и «По закону непонимания». Заголовки говорят сами за себя. Основной формат каждой работы – 2–3 машинописные страницы. Да всё одно: «неудобоваримо, не нужно, зачем вам это, безнадёжно устарело». «Жалеют» глаза читателей…

Поскольку предел невежества, хамства, цензорства и редакционной недалёкости налицо в анфас и в профиль, позволю себе как создателю назвать следующие творения, однотипно перекрытые по мотивам «рассохинской неугодное™». Люди спрашивают, почему не печатаешься, но остаются неопубликованными: «Писатель и власть», «Начинающим литераторам, поэтам, краеведам, историкам и драматургам», «Закулисье», «Под Андреевским стягом» (к 100-летию Русско-японской войны), «Бездорожник фронтов» (о джипе «Виллис»), «Небесные снайперы» (краткий боевой путь авиаполка «Нормандия – Неман»), «Вторая Голгофа» (о репрессиях православия), «Навстречу друг другу» (о патриотах и воинах Чечено-Ингушетии), «Тот самый “ГАЗ”» (об автоконструкторе В. Грачёве). Ждут своего часа икс социально-гражданские были, новеллы, юморески, мини-пьесы, эссе, зарисовки с натуры: «Бездна», «Героини переходов», «Жизнь у дороги», «Вне классики жанров», «Уж в мыле», «Проездом», «Война принципов», «Обогащение бедами», «Бизнес в опасности», «Последний поход “Бисмарка”», «Корпорация», «Инвестиции для дефолта», «Встречный мой», «На Дворянке», «Боцманюга», «Продажное слово», «Затянувшееся торможение», «Стена» и «Политическое позёрство»…

Не виртуальный, а натуралистический парадокс в том, что даже фантастика оказалась «невостребованной», несмотря на авторские иллюстрации к работам: «В ожидании чуда», «Год Гроз», «Жаболоиды», «Зов горизонта», «Излучение», «Дизайн Апокалипсиса», «Такутокана», «Рой», «Заговор», «Гибель столицы», «UFO – они же НЛО», «Союз Тьмы» и мн. др., в т. ч. широкомасштабный цикл «Королевство Олухания».

Выше было предупреждено, что представленное – всего лишь кроха, песчинка из общей наработки автора за последнее десятилетие, т. е. в период с 1993 по 2003 год. Нет смысла саморекламироваться далее, ибо поклонник, враг и читатель не в состоянии ознакомиться с этими и другими готовыми к печати разработками из-за порождения новых околофашистских табу. Буду готовить книгу, условно обозначенную как «ТОК». В неё войдут: «Рокировка заблуждений», «Правда под колпаком», «Стабилизация деградации», «По долгой оттепели», «Полчаса страха и счастья», «По зазимку», «В царстве туманов», «Вдали от рыбаков», «Вознесение бездарей», «Грязь юбилея», «Живущие невпопад», «Мосты в будущее», «Пыль в глаза по-русски» и «Неизбираемая платформа беспартийного гражданина “Каждому – по труду!”», а также «Революция бескультурья», «Давление», «Униженный литератор», «Секретариат», «Процентная нация» и «Абвер на Орловщине»…

Заключая вторую часть, не претендующую на попытку глубокого анализа торможения писательской деятельности чёрными слугами Падшего Ангела, вынужден констатировать общий знаменатель глумления над честными тружениками пера в России. Арифметика жизни была и есть не всегда такая, какой её привыкла видеть, ощущать, смаковать и эксплуатировать многонациональная и разношерстная толпа.

С укреплением демократических начал при всемобильности и показушной свободе слова в расстановке слагаемых общего жизнеустройства и правил общежития подспудно или платно сформировался монстр, схожий с пророчеством Рэя Брэдбери в его гротеске «451° по Фаренгейту». Каста нуворишей, вышедшая из спекулятивно-криминального дна, «читает» дензнак и порновидео, а красавицам от родительской породы-природы претит перезагруженность, когда легко ломаются маникюры и педикюры. Провайдеры[6] беспроблемья с карт-бланшем Сатаны, бесплатные почтальоны чужого благополучия, ассорти менеджеров и маркетологов прямо или косвенно хворают аллергией на чистый, а не посреднический труд. Инфекция поглотила общество круче СПИДа – противоядия нет и не будет ввиду массового желания не прозябать, а процветать оптом…

Великое и извечно униженное крестьянство стало ещё более осмотрительным и всё-таки осторожно начинает приторговывать земельными паями и жить арендной платой за счёт не везде добросовестных инвесторов. С самогоном и без него ему, крестьянству, некогда полемизировать: надо оперативно харчевать и отдавать часть «путинок» компьютерным андроидам и живородящим киборгам третьего тысячелетия.

Клонируя жестокость, скудоумие, бездушие и воинственное варварство армады тунеядцев на одного трудящегося, Человечество медленно, но верно деградирует в спазмах вооружённых и экологических катаклизмов, нарушая орбитальное и галактическое равновесие Солнечной Системы.

Такова работа бумеранга времени, плата за терроризирование и зомбирование себя, нелюбимых. Другими словами, часть пишущей братии и интеллигенции виновна в происходящем совсем не потому, что десятилетиями умеет оставаться слепой и глухонемой при здравии.

Часть III
Штрихи и методы стратегического планирования по выходу из кризиса

Хладнокровное наступление повсеместно атакующего капитала подразумевает довольно скорую и полную скупку механизмов «четвёртой власти». В перспективе ближайшего будущего зримо маячат повальная кастрация, бифуркация[7], рерайтерство[8]и катапультирование в подполье объективно-аналитических здравосозидающих СМИ. Уже сейчас многоликая оппозиция, радикалы и экстремисты, грамотные и неграмотные россияне лицезрят провластную и эротично-балаганную составляющую анекдотичных версификаторов, горе-шоуменов и фальсификаторов ежедневья. Последние вряд ли предстанут перед судом за дестабилизацию, извращённую этимологию, шовинизм, цинизм, хакерство, фашиоманию и пр. фортели…

Заслон подписному зомбированию и розничному околпачиванию видится в переводе 80 % газет и журналов под суровый контроль государства. Автор не призывает к возвращению эпохи страха, всюду проникающего цензорства и доносительства, но параллельно вышеуказанному необходимо реализовать нижеследующее:

1. Неограниченная и бесплатная публикация мемуаров ветеранов войн и участников исторических событий, фотографий и рисунков из личных архивов, а также неизвестного эпистолярного наследия предков.

2. Создание редакционных клубов «Круглый стол», где будут проводиться лекции, дискуссии и анализ злободневных вопросов современности с обязательным набором текстов по рассмотренной проблематике и принятым решениям.

3. Введение в ранг еженедельной обязанности редакционных выездов руководства СМИ в самые отдалённые поселения регионов, округов, республик и автономий.

4. Немедленное реагирование на визиты, телефонные звонки, заявления, жалобы и письма граждан, публикация материалов о принятых мерах по ежемесячной переписке.

5. Исключение просто личной перепечатки материалов, печатания столичных хохштаплеров и Кº[9] – у них достаточно СМИ для публикаций и беспроблемных гонораров.

6. Сократить полногазетную передачу полос и страниц студентам – у них ещё будут время, силы и возможности внести свой вклад в сплочение или развращение общества.

7. Привлечь к работе печатных СМИ, радио и ТВ религиозных деятелей, независимых экспертов, настоящих писателей и всех предпринимателей без исключения.

8. Узаконить строжайшую ответственность лидеров и местного руководства СМИ за нецелевое использование площадей газет и журналов, а также за провокации, опубликованную ложь, кверулянтство[10] и за превращение патриотично-исторических работ сограждан в макулатуру в одном экземпляре. Запретить уменьшение шрифтов…

Представленных пунктов более чем достаточно, для того чтобы общество росло в самосознании, творчестве и интеллектуальном наследии, видело собственные ошибки, смысл и цели жизни. Лучшим представителям разобщённой интеллигенции, честнее – её остаткам, предстоит жестокая борьба, даже война принципов, мнений, взглядов, позиций и версий, точек зрения и гипотез, трактовок и трудов.

Если же сверхразвитая трусость, лень и пороки будут прикипать к её телу рубашкой мобильного эгоизма и хитрющего приспособленчества «ради детей», если высокообразованные люди предпочтут отмолчаться – Мир станет свидетелем непоправимого упадничества России.

Жизнь продолжится. Эта «жизнь» будет жизнью органических и растительноядных, любящих алкоголь и наркотики инфузорий, живущих благодаря вандалистскому ограблению Планеты Земля, надкушенной вампирами и ведьмами Князя Тьмы.

Не пора ли отсечь голову межгалактической и многотысячелетней мерзости?

Апрель 2005 г., г. Орёл – командировки по России и странам СНГ, «По ухабам Отечества» («Путевые заметки»), из однотомника избранных произведений Виктора и Сергея Рассохиных «ТОК» (г. Орёл, типография «Труд», 3000 экз., 2006 г.).

Илья Рыжов

Родился и вырос в Коломне, окончил с отличием РАНХиГС. Кандидат в члены Интернационального Союза писателей. Публиковался в таких сборниках, как «Российский колокол», «Отражение. XXI век», «Самому себе не лгите», в литературном журнале «Прочтение» и др.

Сегодня игра

Долгожданный треск светофора. Начинаю движение, перехожу. Встречный поток людей проталкиваю плечами. Навстречу плывут злые, обиженные глаза, серые и безвольные. Идут вперевалку, шатаясь, как неваляшки, перешагивая через выступы пешеходного перехода. Треск светофора мельтешит. Ускоряю шаг, прыжки. И он окончательно замолкает.

После него слышится медленный твёрдый бой сердца. Сильный и напористый. На каждый удар – шаг. Выдох – на левую ногу. Сегодня игра. За стуком сердца просачиваются слова, исходимые откуда-то изнутри, – сегодня игра. Не ноги и не сердце ведут меня, а этот упорный и несгибаемый голос. Сегодня. Игра. Какая ещё игра, спрашиваю неуверенно себя. Какая игра?

* * *

Мы спустились на первый этаж, в коридоре суетились люди. Вахтёр тащил на себе запылённые носилки. Зрители пугались, прижимались к стенке и увлечёнными глазами, с разинутыми ртами наблюдали за развязкой. Наверное, они не пожалели, что пришли.

Майк лежал на площадке. Я заметил его незначительные изменения. Подвёрнутая нога чуть выпрямилась, но не до конца. Правой рукой он держался за голову, под которой виднелась красная лужица. Судьи беспомощно обступили его с разных сторон, смотрели на всё ленивыми, грустными глазами и без конца повторяли: «Нужны носилки, нужны носилки».

Команда соперников отошла к себе на скамейку, старалась не смотреть в ту сторону и пила из бутылок воду. Их тренер нервничал, тревожно мотался взад-вперёд, трепал себя за волосы, тёр шею…

Вахтёр помогал Лысу правильно уложить на носилки Майка. Я и забыл, что Лыс учился на врача. Профессиональной рукой он щупал пульс, заглядывал в зрачки и не показывал вида, что всё очень плохо. Он его подбадривал и просил сказать, что тот чувствует. Майк синими губами хватал воздух, и изо рта у него вылетали хриплые, скрипучие звуки: «Ничего, ничего не отдам, не отдам».

«Стёп, помоги мне», – крикнул мне Лыс. Я взялся за задние ручки носилок, он – за передние. На выходе Лыс повернулся в сторону скамейки противника и бросил им, что он о них думает: «Бараны, б… ь». (На самом деле на их форме были нарисованы бизоны.)

Их тренер остановился, секунду подумал и с хмурым взглядом продолжил нервный шаг.

Пока мы шли, рука Майка свесилась и слегка подскакивала.

Мы зашли в раздевалку. С моих времён она изменилась. Стала чище, просторнее. Провели вентиляцию, поставили шкафчики по всему периметру.

Лыс положил Майка на скамейки в центре комнаты и сказал мне приглушить свет. Да, сейчас по сравнению с моим временем в раздевалке было ослепительно светло.

Лыс обследовал тело Майка, руководил растерянной медсестрой, отборно ругал её. Майк, мне казалось, потихоньку приходил в себя, стал более вразумительно стонать, и в его глазах появлялся фокус. Вдруг он стал не отрываясь смотреть и слабым полусогнутым пальцем указывать на меня.

– Тише, тише. Куда собрался? Лежи. Хватит, сегодня игра твоя закончилась. А ты чего стоишь? – повернулся Лыс ко мне. – Скорую вызывай. Эти наверняка забыли.

Я достал телефон. Лыс что-то вкалывал Майку, медсестра накладывала шину на его колено. Когда она начала бинтовать, я заметил, что нога сына посинела. Словно тёмное ледяное море. Этим коленом он сломал планшетку тренера.

Пока звоню, прислушиваюсь к звукам за стеной. Глухо, доносится только что-то туманное, неразборчивое, будто из-под воды. С усилием разбираю отдельные звуки: едва долетают скрип кроссовок, короткие и сильные удары мяча, быстрый «ши-ик» сетки, свисток судьи, звонкий, острый, и раскатистая сирена, похожая на тромбон. Но звуков игры нет.

После сирены долетают писклявые крики детей. Ярое завывание тренера… Трибуны зависли в немом безмолвии. Звуки игры закончились.

Мы переглядываемся с Лысом, читаю в его глазах понимание и одновременно недоумение.

Майк лежит расслабленно, правой рукой закрыл глаза. Я хочу взглянуть на него, поддержать его, понять, что он чувствует… Давно мы не виделись. У него появился легкий пушок на верхней губе. Хочу прикоснуться к его руке. Вернее, я понимаю, что он чувствует, я хочу поддержать его в его первом обидном поражении. На некоторую долю, можно сказать, мы стали ближе, роднее. Я хочу поздравить его с новым опытом, важным и неизбежным. Делаю пару неловких шагов к нему и останавливаюсь… Пристальнее вглядываюсь в него и замечаю, как слеза скатывается по его щеке тонкой прозрачной струйкой. На сегодня игра была закончена. И кажется, что не только на сегодня.

В раздевалке появились медики. Коротко похвалили работу Лыса, взялись за носилки и понесли. Лыс вдогонку им что-то говорил, расталкивал всех и шёл следом за пострадавшим. Майк лежал в той же позе, правой рукой закрывал глаза, а левая свешивалась и подскакивала. Мне показалось, что чересчур безвольно.

Я шёл позади них. Заглянув в зал, заметил табло – 88:87 (как же быстро развалилась наша команда). За одну секунду можно выиграть игру. До конца финальной сирены шансы на победу обеих команд равны. Одиночки могут вытащить игры, но не целые чемпионаты…

В конце прохода стоял лупоглазый мальчик. По его круглому лицу обильно текли слёзы, губы дрожали, и он без конца хлюпал носом. Тут я понял, что он – мальчик, который никогда не заиграет в баскетбол, который никогда не допрыгнет до кольца (3,05 метра), который если и захочет бросить мяч в корзину, то станет посмешищем, – не пропустил ни одной игры моего сына. Этот мальчик знает каждое движение моего сына, каждый его приём. Он верил в него и любил его так искренне и нежно, что сам криво вышил на футболке номер семнадцать и инициалы моего сына: I. М. 17. А в своей комнате, оставшись один, представлял себя на площадке и пытался повторить броски в прыжке, как мой сын. И он радовался, на душе у него становилось так тепло, и на одну секунду, мнимую и мимолётную, он чувствовал себя сильнее, чем он есть, выше, чем он есть, и… лучше, что ли, чем он есть.

Сына выносили на носилках из комплекса. Мальчик провожал глазами кумира как несостоявшуюся мечту.

Пронзительная сирена скорой. Она жужжит и жужжит. Металлический звон от носилок, глухие хлопки дверьми. Майк лежит неподвижно. Когда его поднимают, он слабо поворачивается ко мне. Мы вновь встречаемся глазами. Как часто мы сегодня смотрели друг на друга, но так ни разу и не сказали друг другу ни слова… Хотя нет, сказали. Мы часто говорили. И сейчас в его взгляде, беглом, косом, я улавливаю его тихий хриплый шёпот: «Ну вот и всё, мы с тобой…»

Дверь скорой захлопывается, и она быстро уезжает. Сирена становится тише, постепенно растворяется в пространстве и окончательно замолкает. Затем приходит пустота. Стараюсь прислушаться, чтобы уловить хоть какие-то звуки. Но ничего нет. Никакого голоса не слышно.

Сегодня игра закончилась.

Павел Савилов

Родился в 1963 году. Окончил Воронежский государственный медицинский институт им. Н. Н. Бурденко (1986). Сельский врач. Работает в одной из районных больниц Тамбовской области.

Член Российского и Интернационального союзов писателей. Лауреат литературных премий: им. М. А. Булгакова (поэзия), В. В. Набокова (поэзия), М. Ю. Лермонтова (поэзия). Лауреат литературного журнала «Сура» (г. Пенза) в номинации «Поэзия» за 2018 год. Лучший писатель года (2015–2019) по версии Интернационального Союза писателей. Член жюри Всероссийского открытого ежегодного конкурса «Проба пера» для учащихся и преподавателей.

Поджигатели, или Расстрел в кремле
(на одноимённую картину В. В. Верещагина)

Наследство их из рода в роды
Ярмо с гремушками да бич.

А. С. Пушкин

Висят дымы над русскою землёю
Их раздвигает солнце головой,
Смотря, как расправляется с Москвою
Пожар своею огненной рукой.

Горят дворцы, мещанские лачуги,
Взрываются военные склады,
И мечутся по улицам в испуге
Чужие исполнители войны.

Московский Кремль, глядя на это горе,
Безмолвное величие хранит,
Сжимая ружья на его подворье,
Строй гренадеров Франции стоит.

А перед ними, место занимая,
Не чувствуя прохладу от реки,
Своею кровью землю окропляя,
Лежат в различных позах мужики.

Беседуя поодаль, офицеры
Бросают взгляды на проём ворот,
А там конвой, ступая шагом мерным,
Ещё несчастных на расстрел ведёт.

Они идут, в руках сжимая шапки,
Крестясь на золотые купола.
Из-под рубах, изодранных на тряпки,
Побитые виднеются тела.

О, Русь моя, церквами ты покрылась,
Да только снова множатся грехи:
Опять богатым сотворяя милость,
На смерть идут покорно бедняки!

Где те, которые приказ отдали страшный:
Дома сжигать в оставленной Москве?
В своих именьях восседают важно,
Спокойно рассуждая о войне.

Что им народ? Овец покорных стадо,
Их можно резать, продавать иль стричь.
А кто не сделает, как им, дворянам, надо, —
Петля на шею, кандалы да бич.

Четвёртый месяц бедствием объята,
Россия изнывает от войны,
Где, защищая собственность богатых,
Идут на смерть их русские рабы…

Уж двести лет с поры той миновало,
Но тихо стонет русская земля,
Теперь под гнётом мирового капитала —
Хозяина продажного Кремля.

Журавли летят
(на одноимённую картину А. С. Степанова)

Счастливый народ! Ни науки, ни неги
Не ведают в детстве они.

Н. А. Некрасов

Давно покинул март свои владенья.
Сменив его, апрель вовсю царит,
И, как мужик, очнувшись от похмелья,
Весенний лес на небеса глядит.

Ещё не слышно трелей соловьиных,
Не тронул плуг помятый лик полей,
А на лугу с зелёною щетиной
Играет стайка маленьких детей.

И пусть теплом ещё земля не дышит,
Щекочет холод пятки ног босых,
Но лес весенний с удивленьем слышит
Задорный смех детишек озорных.

Но вдруг замолкли, присмирели дети,
Подняли головы, вставая от земли,
Глядя туда, где в ярко-синем свете
Летели по небу, курлыча, журавли.

Простор лазури клином разрезая,
Летела стая, ровный строй храня,
Не зная, что за нею наблюдают
С земли внимательные детские глаза.

И этому была одна причина,
Банальна очевидностью своей:
Герои этой девственной картины
Впервые видели летящих журавлей.

Но вот исчезли птицы за рекою,
Оставшись точкою в сияющей дали,
Лишь эхом разносилась над землёю
Их песнь о родине: курлы, курлы, курлы.

Замолкла песня, и проснулся ветер,
Рукой небрежно тронув водоём,
А на лугу стояли молча дети,
И, глядя в небо, каждый думал о своём.

Проводы покойника
(на одноимённую картину В. Перова)

Савраска увяз в половине сугроба.
Две пары промёрзлых лаптей
Да угол рогожей покрытого гроба
Торчат из убогих дровней.

Н. А. Некрасов

Зимнее утро. Мороз пробирает.
Ветер снежинки над полем несёт.
Лошадь, дорогу в снегу пролагая,
Сани к погосту с деревни везёт.

В старом тулупе, не спавши две ночи,
Баба-возница понуро сидит.
Из неотёсанных досок сколочен
Гроб на санях, чуть рогожей прикрыт.

Девочка рядом, его обнимая,
К доскам прижалась своею щекой,
И то и дело она повторяет:
«Тятенька, тятенька, тятенька мой».

В шапке мохнатой, в тулупе отцовском
Брат на санях, руки спрятав, лежит,
Взгляд у него не по-детскому взрослый,
А подбородок по-детски дрожит.

Лошадь понуро по снегу плетётся,
Женщина вожжи сжимает рукой.
Сердце в груди учащённое бьётся:
Умер кормилец! Что будет с семьёй?!

Дома остались ещё малолетки.
Старшие с ней провожают отца.
«Бедные, бедные, бедные детки», —
Баба твердит про себя без конца.

Шлёт им судьба нищету и разлуку.
Старших ей в люди теперь отдавать
И, подавляя душевные муки,
Младших детей подаяньем спасать…

Эх ты, Россия, рядишься в державу,
Делая ставки опять на штыки.
Глянь, в деревнях не по Божьему праву
Мрут, словно мухи, твои мужики.

Кто – от работы тяжёлой, несносной,
Кто – с безнадёги упившись вином.
Может, опомнишься, Русь, ведь не поздно
Паузу сделать в стремленье своём.

Чтоб вымирать перестали деревни,
Как и в стране православный народ,
А для правителей стала бы первой
Дума о том, как он нынче живёт.

Впрочем, прошу я, читатель, немного:
Лишь проложить к милосердию мост,
Чтобы для русских исчезла дорога:
Роды в мучениях – рабство – погост.

Чаепитие в Мытищах
(на одноимённую картину В. Перова)

И пошли они, солнцем палимы,
Повторяя: «Суди его Бог!»

Н. А. Некрасов

Июньский день. Ползёт к зениту солнце.
Царит кругом цветочный аромат.
Трактир в Мытищах распахнул оконца,
А в палисаднике его столы стоят.

Цветною скатертью один из них накрытый,
Его венчает медный самовар.
Стакан стеклянный. Чай, в него налитый,
Чуть испускает ароматный пар.

Тот стол один сегодня занимает
(Персона важная по должности своей),
От праведных трудов здесь отдыхает
За чаепитьем местный архирей.

И, развалившись в кресле деревянном,
На край стола свой выложив живот,
Сидит священник в чёрном одеянье,
Из блюдца чай неторопливо пьёт.

А позади, стремясь быстрей напиться
(Того гляди, владыка подзовёт),
Монах-келейник тёмную водицу
В себя глотками, обжигаясь, льёт.

Как в масле блин, блестит лицо святоши,
Стекает пот по рыжей бороде.
Он в мыслях благостных. Мешать ему негоже.
Как вдруг пред ним являются – о Боже! —
Два нищих с улицы. Эй ты, служанка где?

Один из них – слепой солдат-калека
(Войной истерзан русский богатырь),
Шинель на нём – подруга четверть века.
А рядом с ним – мальчишка-поводырь.

Блестит «Георгий» на сукне потёртом,
Медали две ютятся рядом с ним.
Солдат, рукой костыль сжимая твёрдо,
В молчанье замер, голодом томим.

Босой парнишка, в порванной одежде,
Смиренно свою голову склонил,
Снял шапку старую и с робкою надеждой
Её для подаянья предложил.

«Ради Христа, подайте, добры люди», —
Слезливо детский голос прокричал.
«Для попрошаек здесь не место будет», —
В ответ служанки окрик прозвучал.

И, вторя ей, от зноя изнывая,
В себе брезгливость силясь побороть,
Священник, чай из блюдца попивая,
Пропел уныло: «Вам подаст Господь».

Немного нищие в молчанье постояли
И, повернувшись, тихо побрели.
Позванивали изредка медали,
Что у солдата были на груди.

Шумел листвою придорожный тополь,
Слепой солдат устало ковылял,
А память воскрешала Севастополь,
Что восемь лет назад он защищал.

В который раз картины боевые
Его терзали, болью ран горя,
Как он ходил в атаки штыковые
За Бога, за Россию, за царя.

Держа рукою за плечо мальчишку,
Кто вёл слепого, меря свой шажок.
Он говорил, тому чтоб было слышно:
«Бог им судья, ты не горюй, дружок…»

Беспечно солнце из небес светило.
В трактир ввалилась шумная толпа.
А в палисаднике, как новое кадило,
Блестела рожа рыжего попа.

Ноябрь
Элегия

Дни поздней осени бранят обыкновенно,
Но мне она мила, читатель дорогой,
Красою тихою, блистающей смиренно.
Так нелюбимое дитя в семье родной…

А. С. Пушкин

Забрезжил чуть рассвет. На сонные поляны,
Где жёлтую траву припудрила роса,
Поднявшись от воды, пошли гулять туманы,
Прибрежные кусты их скрыла полоса.

Круг меряет земля в своём движенье вечном,
И вот уже восток надел платок зари.
Стремится вдаль река полоской бесконечной,
Бледнеют лики звёзд в космической дали.

Светлеет небосвод, внимая лику солнца,
Что медленно встаёт над спящею землёй.
Мерцают в камышах лесных озёр оконца,
Да облаков толпа проходит стороной.

В дубравах тишина. Не слышно птичьих трелей:
Пернатые давно отправились на юг.
И только строгий взгляд седых столетних елей
Смущает нагота безлиственных подруг.

Ноябрь царит вовсю. Декабрь ещё далече.
Октябрь ушёл давно с дымами от костров.
Застыли у реки осины, словно свечи,
Средь пёстрого ковра упавших с них листов.

Как море, синева бушует над землёю,
Но солнечных лучей не радует тепло.
Прильнула к берегам река своей волною,
Глядя, как ивы к ней склонились тяжело.

В округе ни души, пустынно, безглагольно,
Не слышен шум толпы и дикий рёв машин.
Как дышится легко средь этого приволья,
Где ты в одном лице и раб, и господин.

Здесь мысли в голове приводятся в порядок,
Мятежная душа находит здесь покой,
Когда среди берёз, стоящих стройным рядом,
Проходишь не спеша, шурша сухой листвой.

Вечер на Неве

Люблю тебя, Петра творенье,
Люблю твой строгий, стройный вид,
Невы державное теченье,
Береговой её гранит…

А. С. Пушкин

Уходит дивное светило,
День забирая за собой.
Лицо Невы позолотило
Своей волшебною рукой,
А золотистою каймою,
Чуть приукрасив облака,
Глядит, как катится волною,
Мечтая стать рабой морскою,
В своём течении река.

Вдали воздушный шар летает,
И в полудрёме Летний сад,
Шпиль Петропавловки сверкает,
Смотря, как плавится закат.
Мох надевая, бастионы,
Смирившись с участью своей,
Стоят, как римские колонны,
Храня наследье залов тронных —
Останки русский цесарей.

И, крепостной собор венчая
Под небом бархатно-седым,
Державный крест рукой сжимает
Золотокрылый херувим.
Послушный ветра дуновенью,
Он, словно сеятель добра,
Достался городу с рожденья,
Чтобы под чаек песнопенье
Следить за детищем Петра…

Но ход времён неумолимый,
Не повернуть его назад.
Исчезло дивное светило,
Ночь накрывает Петроград.
Гранитный берег покидая,
Иду, не видя за собой,
Как, крест рукою обнимая,
Другой меня благословляет
Парящий ангел над Невой.

Елена Тверская

Родилась в семье военнослужащих. Детство прошло в военных городках Средней Азии. В первый класс пошла в Венгерской Народной Республике. Оканчивала школу уже в Советском Союзе. С семи лет начала писать первые стихи. В юности увлеклась бардовской песней.

В 1993 г. получила диплом об окончании Уфимского нефтяного института, работала инженером.

В 2003 г. – переезд в Москву, смена рода деятельности, профессии, творческий поиск. Поэзия продолжает занимать главное место в жизни, в душе.

В 2017 г. малым тиражом издан сборник стихотворений «Моя душа» в издательстве «Эдитус», г. Москва.

2021 г. – номинант I Международного фестиваля русскоязычной поэзии «Поэт года», лауреат III степени Международной литературной премии им. Шарля Бодлера.

Корни

Много лет, раскинув ветви,
Дуб стоял.
Наливаясь соком, крепли
Листья, как металл.

Сколько раз пытались бури
Дуб сломить
Да шальные вражьи пули
Покорить.

Сколько раз тот дуб ломала
И трясла беда,
Но в бессилье отступала
Злая мгла.

И стоит, расправив ветви,
Великан.
Пусть останутся все беды
Где-то там.

Корни вглубь уходят
Далеко,
Жить на свете белом
Нелегко.

Нелегко, но нужно
Устоять,
Ветви не сломать,
Но удержать.

Перезвон

Колокола осенние
звонят по осени…
А осень молится…
платок не сбросила,
Зарей умоется…
Сентябрь радует,
Одетый зелено.
Лист редкий падает
И кружит медленно.

И перезвон колышется
Над вековыми клёнами,
И сразу легче дышится
Под сводами зелёными.
Знать, осень лето жалует,
Продляя луч от солнышка,
Теплом живое радует,
И маковкой, и зёрнышком.
Проявит милость небушко,
Не запорошит хлебушко,
Есть корм, а значит, птицы,
И осень веселится!
Под трели колокольные
Все мы – как птицы вольные,
Душой освобождаемся
И к жизни возрождаемся
Весною или осенью,
Зимою или летом.
Мы звон об этом спросим ли?
А может, не об этом.

Осознанность

Сколько лет ещё осталось?
Мы не знаем: мало, много?
И нет-нет, а вспомнишь Бога
И всё, что ему досталось.

Может, за грехи какие
Жить отпущено так мало?
Ты живёшь, как все другие,
И вот вдруг тебя не стало.

И не знаешь, что творится
На Земле, что ты оставил,
Ничего тебе не снится,
Никаких не знаешь правил.

И обидно, что не будет
У тебя земного счастья,
Солнце утром не разбудит
После долгого ненастья.

И когда вот так внезапно
Ты на эту мысль наткнёшься,
Словно сгорбишься, споткнёшься,
Ноги понесут обратно.

Убежать бы, отдалиться
От судьбы, от злого рока,
В жизни, в жизни раствориться,
Чтоб увязнуть в ней глубоко,

Чтоб ничто нас не сумело
Оторвать от жизни разом,
Чтобы мы смотрели смело,
Чтобы жил наш светлый разум.

И весною на опушке
Не хотелось бы просить,
Чтоб гадала нам кукушка,
Сколько лет осталось жить.

Ты раскидываешь руки,
Веришь, что готов вполне
Претерпеть любые муки
Ради жизни на земле.

Ты срываешься и мчишься
Неизвестному навстречу,
Ты безудержно стремишься
Под удар подставить плечи.

В чём загвоздка, где разгадка,
Как открыть земную тайну?
От бессилия несладко,
Но ты бьёшься неустанно.

Где найти ума и силы,
Чтоб продлить существованье?
Вянет то, что так красиво,
Гаснет медленно сознанье.

Всё родится, расцветает,
Срок положенный живёт,
Но, отжив, не умирает,
Просто быть перестаёт.

И за этот срок короткий
Нужно всё суметь прожить,
А родившиеся строки —
Осознать и воплотить.

И пускай дано так мало,
Нам хватает до конца
Счастья, горечи, обмана
И жестокого свинца.

Да, осталось нам немного,
Наша жизнь не вечность – миг!
Пусть надеется на Бога
Дряхлый и седой старик,

Пусть лелеет терпеливо
В сердце тайную мечту,
Что живут в раю счастливо.
Я подобного не жду.

Нужно всё успеть до края
И без жалости к себе
Вдруг заплакать, умирая,
По оставленной земле.

И не будет выше счастья,
Если в наступившей тьме
Разразит земля ненастье
И заплачет о тебе.

Жизнь и песня

А жизнь у человека – словно песня,
И кто как хочет, так ее поёт,
Но у кого-нибудь мелодия чудесна,
А у кого-то всё наоборот.

Бывает песня правильной и ладной
И вдруг бесследно с автором уйдёт,
Бывает содержание нескладным,
Но почему-то в душу западёт.

А жизнь, как песня, длинной не бывает,
И как легко всё взять и оборвать.
А люди часто песню забывают,
Другую начинают напевать.

Людей таких в друзья не выбирают,
Их фальшь страшна своею простотой,
Они неискренни, они всю жизнь играют,
Они богаты лживой красотой.

А жизнь у человека – словно песня,
И кто как хочет, так её поёт,
И пусть чужая песня интересней,
Зато своя вовек не подведёт.

А жизнь, как песня, только раз родится,
И если жизни суждено сгореть,
То остаются на земле большие птицы
И наши песни продолжают петь.

Метелица

Заснежило, завьюжило,
Морозом заскрипело.
Всё вынесло, всё сдюжило
Израненное тело.

С хрустальным звоном проседи
Снежинок стая ветреных
Сдувает краски осени
С любимых губ обветренных.

Ресницами окутаны
Глаза зелёно-синие,
Немного кудри спутаны
Под тонким слоем инея.

И кажется… и чудится…
И всё сильней мечтается…
И что-то даже сбудется…
И кое-что останется…

И вроде бы безделица —
Простая смена времени,
Но радует метелица,
Спасая нас от бремени
Осеннего уныния,
От серости и сырости.

И с этим чувством ныне я
Хочу духовно вырасти.

Заснежило, но солнечно!
Завьюжило, но весело!
Рассталось сердце с горечью,
На грусть замок повесило.

С любимых губ нечаянно
Слетело слово «Милая!».
Борясь с собой отчаянно,
От радости застыла я.

Колокольный звон

Звон колоколов хрустальный
Растворился среди нас,
Не весёлый, не печальный,
Словно души наши спас.

Монотонный звук небесный
Проникает прямо в кровь,
Насаждая повсеместно
Мир, и радость, и любовь.

Колокольный звон – спасенье
Для тоскующей души.
Только, душу постепенно
Открывая, не спеши.

Дай войти тихонько звону
В сердце, разум… И слегка
Тело выдохнет со стоном
Очищенье от греха.

Лето

Отступили холода
Наконец-то!
Не могу на лето я
Наглядеться!
Не могу теплом его
Надышаться!
До чего же хорошо
Искупаться,
Полежать на берегу,
Солнце светит!
Пить прохладную росу
На рассвете.
А потом упасть в траву
И забыться.
Может, сказка наяву
Мне приснится?
А чуть-чуть глаза
Приоткрою —
Золотая стрекоза
Надо мною.
Стройный синенький цветок
Мне кивает,
Несомненно, василёк
Что-то знает.
Только тайну от меня
Он скрывает,
Искры синего огня
Рассыпает.
Я ромашку попрошу —
Не откажет!
Как жила и как живу —
Всё расскажет!
Пусть ромашка лепестки
Отрывает,
Что мне встретится в пути,
Погадает.
Нагадает мне добра,
Засмеётся!
Словно маленькое ласковое
Солнце!
Я ромашку не сорву
Для букета,
Пусть согреет жизнь мою
Добрым светом.
Уходя, смахну жемчужину —
Слезинку,
Поцелую в золотую
Серединку.
Лето, лето, как тобой
Не согреться,
Ты наполнишь добротой
Моё сердце!
Заискришься разноцветным
Пожаром —
Всё покроется чудесным
Загаром.
Ты накопишь мне
Здоровья и силы,
Чтоб зимой я о тебе
Не просила,
Чтоб зимой я о тебе
Не жалела,
Чтоб зимой я без тебя
Не болела.
Я о лете много песен
Спою,
Я стихи про чудо-лето
Напишу.
Пусть все знают, что на свете
Я живу
И на лето наглядеться
Не могу!

Об упущенном

Мне кажется, я вечность не писала.
Мне кажется, что минуло так много.
Так много упустила, не сказала,
Закрыла дверь, не преступив порога.

Я у окошка, а окошко – настежь.
Уже стемнело, и тепло…
Постой, мгновенье!
Я нахожусь в неведомой мне власти,
И власть природы мне несет успокоенье.

Закрыть глаза, и воскресить всё снова,
И снова стать рабыней музы властной.
Всё в этом мире так мне близко и так ново,
Что оставаться не могу я безучастной.

Не надо громких слов, толпы, оваций, зала,
Не надо разум жечь несбыточной мечтой.
За то, что упустила, за то, что не сказала,
Платить – не расплатиться всей жизнью, всей душой.

Стилист

Зима пытается вернуть
Свои права и полномочья,
И засыпает санный путь,
Снегов раскидывая клочья.

Посеребрила седина
Деревьев спутанные косы.
Не устаёт стилист зима,
Природе делает начёсы.

Петляет тропочка «след в след»
И убегает вдаль, в сугробы.
Мороз кряхтит, как старый дед,
И на носы всем ставит пробы.

Рождество

– Мама, мамочка, ты веришь в волшебство?
Расскажи, откуда к нам летят снежинки?
– Новый год, сыночек, – это торжество!
Ёлочка, подарки, мандаринки!

Дед Мороз к нам едет на санях,
И за ним летит снежинок стая.
Родились они на небесах,
Чтоб растаять, землю покрывая.

– Мама, мамочка, ты веришь в Рождество?
– Ну конечно, верю, милый ангелочек!
Силу и надежду нам даёт оно!
Это чудо! Верь в него, сыночек!

Кружева

Навеяло, навеяло…
Взгрустнулось невзначай.
Во что я прежде верила,
Остыло, словно чай.

Повеяло, повеяло
Средь осени весной.
Все, что давно посеяла,
Восходит над землёй.

Когда в Него поверила,
Открылась жизни суть.
Догматы все проверила
Сама, не как-нибудь.

Просеяла, отсеяла
И грязь, и шелуху.
Что искренне лелеяла,
Рвалось как на духу.

Судьба опять затеяла
Со мной свою игру.
Душа в полёте реяла,
Парила на ветру.

Я новые содеяла
Слова, как кружева.
Развеяла, развеяла
По миру – и жива.

О чём пишу

Сказал однажды мне поэт:
«Что вижу, то пишу».
Мне нужен был его совет,
Но больше не спрошу.

Весь этот дивный парафраз
Забылся в суете.
Словарный полнился запас,
А все слова – не те.

Понять я долго не могла
Свой внутренний протест.
Внутри меня работа шла,
Слагался манифест!

Сказал: «Что вижу, то пишу».
Застал меня врасплох,
Как будто воздухом дышу
Привычно: выдох-вдох.

В словах обыденность скользит,
Обязанность, тоска,
Как будто из щелей сквозит.
Покрылась льдом рука.

И наконец пришёл ответ.
Его провозглашу
Как мой девиз, как мой завет:
«Что чувствую – пишу».

Непогода

Люминесцент от фонаря
Сквозь ткань прозрачную сочится
И свет рассеивает зря:
Мне всё равно давно не спится.

В луче фонарном виден дождь,
И ветер рвёт шальные струи,
А осень – краснокожий вождь —
Ковёр из листьев стелет всуе.

Голубоглазую луну
Пленила туча дождевая.
В её объятьях, как в плену,
Луна застыла, неживая.

И непогода разошлась:
Во тьме косматые волокна
Дождя сплелись, взметая грязь,
И ветви застучали в окна.

Не сплю и слушаю природу,
Малейший звук её ловлю.
Я принимаю непогоду,
И понимаю, и люблю.

Люминесцент от фонаря —
Он на рассвете потускнеет.
Сквозь тучи крадучись, заря
Блеснёт, край неба заалеет.

И невозможно удержать
За горизонтом лучик солнца,
И нужно просто принимать
Всё, что стучится к нам в оконце.

Шалун

Внезапный танец ветра-вихря,
Вдруг задрожали небеса.
Огромная земля притихла,
Вся в ожидании дождя.

А он, лукавый, своенравный,
Всё что-то медлил, выжидал.
Мне показалось, с тучей рваной
Он мимо города промчал.

Мне было грустно и обидно.
Я, как земля, ждала дождя,
А он сбежал, сбежал постыдно.
Ему нет горя, он – вода.

Мне было грустно и обидно…
И вдруг полил!
Шалун!
Дитя!
Он поиграл: хотел, как видно,
Здесь позабавиться шутя.

Он был совсем ещё ребёнок,
Пускал по лужам пузыри.
Он был прозрачен, хрупок, тонок,
Но не жалел своей воды!

И напоённая земля
Вздохнула радостно, глубоко,
А туча позвала дитя,
Призывно громыхнув далёко.

Рифма

То близко сердцу моему,
Что чувств палитру освежает,
И тело, как по волшебству,
Меняется и побеждает!

И строен стан, и ясен лик,
Спокойствием наполнен разум.
Огонь любви в меня проник
И охватил всё тело разом!

Бегу на крик, лечу на свет,
Мерцая до изнеможенья.
Среди бесчисленных комет
Моё запомнится движенье.

Среди житейской суеты
Ищу-стараюсь корень жизни,
Ещё не сожжены мосты,
И далеко ещё до тризны.

Пером легко рука владеет,
Владеет рифмою душа,
И, дай ей Бог, всех вас согреет,
И не возьмёт с вас ни гроша.

Берёзка

Растёт берёзка под окном
Натянутой струной,
И в этом облике родном
Я вижу облик свой.

Свисают веточки с ветвей,
Нежна листочков гладь.
Среди дубрав, среди полей
Дай, Боже, простоять!

И в этой стройной красоте
И сила есть, и стать.
Я посажу на высоте
Берёзку втайне, в тишине
И буду поливать!

Магия

Программирую,
программирую
Организм на добро,
медитирую,
Происходит души адаптация,
апробация, реализация,

Созерцание, расслабление,
Чистой крови по венам движение,
Мантра, исповедь, гармонизация,
Душ слияние, стабилизация,

Новый взгляд, новый вдох,
исцеление,
Вспышка света дарует прозрение,
Белый лист и перо – искупление,
Рифмы магия – отдохновение.

Маме

Мамы нет… Но всё ж она живёт.
Что-то ведь должно во мне остаться:
Её голос – он во мне поёт,
Её сны – они ночами снятся.

Мамы нет… Но если говорю,
Думаю и что-то вспоминаю,
Я в себе её манеры нахожу,
Я в себе её привычки замечаю.

Как она, стихи легко пишу,
Как она, их людям посвящаю,
Как она, играю, и пою,
И вторую партию веду,
Как она, укрывшись, засыпаю.

Постепенно всё уходит навсегда,
И черты её стираются так больно,
Только тонкая, изящная рука
Помнится мне вольно и невольно.

Вспоминаю её всю до мелочей,
Каждый ноготок на тонких пальцах,
Розоватую от солнечных лучей.
Ничего с ней можно не бояться!

Тёплая и нежная ладонь
Вся в моей ладошке умещалась.
Нет ни у кого руки такой,
Только у меня она осталась.

Мамы нет… Но всё ж она живёт.
И всё то, что мамой мне даётся,
В моих детях мамой прорастёт,
В моих внуках мамой отзовётся.

Объятия

Когда мне будет очень плохо,
Ты обними меня за плечи,
Слова не собирай по крохам,
Гаси в молчанье их, как свечи.

Ты помоги мне стать взрослее,
Чтоб разум чувства превозмог,
Ты помоги мне стать смелее
Среди людей и их тревог.

Ты помолчи, чтобы открылась
Вся мудрость истины твоей,
Всё то, что лишь ночами снилось,
Всё то, что мёрзло у дверей.

Чтоб я, несчастная и хрупкая,
Могла с тобою постоять,
К тебе прижавшись, носом хлюпая,
И жизнь сначала понимать.

Когда мне будет очень плохо,
В один печальный, хмурый вечер,
Ты обними меня за плечи
И ничего не говори.

Ночь

На город опустилась ночь,
Легла прозрачной паутиной.
Мне ночь пытается помочь
Расправиться с дневной рутиной.

Мелькают тени за окном
В экстравагантном танце ветра,
Окутав мысли полусном
И погружая в мягкость фетра.

Дрожат ресницы в забытьи,
Ловя чудесные виденья,
И разум будет взаперти
До утреннего пробужденья.

Хозяйка-ночь в свои права
Пусть ненадолго, но вступила
И сумрачные покрова
На город тихо постелила.

Её дурманящий туман
Не вечен, поутру растает.
Меня ждёт свежий круассан,
И чашка кофе остывает.

Мелодия осени

Проходит лето, унося пору счастливую.
Я думаю о том, что время не вернёшь.
Тогда уж очень хочется мне спеть мою любимую:
«Когда роняет капли первый дождь…»

Напев услышав, дождь в окошко просится,
Стучит мне в такт, как будто бы дразня.
Унылый ветер за листвою носится,
Мне подпевает грустно, дождь – звеня…

Вот так поём: то трио, то дуэтом,
То в голос, а то песня чуть слышна.
И благодарна очень я поэту,
Который сблизил ветер, дождь, меня…

Допета песня, за окошком осень,
А дома так уютно и тепло…
Дружок мой – ветер так же листья носит,
И мокрый братец-дождь стучит в окно.

Утро

Какое утро! Тишина.
А от берёз прохладой веет.
Бреду по улице одна,
А мир от солнца молодеет!

Я погружаюсь в птичье пенье,
В прозрачном воздухе тону,
И в звонком-звонком настроенье
Я людям: «Здравствуйте!» – кричу.

А солнце выше, выше всходит,
И я его лучи ловлю,
Улыбка с губ моих не сходит,
Я в этот миг весь мир люблю!
Какое утро! Тишина…

Осенняя пора

Не знаю, чем меня околдовала
Невзрачная осенняя пора,
Как будто нитью тоненькой связала
Листвы желтеющей прохладу и меня.

Не знаю, чем и как околдовала,
Но мне близка её святая грусть.
Быть может, эта грусть и вдохновляла,
Когда, бывало, за стихи возьмусь.

Прозрачная, искристо-золотая,
Чиста, как родниковая вода.
О, осень! Пушкину – сестра родная,
А мне – источник моего добра.

Мне – тайный друг, хранитель всех секретов,
Ты всё поймешь, и ты же всё простишь.
Не спросишь ни о чём, не дашь совета,
Лишь горестно вздохнёшь и помолчишь.

Бреду по улице, в карманы спрятав руки,
Склонилась голова, приподнят воротник,
Но мне не холодно, я вслушиваюсь в звуки,
Которыми природа говорит.

Не знаю, чем меня околдовала
Невзрачная осенняя пора,
Но как бы мне её недоставало,
Когда б на свете я и не жила.

Осенний лес по-стариковски дремлет,
Осенний ветер ластится, шурша.
Во всём, чем осень украшает землю,
Осенняя мелодия слышна.

Дождик

Собираю дождь по капле
В мокрую ладошку,
На одной ноге, как цапля,
Прямо на дорожке.

Лужи все пересчитаю,
В каждой – солнце, небо, ты.
И иду, не наступаю
На опавшие листы.

Дождь шуршит, не умолкая,
В разноцветье голубом.
Я зонта не раскрываю,
Хоть иду с одним зонтом.

Собираю дождь по капле
В детскую ладошку,
И опять стою, как цапля,
В детстве на дорожке.

Дождь осенний,
Дождь последний,
Тёплый, золотистый.
Надевает дождь осенний

На меня монисто.
И опять иду, считаю
Лужи на своём пути.
Только зонтик раскрываю,
Я ведь в детстве так, почти.

XXI век

За сутки липкий, мягкий снег
Припорошил и грязь, и слякоть.
В наш бурный двадцать первый век
Щи не хлебает рваный лапоть.

Размеренно, чеканя шаг,
Прогресс шагает по планете,
Свой гордо развевая флаг.
За ним несутся наши дети,

То побыстрей, то тормозя,
Круглогодично и циклично.
И отставать от них нельзя,
Нельзя метаться хаотично.

Рациональность, естество
Природе космоса присущи.
Мы чувствуем своё родство
И с небесами, иже с сущим.

На смену лету и теплу
Зима колючая приходит,
Берёт лопату и метлу,
Порядок свой везде наводит.

Позёмка медленно змеёй
Под полы шубки заползает.
Вприпрыжку мчат года за мной,
И даже шубка не спасает.

Многоэтажные дома
От холодов оцепенели,
И окна светом допоздна
Сигнализируют метели.

Сигнализируют о том,
Что холод летом обернётся,
Что на круги своя потом
Семейство птичье вновь вернётся.

Цикличность – мера бытия,
А мы – в миру приспособленцы.
Прогресс, как мальчик для битья,
Всё стерпит даже от младенца.

Жизнь ускоряет человек.
Здесь и сейчас не надо плакать.
В наш бурный двадцать первый век
Щи не хлебает рваный лапоть.

Невпопад

Мне нечего делать:
Я то помечтаю,
А то захочу и в окно посмотрю.
О чём-то сижу без конца рассуждаю,
Кого-то ругаю, кого-то люблю.

Всё странно и ново в огромнейшем мире:
Бушует стихия, и ветры гудят,
Златые колосья, зелёные нивы,
Дыханье людей и речной водопад.

Всё странно и ново, всё жить помогает,
А я рассуждаю, о чём говорят,
О чём сожалеют, чего не хватает.
Я просто молчу обо всём невпопад.

Слёзы

Плачет дождь, как плачут дети,
По щекам течёт моим.
Плачет дождь, и всё на свете
Плачет, плачет вместе с ним.

Что оплакиваешь, милый?
Что лучом тепла не стал
Или над зелёной нивой
Ветром ты не колдовал?

Может, плачешь поневоле?
Может, ты уже привык
К этой мокрой своей доле,
Где паденье – жизни миг?

Что оплакиваешь? Радость,
Что неведома тебе?
Ну, поплачь ещё хоть малость
О любимом, обо мне.

Осень

Вот она за окнами, родная
И так долгожданная пора,
Непереносимо золотая,
Непередаваемо добра.

Синий свет небес струится в сердце,
Жёлтый запах леса манит вдаль.
Никуда от осени не деться,
В ней моя и радость, и печаль.

Побежать бы за прозрачной паутинкой,
Да, наверно, не угнаться, где уж мне…
Осень разноцветною картинкой
Вновь проявится в моём тяжёлом сне.

И опять придут воспоминанья,
Становясь с годами всё светлей:
И друзья, и встречи, и прощанья,
И живой полёт души моей…

Маета

Ты пришёл не ко мне,
Ты искал не меня…
Это просто ошибка
Осеннего дня!

Это звёзды сошлись
Не в тот день, не в тот час,
Словно боги решили
Испытывать нас!

И слова – острова,
Ты в дожди – подожди!..
Впереди – пустота,
На душе – маета…

Мы плывём налегке
По судьбе – по реке,
Ищем блики любви…
Я приду – позови!

Сентябрь

Сентябрь! Милая пора.
Звенит звонок осенний,
Букеты, ранцы, суета,
Приходит в классы детвора,
Кто в первый, кто в последний.

Сентябрь! Добрая пора.
Пока сентябрь длится,
Всё по плечу, всё ерунда,
И даже можно иногда
Сбежать и не учиться.

Сентябрь! Трудная пора.
Шесть дней подряд в неделю
Три пары да по два часа,
А то четыре иногда,
И терпишь еле-еле.

Сентябрь – это красота!
Зелёный, жёлтый, красный,
Он в наши жизни и дела
Приносит долю волшебства,
И каждый год он разный.

Истома

Родилась у мамы радость,
Плещет тёплою волной,
Разливаясь, словно сладость,
От одной душе к другой.

Ещё сомкнуты реснички
И нахмурено чело.
Жизни первые странички
Пишет ангела перо.

Богородица, сияя,
Прикоснулась ветерком,
Душу светом наполняя,
Принакрыла покровом.

Будет Богородский полог
И хранить, и защищать
И младенца, что так дорог,
И заботливую мать.

На день ангела

Сегодня Ангел твой ликует
И, плечи крыльями обняв,
Тебя лелеет и целует,
Душевному настрою вняв.

Твоя защита и опора,
Небесный покровитель твой,
В делах любых помощник скорый,
Защитник близкий и родной.

И в суете житейских буден
Хранит тебя, и в трудный час
Молить Создателя он будет,
Взирая на иконостас.

Наши миры

Как часто ищем мы, мой друг,
Не там… не то… не понимая,
Что разомкнуть порочный круг
Не сможем, мышцы напрягая.

Достаточно ослабить бег,
Остановить движенье мысли —
И тает прошлогодний снег,
Дни в ожидании зависли.

Образовавшись, пустота
Заполниться стремится снова.
Проходит дурь и маета —
Душа к познанию готова.

Благословенье в том, что нам
Даётся бестелесный разум.
Он не привязан ни к годам,
Ни к суете, что видно глазом.

Свободная от мелочей,
Разумная душа стремится
Туда, где тысячи свечей
И жизнь забвенья не боится.

Венчают нас на небесах,
И, награждённые дарами,
Живём в полях, в горах, в лесах
И сообщаемся мирами.

Благодать

Удачное стечение
Судьбы предназначений,
Немножечко везения,
И вот ты – мастер-гений.

Потоки изливаются
Небесной благодати,
И ангелы стараются
Быть рядом, на подхвате.

Энергией наполнена
Твоя цветная аура,
И почва подготовлена,
И зацветает сакура.

Соцветьями украшена
Тропинка, вдаль зовущая.
Задолженность погашена,
Щедра рука дающая.

Приемлешь с благодарностью
Текущие события.
Довольствуешься малостью,
Чтоб продолжать развитие.

Вселенная раскинулась
Без края, но поблизости.
По первой просьбе ринулась,
Оказывает милости.

А ты в ответ ей шёпотом
Читаешь: «Богородице…» —
Смиренно и безропотно.
Услышь, Святая Троица.

Реальность

Что за всплески эмоций в ночи?
Бьёт по нервам энергия звёзд.
Милый друг, не сердись, не ворчи,
Лучше выложи в социум пост.

Напиши о проблеме своей,
Чувства вырази: радость и боль.
Собери на страничке друзей,
Комментарии сделать позволь.

Разрядись через умный контент,
Интернет поглотит негатив.
Для тебя виртуальный конвент —
Это вроде как аперитив.

Наслаждайся общеньем, мой друг,
И для творчества силы копи.
Все равны: ни рабов нет, ни слуг,
Только вольные чудо-умы.

Любимым, так рано ушедшим…

Не уходите из жизни рано,
Не заставляйте любимых плакать.
Вы остаётесь, как свежая рана,
И ворошите на ране мякоть.

Не уходите из жизни рано,
Не оставляйте всё лучшее с нами.
Вы чей-то папа и чья-то мама,
Детские слёзы застынут над вами.

Не уходите из жизни рано,
Всё-таки жить постарайтесь упрямо.
Это нелепо, и больно, и странно,
Что нас сильнее чёрная яма.

Не уходите из жизни рано.
Пусть уходить нам когда-нибудь надо.
Пусть, но не так, когда прожито мало,
И болит у живых незажившая рана.

Не уходите из жизни рано,
Не заставляйте любимых плакать.
Вы остаётесь, как свежая рана,
И ворошите на ране мякоть.

Не уходите из жизни рано…

Благая весть

Бессвязных мыслей толчея
Сквозь сон нарушить поспешила
Игру мечты и бытия:
Судьба мне счастье разрешила.
И босоногая тоска

На шаткой паперти обулась,
Зевнула, мягко потянулась.
Под нею скрипнула доска
Печально, жалостливо очень.
Слеза скатилась между прочим
И испарилась в небеса.

Благая весть голубкой белой
Впорхнула в чистое окно,
С моей ладони неумело
Склевала зёрнышко одно.

Заколосилось и окрепло
Жнитво, готовое к серпу.
Рождался день из тьмы, из пепла,
Мой стан качался на ветру,
Превозмогая миг рожденья.

Освобождённая душа
Познала радость упоенья
И жить продолжила греша.

Лучшее

Расставаясь, мы ждём новой встречи.
Вспоминая, отрадно вздохнём.
Таково существо человечье —
Самым лучшим на свете живём.

Самым ярким и светлым любуясь,
Отпускаем обиды и боль,
Чтобы скрипка играла, волнуясь, —
Натирает смычок канифоль.

И плывёт мелодично и нежно
Жизни звук, так, что млеет душа.
А душа молода и безбрежна,
Созерцая, живёт, не спеша.

Жизни день состоит из открытий,
Самых лучших и памятных дат.
В даль души своей чаще смотрите,
В этой дали нет стен и преград.

Листья

Ещё вчера они горели под ногами —
Богатство осени, тепло её души.
О них хотелось говорить стихами,
Так эти листья были хороши.

Ещё вчера они шуршали звонко-звонко
И пахли, доводя до дурноты,
А ветер их швырял за мной вдогонку
И поднимал до самой синевы.

Послушные любому дуновенью,
Не хвастались последней красотой.
В их пестроте сквозило сожаленье,
Что всё бессильно перед белою зимой.

Ещё вчера могла я ими любоваться
И лучшие из лучших выбирать,
Поставить дома в вазу, засмеяться
Их красоте, их скорби – помолчать.

Ещё вчера они казались мне цветами,
Но разлучили нас дождливый день и ночь.
А утром люди шли с японскими зонтами,
Топтали золото промокшими ногами,
И я ничем им не могла помочь.

Владимир Фомин

Родился в 1983 году в Москве, где и живет в настоящее время. С отличием окончил медицинский университет по специальности «лечебное дело», остался верен профессии врача-хирурга. Доцент кафедры хирургии, кандидат медицинских наук.

Основными направлениями поэтического творчества считает любовную, пейзажную, а также философскую лирику. Работы регулярно публикуются в альманахах и литературных журналах. За 2020–2021 гг. вышло в свет четыре книги – сборника стихов.

Соавтор сборников имени А. А. Фета, Дж. Лондона издательства ИСП. Постоянный автор газет «Литературные известия», «Поэтоград» Союза писателей XXI века. С 2020 года – член Российского союза писателей, Союза писателей XXI века, кандидат в члены Интернационального Союза писателей.

Отец. Урок игры в напёрстки

Сразу после Бога идёт отец.

В.-А. Моцарт

Отец – это тот, кто учит ребёнка, как узнавать дорогу в большой мир.

Э. Фромм

Без хороших отцов нет хорошего воспитания, несмотря на все школы.

Н. Карамзин

Каждый из вас, вероятнее всего, держит в памяти те или иные события и моменты своей жизни, знаковые встречи, а также улыбки близких и родных. Любой человек загромождает свой мозг этой информацией, которая для большинства окружающих, если ею с ними поделиться, не значит ровным счётом ничего, а может быть, и воспринимается как чужеродная и даже мусорная. Мы же бережно несём по жизни эти крохи воспоминаний, обращаясь к ним в самые сложные или, наоборот, самые светлые эпизоды нашего бытия. По своей сути мы и есть набор этих маленьких обрывков памяти, нанизанных на наше нынешнее существование.

Любой мальчуган в детстве ищет себе кумира, и это естественно. Нам очень хочется быть на кого-то похожими, копировать ту или иную манеру поведения, речь, повадки, а также поступки. Кто-то берёт как прообраз героев романов, а в последние годы, ввиду угасания всеобщей любви к литературе, – тех или иных персонажей кинолент. Иные же обращают свои взоры на ближайшее окружение: отца, деда, возможно, старшего брата или какого-то иного близкого родственника. Но кумир нужен, и желательно, чтобы его можно было «изучать» и лицезреть не урывками, а постоянно и ежедневно.

Не мудрствуя лукаво следует признать, что наиболее правильным вариантом кумира, со всех точек зрения, нужно признать образ отца. Он всегда или в большинстве случае рядом, именно его мы избираем объектом подражания и гордости и именно на него хотим в будущем быть не просто похожими, а, скопировав его лучшие черты, сделаться достойными ношения фамилии, роли продолжателя рода. И, что даже важнее, удостоиться его похвалы, столь значимой для любого мальчишки, даже если ему самому далеко не один десяток и волосы на висках приобретают пепельную окраску. Похвала нужна всегда, даже спустя многие годы.

Обычно из детства нам помнится далеко не самое яркое или красочное событие, а то, что оставило серьёзный след и достучалось до самой потаённой дверцы детской кристально чистой души. Да, праздники, дни рождения всегда в памяти или на слуху, но со временем они становятся какой-то однородной массой событий, неразличимой сквозь годы. Каждый наберёт десятки таких схожих серий воспоминаний, приятных нам, но не имеющих нужной «индивидуальности», значит, и не особенно нужных по жизни.

Куда важнее те крохотные эпизоды из жизни, что были частностью, обыденностью дня, а в течение жизни приобрели значительный вес. Возможно, в момент их совершения мы и не отдавали себе отчёта, что это будет настолько сильно и памятно, а может быть, даже и отчасти судьбоносно, но так получилось, что эффект и последствия от определённых действий превзошёл все наши возможные ожидания и прогнозы.

В моей жизни также имеется множество подобных событий, о которых я раньше не распространялся, но понимаю, что именно в этих нюансах и демонстрируется важная часть становления личности, межличностных взаимодействий, а также отношений «отец – сын». Зачастую именно в подобных сценах сокрыт тайный смысл, невидимый непросвещённому взгляду, но остро ощущаемый самой личностью.

Честно говоря, детали помнятся не столь хорошо и узнаваемо, так как с годами наша память отсекает ненужные нюансы, оставляя лишь важные логические цепочки и звенья событий. Чётко не скажу даже время года и свой возраст. Действительно, их сложно воспроизвести, так как многие события наслоились друг на друга, и то, что было раньше или позже, воспринимается практически как параллельно идущие события. Сезонность на память указать также весьма затруднительно, так как в те годы в Москве доминирующим был серо-грязный цвет, державшийся большую часть года.

Москва начала 1990-х годов – это не просто отдельная страница любого повествования, а отдельная глава жизни людей, переживших это непростое, но по-своему весьма незаурядное время.

Улицы были покрыты грязью, которая уже не лежала, а гордо восседала на островках уцелевшего асфальта. Тротуары загромождались лотками и прилавками с товарами, а практически все улицы города напоминали не самый уютный рынок, где вечно царили толкотня, суета и витавшая в воздухе поспешность.

Любой, кто находился здесь и сейчас, стремился как можно быстрее покинуть это место. Это не оксюморон, а реальность бытия. Сегодняшним обитателям мегаполисов этого не понять – они праздно гуляют, любуясь фасадами зданий, пьют кофе в многочисленных кофейнях с вынесенными на тротуары столиками и креслами, дабы любоваться видами на скверы, парки или витрины дорогих магазинов. Раньше было всё то же самое, ну, наверное, кроме распития кофе на улицах, что не было ни модно, ни доступно в то переходное для страны время. Однако лоска улиц и праздного настроения у основной массы обитателей городов того времени не было и в помине. Всё было в серых тонах, тоскливо, мрачно.

Это не означало, что жизни не было или она остановилась. Нет, отнюдь. Жизнь продолжалась, только вот искра её тускнела, будто подчёркивала общую затырканность и неустроенность постперестроечной России.

Пускай меня правильно поймут и не воспримут в штыки: я вырос в то время, и для меня моё детство – самое счастливое и светлое; но, взирая на облик мира тех лет, понимаешь, что это было далеко не лучшее время для страны, народа и радости жизни. Но мы-то жили и радовались – иначе зачем вообще тогда жить?!

Так вот, тусклые московские улицы сливались со скудностью построек, серостью людских потоков, стремившихся вдоль улиц, а также нудным течением безликих, «инкубаторских» автомобилей, постепенно наводнивших собою дворы и магистрали столицы. Ещё каких-то десять лет назад улицы были практически свободны, а теперь взад-вперёд по ним летали машины отечественного и, что было крайней редкостью того времени, зарубежного производства. Это сейчас, увидев иномарку, мы об этом не задумываемся, а тогда подобное вызывало бурную реакцию детворы и подростков, сравнимую с лицезрением прохода боевой техники на красочном параде 9 Мая.

И всё же, завершая данные наброски облика столицы времён постперестройки, нельзя на упомянуть, что та Москва, что предстала перед нами серым пластом и какой-то унылой действительностью, на самом деле была «чище» и доброжелательнее столицы сегодняшней, во всяком случае, по моему личному убеждению. В ней не было столько напускного, столько фальши и нарочитой показухи. Всё было предельно открыто, пускай и далеко от красочных картинок туристических буклетов. Зато этот город был по праву моим, как и многих миллионов обитателей. Сейчас же, выходя на улицы, чаще ощущаешь себя гостем в родном городе, чем его обитателем, или просто микрочастью этого дышащего организма под названием мегаполис.

Время стремилось к обеденному, это я точно помню не потому, что приём пищи – весьма важный отрезок в сутках, а потому что дорога лежала с Патриарших прудов в сторону дома. Мы шли по улице Красина (бывший Староживодёрный переулок – «Старая Живодёрка»), которая в то время имела двустороннее движение и была довольно оживлённой для выходного дня. Почему именно выходной день? Да потому что в другие дни отец работал допоздна, и наш с ним вояж был бы как минимум невозможен по причине его занятости. То ли мы гуляли на Патриарших, то ли шли из «супермаркета», который находился в то время на Садовом кольце и обладал изобилием продуктов и товаров, недоступных в обычных овощных лавках или гастрономах. Скорее всего, мы шли из магазина, иначе как объяснить, что мы были вдвоём, без мамы? Да, и ещё в памяти руки отца были заняты какой-то ношей – так что версия с магазином наверняка наиболее правильная и точная.

Внешне мы никак не выделялись из общего потока толпы: те же серые одеяния, на отце советская кепка, серое пальто, шарф, прикрывающий горло и добавляющий лоска заурядному советскому стилю. Я шёл рядом, мальчуган лет восьми, с пылающими глазами. На тот момент всё, что попадалось мне на глаза, вызывало восторг, интерес и увлечённость: если это были машины, то мне хотелось знать, что и как, зачем и почему. По сути, я не умолкал ни на минуту, чем, наверное, и раздражал окружающих, но разве кто-то сорвётся на ребёнка?!

Возвращаясь к нашему вояжу, следует указать, что это далеко не самая важная деталь, откуда мы шли, но, главное, мы шли вместе, болтали о чём-то своём, не обращая внимания на тяжесть ноши, и наслаждались тем, что отец и сын идут вместе. А что ещё может быть важнее для ребёнка?! Конечно, будучи восьмилетним пацаном, я помогал чисто фигурально, но явно старался отвечать за хорошее настроение; поэтому всю дорогу я что-то наперебой рассказывал, комментировал, обсуждал – то есть ни на секунду не прекращал словесного потока, чем изрядно утомлял, но и веселил отца, добавляя ему сил для нашего движения домой.

Миновав несколько переулков и успешно добравшись до границы улицы Красина с Тишинской площадью, мы остановились у расположившейся неподалёку оживлённой кучи людей. Эта толпа окружала что-то или кого-то, но это обстоятельство ещё больше привлекало наше внимание. Природное любопытство, а также детский неподдельный интерес взяли верх, и я убедил отца сделать передышку и полюбопытствовать, что же там происходило.

С трудом протиснувшись сквозь частокол из серых курток и пальто, я увидел на тротуаре сидящего молодого человека лет двадцати, активно водившего руками по лежащей перед ним картонке. Присмотревшись, я увидел крохотные светлого цвета стаканчики (колпачки) в его руках в количестве трёх штук, а также белый шарик, не превышавший в диаметре двух сантиметров. Это была игра в напёрстки. Да, в то время каждый зарабатывал чем и как только мог. А может быть, и не зарабатывал, а дурил народ, выуживая из него последние копейки. Сегодня такое на улицах города уже и не встретить, а тогда подобное было обыденным, заурядным и вседоступным. Это не было законным, но разве в те годы кто-то на это обращал своё внимание?

Я много раз потом видел подобных напёрсточников на улицах города, но все они были и есть для меня на одно лицо: глазки шаловливо-хитрые, быстро бегающие из стороны в сторону, сгорбившаяся осанка, дабы несколько сузить визуально «рабочее поле», неброское одеяние, как правило, в духе того времени, в серых тонах, и кепка, козырьком своим накрывающая часть лица, делая его ещё более неузнаваемым.

Разве можно было потом в деталях описать этого человека? Где были его отличительные черты лица? Варианты дизайнерской одежды? Может, какой-то особый аромат мужских духов? Не было ровным счётом ничего, а значит, и доказать, что именно он здесь был, дурил народ и выигрывал крупные суммы, было задачей почти невозможной.

Так вот, мы приблизились к толпе зевак, и я с неподдельным интересом просочился сквозь эту стену из людских спин, посмотреть, что же там творилось. Народ вовсю кричал, спорил, что-то оживлённо обсуждал. Какой в этом интерес – смотреть на жуликов с очень ловкими руками? Выиграть практически невозможно, так как эти ребята используют весь арсенал запрещённых приёмов, уловок, отвлекающих манёвров – только бы не допустить правильного определения, где заветный шарик.

Жаль, но тогда, будучи ещё очень маленьким и искренне верящим в человеческую порядочность, я этого не знал и даже не предполагал подобного сценария событий. Может, это и к лучшему, что дети чисты и наивны, но как же грязно, когда именно этим и пользуются окружающие, завлекая соблазнами и приманками.

«Пап, а давай посмотрим?» – робко и застенчиво произнёс я, однако, не получив ответа, стал канючить и просить всё сильнее. Отец не хотел этого, понимая, чем всё может обернуться, но, видя мой огонь в глазах и детский задор, а также недюжинный напор своего ребёнка, нехотя, но согласился.

Ура! Я протиснулся ближе всех к эпицентру игры и стал жадно наблюдать, как раз за разом ловкие руки виртуоза-жулика обыгрывали зевак и забирали себе то или иное количество денежных купюр. Там и тут появлялись секунданты этого действа, которые контролировали процесс, проверяли платёжеспособность клиентов-игроков и при необходимости, в случае назревающего конфликта, пресекали его, дабы не привлекать избыточного внимания. Дело-то не совсем законное!

Вот бы мне сейчас на всё это посмотреть со стороны, как стало возможно с годами при трезвом рассмотрении ситуации… Но нет! Глаза горели, и азартные мысли всё сильнее и сильнее увлекали меня.

Наверное, мой отец тоже был бы не прочь сыграть, только при иных обстоятельствах и с опытным напарником. Но идея, к сожалению, пришедшая от меня, вынудила его подыграть сыну. Как это могло закончиться? Да уж вряд ли это имело серьёзные шансы на успех.

«Хорошо, сынок. Один раз, и пойдём домой обедать», – предложил он мне, что ввергло меня в неописуемый восторг.

«Мой отец-то точно самый наблюдательный, он-то не упустит шарика. Да и я на что?! Я сам ему помогу, и тогда мы сможем победить!»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Паралитература – произведения или литпродукция низкого качества, литературные поделки даже при высококлассной полиграфии.

Вернуться

2

Пастиш (фр.) – имитация произведения, плагиативное подражание стилю и манере другого автора.

Вернуться

3

Аграфия (гр.) – умственное расстройство или полная потеря способности к письму и творчеству.

Вернуться

4

Таблоиды (англ.) – малоформатные газеты «жёлтой ориентации», сенсационисты и скандалисты со множеством объёмных фото и иллюстраций.

Вернуться

5

Они ещё и трусливы, не опубликовавшие в августе 2005 г. 16 строк памяти М. С. Евдокимова «Скорость горя», поддержанные Администрацией Алтайского края 20.09.2005 г.

Вернуться

6

Провайдеры (англ.) – организации в сфере связи, информационных и коммуникационных услуг (в основном в Интернете).

Вернуться

7

Бифуркация (лат.) – раздвоение или разделение чего-либо в жизни и обучении (синоним понятия «двойной стандарт»).

Вернуться

8

Рерайтерство (от англ, «рерайтер») – паразитирующее явление в журналистике и сочинительстве, когда его слуги перерабатывают чужие тексты и мысли для собственного благополучия.

Вернуться

9

Хохштаплеры и К° (нем.) – группа пишущих авантюристов, проходимцев, ловкачей, обманщиков и аферистов, т. е. мошенников от литературы.

Вернуться

10

Кверулянтство (лат.) – болезненное стремление отстаивать якобы ущемлённые права методом жалоб и доносов, пасквилей и анонимок, в прямом смысле – сутяжничество.

Вернуться