Василий Гурковский
Чтобы что-то вспомнить – надо это пройти

Во многих изданных произведениях автора (романах, повестях, рассказах, очерках, статьях, интервью и т. п.), были освещены разные места, люди и их действия. Большинство опубликованных им материалов, базируются на реальных событиях и реальных людях, где автор или сам принимал участие, или получил информацию из достоверных источников и художественно оформил.

В данной книге, автор собрал «воспоминания от первого лица», где поделился с читателем наиболее яркими (для него) «искрами» личной памяти о местах, людях и их действиях, происшедших в его присутствии, то есть – на его глазах, с временным разбросом в ВОСЕМЬДЕСЯТ лет….Особенностью данной книги, является её структура: она построена по разделам-периодам, куда собраны произведения, соответствующие именно данному периоду, с обязательным обзорным вступлением (аннотацией) к каждому разделу.

При этом – каждый Раздел-период, охватывает вниманием – Одно Десятилетие. Автор посчитал, что такое «разделение» поможет читателю лучше адаптироваться к жизненным переменам, в окружающей автора действительности, в те пройденные годы.

Представленные воспоминания, представляют интерес для любого читателя, независимо от возраста, места нахождения, уровня образования, интеллекта и других особенностей. Они – для ВСЕХ, кто умеет читать…

Во многих изданных произведениях автора (романах, повестях, рассказах, очерках, статьях, интервью и т. п.), были освещены разные места, люди и их действия. Большинство опубликованных им материалов, базируются на реальных событиях и реальных людях, где автор или сам принимал участие, или получил информацию из достоверных источников и художественно оформил.

В данной книге, автор собрал «воспоминания от первого лица», где поделился с читателем наиболее яркими (для него) «искрами» личной памяти о местах, людях и их действиях, происшедших в его присутствии, то есть – на его глазах, с временным разбросом в ВОСЕМЬДЕСЯТ лет…. Особенностью данной книги, является её структура: она построена по разделам-периодам, куда собраны произведения, соответствующие именно данному периоду, с обязательным обзорным вступлением (аннотацией) к каждому разделу.

При этом – каждый Раздел-период, охватывает вниманием – Одно Десятилетие. Автор посчитал, что такое «разделение» поможет читателю лучше адаптироваться к жизненным переменам, в окружающей автора действительности, в те пройденные годы.

Представленные воспоминания, представляют интерес для любого читателя, независимо от возраста, места нахождения, уровня образования, интеллекта и других особенностей. Они – для ВСЕХ, кто умеет читать…

К ЧИТАТЕЛЮ

У тебя в руках не обычная книга. Это не автобиография автора или история его жизни, в хронологической последовательности. Это Искры из событий прожитой жизни и это истинное отражение вспышек памяти, от первого лица. Нельзя вспомнить то, чего не было и, что бы по жизни не менялось, в лучшую или худшую сторону, истина всегда останется истиной – в сердце, душе и сознании человека, причастного к ней (истине).

И в каком выгодном или не выгодном, для него или кого-то, свете, её (истину) кто-то бы ни преподносил, сама истина от того не пострадает, ибо она – ПРАВДА и она неизменна. Пострадать может только отношение к ней, если она (то, что выдали) не соответствует действительности, то есть – не есть ИСТИНА.

Во многих опубликованных мною произведениях- романах, повестях, рассказах и др., освещены моменты из жизни многих людей и их действий, поэтому – я решил как-то упорядочить эту массу материалов и распределил их по периодам, в данном случае- по десятилетиям, посчитав, что тебе, уважаемый Читатель, так будет удобнее ориентироваться в общем объеме и быстрее адаптироваться к какому-то действию в соответствующие временные периоды.

У меня часто спрашивают, не только читатели, а и те, живущие ныне люди, судьбы которых были мною отмечены в произведениях: «Как ты все помнишь, что было десятки лет назад и до мелочей?», на что я всегда с уверенностью отвечаю: «Потому что я прошел через это. Если ничего не делать – то и вспомнить будет нечего!». На этот девиз и нанизано содержание этой книги….Повторяю- это не история моей жизни, а всего лишь отдельные яркие её моменты, навсегда отложившиеся в памяти.

Я описываю многостороннюю жизнь, только со своей стороны, в свете моей памяти, не мешая другим людям освещать ту же самую жизнь со своей стороны, так, как они её видят и понимают, но при этом, я, как автор, – отвечаю за каждое сказанное слово.

Так сложилось – У нас – любое приходившее новое десятилетие, часто приносило смену целых направлений жизни, которые касались каждого жившего в тот период человека. Поэтому я решил в начале очередного Раздела – периода, – давать общую краткую его характеристику, а потом уже добавлял отдельные моменты из моей жизни, именно в этот период, неважно были они когда-то опубликованы или нет. Тема-то одна и для меня она – общая….

Для меня, все, с чем ты познакомишься в этой Книге КНИГ, – происходило вроде бы как только вчера…, а у тебя есть право и время оценить представленное, в увязке с каждым конкретным периодом. Очень надеюсь, что тебе так будет удобнее знакомиться с моими Воспоминаниями. Приятного прочтения!

Автор Василий Гурковский …

…Ни герой, ни небожитель,

Что-то видел, что-то знал…

В чем-то – просто был любитель,

В чем-то – профессионал…

Василий Гурковский

РАЗДЕЛ 1. СОРОКОВЫЕ

Сороковые годы…. Это десятилетие, через призму моего понимания и памяти, я бы охарактеризовал для себя, – как НЕ ОЧЕНЬ Веселое, по самой щадящей оценке. Каждый человек, проживший тот период, носил или носит до сих пор, в сознании и в душе, свое отношение к нему, через призму собственной жизни, его горестей и радостей, независимо от того, как к этому времени относятся другие люди, тем более те, кто знает о тех годах только то и только так, как их преподносят другие, – по книгам, рассказам, фильмам и т. п., как правило, далеких или очень далеких от истины.

Я появился на свет в последний год из «Тридцатых», и в сороковые уже вошел на своих ногах и умением выговаривать отдельные слова…. Это подтверждают четыре пары моих крестных отцов-матерей. Меня крестили в первый год этого десятилетия, в Слободзейской церкви, и перед тем, как батюшка опускал меня в купель, я взял его за бороду и произнес: «Дед Мий». Я его перепутал со своим прадедом Еремеем (Виримий – по – украински), которого я называл сокращенно – Дед Мий. У него тоже была борода, как у того батюшки…. По словам моих крестных, батюшка тогда очень удивился, потом сказал мне в ответ: «Да, рано ты батюшку за бороду берешь!» и рассмеялся.

Я привел этот эпизод из своей жизни, только для того, чтобы показать, что пришел в сороковые на своих ногах и уже «говорящим»….

Судьба дала мне возможность запоминать отдельные события и лица – с четырехлетнего возраста. Так получилось, что первым «лицом», которое врезалось в мою память и, которое, в последующем, многие десятки раз, непроизвольно вспыхивало в моей памяти, было лицо немецкого офицера, отпечатанное в моей памяти в период фашистской оккупации.

Из-за откровенной ненависти к нашей семье со стороны сельского предателя-старосты, по разным причинам, и после серии неприятностей от него же (об этом можно узнать, прочитав материал – Свидетель, в этом же разделе), к нам, в конце 1943 года, привели на «постой» трех немецких офицеров, в небольших чинах, из тылового обеспечения. В качестве основания – нам было предъявлено то, что посредине нашего двора, под небольшой летней кухней, был большой подвал, с крепкими двухстворчатыми дверьми. Он, мол, понравился немцам, поэтому – они его чем-то заняли, а на ночь ставили – часового.

А так, как один из «квартирантов» – был заведующим складом, второй, старший по возрасту и званию, – заведовал военной пекарней, а третий – командовал подразделением охраны снабженческих объектов, то их и поселили вместе в наш дом. Немцы заняли обе большие комнаты, а нам четверым (бабушка, её младший сын – 14 лет, сын бабушкиного брата- 16 лет, репрессированного много лет назад и я) – разрешили жить на кухне. К ним в комнаты не заходить, ничего не трогать, без разрешения к ним не обращаться и с вечера – до утра – из дома – не выходить. Такие были жесткие общие правила.

Старший из них, звали его – Людвиг- то ли ненавидел детей вообще или меня лично, но первым отметился в моей памяти и навсегда. Был он высоким, худым, с рыжими волосами, торчащими в разные стороны и в очках… В общем, типичный представитель оккупантов, похожий на тех, кого показывали в советских фильмах в военное, да и в послевоенное время….Он бы мог без всякого грима, играть роли дьяволов, всяких нечистых, домовых, водяных и тому подобных персонажей.

Я на всю жизнь запомнил его лицо, скорее не лицо, а образ, который он представлял для меня, персонально. Он выбирал моменты, когда я оставался один на кухне и внезапно появлялся, стараясь застать меня врасплох и не дать успеть запрыгнуть на русскую печь, мое основное место обитания.

Причем, перед этим, он делал на голове что-то наподобие «рогов» из своих желто-рыжих волос, надевал темные очки и в таком «чертовском» виде – вваливался на кухню. Я его дико боялся, как самого настоящего черта, он знал это и старался появляться, как можно чаще, да еще с каким-нибудь диким криком, а потом- покатывался со смеху.

Потому его дикое выражение лица и отложилось в моей памяти первой фотографией и на всю жизнь. Судьбе было угодно именно три первых моих отпечатка памяти, связать с этим фашистом.

Первым, как я сказал – было его лицо-образ.

Вторым жизненным моментом, отпечатавшимся в моей детской памяти, был торчащий из-за печной трубы ствол пистолета. Мне, забившемуся в угол, между грубой кухонной плиты и вытяжкой дымовой трубы русской печи, был виден только ствол пистолета и палец на спусковом крючке. Потом из того ствола прогремело три всплеска – выстрела…., как три ужасных раската грома на маленькой (1,5х 1,5 м) нашей печке, лишивших меня тогда слуха и речи….

Как после выяснилось, стрелявшему – просто не хотелось забираться на печь, поэтому он, ругаясь на весь дом, стрелял в меня, стоя на полу кухни, с каждым выстрелом забирая правее и пытаясь меня таким образом достать….И он достал бы, конечно, если бы не вбежавшая бабушка, схватившая его за ноги и умолявшая не стрелять. Людвиг, а стрелял именно он, зло отталкивал её ногами и только вбежавший, самый молодой из них, немец, выбил у него из рук пистолет и увел в их комнату. (Об этом случае- почему именно в меня стреляли – тоже можно почитать в материале «Свидетель», здесь же в этом разделе).

И третье мое по жизни «памятное» фото, тоже связано с этим моим личным недругом. Понятно, что наши постояльцы и жили отдельно, и питались отдельно. Мы, трое ребят – спали на печке, бабушка- на кровати в кухне. Пространство печи отделяла от комнаты, где жили незваные гости, – стенка в полкирпича. В ней было отверстие, размером в кирпич, мы его на ночь затыкали подушкой. Днем его открывали для доступа воздуха на печку. Моя голова, если её наклонить- свободно проходила в то отверстие. Я просовывал голову в соседнюю комнату, находясь в «раздвоенном положении»-голова – там, а туловище- на печке и рассматривал, где и что там лежало. А там было что посмотреть! Разные консервы, мясные, рыбные, в диковинных овальных банках, какие-то упакованные коробки с хлебцами, сухарями, которые лежали отдельно на тумбочках. И даже – предел моих мечтаний в то время – губная гармошка, на ней по вечерам играл младший по возрасту немец.

Однажды я так увлекся, что не услышал, как в комнату вошел тот самый Людвиг. Увидев мою голову, он встал на табуретку и начал меня щипать, щелкать по лбу и носу, кривляться, орать и т. д. А я, вместо того, чтобы наклонить голову и вынуть её из проема, начал дергаться, как в хомуте, пытаясь вырваться из этой щели. Получилось – только ценой снятия всего покрытия с моего подбородка и ручьем полившейся крови….

Хорошо бабушка была на кухне. Услышав мой раздирающий рёв, она подставила стакан под мою бороду, заставила выпить больше полстакана набежавшей крови, промыла рану солью и чем-то подвязала все на место. Я очень хорошо тогда запомнил два момента- когда над моей головой издевался Людвиг, и, как я пил свою кровь….

Следующим моментом, который я хорошо запомнил, была артподготовка в апреле сорок четвертого года. Перед утром, мы, как обычно, спали на печке, потом начался страшный гул и грохот; в небольшом окошке, вспыхивали светящиеся полосы, это советские «Катюши» били через нас по правому берегу Днестра, где находились немецкие позиции.

Хорошо запомнил момент, когда немцы и румыны уже ушли, а наши еще не пришли, – мы, вчетвером, прятались в овощной яме у нас во дворе, а по небу летели самолеты и бомбили. Одна бомба упала в конце нашего огорода, еще одна- тоже на нашей улице, но по другой стороне. Воронку от бомбы, мы постепенно закрывали около десяти лет.

Несколько ярких вспышек памяти осталось после нашего временного отъезда в эвакуацию. Перед началом операции по форсированию Днестра, летом сорок четвертого года, гражданское население левобережья, было на время эвакуировано в Одесскую область.

Там мне врезалось в память, как в глубокий колодец упал один из эвакуированных ребят, причем на моих глазах; потом, когда нас возвращали домой, мне запомнилась автомашина с будкой или тентом, как будто детская, ехала наперерез нашей повозке. Позже я понял, что это была просто большая обычная машина, но с далекого расстояния, показалась мне маленькой. И последнее, что осталось в памяти от эвакуации- когда переезжали железнодорожный переезд у станции Раздельная, я впервые увидел (сфотографировал глазами) настоящий паровоз и, кроме того – запомнил, что с обеих сторон переезда, были вкопаны круглые железные столбы (позже оказалось, что это были старые кислородные баллоны).

В том же сорок четвертом, запомнилось, как бабушка Маня, с дядей Мишей, обклеили большую комнату, немецкими бумажными деньгами (марками) вместо обоев. Их убегающие квартиранты оставили целый вещмешок. Для меня – стена была красивой, но постояла всего несколько дней, потом бабушку чуть не арестовали наши власти, и заставили соскоблить те вражеские дензнаки….

Это все, что я успел запомнить четко и ясно, в первые свои четыре года с лишним года….

По мере взросления, естественно, начал воспринимать различные события, окружающих людей и их действия, более отчетливо и для себя понятно, но наиболее «урожайным» на события, достойные оставаться в памяти, стал для меня сорок шестой год прошлого века. Так получилось…

Первого мая того года, после шести лет отсутствия, возвратился с фронта мой отец, Андрей Гаврилович (смотри рассказ Возвращение в этом разделе). Вскоре, после 16 лет лагерей, возвратился домой, родной брат моей бабушки Мани, Фома Еремеевич, замечательный человек, безвинно пострадавший за своего отца, моего прадеда Еремея, которого объявили кулаком и врагом народа, но по причине преклонного возраста не посадили, зато отправили пилить лес его старшего сына, на целых 16 лет….

Я отчетливо помню тот день, когда пришел пешком со станции Ново-Савицкая дед Фома, у нас собрались родственники, радостно его встретили, а его отец (мой прадед) Еремей, столько перенесший со времен коллективизации и переживавший за своих осужденных и разбросанных по стране родных, выпил половину кружки вина, обнял сына, пошел на кухню – лег на кровать и больше не поднялся….

Помню, как в этом же году, дядя Миша, младший брат моей мамы, подарил мне балалайку, где-то он её нашел, разбитую, потом отремонтировал и подарил мне. Это уже была вторая моя радость, после возвращения отца.

В том же, сорок шестом году, мне запомнилось еще несколько знаковых для меня моментов: ко дню рождения, мама купила мне новую шелковую рубашку! Ярко – зеленую, красивую и как раз по моему росту. Причем купила готовую, на рынке! Я её и до сих пор отчетливо помню!

До этого времени, все мои рубашки изготавливались из чего-то уже бывшего в употреблении, из старых маминых платьев и таких же рубашек дяди Миши, маминого младшего брата, или еще каких-нибудь обрезков и остатков, а вот на шесть лет, мне купили такую красоту!

Как раз было воскресение, когда я первый раз её одел и вышел на улицу. Дело было днем, никого из соседских ребят на улице не было, младшие находились по домам, а кто постарше, еще с обеда, пошли на стадион. Стадионом то место никто и никогда не называл, просто это была большая площадка возле украинской школы. Правда, с обеих её сторон стояли футбольные ворота, а голое, вытоптанное, футбольное поле, было размечено известковым раствором. Всем живущим в округе пацанам, было известно, что в это воскресение на «пляцу» (плацу), как мы тогда называли это место, состоится футбольный матч между командами Слободзейской войсковой части, которая находилась от нас через один квартал и какой-то командой из Тирасполя. Стадиона, как такового, в то время в Слободзее, ни на русской, ни на молдавской её части – не было, поэтому матч проводился на этом «пляцу». Наша улица, поднимаясь к западу, как раз упиралась в ту площадку. От нашего дома, до футбольного поля, было метров 300. Туда я и отправился смотреть взрослый футбол.

Недалеко от восточных футбольных ворот, выходящих к концу нашей улицы, как бы поперек её, стоял «БУМ» – спортивное Бревно, длинное такое деревянное сооружение, отполированное до блеска босыми ногами детей и с небольшой лесенкой для выхода на него. Не знаю, что меня на это подвигло, скорее всего – малый рост, а с бревна было лучше видно играющие команды, потому я – вышел по лесенке на то бревно, сел на него, естественно – лицом в сторону поля.

Законы подлости никто не отменял, – только я уселся и стал смотреть, тут же, при атаке на ближние ворота, кто-то из нападавших с западной стороны, нанес сильнейший удар в сторону ворот, но мяч у него срезался с ноги и попал в то самое «Бревно». Не прямо в меня, а – в бревно, но от такого удара, бревно, понятное дело- содрогнулось, а я с этого округлого и скользкого «сидения», мгновенно упал, на вытоптанную вокруг бревна, площадку, лицом вниз.

Я и сегодня помню и ощущаю то падение. Ко мне подбежали несколько футболистов, поставили на ноги, а я, с окровавленным носом и разбитыми губами, в залитой кровью новой рубашке, бросился с ревом бежать домой, вниз по улице. Улица наша, особенно в верхней её части, была довольно широкой. Я бежал по проезжей части, тряся руками на уровне плеч, практически с закрытыми глазами и громко ревел. На улице никого не было.

Так случилось, что где-то посредине пути, от площади до дома, у колодца, стоящего посредине улицы, возле колхозного двора, мне навстречу – шел Григорий Маркович Сорочинский, в то время – директор «украинской» школы.

Увидев, скорее услышав детский рёв, он остановил меня, поднял на руки, обтер мне носовым платком лицо, успокоил, спросил, где я живу и отнес домой. Дома была только моя бабушка. Отец, недавно вернувшийся домой, после шести лет фронтового отсутствия и мама, с утра поехали в город. Бабушка обмыла мне лицо соленой водой, переодела. Григорий Маркович помогал ей и все старался меня успокоить. Спросил у бабушки- где мои родители, та ответила и он ушел.

На другой день, он снова пришел к нам, вечером, уже папа с мамой были дома. Посмотрел, на мое лицо, сказал, что все будет в порядке, а потом спросил у мамы: «А что у него с руками? Они так разодраны на запястьях.» Мама сказала – «Мы, когда были в эвакуации в сорок четвертом, он подхватил чесотку у цыганских пацанов, их семья жила рядом и с тех пор, у него периодически появляется сыпь на руках, не дает спать, а сонный- он постоянно раздирает засохшую кожу. Не знаем уже, что и делать!».

Еще через день, Григорий Маркович снова появился у нас вечером, но не один. Он, оказывается, поехал на велосипеде в больницу, нашел там доктора, понимающего что-то в дерматологии, объяснил ему ситуацию и уговорил навестить меня после работы. Причем – доктор ехал на велосипеде, а директор школы – практически полубежал рядом с ним, к нам домой, а потом обратно, к дому, где жил доктор, чтобы забрать велосипед.

Доктор обработал мне руки, оставил какие-то мази и через неделю, я забыл о той чесотке. Еще через несколько дней, Григорий Маркович, снова посетил нас, осмотрел мои руки, и остался доволен. Я, перед его приходом, читал старый, еще дореволюционный церковный календарь, он увидел это, удивился, что я уже умею читать. Попросил прочитать несколько строк из того календаря, так как больше никаких печатных изданий в доме не было.

Увидев на кровати балалайку – спросил, кто на ней играет. Бабушка показала на меня – «Вин одын у нас музыкант». «А кто тебе настраивает балалайку?»-спросил гость. «Я сам – ответил я. «А как – по слуху?»-уточнил он. Я сказал, что настраиваю, используя мелодию песни – Ой пид вышынкою- и продемонстрировал, как это я делаю. Он попросил сыграть мне что-нибудь. Сыграл ему несколько простых украинских песен. Потом ещё спросил, сколько мне лет, поблагодарил и ушел.

Это было мое первое памятное знакомство с директором школы и просто человеком. Ни мы ему, ни он нам до этого, знакомы не были. Забегая вперед- добавлю, что в начале следующего, сорок седьмого года, по нашей улице, ходили представители украинской школы, переписывали детей, кому, к началу учебного года исполнится семь лет и кто придет в этом году в первый класс.

Вся юго-западная часть Слободзеи, включая нашу и соседние, с обеих сторон, улицы, были «приписаны» к украинской школе, поэтому при том, подворном обходе, в эту школу, был записан и я. Григорий Маркович, снова пришел к нам домой, уже, как директор школы и просто сказал маме – не надо вашего сына отдавать в нашу школу. Он хорошо говорит и уже читает по-русски, в отличие от других ребят с вашей улицы. Да и потом, школа у нас – пока четырехклассная, все равно придется идти в пятый класс, во вторую, русскую школу, зачем делать дополнительные проблемы для него. Если хотите – я поговорю с директором той школы и его примут туда, с первого класса. Понятно, что во вторую школу далеко ходить маленькому мальчику, но дело того стоит.

Он действительно попросил директора второй школы; и меня, в виде исключения, единственного из этой части села, приняли в первый класс русской школы № 2. На сколько мне известно, по крайней мере, в период моей учебы, больше из этой части села, никто в ту школу – не ходил. Ходили, но уже после окончания четырех классов, до пятидесятых годов и после 7-8-9-х, уже в более поздние годы.

Я до сих пор благодарен Григорию Марковичу, за то, что он помог мне не пойти в «его» школу. Это тоже память из сороковых….Уже осознанная и очень близкая.

И в самом конце этого, богатого на знаковые события для меня года, случилось еще одно и тоже – памятное. Запомнившееся.

31 декабря 1946 года, в зале заседаний Слободзейского райисполкома, проводился Новогодний утренник, для детей сотрудников. Моя мама тогда работала в райисполкоме, поэтому взяла меня с собой, уходя на работу, с расчетом, чтобы я поучаствовал в том утреннике. Жили мы в Слободзее, по нынешней улице Горького, примерно километрах в четырех от здания исполкома, никаких общественных транспортных средств по селу в то время – не ходило, поэтому всегда мама выходила из дому пораньше, а в тот день, из-за меня, мы вышли часов в пять утра, то есть – ночью. Электричества в те времена по улицам, да и в домах, – не было, небо затянуто тучами, темень непроглядная – не разгонишься. Возможно, мама и не взяла бы меня с собой, именно в тот день, но слишком уж большой интерес двигал в тот день и мной, и мамой. Был как раз пик страшной послевоенной голодовки 1946-47 г.г. и мы надеялись, что на том утреннике – что-то и нам достанется, какой-нибудь пирожок или конфетина, с орехом или яблоком. Так потом и случилось. Не было на утреннике каких-то деликатесов, но детей хотя накормили….

Когда мы с мамой пришли к ней на работу, из детей там никого не было, кроме меня, все остальные дети, жили на молдавской части села, а начало утренника, было назначено на 10 часов утра.

Чтобы я не путался под ногами и никому не мешал, мама отвела меня в подвальное помещение, под зданием райисполкома, там находилась в то время редакция районной газеты (Тогда Каля сталинисте / Сталинский путь). У мамы подруга работала в редакции, и она взялась присмотреть за мной до начала утренника. Места в редакции было не так много, все заняты работой. Я увидел лежащую на тумбочке газету, взял и начал читать. Подошел какой-то мужчина, после оказалось, что это главный редактор, очень удивился, что я умею читать, тем более газету, спросил – откуда я тут взялся. Я был тогда маленьким, очень худым, поэтому, наверное, и привел его в удивление. Мамина подруга объяснила ему ситуацию и почему я в редакции. Редактор знал моих родителей, поэтому даже показал мне отдельные моменты их работы. Особенно запомнились мне небольшие клише – негативы на стеклах, с портретами руководителей страны в то время (Сталин, Молотов и т. д.). А потом он вручил мне свежую Новогоднюю газету, где шло поздравление с наступающим 1947 годом! Для меня это стало знаковым событием. Дома у нас не было ни одной книжки в то время, кроме старого, еще дореволюционного церковного календаря, затертого до дыр, который я знал почти наизусть.

Когда, после утренника, я принес газету домой, то первой её увидела бабушка Маня и попросила меня прочитать из неё новогоднее поздравление. Эту газету я очень берег, прятал от курильщиков, и еще не один десяток раз читал приходящим к нам различным родственникам и гостям, до тех пор, пока в новом, 1947 году, пошел в первый класс и мне, как «читающему первокласснику», по просьбе моей учительницы Александры Филаретовны Дидковской, разрешили брать книги в школьной библиотеке. Помню до сих пор мой первый абонентский номер в школьной библиотеке -424.

Так я подружился с нашей районной газетой 75 лет тому назад. Это тоже- очень дорогая для меня память. Многие десятки моих произведений, в книгах, статьях, интервью, увидели свет на её страницах. Я не только помню об этом, но и горжусь этой взаимной памятью.

А сороковые годы продолжались…Именно в зиму с сорок шестого на сорок седьмой год, наш край и наше село, настигла жесточайшая голодовка, унесшая много человеческих жизней (смотри материал – Голод, в этом же первом разделе – Сороковые). Мы помним тот период, помним хлебные карточки, как ночами стояли в очередях за хлебом, помним – голодные обмороки людей и многих, не переживших тот страшный период, о котором нельзя просто рассказать, его надо пережить, но лучше – упаси Боже от таких повторений!

Шло время, страна залечивала раны, нанесенные войной, жизнь потихоньку налаживалась. Вырастал потихоньку и я. Ходил в детский садик, он в мою бытность. много раз менял место пребывания и, когда он занимал помещение напротив нынешнего Слободзейского райвоенкомата, как раз с того места и в то время, я пошел в первый класс школы № 2.

Опять память подсказывает уже четкие жизненные фотографии: – мы, дети Войны, маленькие, худенькие, входим в класс, а через несколько минут, входит ОНА, Александра Филаретовна, наша первая учительница, высокая, красивая, строгая на вид, большая на нашем маленьком фоне. Я до сих пор вижу это её появление в тот первый раз (смотри материалы – Школа и Женская доля, в этом разделе).

Несмотря на не самые лучшие условия жизни, внешнюю худобу и невзрачный в то время, рост, я ни одного школьного дня не пропустил по болезни, а первый медицинский укол получил, когда пошел в армию. Не хвалюсь этим, просто констатирую. Кстати, когда пришла пора идти в армию, то первым от объединенного тогда Тираспольского района, был определен для службы во флоте, по направлению – «подводные лодки и торпедные катера», как раз автор этих строк.

Это тоже память. Просто хочу сказать, что мы, пацаны, пережившие войну, вышли из того времени – крепкими, здоровыми и ни в каких справках-освобождениях от любых занятий – не нуждались, да и считали бы это позором для себя, даже в том возрасте….Это тоже наша, в том числе и моя Память….Назло всему, наша босоногая улица, вырастала здоровой, крепкой, дружной, то есть настоящей.

Был у меня еще один памятный эпизод, можно сказать – три счастливых дня, правда – с неудачным финалом, когда меня включили в состав школьной гимнастической пирамиды, но я, имея неплохие физические данные – так и не стал акробатом…(смотри материал «Акробатика» в этом же разделе).

Со второго класса, я начал думать о том, что пора уже выходить «в люди», то есть – на свою улицу, к ребятам, которые уже туда раньше пришли.

Не знаю, как у кого, но на нашей улице, действовало общеизвестное, неофициальное правило, для ребят (мальчишек, независимо от возраста): чтобы иметь право выйти на «улицу» – необходимо было уметь делать всего три действия – переплывать Днестр, уметь кататься на велосипеде и…курить. Всего-то делов….

С высоты возраста, могу сказать, что раньше наша улица, действительно была такой своеобразной ступенчатой школой, а сегодня школа становится такой же ступенчатой… улицей.

Днестр я начал переплывать со второго класса, то есть-с девяти лет, курить – мужики тоже научили… В выходные дни, мужчины нашей улицы, часто собирались небольшими группами, прямо на улице у заборов и играли в карты, иногда – пили по стакану домашнего вина, попутно рассказывая какие-то истории из жизни, кто что знал….

Нам, пацанам было интересно и посмотреть, как они играют, и послушать их рассказы без всякой цензуры…, а – главное – если удастся – потянуть из самодельной цыгарки крепкого табачного дыма….Раньше табак у каждого мужика был свой и разный по многим составляющим. Они охотно давали нам «потянуть» самокрутки и довольно смеялись с нас, задыхающихся от кашля, после таких «потягиваний».

Я тоже не раз пробовал брать в рот такие цыгарки, тем более – публично, так что два условия из трех, для выхода на улицу, я выполнял и об этом было всем нашим пацанам – известно. Но оставалась проблема с велосипедом…. На всю нашу улицу, велосипед был только у дяди Вани Будяка, но он никому не разрешал не только ездить на нем, а даже – дотрагиваться. Этот невыполненный мною пункт так и завис во времени.

Но благосклонная судьба, помогла мне разрешить эту проблему, хотя и с определенными издержками. Как-то к нам приехал на велосипеде дядя Петя Фокша, из Коротного. Был он тогда там бригадиром рыболовецкой бригады и, иногда, приезжал в райцентр по делам службы. Автобусов тогда не было, машин мало, поэтому он ездил в район на велосипеде.

Был он знаком с моим отцом, поэтому иногда, перед отбытием домой, заезжал к нам, поговорить и выпить по стакану вина.

В тот раз, он приехал, привез пару крупных рыбин и бутылку вина, велосипед поставил у входа в дом. Бабушка начала жарить принесенную им рыбу, отец с гостем, в ожидании, сидели за столом.

И тогда я решился на неблаговидный поступок. Взял велосипед, а так как ездить не умел, да и боялся, то повел его демонстративно по улице, к спортивной площадке возле украинской школы. Боковым зрением увидел, что за мной увязались двое братьев из семьи Бочаровых, а мне как раз они и были нужны, как «свидетели».

Со стороны школы площадка была слегка приподнята. Я направился туда, затем «оседлал» велосипед через раму и покатился с горки вниз на другую сторону футбольного поля, имитируя вращательные движения ногами. Правда, у самого края площади, мне пришлось упасть на бок, потому, что я не знал, как тот велосипед остановить.

Но главное, свидетели Бочары видели, что я ехал на велосипеде! Этот факт был официально зафиксирован и я- таки получил право принимать участие во всех проводимых нашей уличной компанией, мероприятиях.

Правда, когда я упал вместе с велосипедом, который потом тихонько поставил туда, где взял, то оказалось, что правая педаль у него была согнута, задевает за корпус и ехать на нем – невозможно. Дядя Петя, конечно, понял в чем дело, но ничего не сказал. Они с отцом выгнули согнутый рычаг педали и он уехал в свое Коротное, только, когда он снова к нам заехал, то уже пристегнул велосипедную цепь на замок. На всякий случай….

А я вот таким образом, выполнил все уличные проходные нормативы и стал её (улицы) равноправным участником. Это тоже память…

В сороковые годы, я успел окончить три класса школы. Особенно насыщенным различными событиями, был последний год описываемого периода – пятидесятый. Я довольно неплохо окончил три класса, а в течении лета, – успел поработать в колхозе, отслужить ночным сторожем при волах в совхозе на Кременчуге и побывать на море в Одессе (смотри материалы – Предки. Возвращение. Голод. Голубой огонек. Рождественские праздники. Акробатика. Восточный эпос. Браконьеры. Волы.) – в этом же разделе.

Все опубликованные ниже материалы, являются – как бы наглядной иллюстрацией к общей характеристике, этого, не очень веселого для меня, временного периода – СОРОКОВЫХ годов ДВАДЦАТОГО века. Что сохранила память… и спасибо Судьбе за это!

СВИДЕТЕЛЬ

Я не участник той страшной
Войны (Великой Отечественной)
Я только её Свидетель…

Василий Гурковский

Более семьдесяти пяти лет наша страна живет мирной жизнью, по большому счету. По большому, потому, что за этот период прошло довольно много локальных войн, на различных континентах и в разных странах – Азии, Африки, Европы, Южной и Латинской Америк. Практически в большинстве из них, принимала участие (прямо или косвенно), наша страна, раньше СССР, а потом и Россия. Естественно, мы несли потери различной тяжести и в этих войнах, но, даже все вместе взятые, они не идут ни в какое сравнение с той Великой Войной.

О войне (той, Великой), столько уже написано, рассказано, снято различных фильмов и проведено исследований, что, казалось бы, – уже все знакомо, ясно и понятно, разложено по полкам и т. д. Но нет, чем дальше уходит то время, тем больше люди мысленно возвращаются к нему. Одни – с благодарностью, другие – со страхом, третьи – с надеждой, что такое больше не повторится, четвертые – мечтают о реваншах и провоцируют мир на новую войну, прекрасно понимая, что та война станет ПОСЛЕДНЕЙ для всех, в том числе и для них, пятые (проплаченные кем-то – и чужие, и чуждые – наши), пытаются по своему пересмотреть итоги Войны, как правило, подтасовывая и открыто перевирая факты, чтобы перенести все беды, принесенные ею, с больной головы на здоровую. Особенно стараются высказывать свои «мнения» те, кто родился через десятки лет после войны и, которые понятия о ней не имеют, а пользуются «материалами и документами» написанными до них, такими же, как они, или просто работают по заготовленным кем-то заинтересованным, искажающим саму суть истории, материалам.

У каждого, кто прошел или застал то время, была своя война, в конкретном месте, в конкретное время и в конкретных действиях, на разных уровнях и при разных обстоятельствах и возможностях. Именно совокупность миллионов таких индивидуальных «войн» и есть – та, наша общая Война. Каждый видел и ощущал все её события – трагические и радостные, через призму личного к ней причастия. Поэтому и я вношу свою посильную лепту в общую копилку памяти о том Великом Времени, просто как подборку фотографий с натуры, вырванных из общего военного альбома. Здесь – ни убавить, ни прибавить, тем более, при многих живых поныне, таких же, как я, свидетелей…

У нашей семьи есть все основания считать себя и свидетелями Войны (мы с женой родились до Войны), и Детьми Войны, по той же причине, и наследниками Победителей в той Войне. Мой дед – Гурковский Гавриил Логинович, был пулеметчиком в первую мировую и в Гражданскую войнах, и так же был пулеметчиком во время Великой Отечественной Войны. Из-за тяжелых ранений не дожил до пенсии. Неоднократно был награжден и царской, и советской, властями…

Отец – Гурковский Андрей Гаврилович, призвался в армию во время финской войны, прошел от начала до конца войну с фашистской Германией, после Восточной Пруссии был направлен на войну с Японией и вернулся домой только в мае 1946 года, через шесть лет после призыва в армию. Был неоднократно ранен и контужен. Имел 9 боевых наград и Орден Трудового Красного Знамени, за работу в народном хозяйстве после войны.

Отец моей жены – Калашников Иван Емельянович, участник Гражданской войны, кавалерист, бился с басмачами в 1918-20 годах. В начале Великой отечественной Войны, в составе 312-й стрелковой дивизии, образованной в г. Актюбинске, участвовал в боях по защите Москвы на Юго-Западном направлении. За два месяца в жестоких неравных боях, дивизия почти полностью полегла смертью храбрых, а боец Калашников получил тяжелейшее ранение и с трудом выжил. После войны он 25 лет руководил тракторной бригадой в колхозе.

Мне лично довелось пережить три года фашисткой оккупации и видеть, как саму войну в натуре, так и её последствия…

Так что я выступаю, как свидетель от всех нас сразу: Что-то сам видел, что-то от родных досталось, но главное – это истинно свидетельские показания от первого лица. Себя ведь и захочешь – не обманешь. Похожая судьба была и у моих сверстников, с возрастным разбросом в 5-10 лет.

Свидетелями той Войны, были и миллионы её непосредственных участников, и миллионы тех, кто её видел, но в ней не участвовал. О войне много написано и рассказано. Много есть всевозможных архивных данных, но у тех, кто её видел, осталось что-то своё, личное, её понимание и отношение к ней, которого ни в одном архиве не найдешь.

Я просто скажу то, что знаю, и не более того. И если где-то с 1944 года, уже сам помню большинство наиболее запоминающихся фактов, то первые годы фашистской оккупации, помню что-то отрывками, поэтому добавляю все из устного архива семьи. Может быть не всем это будет интересно, но – что было – то было, а там, как говорится, на любителя. Я не журналист, и не выдаю сенсаций. Я – Свидетель. И то, что расскажу, пусть пойдет, как обвинение захватчикам и в назидание потомкам…

Война в Слободзею, пришла в начале августа сорок первого года. Полтора месяца наши войска, сдерживали наступление фашистов от границы СССР по реке Прут, до Днестра, а потом отступили к Одессе.

Противник практически обошел с севера Тираспольский укрепрайон, форсировал Днестр и оккупировал Приднестровье. Нам, жителям села Слободзеи, большие военные операции были неведомы, но уже в начале августа, в селе были румынские войска. Румыны закрепились надолго и пробыли у нас почти три года. Судьбе было угодно познакомить нас (семью нашу) с двумя разновидностями оккупантов, – и румынами, и немцами, но об этом попозже.

Обстоятельства сложились так, что часть наших войск, находящихся в Слободзейском регионе, чтобы не быть отрезанными от основных сил нашей армии или окруженными прорвавшейся через Днестр мощной немецко- румынской военной группировкой, была вынуждена срочно покинуть район и отступить в сторону Одессы. Немцы стремились обойти город с севера и востока, готовились крупными силами преодолеть сопротивление наших войск и занять Одессу. Там начиналась 73 —х дневная эпопея Одесской обороны, но это совсем другая тема. А в Слободзее (так получилось), на несколько дней установилось безвластие – ни наших, ни фашистов. Население, а в Слободзее его хватало и в то время, затаилось. Те, кто подлежал мобилизации – ушел с нашей армией, остались – дети, подростки, женщины и мужики непризывного возраста. Когда поняли, что наши ушли и неизвестно, когда вернутся, а фашистов пока нет- то, как бывает в таких неопределенных моментах – начали просто разбирать (читай- грабить) то, что было общественно-государственное. Кто-то бросил провокационный клич – Разбирайте, чтобы не досталось врагам! – ну и многие ринулись «разбирать»…

Хватали все подряд, что надо и не надо. Магазины, пекарни, склады, мастерские. Здесь – главное было – успеть! Особенно досталось в этом плане Слободзейской войсковой части. Там было что брать – от кроватей-постелей и до складов с имуществом и продовольствием. Военные многое увезли с собой, но ещё больше – не смогли увезти. За других я не знаю, но два моих дяди, младший брат матери и его двоюродный брат (14 и 16 лет) тоже поучаствовали в этом процессе: успели сделать всего два рейса. За первым разом принесли домой по два противогаза, где-то закопали со страху и так до конца жизни и не нашли; вторым рейсом притащили домой огромное зеркало. Нашли его в кустах, видно у кого-то не хватило сил его забрать. Зеркало было шикарное, где-то с царских времен, толщиной миллиметров в 10 и в такой ажурной посеребренной оправе. Тяжеленное и на всю стену, от пола – до потолка. Наш сосед через дорогу, дед Максим, на ручной тележке, тоже успел сделать два рейса и привез в дом восемь или десять мешков офицерских галет (сухарей), думал им с женой на всю войну хватит….Но оказалось то были не сухари, а дрожжи…В сырой комнате, они начали разбухать, разрывать мешки, а позже из них полезли черви….

Все это было прелюдией к будущей нашей жизни при оккупации. Дольше всего люди грабили винные склады, на государственном винном пункте. Любители выпить там отоваривались по «полной» программе. Они сразу, напивались до предела, потом набирали вино в посуду и уносили с собой. Там их и застали вошедшие в село новые «хозяева»– румыны. Они с большим трудом освободили винные склады от «любителей – грабителей», стоявших уже по колена в вине, при этом им пришлось даже стрелять по бочкам.

Мой прадед Еремей, когда наши войска ушли, перешел жить в свой дом, который у него отняли при «раскулачивании» в 1929 году и устроили там колхоз им. Молотова. Приходя к нам, рассказывал, что, как только румыны вступили на территорию колхозного двора, первым делом обшарили продовольственный склад, наскребли там пару ведер кукурузной муки; тут же в большом котле сварили традиционную мамалыгу (густая такая каша), сняли колхозные ворота, вывалили на них ту мамалыгу, а потом всем подразделением, общипывали её ладонями и с радостью ели, запивая из фляжек водой от стоящего рядом колодца. Все это как бы говорило: – мы пришли и – надолго.

С этого времени в селе началась новая жизнь. В то время официально существовало как бы две Слободзеи – русская часть и молдавская часть. Со своими отдельными управленческими органами, церквями, рынками, почтовыми отделениями и т. п. Румыны очень оперативно создали местные органы власти, может они их и раньше подготовили – не знаю. Вместо сельского совета у нас на русской части, появилась «примария», а в качестве «главы сельской администрации» – Примарь – неказистый такой, сухощавый, молодой ещё военный, но сверх активный. Звали его «Петря», наши люди за глаза, называли его «Петрика», скорее всего за маленький рост. Официально – «домнул(господин) примар» и никак иначе. Иначе скажешь – значит, будешь побит плеткой. Был у него всегда под рукой этот инструмент, кожаная сплетенная плеть, с шариком на конце. Без неё примарь не ходил по селу, никогда. И использовал её десятки раз в день, по поводу и без повода….И без разбора – старик перед ним или ребенок, прав или виноват. Все мы были только виноваты. Более полную Характеристику этого «героя», можно прочитать в материале «Примарь», как приложение к данной книге. Он не знал русского языка и за почти три года, не выучил ни одного русского слова, из принципа. Может и выучил, но не пользовался русскими словами. Зато он привез с собой где-то из-под Кишинева, бугаеподобного мужика с украинской фамилией, то ли украинского молдованина, то ли молдавского украинца, свободно владеющего тремя языками – румынским, русским и украинским. Сделал его старостой на русской части села, то есть правой рукой в своей епархии. Если сам примарь был жестоким властелином в селе и в полной мере пользовался этим правом, так как за ним стояла королевская Румыния, законы военного времени, официальный румынский курс на колонизацию так называемой Транснистрии (Заднестровья, территории между Днестром и Южным Бугом), отданной Гитлером под административное и хозяйственное управление Румынии и дальнейшее «выселение» (читай уничтожение) «чуженационалов», то староста был просто бандитом, люто ненавидящий не только все советское, но и всех проживающих в селе людей. Не знаю, может он был когда-то наказан властью или людьми, но он всех нас, готов был уничтожить, но перед этим, еще и обобрать.

Судьбе было угодно, чтобы пути именно нашей семьи, ничем не примечательной, пересеклись по жизни с этим зверем, а потом пересекаться с ним ещё много раз. Новая румынская администрация решила заставить население работать, чтобы хоть частично возместить понесенные потери Румынией в начавшейся войне. Был издан приказ о трудовой повинности, согласно которому, лица от 16 до 60 лет, должны были работать. Прошли переписи трудовых ресурсов, обошли каждый двор и всех трудоспособных поставили на учет. И вот здесь случилось то, что случилось. Староста увидел мою маму: молодая, красивая, 9 классов образования и решил взять её к себе на работу. Договорился с примарем. Бабушка, мать моей мамы, быстро собрала кое-какие вещи, и мама ночью ушла в Одессу. Пешком. Двое дядей её сопровождали. Тогда еще можно было пробраться в город без особых проблем, тем более женщине с детьми. Пацаны через двое суток вернулись, а мама так и скрывалась у родственников в Одессе, пока не пришли наши, весной 1944 года.

Через некоторое время, к нам в дом буквально вломился староста с двумя румынскими жандармами и начал кричать: – «Почему твоя дочь не выходит на работу в примарию!?» Бабушка ответила, что дочка, как узнала, что её хотят взять на работу румыны – сразу ушла из дома – куда неизвестно. Как ни измывался над ней староста – так ничего и не добился. Уходя, он пообещал нам устроить «веселую жизнь». И слово свое сдержал….

Потом, пришли румынские солдаты и застрелили нашу привязанную на цепи собаку, на второй день, пока мы были на огороде, со двора увели дойную козу. Бабушка ходила к старосте, просила, мол, и так кушать нечего, а у нас маленький ребенок, хоть литр молока в день и то жизнь. Староста только смеялся и отсылал её к румынам – иди мол, спроси у них, только они давно твою козу съели. Потом переловили наших кур. В селе были установлены подворовые очереди на транспортные работы. Людям выпадало раз в неделю или в месяц, за чем-то ездить, что-то возить-грузить, а моих дядей посылали в поездки по два раза в неделю или раз, если далеко. В 1941 году, они, на волах с повозками, несколько недель собирали и свозили трупы румынских солдат на всем их пути от Днестра – до Одессы, и у самой Одессы. Их там столько наложили наши, что можно было бы, наверное, половину Румынии ими застелить. Потом – расстреливали евреев и коммунистов – собирали тела в большие ямы, засыпали землей, пересыпали хлорной известью. Дяди рассказывали, что местами земля ходила волнами – многих живьем бросали в те, огромные ямы. Так вот на все такие страшные и неприятные работы, староста старался послать моих дядей. Какие там «Дяди»! Одному 16, другому 14 лет! Иногда ночью он выставлял засады у нашего дома, надеясь, что мама придет проведать. Не дождался.

Постепенно жизнь в селе вошла в какой-то тыловой ритм. Фронт был далеко, на Волге. Мы ничего не знали, где, что и как. Никто нам ничего не сообщал, а внешней информации не было.

На первый Новый год в оккупации (1942), скорее всего, это было католическое Рождество, из волости приехала группа немецких солдат, спилили во дворе, где жил примарь, дерево туи, установили на стадионе возле украинской школы (примарь как раз и жил возле этой школы, в угловом доме и, наверное, был инициатором того торжества), что-то вроде ёлки, навесили на неё конфет, разноцветных бумажек, обложили соломой вместо снега. До вечера поставили часового, а с наступлением темноты, устроили себе Рождество, пели, плясали, даже стреляли. Потом подожгли солому и на машине уехали. Наблюдавшие за всем этим «празднеством» наши пацаны, бросились к «Елке» за конфетами. И тут началась беспорядочная стрельба. Немцы положили в солому под елку, несколько десятков патронов в пулеметных лентах и, когда солома загорелась – патроны начали взрываться. Слава Богу, всего двое ребят были ранены, остальные в испуге – разбежались. Кто-то видел, что немцы недалеко отъехали, стояли в переулке и наблюдали все последствия, вдоволь насмеялись, только потом – уехали.

С девяти вечера, да шести утра, в селе был установлен комендантский час. Без спецпропуска, ходить было запрещено. Ну, у нас какие могли быть пропуска!? Да и ходить чего было по ночам? Ну, конечно, если кому-то было надо,…то ходили. Румыны патрулировали по двое: темень, грязь, никаких там у них фонарей тоже не было. Как-то раз, еще в первый год оккупации, – идет патруль, а у деда Сергея (наш сосед, через дом) куры спали (гнездились) во дворе, на вишневом дереве. Ну куры как, – спокойно сидеть не могут – ко-ко-ко, да ко-ко-ко. А тут – патруль, двое солдат с винтовками. Услышали, что куры где-то рядом – подошли. На улице – абсолютная темень и никого. Румыны поставили винтовки под стеной и, чтобы было меньше шума, один стал другому на плечи и давай тем курам шеи сворачивать. Закончили, собрали курей и ушли. Уже в конце улицы кинулись – а где винтовки!? Вернулся один из них назад – а винтовок – нет! Обшарил всю стену – нет! Отнесли курей к себе, взяли керосиновый фонарь, опять пошли к тому месту, обыскали весь дом снаружи – нету!

На другой день, где-то к обеду, эти горе-патрули, пришли к деду Сергею домой, принесли трехлитровый бутыль вина и вареную курицу (из тех, что вчера у него реквизировали). Дед Сергей был опытный человек, старый солдат, воевал еще в японскую кампанию (1904 года), был даже вахмистром. Уже много лет подряд, он вечерами всегда выходил в палисадник, садился на глиняную завалинку с торцевой стороны дома, выходящей на улицу, и там почти всю ночь сидел, наблюдая за уличной жизнью. Он многое мог бы рассказать о ночной жизни села, но ни с кем никогда этим не делился, по причине того, что был не то не многословен, а скорее – малословен. Это именно о нем рассказала еще до войны его жена, как он приехал из Одессы, без ничего и, как ни в чем ни бывало, заявил ей (жене): «Ты знаеш, – От наш кум дурак, тилькы прийхав на Прывоз, у нього зразу волы вкралы…А у мэнэ, – аж пид вэчер!»….Так вот из него, каждое слово надо было буквально выжимать. И в тот вечер, когда румыны «реквизировали» его курей, он тоже сидел на завалинке, все видел и слышал. Когда воры ушли, он забрал их винтовки, образца времен наполеоновской армии и спрятал так, что никто об этом не узнал, пока наши не вернулись в село.

А на другой день, дед, конечно, ждал «гостей». Он сказался больным, укрылся стеганым одеялом, распарился и раскраснелся. Жена побрызгала на него водой для пущей достоверности, и дед встретил вчерашних патрулей достаточно больным видом. Жили они вдвоем с бабкой, детей у них не было. Когда румыны пришли в дом, их встретила хозяйка, с трудом объяснила по – молдавски, что дед, мол, неделю лежит в постели, весь горит, наверное у него малярия или тиф, которыми он уже болел когда-то, и показала им больного в кровати. Услышав про малярию и тиф, солдаты пулей вылетели из дома, но спросили хозяйку – не видела ли она винтовок во дворе. Слова «Мошул» (дед) и «Пушка» (ружье) никакого действия на бабку не возымели, ибо она действительно ничего не знала. Румыны, для порядка, еще раз осмотрели весь двор и огород, понятно, что ничего не нашли. Соседей тревожить не стали, чтобы не предавать скандал огласке. Так и ушли с вином и курицей. Через несколько дней, через других патрулей, стало известно, что тех любителей курятины, на второй день арестовала румынская жандармерия, а потом их пытали в гестапо и – расстреляли, – за утерю или передачу врагам, личного оружия в военное время…Война есть война…. Почему именно гестапо? Дело в том, что внешне управление в так называемой Транснистрии, вроде бы находилась в руках румынских властей, но, начиная уже с волости и выше, параллельно работали германские органы – СС, гестапо и т. п. Они не занимались экономическими и хозяйственными вопросами региона. Они выполняли надзирательно – контрольно-карательные функции с тем, чтобы их младшие друзья – румыны, не допускали каких либо стратегических(политических, военных и т. п.) ошибок.

Отличий румын от немцев (имеется в виду, армейские, военные отличия) было много. Даже внешних. Если у немцев была современная, по тем временам экипировка солдат, современные танки, орудия и минометы, машины пехоты, самолеты, стрелковое оружие, средства защиты и наблюдения, то у румын были пушки образца начала века или прошлого столетия, таскали их по полям сражений волы. А огромные винтовки столетней давности, больше сковывали движения солдат, чем помогали в бою. Мотивация к Войне пропала у румын уже в первые три месяца после её начала. В это время, руками германских войск, пристроившись к ним в помощники, Румыния получила Бессарабию и «Заднестровье» до реки Южный Буг, то есть получила все, что можно было ей «выторговать» по максимуму у Гитлера, и на этом её мотивация закончилась, можно было и выходить из войны, так как больше румынам ничего не светило, в плане расширения королевства. Даже то, что они получили по территории, включая Одессу, было только в головах румын, а не немцев. Румыния шла в атаку на Советский Союз, двумя «волнами», первый раз под Одессой, где потеряла почти половину своей 300 —тысячной армии, второй раз – под Сталинградом в 1942 году, где её войска были разбиты окончательно. Счастье румын было в том, что они успели в конце войны «спрыгнуть с гитлеровского поезда, несущегося в пропасть» и выступить на стороне СССР, против Гитлера. Во время войны по Слободзее гуляла частушка:

Антонеску дал приказ, —
Всем румынам – на Кавказ.
А румыны – ласэ, ласэ (ладно, ладно)
Ла каруца, ши – акасэ (на повозку – и домой).
И припев: А румын – он не дурной – ,
Ноги в руки и – домой!

Эта небольшая песенка, как нельзя лучше отражала желание рядовых румын, воевать вместе с немцами против России.

Особым отличием румынских солдат от немецких, – была их ментальность. Немецкий солдат никогда и ничего на нашей территории не воровал. Он все просто забирал, как свое, мог при этом быть жестоким, убить любого, но он даже не думал, что он ворует. Он считал, повторяю, что брал «свое»…положенное ему.

У румын воровство – болезнь, я говорю о военном времени. Что днем во дворе увидят – ночью обязательно своруют, какую-то тряпку, рубашку, брюки, лопату, грабли, молоток, да что угодно. Мои дяди за войну подросли и специально издевались над ночными ворами – положат, к примеру, топор во дворе, исправный, а вечером заменят на разбитый – все равно унесут. Думаю, это не проходит со временем. Уже через много лет, въезжая в Румынию, на погранично-таможенных постах, проводники российских поездов, всегда прятали от «проверяющих» мыло, полотенца, туалетную бумагу – потому, что все это и ему подобное, обязательно исчезало после проверок и досмотров на румынских границах. Менталитет, что ли такой…простите, но это так и было!

За три года оккупации, наши люди хорошо усвоили, что румынские солдаты и чиновники, – ленивые, жадные, продажные и завистливые. Они завидовали немецким военным, которые по ротации, появлялись у нас или были на лечении. Завидовали тому, что немцы, наступая и занимая новые территории, постоянно грабили и наживались, посылали регулярно домой дорогие посылки, а здесь в Приднестровье, у них (румын) не было никакого «навара», что с нищих возьмешь!? А поехать куда-то они не имели ни права, ни возможности – за переход условной границы в Бессарабию – тюрьма, за переход границы через Южный Буг – расстрел…Отсутствие мотивации, они возмещали на людях. Убивать без суда, им запрещалось, так как надо было кому-то работать и не только кормить армию, но давать какие-то доходы, поэтому они разряжались тем, что били….Били людей при выгоне на работу, били на самой работе и после неё. Но, видимо, подспудное чувство без исходности, особенно после Сталинграда, постепенно охлаждало их служебное рвение, бить стали меньше и не так рьяно, а в конце – совсем перестали, когда поняли, что просчитались с друзьями. Да и сами немецкие «друзья» постепенно перестали их считать за партнеров, даже младших.

Было и ещё несколько отличий между оккупантами румынами и немцами – румыны с первых дней считали, что они пришли «домой», это теперь их земля. Они будут здесь расселяться, постепенно «выселяя» нас, здесь веками живущих. Места в Приднестровье прекрасные – земля богатая, вода, тепло. Они надеялись стать здесь настоящими хозяевами. В то же время немцы, эту, да и другие наши земли, своими не считали. Для них наши места были обычными «проходными», для продвижения к другим целям. Они были не хозяевами по сути, а просто захватчиками. А что будет потом, кто и как будет здесь жить, их мало интересовало. Как говорилось: «Я – солдат и в политике не разбираюсь». И ещё – наши люди за время оккупации – убедились, с румынским военными можно «договориться», с немцами – нет.

Интересным был расклад внутриармейской структуры. В германской армии, при всей её педантичности, порядке и исполнительности, отношения между рядовыми, сержантским и младшим офицерским составом, были более демократичными, чем в той же румынской армии, где разница между рядовым солдатом и даже нижним офицерским чином, была очень велика. Может быть, здесь играла свою роль «монархичность» всего жизненного румынского уклада, в том числе военного, не знаю. Но любой королевский офицер румынской армии – это прямо-таки сноб, с показным понтом, за которым на почтительном расстоянии следует ординарец, с зонтом, коробкой сигар и набором носовых платков. Толку с него, как с военного – Нуль, как показала практика румынских военных действий, а наигранного гонора – хватило бы и на маршала. Это у нас лейтенант может попросить закурить у солдата, а у румын – не дай этого Бог! Кощунство! Этим румынские офицеры тоже очень невыгодно отличались от немецких. Конечно, люди бывают разные, но стиль не скроешь.

Уже более двух лет мы жили «под румынами». Вроде бы и староста оставил нас в покое. Нашу улицу, после того случая с курами и расстрелом румынских солдат, румыны и их начальники, считали каким-то страшным местом и откровенно боялись на неё заходить.

Но, где-то в зиму с 1943 на 1944 год, в нашем доме опять появился тот ненавистный староста. Он привел с собой трех немцев, квартирантов. Казалось бы, откуда у нас, на русской части Слободзеи, немцы? Представители немецких спецслужб находились в волости, на молдавской части села и жильем были обеспечены. Позже выяснилось, что одна войсковая часть, потрепанная в боях на Украине, была выведена на переформирование в тыл и какое-то её подразделение расположилось в Слободзее. От нашего дома, до территории войсковой части, было где-то около километра, вот староста и нашел очередной способ третировать нас, но уже немецкими постояльцами. Немцы – не румыны, они тут же показали, кто в доме хозяева, а кто постояльцы…. Сразу заняли две большие жилые комнаты, оставив нам на четырех, небольшую кухню. За два с половиной года нахождения на нашей земле, они (особенно самый молодой, Пауль) довольно неплохо научились говорить на русско-украинском наречии, и, с первого раза, объяснили, что оставляют нас жить рядом с ними, но под страхом смерти: – мы не имеем права заходить в их комнаты, не имеем права обращаться к ним по любому поводу. Мы должны мыть им сапоги, убирать при них комнату, если они позовут, топить плитку, чтобы у них было тепло в одной комнате (вторая – не отапливалась) и вообще делать все то, что они скажут. Пищу готовить им не надо, они едят в своей столовой, а для ужина и завтрака – у них есть сухой паек, консервы, спиртовки для разогрева и т..п… Если в доме будет холодно, мы будем ночевать на улице. Так как топить у нас было нечем, мы собирали траву, сушили и тем топили, квартиранты приносили артиллерийский порох в ящиках, такие толстые на вид как свечи, заряды. Горели они хорошо и дядям моим, приходилось перед приходом «хозяев», каждый вечер подолгу жечь эти «свечи», чтобы обогреть их комнату. Порох не держал тепло, пришлось квартирантам привозить ещё и древесный уголь с пекарни. Они были унтер – офицеры, в небольших чинах. Старший по возрасту был начальником полевой пекарни, звали его Людвиг. Он был внешне, как персонаж из наших военных фильмов о войне: высокий, худой, рыжий, с торчащими волосами, горбатым носом и … в очках. Без всякого грима мог бы играть роли немцев в любом нашем фильме. Второй был заведующим каким-то складом, звали его Карл. Он сразу занял чем-то наш домашний подвал под летней кухней, повесил на дверь огромный замок и по ночам там стоял часовой. Человек он был внешне грубый и нелюдимый. Третьим был молодой унтер, не старше 20-ти лет, тот самый Пауль, он командовал группой охраны объектов, которыми заведовали его коллеги. Внешние характеристики оккупантов – ничего не дают, а вот «внутренние»…сразу показали их отношение к нам, даже не как к русским, а вообще к людям, которые не из их среды. Даже два с половиной года нахождения на нашей территории, не приблизило их к нам, просто как людей к людям, даже наоборот, предчувствуя надвигающийся крах гитлеровской затеи по порабощению России, еще больше отдалил их от нас и озлобил. Мы стали ещё больше виноваты, что не сдались, что погнали их от Волги на запад, да и вообще за то, что на свете есть, такие непонятные люди, как русские. Всем своим продвинутым интеллигентным существом, они просто старались нас не замечать, как будто нас и нет вовсе.…Ночью – выходить на улицу, было запрещено. Для туалетных нужд – у них стояло ведро в коридоре, у нас – горшок на кухне. Но, так как в коридоре было холодно и темно, квартиранты по ночам справляли свои надобности, простите, у нас на кухне, где было потеплее, и горела лампадка у иконы. Заходили на кухню абсолютно нагими, независимо был кто-то там или нет, бабушка наша, или мои дяди. Когда бабушка подметала у них пол или вытирала пыль – они тоже ходили нагими по комнате! Какое там стеснение у вроде бы цивилизованных офицеров «великой Германии»! Они нас Не замечали Внутренне, бессознательно, как окружающую мебель. Но очень быстро замечали, если что-то делалось не по-ихнему, сапоги не блестят или машина не так помыта (у заведующего пекарней была рабочая машина, небольшой такой крытый фургон, она стояла у нас во дворе, пока они были дома), или еще что-нибудь. Чаще всех хватался за пистолет нелюдимый Карл. Когда они выезжали на работу, дяди мои были обязаны открывать ворота и прочищать проезд. Ну, как-то – раскрыли ворота и стоят, ждут. В это время подъезжает на конной двуколке наш староста. Сразу опоясав старшего из дядей – Федю, кнутом, староста заорал: «Вы, скоты, почему не выходите на работу?»– и поднял кнут уже на второго дядю – Мишу…И как раз в это время, немцы выезжали из ворот. За рулем сидел Людвиг, справа – спереди – Карл. Увидев разбушевавшегося старосту, Карл, не выходя из машины, приоткрыл дверь, поманил пальцем к себе старосту, открыл кобуру пистолета и сказал как мог: «Слюшат…ду. швайн. Он рапотать сдесь. Мне…Ферштейн?». Староста сперва сполз с брички, с перепугу что-то бормотал и согласно кивал, а потом они разъехались – машина вправо, двуколка влево. Староста понял, наверное, какую он допустил глупость – приведя квартирантов в наш дом, чтобы сделать нам пакость, в итоге – потерял двух молодых здоровых работников и, как оказалось, – навсегда.

Как люди просвещенные, квартиранты имели свои, пусть и мелкие, но традиции. Врожденные и приобретенные. Из приобретенных, на первом месте было вино. Чувствуя скорое невеселое будущее – они пили…пили, ежедневно и по многу (для немцев). Привозили с собой местное вино, ставили на плиту грушевидный казан на несколько литров, добавляли сахар, кипятили, а потом пили. Кипяченое вино, с сахаром, действовало на них быстро и эффективно. Зимние ночи длинные, делать практически им было нечего, поэтому они дико развлекались, чем могли. Пауль играл на губной гармонике, остальные двое кричали какие-то песни, а в конце, и всегда, они начинали…стрелять. Стреляли из пистолетов, на спор, – в мух, пауков, вшей на своих рубашках, развешивая их за рукава на гвоздях. Это было конечно шумно, страшно, но к этому мы как-то привыкли, а вот когда они специально «работали» на нас, это было действительно страшно. Мы спали на печке, все четверо – бабушка, я, и двое дядей, один, младший, Михаил был родной брат моей матери, то есть бабушкин сын, второй, Федор, был бабушкин племянник, сын её старшего брата, Фомы, который был репрессирован и за своего отца, раскулаченного в 1929-м, с 1930 года пилил лес в северных лагерях, как политический, и вернулся в Слободзею, через год после войны, в 1946 году. На печке было тепло и как-то мы там умещались. Торцевая стена, отделяющая печь от комнаты, где жили квартиранты, была всего в полкирпича и еще имела маленькое оконце в их комнату, размером в кирпич, заткнутое подушкой. Так вот немцам нравилось стрелять именно под потолок, рядом с той стенкой. Они хвалились друг перед другом точностью попаданий в угол-стык между потолком и кирпичной стенкой. Это была ежедневная пытка. Тонкая стенка тряслась от выстрелов с малого расстояния. Вся их комната была в сотнях дырок от пуль, на стенах и потолке. Один раз срикошетившая пуля разбила то огромное зеркало, что дяди притащили из войсковой части. После таких пьяных стрельб, мы иногда до утра не смогли заснуть. И никуда не уйдешь – дверь входную они запирали на висячий замок изнутри. А трогать такую обезумевшую от вина и ситуации, «компанию» было невозможно. А главное, они знали, как мы себя чувствовали во время этих оргий, но это их только подзадоривало. И жаловаться некому – вся власть кругом – чужая, мало того, – вражеская…Хоть румынская- хоть немецкая.

Из «врожденных» традиций, на первом месте была охота. По субботам, они набирали с собой вина и консервов, забирали в качестве гончих собак моих обоих дядей и отправлялись к постоянному месту охоты – территорию между нашим селом Слободзея и соседним – Чобручи. От села до села – где-то около двух километров, вся эта территория раньше, минимум дважды в год заливалась Днестром, разливающимся весной в половодье и летом, при таянии снегов в Карпатах. За время войны, вся площадь заросла различной травой, местами в рост человека, и передвигаться по ней, было не так просто. А чужеземные охотники никуда и не передвигались. Они со стороны Слободзеи выбирали подходящие места с определенным сектором обстрела, посылали своих гончих «собак» в виде моих дядей – в загон. Технология была проста: Миша и Федя заходили со стороны Чобруч и шли в сторону Слободзеи, держась друг от друга на определенном расстоянии и своим «лаем», криками и ударами палок, шли в сторону охотников, загоняя дичь. В то время по зарослям прятались зайцы, лисы и даже иногда – волки. Дичи было не так много, но она была. При всей простоте этой охотничьей операции, по сути она была похожа на атаку, безоружных ребят на вооруженных тремя пистолетами немецких офицеров. Ни охотники, ни загонщики друг друга не видели из-за стоявшего стеной сухого бурьяна. Все ориентиры были по звукам и по виду попадавшейся на пути дичи.

Пока загонщики шли от Чобруч и шумели, охотники пили и закусывали, рассказывая, как обычно в таких случаях, различные охотничьи истории и небылицы. Но так как расстояние от них до загонщиков было немалое, а путь по бурьяну нелегким, то времени у охотников хватало и напиться, и наговориться. По мере приближения загонщиков к месту засады, немцы рассредоточивались на оговоренные расстояния по фронту и…ждали. А при появлении дичи или каких-то других причин, – начинали беспорядочную стрельбу. Их вовсе не волновало, как себя в это время чувствуют загонщики и что с ними может быть. Дядя Миша рассказывал, что когда подходили на опасное расстояние и немцы начинали стрелять, они (ребята) просто падали в какое-нибудь углубление, прижимались к земле, продолжая кричать, больше от страха. Потом приспособились делать короткие перебежки, пока охотники перезаряжали оружие, потом еще придумывали какие-нибудь хитрости, зная, в каком состоянии те находятся…

Иногда попадались зайцы, даже было за зиму несколько лис. О, сколько было шумной радости! Трофеи цеплялись на ремни, их с гордостью несли домой, обязательно фотографировались на их фоне, а уже потом – закапывали все принесенное на огороде. Дичи они не ели, боялись болезней и нам кушать не разрешали. После удачной (да собственно, после любой) охоты – обязательно следовала пьянка, но без стрельбы в доме, видимо, надоедало стрелять за день. А наших «загонщиков» по субботам трясло всю ночь от пережитого.

Пауль рассказывал, почему они ходят на охоту и в любую погоду. Их гонит самый старший, Людвиг. Он любитель, но сам ходить боится, и заставляет за компанию ходить всех. У его отца, в Германии, под Гамбургом, есть свои собственные охотничьи угодья, с множеством дичи, имеется большое количество охотничьего оружия и приспособлений, вот он и тоскует по этому. А ружей иметь на службе не положено, война все-таки, поэтому используют то, что есть. А какая охота с пистолетом! Но даже вроде бы не такой агрессивный, как его старшие товарищи, Пауль, никогда в разговорах не посочувствовал загонщикам, их как будто и не было во время охоты.

Нет худа без добра, как говорится. Именно соучастие в охоте, навсегда поставило крест на более чем двухлетних притязаниях и издевательствах к нашей семье, со стороны бандита-старосты.

Старшему из моих дядей, Феде, шел уже 18-й год. Он дружил с одной из соседских девушек. И надо же было так случиться, что она приглянулась сыну нашего старосты, откормленному такому отпрыску, который был внешней копией своего отца и официальным помощником того по службе. Девушка не хотела встречаться с ним и откровенно боялась. Когда Федя сказал ему об этом, сын старосты избил его и вдобавок какой-то палкой разбил ему голову. А через день – надо было идти на «охоту». Рано утром, в субботу, Людвиг зашел на кухню, увидел лежащего Федю с перевязанной окровавленной тряпкой головой, пришел в ярость, поднял его, посадил в машину, взял с собой в качестве переводчика Пауля и они все вместе поехали к дому старосты.

Как рассказывал дядя Федя, они застали семью старосты за завтраком. Староста жил неплохо. На столе была вареная курица, сало, яйца, стоял графин вина. Староста опешил и начал приглашать к столу. Людвиг, не обращая на него внимания, сердито спросил у дяди: «Вер (кто?) – дядя показал на сына – обидчика. Людвиг вытащил из кобуры пистолет, и с силой ударил сына старосты по голове рукояткой – тот упал. Людвиг вытер рукоять об скатерть, что-то зло сказал Паулю и стремительно вышел. Пауль повернулся к остолбеневшему старосте и, громко произнес: «Офицер сказать – будешь попадать ему в глаза – он застрелять!». Пауль с дядей вышли к машине и уехали.

С того дня, старосту на нашей улице больше не видели, да и на соседних, тоже. Враг нашел врага. Людвиг отомстил ему за сорванную охоту таким образом….И дядей моих больше никто не трогал. Охотничьи «собаки» оказались ценнее предателей.

Прошло столько лет, а до сих пор не могу понять, одну казалось бы пустяковую деталь. Мы питались плохо, мелкая вареная «в мундирах», картошка, лук, кукурузные лепешки иногда и капуста квашенная, тоже иногда. Немцы за все время «квартирования», не дали нам даже куска хлеба, ну это все понятно, а вот почему они собирали пустые консервные банки в пакеты и увозили с собой – мне до сих пор непонятно. А мы так надеялись их «повыгребать», те остатки, но не довелось….

У меня было такое голодное «хобби». Уже говорил, что на печке, где мы спали, было маленькое оконце, в кирпич. Обычно оно было заткнуто подушкой. Когда немцев не было, я вынимал подушку и делал обзор их комнаты. Сверху было хорошо все видно – и лежащую на тумбочке губную гармошку Пауля. Наверное, страстное желание поиграть на ней, да хоть бы подержать в руках, сделало из меня сперва балалаечника, потом гармониста и баяниста. А тогда, я вожделенно ласкал её глазами и любовался на расстоянии. Было у них в разных местах много всевозможных консервов. Особенно в овальных банках, рыбные, судя по этикеткам, я таких никогда не видел. У них все было как-то упаковано – и печенье, и хлеб, и кофе. Постепенно я осмелел и, наклонив предварительно голову, просовывал её сквозь узкую стенку. Так было больше видно, главное ближе…Я находился в раздвоенном положении – голова в комнате немцев, а туловище – на печке. И вот в таком положении и застал меня однажды Людвиг, не знаю, то ли они раньше вернулись с работы, то ли я увлекся, но он меня поймал. Мне бы надо было опять наклонить голову и вынуть её из окошка, вместо этого я дергался как заяц в петле и плакал. Прекрасно понимая мое положение, Людвиг встал на койку и начал меня щипать, щелкать по носу, орать и т. д. Я не мог это больше терпеть и – …выдернул-таки голову из окна-капкана, сняв при этом с подбородка все то, что его покрывало и упал со страшным криком на печку. Хорошо, что бабушка была на кухне. Увидев голую кость на моем подбородке и льющуюся с него кровь, она подставила стакан, дала выпить мне то, что в него набежало, промыла все содой и подвязала. Шрам через всю бороду так и ношу до сих пор, как память о тех квартирантах и моей беспечности.

Вообще, старший из немцев, Людвиг, был все время не равнодушен ко мне, может у него были свои дети дома, но он был неравнодушен исключительно со стороны садистской. Особенно, когда был пьяный. Он, я уже говорил – и так был черт без грима, а если еще сделает «рога» из своих рыжих волос и начнет меня гонять по кухне, отсекая от входа на печку, куда я мог бы спрятаться, и попутно по-немецки орать – выдержать было невозможно. Спасало то, что кто-нибудь из его коллег заходил и пытка прекращалась. Так было довольно часто, пока чуть не закончилось трагически.

В один из субботних дней, когда немцы были на охоте, бабушка выпустила меня погулять во двор, а сама что-то делала в сарае. Часового днем не было. Автомобиль Людвига стоял у дома. Я увидел – возле машины валяется что-то желтое, с проводками. Поднял. Откуда мне было знать, что это разбитая электрическая лампочка от автомобиля. До того времени, я никаких электрических ламп не видел. Кто-то, видимо, из чужих ребят, разбил на машине Людвига обе фары, а я подобрал выпавшую лампочку и взял с собой на печку, как игрушку. До того времени ни о каких игрушках я не имел понятия….

Немцы вернулись с охоты и Людвиг, как хозяин, первым увидел, побитые фары. Он вбежал на кухню, увидел, что я играюсь лампочкой, что-то страшно заорал и сделал то, что и делали везде фашистские оккупанты в подобных случаях – вытащил пистолет и выстрелил в меня, трижды. Я с перепугу забился в угол между вытяжной трубой от печки и грубой от плиты, а он стрелял, стоя на полу. Стрелял, с каждым выстрелом забирая вправо…ко мне. Я до сих пор помню этот ужасный грохот и торчащий ствол пистолета, изрыгающий смерть. Конечно, немец достал бы меня, если бы поднялся даже на первую ступеньку по пути на печку. Но в это время стрельбу услышала бабушка; она влетела на кухню, увидела, что в меня стреляют, обхватила стрелка за ноги, кричала, просила, Людвиг свирепо её отталкивал ногой и, скорее всего, выстрелил бы и в неё, но вбежавший молодой Пауль, выбил пистолет из его руки и увел в свою комнату.

Бабушка бросилась на печку, ко мне, схватила, ощупала – целый! Больше я ничего про тот день не помню. А потом оказалось, что у меня отняло речь и слух. О врачах в то время речи не шло. Меня долгое время водили по разным «бабкам», постепенно слух восстановился, а с речью у меня проблемы были долгие годы, я сперва – сильно заикался, а позже – не мог выговорить многие слова, что всегда создавало большие проблемы. Пока найдешь нужное слово для замены – разволнуешься, сбиваешься. В общем, лучше никому такое не знать. Лет двадцать моей жизни – речь была моей основной проблемой. Многого в жизни лишил меня тогда тот фашист и только постоянными многолетними тренировками, я сумел все-таки научиться говорить нормально и даже много лет читал лекции в разных ВУЗах, о чем даже не мог мечтать в молодости.

На второй день после той стрельбы, Пауль, пришел к нам на кухню, бабушка показала, каким они меня сделали, на что он сказал – Мол, Людвиг думал, что это он побил фары и поэтому начал стрелять. Что нам было до его оправданий! Он свое все показал в натуре.

Был еще один момент, который я помню. Начало весны 1944 года. Наша семья работала на огороде. Лопаты не было, а копать надо. Бабушка ковыряла землю вилами, дяди мои – заостренными палками. Пришел на огород один из квартирантов – Карл, с лопатой в руках, шикарная такая, саперная, но не маленькая, а нормальная по размеру лопата, с таким красивым точеным набалдашником на ручке. Предлагает купить! За 40 марок! Откуда у нас те марки. А через несколько дней, на рассвете, начался невообразимый грохот. В маленьком окошке на печке, сплошным заревом и отдельным мельканием отражалась канонада. Наши войска, через наши головы вели обстрел немецких позиций на правом берегу Днестра. Огненными полосами били «катюши», громко бухали пушки. Стоял непрерывный гул и грохот. С рассветом – все стихло. Мы вышли во двор – машины Людвига нет, зашли в дом …и квартирантов – тоже нет. А в углу комнаты – стоит та самая лопата, которую хотел нам продать Карл! Ту лопату мы эксплуатировали лет пятнадцать после войны. Качественный был инструмент. Кроме лопаты, немцы бросили за ненадобностью полный вещевой мешок с оккупационными марками. Там их было много. Бабушка вместе с нами, уже попозже, обклеила ими вместо обоев стены в одной комнате. Три дня мы их расклеивали, получилось даже красиво, потом кто-то из соседей донес, пришел уполномоченный с отдела НКВД, посмотрел и увез бабушку в район, на молдавскую часть. Там два дня её продержали, потом отпустили, обязав соскрести со стен фашистские дензнаки, что мы опять вместе и сделали, проклиная…и тех и этих, честно говоря. Но это было уже позже, когда пришли наши.

Как-то незаметно исчезли «хозяева»– румыны, они вместе с немцами переправились на правый берег Днестра. Немцы оседлали тянущиеся по правому берегу высоты и готовились к обороне. На левой стороне им закрепиться было не за что. Опять было «безвластие» на русской части. Помню к нам заехало несколько молодых ребят, верхом на лошадях, попросили найти вина. Дяди у кого-то нашли вишневое вино. Ребята были в казачьей форме, но служили у немцев, отступали с ними от самой Кубани. Дяди мои уговаривали их сдаться, но они боялись, что их не простят и расстреляют наши. Видимо было за что. А потом их отряд собрался, и двинулись они в сторону пляжа на русской части Слободзеи, думали вплавь перейти Днестр и соединиться с немцами, которые уже были на правой стороне. Люди рассказывали, что, когда они начали переправляться, подошло два наших танка, пристреляли пулеметами правый берег, и весь уничтоженный конный отряд, унесло течением.

В те же дни, вдруг откуда-то появился наш бывший квартирант, Пауль. Без погон, весь грязный. Он рассказал, что когда их ночью вызвали в свою часть, там объявили о срочной передислокации, куда-то южнее Слободзеи. Машину Людвига чем-то загрузили, а они втроем, на мотоцикле, выехали в сторону Незавертайловки, впереди колонны. Людвиг вел мотоцикл, Карл сидел в коляске, а Пауль – на заднем сидении. Была плохая видимость, возле какого-то села их обстреляли, наверное, русская разведка. Людвиг свернул на дорогу, ведущую через сад. Где-то на повороте, из-за деревьев выскочил русский танк и, как утюгом накрыл мотоцикл. Пауль как-то сумел перед этим спрыгнуть и скатиться в старую траву. Там отлежался до ночи, прятался в каких-то старых сараях и вот пришел к нам. На уговоры дядей – пойти и сдаться – отказался, поел печеной картошки и ушел к Днестру, на правом берегу которого были немцы…

Судьба жестоко разобралась с моим злобным «пугалом», ну, видно ей (судьбе) виднее – с кем и как поступать. В середине апреля 44-го года, в Слободзее, появились наши солдаты. Люди, конечно, больше, чем радовались. Многие просто плакали, от всего вместе – от радости, от надежд на будущее, а главное от того, что подошел конец чужеземной оккупации. Вроде бы нас (лично) не пытали, не жгли и не расстреливали, как в других местах, даже в близких к нам, но жить под кем-то, тем более, под врагом, и в военное время- не дай Бог никому.

Сегодня много говорят об оккупации и оккупантах, особенно такие разговоры популярны у наших соседей справа и слева (Молдова, Украина), да и в других некогда братских республиках, ныне суверенных государствах. Я человек по натуре добрый, наверное, даже излишне добрый, но тем, кто так говорит, имея в виду Россию и русских, понятно, что в том числе и моего деда, и отца, и меня тоже, я бы пожелал только одного – познать действительно, что такое чужеземная оккупация и «Нерусские» оккупанты – и тогда весь этот их бестолковый или кем-то проплаченый лепет, как ветром сдует. Грешно называть оккупантом того, кто готов отдать последний кусок хлеба или последнюю рубашку нуждающемуся, на территории, куда он пришел, в силу каких-то обстоятельств, тем более, не как захватчик. А еще более грешно и отвратительно – прикрывать якобы «национальным притеснением», свою ничтожность, простите.

Апрель – май 1944 года, в Приднестровье, были бурными и неоднозначными месяцами. Мы получали больше информации, появились даже отдельные фронтовые газеты. Дяди мои их читали, естественно общались с солдатами и хоть что-то, да знали об окружающей нас жизни, хотя бы в общих чертах.

Слободзея оказалась между двумя «плацдармами», созданными в первые дни освобождения, с целью подготовки захвата гитлеровских позиций на правом берегу Днестра. Если смотреть на запад, то справа нашими войсками, был захвачен и укреплен мощный Кицканский плацдарм, где накапливались силы перед штурмом, с апреля и почти по конец августа. Об этом плацдарме много сказано и написано.

Но, левее Слободзеи, был еще один плацдарм, в районе села Чобручи, на правом берегу Днестра. Понятно, что мы не знали ни о каких «плацдармах», а их, при наступлении наших войск было занято немало, и вниз по Днестру, и вверх. Дядю Федю, с приходом наших, сразу призвали в армию и отправили куда-то в район Карпат. Многих ребят его возраста призывали на службу, тут же пару недель обучали и бросали на передовую, туда, где в этом была необходимость. Как правило, основная масса таких подготовленных на скорую руку, бойцов, или погибала в первом же бою, или была ранена, а некоторые просто сдавались в плен.

Младший мой дядя, Миша, как-то ходил ночью на рыбалку и узнал новость, от лодочника-перевозчика. Был в Слободзее знаменитый лодочник, называли его «дед Изот». Я сколько себя помнил уже в юношеские годы, Изот, на своей лодке перевозил людей по одному маршруту (причем и во время войны – тоже) – Слободзея – Талмазы, есть такое село на правом берегу Днестра, в несколько километрах от реки. Его (Изота) услугами пользовались жители многих правобережных сел этого направления. Все эти села были расположены по гребню длиной возвышенности, тянущейся вдоль правого берега реки на многие километры. Чтобы попасть в те села из Слободзеи, надо было проделывать большие круги – через Бендеры на севере или через Раскайцы, на юге. Это было неудобно и очень долго, поэтому люди с удовольствием пользовались услугами лодочника, напрямую через Днестр, было гораздо проще и ближе. Дед Изот, общаясь с разными людьми в процессе перевозок, обладал различной информацией и именно от него дядя слышал, что ниже Талмаз – Чобруч и в сторону Раскайцов – весь Днестр одно время был буквально завален трупами и был красным от крови. Там очень, мол, страшные шли бои. Деду рассказал кто-то из перевезенных им людей, из этих сел. В Слободзее никто об этом ничего не знал. Знали, что наши войска накапливаются под Кицканами, в лесу, знали, что новобранцев тренируют по нашим огородам, а больше – никто ничего не сообщал.

Мы тогда со страхом слушали рассказ дяди, о реке с красной от крови водой и утопленниках, плывущих сотнями по воде, но это все воспринималось, как сегодняшние страшилки. На самом деле это была правда. Страшная, но – правда. Официально об этом никто не сообщал многие годы. Да, был такой плацдарм между Чобручами и Раскайцами, как раз там, где Днестр делает большую петлю, которая тоже стала причиной трагедии. Я об этом узнал только через многие годы. 320-я, Краснознаменная, Енакиевская, ордена Суворова, стрелковая дивизия, освобождавшая совсем недавно Одессу, была буквально «втиснута» в так называемый Чобручский плацдарм, глубиною от 800 м до 1600 метров и была зажата между господствующими с трех сторон высотами, занятыми немцами впереди, и петлей Днестра сзади. Кто знает те места, поймет, что значит находиться на открытом пространстве острова Турунчук, каждый метр которого простреливался прицельно сверху. Мало того, еще находиться по другую сторону приличной и глубокой реки, под прицелами всех видов немецкого оружия. Геройская дивизия просто попала в ловушку и, в течении одного дня, 13 мая 1944 года, была практически полностью уничтожена. Немцы вначале, расстреляли её прямой наводкой из орудий, а потом сбросили в Днестр. Взяли много пленных, особенно из тех новобранцев, которых призвали из Одесской области, после освобождения. Погиб командир дивизии и многие командиры подразделений. Вот откуда пошли слухи о плывущих по кровавой реке телах. Так и было…к сожалению. А погибших официально считали или пропавшими без вести, или «остался не похоронен у села Чобручи, Слободзейского района, МолдавскойССР, ввиду отхода дивизии на новый оборонительный рубеж». Кто в чем виноват – кто-то разберется когда-нибудь, а может, и разобрались…только, как объяснить это тем, кто прошел с боями до границы почти, и погиб по чьей-то глупости или несогласованности, в цветущем мае месяце 44-го года! И даже по заявлениям немцев, дивизия дралась до последнего, понимая всю безысходность и нелепость сложившейся ситуации. А вот по свидетельствам очевидцев, после боя, немецкие солдаты ходили по плацдарму и прокалывали штыками всех подряд – и мертвых, и раненых, на всякий случай. Такая, зверская, цивилизация….

А в Слободзее, в это время, налаживалась мирно-военная жизнь, параллельно готовились прибывающие пополнения, прямо по сельским огородам рыли учебные окопы, проводили военные занятия. Немцы занимали удобные позиции и ждали штурма, Иногда бомбили скопления людей в военной форме на нашей стороне. Хорошо помню, как несколько раз Слободзею, так, профилактически, бомбили. Мы прятались во дворе в овощной яме, было видно летящие бомбардировщики и падающие из них бомбы. Неприятно, конечно. На нашей улице упало три авиабомбы за этот период, одна из них – в конце нашего огорода. Мы ту воронку лет десять сглаживали – выравнивали…

Перед началом наступления, было принято решение об эвакуации гражданского населения из радиуса возможного поражения, при начале боевых действий. Нас на повозках вывозили в Одесскую область. Досталось нашей семье (уже и мама прибыла домой) – село Цебриково, к северу от станции Раздельная. Этот период я уже помню подряд весь, Запомнился там большой лиман с камышами и почему-то много цыган, детей и взрослых, но тоже не местных. Жили мы там не долго.

После того, как с Кицканского плацдарма и других мест, в двадцатых числах августа, наши войска пошли на Бендеры, и дальше на Кишинев, нас привезли опять же на лошадях домой. Проезжали Раздельную, и я там впервые увидел и отдельный паровоз, и даже целый поезд. Это конечно очень меня поразило, до сих пор люблю паровозы, за их внешнюю гордую мощь и необъяснимо приятные гудки.

В Слободзею, наконец, вернулась мирная жизнь. Люди оживали. Оказалось, что живо наше село, а то за время оккупации люди практически не общались, кроме как на своей улице. Ночью было запрещено, а днем – сами не ходили, боялись попасть под какую-нибудь облаву, где обязательно будешь виноватым, да и просто старались не попадаться оккупантам и своим – предателям, на глаза, потому, что ничего хорошего из этого не получалось, кроме побоев, дополнительной какой – либо работы или откровенного грабежа среди бела дня.

А параллельно где-то шла война, многие люди находили своих близких, и в армии, и где-то в тылу. Заработала почта, телеграф, банк, магазины, появились органы власти, даже появились Наши, Советские деньги. Они тогда были такие большие, солидные, правда их у людей – не было. Первое время, люди ходили в учреждения власти, даже просто так, посмотреть и убедиться, что есть она, наша власть, и там не бьют за просто так и не пытают, как бывшие «хозяева». Если раньше было одно большое огорчение на всех – Война, то теперь огорчения и беды шли по отдельным конкретным адресам. Шли похоронки, известия о без вести пропавших, а главное – пошли обычные, нормальные и такие дорогие письма с фронта. Это тоже была радость – если пишет – значит живой. Хотя бывало и так – приходит официальная похоронка, а потом письмо, от того, кого уже нет, где у него все вроде бы нормально, а официальная почта пришла быстрее.

Война продолжалась и у нас. Было оставлено большое количество различных боеприпасов, мин-ловушек. Этим особенно увлекались хитроумные немцы. Они оставляли на видных местах какие-нибудь предметы, привлекающие внимание – часы (испорченные), какие-то авторучки – да что угодно и первое время было много покалеченных людей, в первую очередь детей, которые все это поднимали и попадали на какую – нибудь пакость, чаще всего подрывались. Почти ежедневно подрывался на минах скот, выгоняемый на пастбище, подрывались люди, работающие в поле. Пацаны находили много стрелкового оружия и иногда устраивали перестрелки в борьбе за места купания, места рыбалки или пастьбы скота. Находили ящиками и россыпью различные мины, бросали их руками с обрывов, глушили рыбу в Днестре. Почти ежедневно приходили слухи о раненных или погибших, в результате таких действий.

Уже в осень сорок четвертого, начали работать школы. Дети три года не учились, кто учился до войны – забыли все, что знали. Голодные и многие босые, ребята, с радостью шли в школу. Сидели за столами, сбитыми из горбылей и на таких же скамьях. Писали карандашами, иногда «химическими», часто на листах, вырванных из довоенных тетрадей и нитками сшитых. Тепла, света не было, учителей – единицы, Учебников – один-два на класс. А все равно – ходили в школу, в любую погоду и без всяких справок-освобождений от занятий. Во-первых – некому было выписывать те справки, во-вторых, в то время, любой пацан, прошедший оккупацию, лучше бы провалился сквозь землю, чем принес в школу такую справку. И не важно, что он утром не завтракал, а днем – не обедал, из-за отсутствия того, что можно было съесть, он шел Учиться! Должен сказать, что большинство ребят «переростков» – тех, кто ходил в школу до войны, а потом три года в ней не был – были очень добросовестными учениками, большинство из которых стали настоящими людьми.

В том же 44-ом, открыли первый на русской части в Слободзее, детский сад, я в него пошел в самом начале. Вначале он располагался на территории колхоза «Серп и Молот», потом несколько раз менял свое местонахождение. Должен сказать – и здесь меня ждало приключение напрямую связанное с войной. К нам из Одессы приехала одна родственница, мама у них жила всю оккупацию, ну она и приехала посмотреть, что и как. А главное – она привезла мне! – Первую мою игрушку – такую уменьшенную копию артиллерийского орудия, металлическую, синим покрашенную и с настоящим бойком! В ствол можно было что-то вставить, оттянуть за кольцо боек и выстрелить! Я по глупости (ну и конечно же, – похвалиться!), взял с собой пушку в детсад. Один из пацанов постарше, отнял пушку, а когда я поднял крик, он подбежал к находившемуся во дворе бассейну, бетонному такому, кувшино образному, вкопанному в землю, у нас раньше в большинстве дворов такие были для сбора дождевой воды, приподнял крышку и бросил пушку туда. Так как я не успокаивался, то повариха садика, солидная такая была женщина, наша дальняя родственница, нашла лестницу и полезла за той злосчастной пушкой. Глубина бассейна была метра три. Пушку она нашла сразу – та зацепилась за что-то у самой воды. Пушку передала наверх, а сама, вместо того, чтобы вылезти, издала нечеловеческий рев, обмякла, но осталась на ногах и пулей вылетела из горловины бассейна, хватая ртом воздух и пытаясь что-то сказать. Оказалось, что в бассейне, кроме пушки был румынский солдат, да ещё и вместе с винтовкой. Наверное, давно он там находился, дом этот был долгое время необитаем и кто знает, что там было и как. В этом доме в послевоенные годы был буфет, потом там построили хозяйственный магазин, современный, но потом и его разрушили. Стоял он напротив нынешнего Слободзейского райвоенкомата (если он там еще существует)…Такое вот эхо войны, в конце войны.

Принято считать, что война заканчивается тогда, когда найдут и похоронят последнего солдата. Особенности и масштабы той войны таковы, что вряд ли она когда-нибудь вообще закончится по данному критерию. Более 70 лет прошло, а в разных регионах России и за рубежом, продолжают находить ежегодно сотни и тысячи погибших, и пойди ещё узнай, кто это были – свои или чужие. И сколько их ещё – десятки, тысячи, миллионы??? разбросаны по всей огромной ширине бывших фронтов – никто не знает, да и вряд ли узнают когда-нибудь окончательно.

По официальным данным (я им как-то слабо верю), около 5500 человек жителей нашего, Слободзейского, района, погибли в Великой Отечественной Войне, 2500 человек погибли при освобождении района в апреле 1944 года. Почти половина из тех, кто пошел из Слободзеи на фронт – остались на полях сражений. Раньше, в День Победы,(каких-нибудь 25–30 лет назад), ветераны Войны шли во всю ширину улицы и на целый квартал; Сегодня, из всей 18-ти тысячной Слободзеи, осталось всего три! участника войны и все на бывшей русской части села. Одного из них – Звягина Пантелея Федоровича, я знаю и помню по судьбе, с того момента, как он пришел с войны. Так сложилось, что мы жили недалеко и общались буквально до недавнего времени, работая в совете стариков Слободзейского казачьего Округа. Пантелей Федорович – надежный, настоящий слободзейский мужик, дай Бог ему здоровья и долгих еще лет жизни. Мы росли друг у друга на глазах, он ровесник моего дяди Феди, о котором шла речь в этом материале. Тоже прошел оккупацию и тоже, как и мой дядя, был призван на фронт после освобождения Слободзеи. Естественно, он знает мою и нашей семьи родословную, и я счастлив, что есть ещё на свете люди, о которых я знаю, и которые меня знают по тем страшным военным годам, да и после них. Это, хоть и тонкая, но прочная соединительная нить моей нынешней жизни с моим же (нашим) прошлым…

Судьбе было угодно, что для меня лично, война закончилась 1 мая 1946 года. В этот день, после шести лет отсутствия и трех войн, шесть раз раненый и дважды контуженный, вернулся мой отец. Не буду подробно на этом останавливаться, это есть в прилагаемом в данном сборнике, материале – «Возвращение».

Мне действительно повезло – прошла война, а у меня рядом остались – папа, мама, дедушка и два прадеда, по обеим линиям, отца и матери. В то время, как многие мои сверстники, не имели ни отцов, ни дедов, ни, тем более, прадедов, а часто и матерей – бабушек.

Сколько появилось калек, нищих, без рук, без ног! Всех их надо было как-то поддержать, лечить, кормить, как-то пристраивать. Параллельно поднимала голову всякая нечисть – бандиты, воры, шулеры всякие. Одесское направление, (а раньше Слободзея являлась одним из основных поставщиков продовольствия на одесские рынки), стало особенно опасным, банды грабили и убивали людей, выезжающих домой с вырученными деньгами. Одесские машины приезжали в район, набирали людей с продукцией, возили в Одессу, а обратно – многие люди уже не возвращались. Организованные группировки действовали нагло, имели связи с правоохранительными органами и никого не боялись, а многократные облавы, ни к чему не приводили, ибо бандитов всегда кто-то предупреждал. Шла вторая волна необъявленной войны населению, мало нам было чужой оккупации, стало невозможно жить уже в «мирное» время. Постепенно в Одессе навели порядок и нам стало полегче.

На многих улицах Слободзеи, без всякого порядка, на дорогах, в палисадниках, по берегу реки и, естественно, на всех кладбищах, было много вырытых на скорую руку, могил, с погибшими военнослужащими, по разным причинам – убитых, умерших и т. п.

Уже через несколько лет после войны, власти начали собирать и убирать воинские захоронения, с целью собрать их в одно место и, заодно, уточнить данные о тех, кто был захоронен. Такие мероприятия прошли по всему району, это был довольно тяжелый, я бы сказал даже, трагический момент в жизни нашего села и сел района. Делалось все примитивно и довольно грубо – специально нанятые люди откапывали могилы, естественно – никаких гробов там не было, потом находили бесшабашных пацанов (не любой мог на это решиться), они выбирали останки погибших, складывали их в конные повозки и свозили в одно место. Потом эти останки просто сложили в несколько десятков гробов, естественно, навалом, и захоронили в братской могиле, недалеко от конторы колхоза им. Хрущева. А ещё через несколько лет их снова перезахоронили в центре русской части Слободзеи, где сделали мемориал воинской Славы, добавив к фамилиям воинов-освободителей Слободзеи, фамилии тех слободзейцев, кто погиб во время войны на разных фронтах.

Сегодня в Слободзее – два мемориала Воинской Славы – один в восточной, другой – в западной части села, как дань памяти и вечной благодарности тем, кто отстоял свободу и независимость нашей Родины от фашистской чумы. Там захоронены воины с разных концов бывшего Союза, разных национальностей, что еще раз подчеркивает, что Победу в той, действительно «Священной и Народной» Войне ковали все советские люди, в том числе и мои (наши) земляки – слободзейцы. Поэтому они и лежат все вместе на нашей земле, такой же родной, как и та, которую они где-то оставили, и, которую, вполне возможно, защищал кто-то из наших земляков и, возможно, тоже остался там, на их земле.

Как говорится в одной из моих песен: «Была великая у нас страна, Была, родимая, на всех одна. То был действительно наш общий Дом. Страну разрушили, а мы – Живем! Кому-то хочется нас запугать, Все, что нам дорого – взять и отнять! Где грубой силою, а где тайком. И пусть им хочется – А мы – Живем!» Это действительно так. И пусть так и будет всегда!

Вот что я хотел сказать, как Свидетель той, Великой Отечественной Войны, в которой наши отцы и деды победили, и победили достойно!

Конечно, жаль миллионов людей, положивших головы за нашу Свободу. Сегодня некоторые, ожившие от того поражения в 1945 году, те, которые подготовили Гитлера и подтолкнули его к нападению на нашу страну в 1941–ом, и сегодня не жалеющие средств на развязывание новых войн, больших или малых, с нашей Россией, прилагающие любые усилия, чтобы разложить нас, начиная с той же молодежи и детей, уничтожить нашу экономику всякими надуманными санкциями и провокациями, попутно обложив нас военными базами, объектами ПРО и т. п. – обвиняют нас в том, что слишком высока, мол, цена Победы. Выходит – если бы мы сдались с первого дня Войны – никаких жертв не было бы. Вражеская чушь. Это как волк жалел кобылу. А главный вывод из той войны – пусть меня простит и Бог и те, погибшие люди – да, такой дорогой ценой мы заплатили за сохранение своего тысячелетнего государства, созданного трудом и жизнью предыдущих сотен поколений. Им тоже было не сладко, но они оставили нам прекрасную огромную и богатую страну, надеясь, что мы её также сохраним, приумножим и передадим новым поколениям. ИБО ВСЕ ЛЮДИ СМЕРТНЫ, а ГОСУДАРСТВО – ВЕЧНО! и нельзя какую-то сиюминутность, даже очень важную, – менять на вечность! По большому счету. Не имели и не имеем мы на это право.

В мире всегда цена России была высокой. Именно цена России. Это, при всем к ним уважении, не какое- то государство – пятнышко, где даже название на карте написать невозможно и которое можно на велосипеде, максимум – на машине, за день проехать насквозь, это – Россия! И здесь – всегда было так – или все – или ничего. Это в тех западных странах, где правят клубки родственников и войнами лишь решают какие-то семейные или финансовые проблемы. А у нас всегда на КОНУ – «в банке» – вся Россия, и итог всегда может быть один – или она, Россия, есть, или её, России, – нет. Другого варианта – не имеем. Поэтому и за ценой не постоим! И пусть все об этом помнят. Говорю – как чувствую и думаю. Обычный слободзейский ветеран, СВИДЕТЕЛЬ.

Вот все, что знаю, все, что смог вспомнить, чисто личного, из того времени…

Предки

Без них – не было бы нас. Память о них – всегда была, есть и будет опорой нам по жизни. Счастливы люди, заставшие своих дедов-прадедов на этом свете, но не менее счастливы и те, кто дождался своих внуков-правнуков и пообщался с ними. Ведь – интересно все-таки – кто пришел тебе на смену, ради кого и чего, ты прожил свою жизнь.

Мне, в какой-то мере повезло в этом отношении – застал в живых троих из четырех прадедов, одного из двоих дедов и обеих бабушек, при наличии матери и отца. Повезло потому, что очень многие мои сверстники, не знали не только дедушек, но и отцов, унесенных войной и другими событиями, происходившими на нашей земле, перед нашим появлением на свет. Повезло потому, что я не только их видел – я с ними общался, они меня няньчили и воспитывали. И только теперь, когда у самого уже есть внуки-правнуки, совсем по-другому оцениваешь былое общение и память о родных тебе людях, для которых ты был внуком, которые тебя любили и старались что-то передать, чему-то научить, от чего-то – уберечь.

Я уже говорил, что наше поколение, еще застало ту, «натуральную» сельскую жизнь, которой жила Слободзея, да и все окрестные села нынешнего района. Это была сложившаяся за многие годы, определенная система отношений по основным параметрам – неизменная, в принципе, до появления нас на этой земле. Поэтому, рассказывая о том, кого и что застали мы, можно с уверенностью сказать, что примерно так жили несколько поколений слободзейцев до нас.

Итак – о наших предках, дедах-прадедах. Если говорить об общих чертах людей этих поколений, пришедших в нашу жизнь, 30–40 – х годов, из 19 века, то это были, (в абсолютном большинстве своем) – люди степенные, трудолюбивые и обязательные. Крепкие хозяева, умело использовавшие благоприятные почвенно-климатические условия нашего края, люди сохранившие и приумножившие нам красивое огромное село и, заложившие любовь к нему в нас, своих потомках.

Отличительной чертой наших предков было то, что это были вольные люди, не знавшие унизительной доли крепостного рабства, не знавшие помещиков, бояр и всего, что с этим было связано. Над всеми сельскими процессами, как бы крышей от любых неприятностей, витали – здоровый дух, здоровое тело, здоровые отношения, здоровый юмор, часто с подковыркой и здоровая семейственность. Тот самый приобретенный сельский коллективизм. Отцы и дети, братья и сестры, другие родственники, заселялись так, что часто больше половины улицы – была родней. Это определяло все дальнейшие внутри уличные взаимоотношения и защищало от любых внешних посягательств. Не зря на село не нападали какие-либо банды во все смутные времена, по той простой причине, что банды, как правило, были малочисленными и иметь дело с таким селом, как наше – у них не хватало смелости. А передвижение крупных военных формирований, осуществлялось по магистральным дорогам, минуя Слободзею.

Повторяю – люди тех поколений, наши предки, отличались своей неторопливой степенностью, какой-то сельской чопорностью, причем – не показной, а как бы приобретенной по наследству. Их поведение в любых ситуациях- на работе, в быту, было чаще ритуальным, но не заученной показной ритуальностью, а отшлифовано-необходимой и красивой.

Взять любое действие, даже элементарное курение. Сегодня как? – Небрежно, не глядя, раскрыл пачку сигарет, щелкнул зажигалкой, 15–20 секунд – и закурил. А в то время? Надо сначала достать из кармана кисет с табаком-самосадом. Естественно, у каждого – свой кисет, иногда расшитый женскими руками. Его надо широким жестом достать, медленно развязать и расслабить, затем вынуть, оттуда же, или из другого кармана, аккуратно сложенную в платочке или тряпице, стопку чешуйчатых тонких листков из обертки кукурузных початков и выбрать их них тот, который нравится. Затем, опять ритуальным жестом, взять крупную щепоть табака из кисета (а табак – тоже у каждого свой- и по сорту, и по технологии приготовления), рассыпать его по расправленному листку, свернуть «цыгарку», толщиной в большой палец, заклеить её несколькими облизываниями, языком, и, осмотрев, – вложить в угол рта.

Далее доставалось кресало – по-русски – огниво. В «зажигательный» блок, входили: кусок камня-кремня, обломок напильника или что-то похожее и трут- из ваты, а чаще мякоти стебля папоротника или кукурузы. Трут прикладывался снизу, под кремень. Затем ударом напильника по кремню выбивались искры, они попадали на трут или жгут. Он начинал тлеть, затем его раздували. Когда он набирался жаром или «светился», от него зажигали то, что хотели зажечь – цыгарку, свечу, лампу или огонь в печке.

Этот непростой способ замены спичек и добыча огня, был тоже своеобразным ритуалом у наших дедов, и исполняли они его просто блестяще и привлекательно. Но, главное-это была работа. Работа по добыче огня и, естественно, – по важности, – одна из главных в жизни человека того времени.

Вообще, наши предки умели показать товар лицом, делали не спеша и очень качественную любую работу. Возможно, где-то что-то делалось и на публику, но оно-таки – делалось. Будучи занятыми на простых хозяйственных работах, наши деды подавали их красиво, и именно красивым и качественным сторонам дела отдавали предпочтение.

Казалось бы – что такое конная повозка? Да на нее сегодня никто и не глянет, хоть она и стала экзотикой. А раньше – каждая повозка имела «свой» голос- свой колесный перезвон, по которому ездовые узнавали их издалека, хоть днем, хоть ночью.

«Чуеш? – говорил мой дед Гавриил, – «Талан-талан!? Цэ наш кум Максым йдэ». И никогда не ошибался.

Шесть дней в неделю они работали, а в воскресение- отдыхали. В этот день- брились, мылись, ходили в церковь, на рынок, потом играли группами на улицах в карты, пили по стакану вина. И все это опять же по давно установленным ритуалам или правилам. Нам, пацанам, это нравилось. Раздобревшие мужики, особенно те, кто выигрывал (в карты), могли дать «потянуть» цыгарку. Один раз потянешь – закашляешься, табак-то домашний, – изо всех отверстий дым повалит, а мужики довольные – хохочут.

В жизни – как в церкви. Если, к примеру, процесс регистрации брака, в отделениях ЗАГСа, идет везде по-разному, так как все зависит от людей, исполняющих какой-либо светский ритуал, то в церкви, один и тот же обряд исполняется одинаково, что в Слободзее, что в Магадане, потому люди-прихожане и верят, что так должно и быть. А так как в ЗАГСах везде творят все по своему, то никто этому и не верит, по крайней мере – не признают. Нет единства – нет веры. Поэтому наши предки и соблюдали, и шлифовали все то, что им досталось в наследство. И тем – жили.

Из трех моих прадедов (Григория Брусенского, Логвина Гурковского и Еремея Корфуненко) больше всех мне запомнился последний- в силу того, что он жил рядом с нами, и я постоянно был при нем. Классический потомок запорожских казаков, среднего роста, с округлым лицом, голубыми глазами и окладистой бородой, крепчайшего телосложения и всегда с абсолютно невозмутимым видом, прадед прожил долгую жизнь. Начинал век одним из самых богатых людей Слободзеи, а закончил жизнь без ничего, но с доброй памятью о себе.

До 1929 года, он имел довольно приличную усадьбу, с большим домом, подвалами, конюшнями с десятками лошадей и волов, огромными наливными бассейнами и хозяйственными постройками. Держал и обрабатывал значительные земельные площади за селом.

Все хозяйство и земля прадеда были реквизированы, на месте его усадьбы, образовали колхоз имени Молотова, его самого никуда не сослали по причине преклонного возраста, зато отыгрались на его родных и близких. Старший сын был сослан в Архангельскую область и 16 лет пилил там лес. Вернулся домой только в 1946 году. Одного зятя- отправили строить Днепрогэс, на весь срок строительства, второго зятя, отца мамы, моего дедушку – просто уничтожили. Сослать его куда-то не было веских причин, он работал в колхозе бригадиром и был уважаемым человеком. Повод нашелся. Группа женщин из его бригады, в начале тридцатых годов, сажала фасоль на колхозном поле. День закончился, а у них осталось еще почти ведро семян той фасоли. За ними в поле приехал ездовой, он же бывший бригадир этой бригады, которого сняли за какие-то проделки, за полгода до этого. Он спешил домой и уговорил женщин, оставшиеся семена, – просто высыпать в выкопанную небольшую яму и отправляться домой, поздно уже. Так и сделали, да еще метрах в пяти от дороги. Через несколько дней, на том месте вырос почти метровый холм. Когда его вскрыли- оказалось – это семена фасоли проросли и подняли бугром землю. Крайним сделали бригадира, по доносу того самого ездового, бывшего бригадира. Для местных «надзирателей» – это было как удачная находка, чтобы лишний раз выслужится. Женщин запугали обвинением во вредительстве, и они все подтвердили свидетельство доносчика. Деда моего арестовали, обвинили в умышленном вредительстве колхозному строю, и, как врага народа, куда-то увезли. Домой он больше не вернулся. Маму мою, вначале приняли в техникум, а когда узнали, чья она дочь и внучка – выгнали, разрешив закончить только трехмесячные курсы счетных работников.

Ну, а прадед так он и жил еще 17 лет при колхозе, в бывшем своем дворе. Выделили ему маленькую клетушку, где раньше хранили разный инвентарь. Там он спал, а днем приходил к нам, через четыре дома, где жила его дочь, моя бабушка, с двумя детьми, и кушал. С моим появлением на свет- занимался моим воспитанием.

Прадед Еремей, был типичным представителем наших слободзейских предков- первопоселенцев. Я только много лет спустя, понял и физически почувствовал связь нас, нынешних, с нашим прошлым.

Представьте себе – меня ведет по Слободзее прадед. А его, за эту самую руку, почти век назад, по этой самой улице, тоже водил (его) прадед, рассказывая о своих соратниках казаках-запорожцах, еще 18 века. И уже мне, прадед рассказывает о своих предках и о том, как они отбивали у турок какой-то город в Болгарии, в 19-ом веке, потом, как он совершал паломничество в Иерусалим, как плыл на пароходе из Одессы – в Палестину. Рассказывал много просто житейских историй, а за его жизнь много кое-чего прошло перед его глазами.

И вот с его слов, рассказов родственников и соседей помоложе, я представляю жизнь прадеда более предметно и понятно. Приведу только несколько примеров из его жизни.

Сам он был не особо разговорчив с незнакомыми людьми и абсолютно категоричен, без полутонов. Сказал-сделал. Да-да, нет-нет. Если он предупредил соседей, чтобы не пускали ему в огород коз или кошек, иначе они (козы) будут «висеть на абрикосе», то соседи – не пускали. Не потому, что он этих самых коз действительно вешал, а потому, что знали: на самом деле, если поймает- точно повесит, так как зря не скажет.

Если подойдет, к примеру на рынке одесситка и, переминая пальцами крупную, красивую вишню, спросит: «сколько такая смородина?», он спокойно отвечает: «Цэ вышня, шпанка, по тры рубля кило!». «Такая мелочь и по три рубля!»-покупательница. На это следовал ответ: «Пишла к такой мать!». И ВСЕ – БЕЗ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫХ КОММЕНТАРИЕВ.

В Одессу ездили тогда на волах. Сутки – туда, сутки – обратно. Пару дней на рынке. В голодном, – 21 году, рассказывали старики, поехали подвод пять-шесть соседей – слободзейцев в Одессу, на Новый рынок. Расторговались, и по холодку, часа в три ночи, тронулись домой. Прадед по старшинству едет на первой подводе. На бугру, возле Дальника- налетает банда, сабель десять, останавливают. Их старший, сидя верхом на лошади, подъехал к прадеду и говорит: «Давай гроши!». Прадед показывает кнутом на повозку, где лежат два небольших мешка денег, каких угодно – от царских – до керенских. Бандит ковыряет саблей мешок, понял, что там и кричит: «Цэ гимно, давай настоящи гроши!» и поднимает саблю. У прадеда на шее висит кожаный гаманец (кошелек), на кожаном очкуре (шнуре), там несколько золотых царских монет. Неторопливо вынимая кошелек из-за пазухи, прадед спрашивает: «А скильки вам?». Бандит хватает кошелек, саблей подрезает шнур и резко дергает, обрывая его. «Так можно и голову одирвать!»-спокойно замечает прадед. Стегает кнутом волов, кричит: «Цоб» и двигает дальше….

Сам прадед со стыдом рассказывал историю, которую никак не мог себе простить. Перескажу её своими словами, чтобы было понятней.

В конце 19-го века, в Одессе открывали цирк. Его помещение и сегодня находится рядом с так называемым Новым Рынком. На нем часто торговали слободзейцы, в прежние времена. В тот день, о котором рассказывал прадед, на рынке торговало несколько слободзейских мужиков. К ним подошел какой-то молодой франт, в шляпке-канотье, при бабочке на шее, и спросил: – «Вы, мужики откуда будете?».

«Слободзейские»-отвечают. «А я – тираспольский, земляки значит. А не хотите сегодня пойти в цирк?». «Мы – не против». «Приходите вечером-цирк- через дорогу. Вас пропустят бесплатно. Только одно прошу, когда спросят – кто вы такие- скажете – мы сапожники».

«Якый я тоди був дурак, – сокрушался прадед, вспоминая тот случай, – «а вже здоровый був пацан»– (ему тогда было за пятьдесят). В цирк их впустили, посадили на первый ряд перед ареной. В перерыве к ним подошел тот самый молодой франт, только уже размалеванный. Оказывается – это был клоун. Он спросил: «Вы, хлопцы из Слободзеи?»-Да-. «Встаньте, прошу вас». Мужики встали. Клоун спросил: «А кто вы такие?». Они хором ответили: «Мы – сапожники!».

Одесситам эта клоунская реприза понравилась. Если семь босых сельских мужиков, с заскорузлыми, задубевшими ногами, стоят у арены и заявляют, что они сапожники – это, конечно, было зрелище.

«Я був крайним на скамейки – сокрушенно говорил прадед, и тыхэнько втик, а ти дурни осталысь». Этот прокол мучил его всю жизнь. Такой уж был у этих людей менталитет. Внешне неприветливый и неразговорчивый, прадед был исключительно добрым и приветливым к близким людям и мог выдать любую жизненную классику.

Впервые от него я услышал, как наш сосед через дом, дед Сергей Гордиёнец (кличка), приехав из Одессы без ничего, заявил своей жене: «От наш кум дурак, тильки прыйхав на базар- у нього зразу волы вкралы, а у мэнэ – аж пид вэчир!».

Наблюдая уже после, за жизнью пожилых людей, окружавших меня в молодые годы, при всем различии их характеров, я все больше и больше проникался к ним глубочайшим уважением, независимо от того, кто это был – сосед, родственник, или просто человек с любого конца села. Их, повторяю, объединяла Любовь, великая и одновременно-незаметная к нашему селу и его людям. То есть – любовь людей – к людям, включая и нас, их потомков.

За нас, живущих, две войны ложился за пулемет мой дед, Гавриил Гурковский, истерзанный газами и немецкими минами, так и не доживший до пенсии.

За нас, живущих, от финской до японской, – шесть лет воевал мой отец, Андрей Гаврилович Гурковский, пришедший домой в сорок шестом, весь израненный и переконтуженый.

За нас, живущих, не вернулась с Войны половина мужчин всех возрастов, ушедших из Слободзеи на фронт. Для нас, днями и ночами, полуголодные и полураздетые люди, восстанавливали все разрушенное войной, подвели к домам электричество, радио, воду, телефоны, газ, построили дороги, построили систему орошения и многое другое. Подняли степень производства и сельской жизни, на фантастический по нынешним меркам уровень и сказали: «Берите, Живите, Улучшайте!». Они сохранили и приумножили то, что им передали их предки. А мы….Дальше- вы знаете.

Возвращение

Ежегодно, в мае, мы отмечаем очередную годовщину Победы нашего народа в Великой Отечественной войне. И как бы ни отдалялась по времени война и наша в ней Победа, как бы ни извивались некоторые нынешние критики-ревизионисты и не пытались принизить значение великого подвига народа и вымыть его из нашей памяти, все, что связано с этим историческим периодом, из памяти не вычеркнешь.

В связи с этим, я постараюсь напомнить отдельные моменты, связанные с той войной, опять же с точки зрения моей личной причастности к тем событиям

Победа для слободзейцев, по большому счету, складывалась как бы из отдельных, значительно растянутых по времени частей:

1. Апрель сорок четвертого. Пришли наши, закрепились на левом берегу Днестра и на Кицканском плацдарме;

2. Август сорок четвертого. Завершение Ясско-Кишиневской операции, освобождение города Бендеры и прилегающих к нему правобережных сел;

3. Май сорок пятого. Окончание войны с Германией;

4. Август сорок пятого. Разгром японской армии.

Еще год ушел на возвращение домой тех, кто остался в живых. Так что радостно-горькое понятие «Победа» не олицетворяет собой какое-то разовое событие, а ассоциируется у слободзейцев со всем этим двухлетием.

Возвратилось с войны в село из тех, кто ушел на фронт, очень мало. Большинство из них призывалось или до войны, или в первые ее дни. Отшагав с боями от западных границ до Москвы и Волги, набрались опыта и закалились. Затем обратно – до Германии и Маньчжурии. Вернулся, примерно, каждый третий. Те же, кого призывали летом сорок четвертого, после освобождения (в основном это были 18—19-летние ребята, выросшие в голодной оккупации, наспех обученные и брошенные на прорыв, как с Кицканского плацдарма, так и на более северных направлениях боевых действий), в большинстве своем не вернулись вовсе или в первые же дни наступления стали калеками – как физическими, так и моральными.

Война еще шла, а в Слободзее уже восстанавливалась мирная жизнь. Надо отдать должное бывшему великому государству: в то, супертяжелейшее время, когда завершение войны требовало колоссальных материальных, денежных и трудовых затрат, когда все, что можно было разрушить, – было разрушено, а что можно было украсть и увезти, – было увезено, страна нашла возможность уделить внимание детям.

Уже с сорок четвертого года в Слободзее, на территории колхоза «Серп и молот» (ныне район автогаража колхоза им. XX партсъезда) – был открыт первый на русской части детский сад. Затем он дважды менял место по нынешней улице Советской Армии. Я ходил в детский сад с первого дня и «выпускным» для меня стало время, когда садик находился в центре села, там, где недавно был хозяйственный магазин.

Детсад и там квартировал недолго. Тот дом довольно широко известный старшим слободзейцам – как «буфет», и далеко не все помнят, что там был детсад.

Это место запомнилось мне на всю жизнь благодаря тому, что именно там я встретил первый самый радостный день в моей жизни.

Не буду подробно останавливаться на том, как мы тогда жили, в чем ходили дети, о чем говорили, во что играли и чем мы играли.

У меня вместо пальто был перешитый немецкий френч, довоенные сапожки на вырост, трескучая шапка-шарф из выменянной матерью в Одессе лисьей шкурки дореволюционной выделки. Такими экзотическими вариантами отличалась одежда всех моих сверстников. Мы этого не замечали, так как плохо было всем, и завидовать было некому, да и не до этого было.

Игрушки были самодельными, из местного материала, игры, как правило, были в «войну», и все детские разговоры и рассказы вращались вокруг военной темы. Дети были истощены, подавлены, но настроены на жизнь – несмотря ни на что.

Начиная с осени сорок пятого года, стали приходить с войны демобилизованные солдаты. Редко, очень редко, но дети, приходя в садик, радостно сообщали, что кто-то к ним приехал – отец, дядя, дедушка или какой-то родственник или знакомый.

Если с осени возвращались с войны более интенсивно, то к зиме, а уж тем более к весне, этот процесс практически прекратился.

Дети как бы разделились – одни, счастливые, приходили и уходили с отцами, другие ждали – а вдруг? Ждали и те, кто знал, что отец погиб и не вернется никогда.

Мы не получили похоронку на отца. Не было, вообще не было никаких о нем известий целых шесть лет. Поэтому – ждали. Ждал и я. А как завидовал тем, у кого отцы вернулись! Сколько детских слез от обиды, зависти, пусть даже хорошей и несбывшейся надежды, я пролил в ту зиму и весну сорок шестого года!

И вот подошел праздник 1 Мая. Был чудесный, по-летнему теплый день. Во дворе садика шло построение, готовились на сельскую демонстрацию. Мы построились в колонну по два и уже собирались выходить со двора, как там появился смуглый подтянутый военный, со многими наградами на груди. Он подошел к заведующей и что-то у нее спросил.

И тогда случилось то, что случилось, и я это запомнил навсегда.

Какая-то неведомая сила заставила меня, именно меня и никого другого, пригнуться. Я не знаю, почему это случилось, но это факт.

Заведующая показывает военному на меня и говорит: «А вот он, пригнулся». Военным был мой отец. Ни я его, ни он меня не помнил, но, видимо, что-то есть в нас то, что выше нас самих.

Я помню, как он меня обнял, поцеловал и поднял на руки. Больше об этом дне ничего не помню.

Голод

Прочувствуйте слова-понятия: голод и холод. Проникнитесь трагическим величием этих славянских понятий, от которых так и тянет чем-то угрожающе-нежизненным, эдаким могильным холодком. Какие-то прозрачно-леденящие и в то же время необратимо неприятные чувства вызывает у людей само произношение этих слов, даже просто так, без увязки с конкретным событием.

К сожалению, а может, и к счастью, мы не всегда вдумываемся или вникаем в суть произносимых нами в обычном обиходе слов. Начинаем их понимать чаще всего только тогда, когда действие или что-то другое, вещное, которое они обозначают, каким-то образом коснется лично нас.

увязки с конкретными событиями. И, конечно, совсем по-другому понимаешь их значение в трудные времена, когда эта органическая связка холод-голод работает вместе.

Из прошлого мы знаем, что если голодно, то, как правило, всегда и холодно. Беда одна не бывает.

В Слободзее, да и других местах Приднестровья еще живут люди, которые помнят локальную (украинскую) голодовку 1933 года и «юго-западную» – 1946 года. Основными причинами возникновения продовольственных кризисов в течение всех указанных периодов, были жесточайшие засухи, следовавшие за ними неурожаи и усугублявшие ситуацию политические и экономические просчеты на всех уровнях власти. И недавняя страшная Война.

Каждый регион страны переживал эти удары судьбы по-своему, с учетом своих возможностей и умения что-то разумное противопоставить или предпринять.

Сытый действительно голодному не товарищ. И что такое голод, нельзя объяснить тому, кто с ним не сталкивался. Можно сколько угодно расписывать, как «костлявая рука голода» сжималась на чьей-то там шее – страны, отдельного региона или конкретного человека. Можно рисовать самые мрачные картины ныне живущим и жующим, можно пугать их голодным будущим – все будет бесполезным. Это надо ощутить на себе, чтобы сразу все понять, без разъяснений.

Но лучше пусть Бог нас милует от этого.

А из истории нашего села и нашего края эти страшные времена не вычеркнешь. Что было, то было.

С особой жестокостью по нашим местам пронесся голодный сорок шестой год, унесший тысячи жизней, в первую очередь стариков и детей. Вся великая страна и наш регион лежали в послевоенных руинах. Много рабочих рук, особенно специалистов и работников сельхозпроизводства (трактористов, комбайнеров) ушло на фронт и не вернулось. Технику или вывезли или уничтожили. Мало-мальски строевых лошадей забрала война, все продовольственные запасы выгребли двигавшиеся туда-сюда огромные армии. Ко всему этому добавились жесточайшие засухи сорок пятого-шестого годов. В зиму сорок шестого юго-запад СССР и особенно левобережное Приднестровье вошли без запаса продовольствия и кормов. Начался голод. Голод – это когда у государства практически ничего нет в запасе из продуктов, когда людей кормят «с колес», то есть то, что завезли – тут же съели, а хватает того, что завезли, едва на треть населения.

Голод – когда в доме нет ни крошки хлеба, нет ничего, что можно было употребить в пищу. И нигде ничего свободно не купишь.

Про воровство в то время и говорить не стоит. Во-первых, красть было нечего, да и наказания за воровство были настолько серьезные, что редко кто шел на такое рисковое дело.

Ситуацию того времени довольно емко и точно определил наш десятилетний сосед через улицу – ныне покойный Гриша Димитренко. На вопрос моей матери «Почему такой худой?», он ответил: «Та тож ныззя йсты – нэма хлиба».

Первыми начали страдать те, которые всегда страдают – многодетные семьи, особенно те, у которых мужики не вернулись с фронта. Работающие все-таки получали «хлебные» карточки, какие-то пайки и т. п. Пусть это были продукты низкого качества, пусть хлеб был из комбикорма, но хоть что-то было.

А тем, у кого на руках были старики и дети, было совсем трудно. Какими словами можно описать чувства и отчаяние матери, когда на нее устремлены несколько пар голодных умирающих детских глаз, которые просят лишь одного – кушать, чего-нибудь. А мать рвет на себе волосы по ночам, а весь день мечется по улицам, чтобы что-то достать поесть детям. Она готова отдать все и саму себя за кусок хлеба. Один за другим умирают старики и дети. Уходят из жизни и нестарые, которые послабее здоровьем или волей. Сперва худеют, а потом перед смертью опухают. Мертвых можно увидеть сидящими на скамейках, у заборов, просто не выдержавшими ходьбы и упавшими посреди улицы. Люди уходили из жизни тихо, и в этом было, наверное, самое страшное. Те, кто жил одиноко, могли лежать покойниками в своем доме неделями, пока кто-то их не обнаруживал. В гости никто не ходил, поэтому или случайно узнавали об ушедших из жизни, или после специальных обходов по домам представителей власти.

Сперва много плакали, а затем и плакать перестали, сил не было.

Люди лихорадочно искали пищу. По влажным поймам выкапывали папоротники, их корни высушивали и перемалывали на муку. Выловили и съели все ракушки-перловицы со дна Днестра, черные, с крупными шипами, водяные орехи в старом русле реки, измельчали ветки и стебли, охотились за домашними и дикими животными. Все это делалось в усиленном темпе, совершенствовались орудия лова и переработки, расширялся ассортимент используемого сырья.

Все заботы, мысли, действия были подчинены одной цели – найти еду. Болезни были временно забыты. Болеть было некогда, да и нельзя. Человек или жил, или умирал, времени на болезни у него не оставалось. Как всегда в такие периоды наживались те, кто «сидел на харчах». Люди за кусок хлеба отдавали все, не считаясь, – золото, антиквариат и т. п. Кому, как говорится, война, а кому – мать родна.

Во второй половине зимы сознание у людей начало притупляться. Уже не было первоначальной реакции на смерть соседей или родственников, а такие известия приходили в дома ежедневно. Уже и не так хотелось кушать. Многие люди ждали или смерти или чуда.

И тут по-настоящему очнулось большое государство, которое вначале оказалось неготовым к таким событиям – не поверило данным о том, что в таком благодатном краю, не оказалось даже минимального запаса продовольствия. Из других регионов начала оперативно поступать помощь продовольствием, семенами, кормами, лошадьми, техникой. Начали более интенсивно подкармливать детей в школах, увеличили отпуск продуктов по карточкам, организовали пункты питания, дали возможность получать зарплату и купить продукты в магазине. Как раз с начала года ввели новые деньги, увеличив их номинал в десять раз, прижали спекулянтов. К весне-лету люди ожили, скорее почувствовали, что начинают жить. Но для очень многих слободзейцев, да и не только слободзейцев, та зима стала последней. Я специально привел эту черную быль, чтобы помнили, что такое уже у нас было и может повториться, если будем продолжать так хозяйствовать на земле. А помогать сегодня так, как раньше помогали, уже будет некому, так что доводить дело до голода нам нельзя ни в коем случае.

Чтобы как-то смягчить тяжелый осадок от этой небольшой зарисовки, приведу несколько моментов из своей жизни в период голодовки – с налетом грустного, но все же юмора.

Как уже было сказано, мы питались тем, что сумели достать. Кушали, как правило, один раз в день, в каждом доме по-разному. У нас, например, кушали вечером. Почему не утром? Если поесть утром, то можно день протянуть, но вечером не заснешь, особенно, если будешь знать, что что-то приготовлено на утро.

А так, поели вечером, и все знают, что в доме больше ничего съестного нет, можно спать спокойно, не мучаясь желанием встать и чего-то поискать.

Под старый Новый год (сорок седьмой) моя мама где-то выменяла поллитровую баночку пшена и столько же козьего молока. По поводу праздника бабушка сварила тыквенную (кабаковую) кашу с молоком. Каша получилась отменная, но с одним очень существенным недостатком – ее было очень мало, с учетом количества едоков. Мне за столом места не досталось, и я устроился на высокой самодельной кровати. На дно огромной деревянной миски мне положили ложку той драгоценной каши (больше не досталось!) и дали тоже огромную, по моим параметрам, деревянную ложку.

И тут я совершил свою первую в жизни продовольственную ошибку. Вместо того чтобы побыстрее съесть свою порцию, начал растягивать удовольствие – поглаживал ложкой горку каши и затем облизывал ложку. Так продолжалось несколько минут. Наш, отощавший на нет кот, кстати, тоже Васька, не выдержал моих издевательств над кашей и выпрыгнул с пола на койку, в район предполагаемого им расположения миски с кашей. Надо сказать, он угадал направление правильно и упал точно в миску. Когда же я его вытряхнул из нее, Васька ушел вместе с кашей, которую «промокнул» своей шерстью. Затем спрятался от меня в русской печи, облизал кашу со своего живота и спокойно заснул.

Я тоже облизался, правда, впустую, так как кашу давно съели, и тоже попытался лечь спать… С тех пор я не то чтобы не люблю кошек, я их как-то непроизвольно внутренне ненавижу. И ничего не могу с собой поделать.

Вторую подобную ошибку я допустил уже попозже, где-то в конце мая. Мать с дядей повезли первую черешню в Одессу, оттуда привезли примитивных гостинцев. Мне досталось пирожное в форме небольшого пористого яйца.

Нет, чтобы сразу его съесть, так я его часа два облизывал. Одну сторону чуть ли не на палец слизал. Остаток положил на трехъярусную полку на кухне («мыснык»), чтобы завтра закончить. Однако утром пирожного на месте не оказалось. На мой отчаянный рев и крики никто не мог ничего вразумительного ответить, пока не проснулся дядя. Он сказал, что, скорее всего, пирожное «миша съела», и не надо его зря искать. Кстати, дядю тоже звали Мишей… Когда в 18 лет приходишь домой с улицы голодный и, шаря в потемках по полкам, ищешь, что бы перекусить, то можно и не заметить, как проглотишь маленькое пирожное…

Дяди давно нет в живых, а случай с пирожным так пока на нем и висит – как нераскрытое преступление.

И еще одно. Когда поезда проходят мимо села Ново-Котовск и опускаются в долину к станции Кучурган, и наоборот – поднимаются от Кучургана на Тирасполь, вагоны как бы утопают в разрезе горы. С обеих сторон железной дороги холмы, а внизу межу ними катятся вагоны. Довелось мне именно в те далекие голодные годы видеть одну из диких картин борьбы за жизнь.

У нас был голод, а на западе Украины, так называемом «Подоле», было получше с продовольствием. И вот на поезде, который ходил примерно по тому же маршруту, как сегодня ходит состав «Одесса-Ивано-Франковск», люди ездили «на Подол» за продовольствием. Меняли что-то на что-то или продавали-покупали – не суть важно, но все вагоны и их крыши были забиты так называемыми «мешочниками». Их часто грабили различные организованные и неорганизованные преступники. И ночью, и среди бела дня.

Однажды мы, в районе Ново-Котовска, с дядей Колей, пасли коров. Идет поезд, весь увешанный людьми, корзинами и мешками. Лето, ясный день. Когда поезд опустился во впадину, и вагоны пошли ниже нас, стоящих на холме со стороны села Ново-Котовск, вдруг с противоположной стороны на головы ехавших на крышах людей посыпались крючки-кошки (те, которыми из колодца ведра вылавливают)! Эти кошки крепкими канатами крепились к телеграфным столбам, тянувшимся вдоль железной дороги. Их забрасывали бандиты, иначе не назовешь, стараясь зацепить мешок или корзину. Если удачно, – то поезд себе шел, а закрепленный «объект» падал на землю и подбирался.

Я видел, как две «кошки» стащили по мешку, а одна попала на молодую женщину и зацепилась за голенище ее сапога…. Раньше их шили не так плохо, как сейчас, и это для той женщины обернулось бедой. Поезд идет, непреодолимая сила стаскивает женщину с крыши вагона. Соседи пытаются ее удержать, но и им грозит падение. Все в ужасе кричат, особенно та, которую зацепила кошка Секунды – и «счастливая» развязка, кошка все-таки разрывает голенище сапога, чертит глубокую рану в ноге и падает, пустая, на землю. Все это длилось несколько секунд, но врезалось в память навсегда. Ради еды люди шли на все, даже на убийство другого человека.

Конечно, в нашем благоприятном крае стыдно быть голодным. И не должно повториться то черное прошлое.

Но… Надо помнить, что если за годы Великой Отечественной войны мы снизили производство продовольствия в 2,5 раза, то за годы реформ – почти в 5 раз, по отдельным направлениям (тем же овощам, во многие десятки раз). Это просто обязывает серьезно задуматься о нашем будущем.

История не только повествует, она и предупреждает. Подумаем о себе, люди.

Голубой огонек

Открыл дверь в дом или квартиру, нащупал выключатель-щелк – и лампочка загорелась. Еще несколько щелчков – и загорелся экран телевизора, из магнитофона или репродуктора- полилась музыка….

Прошел на кухню – легкий поворот ручки – готова к работе плитка или газовый котел. Все сегодня просто и привычно. А до начала пятидесятых годов двадцатого века, в Слободзее электричества не было. И всего сопутствующего- тоже. Не стояли по улицам столбы, не горели фонари. В безлунные ночи можно было столкнуться с идущим навстречу человеком, не заметив его в двух-трех шагах. Естественно, ни о каком покрытии уличных дорог(черном или белом) и понятия не было.

Желтыми пятнышками по ночам светились окна домов. В конце сороковых, уже во всех домах имелись керосиновые лампы. А во время войны и несколько лет после неё, люди пользовались в основном коптилками. Это своеобразные сосуды(бутылки, банки, снарядные гильзы и т. п.), закрытые сверху жестяными крышками, в середине которых, монтировалось гнездо для фитиля из обрывка одеяла или шинельного сукна. В сосуд заливали подсолнечное масло или (очень редко_ – керосин. Под свет такой «коптилки» – варили и кушали, стирали, читали и делали уроки.

У нас дома была одна керосиновая лампа. И когда родители уходили в свою комнату и забирали её, я переходил на «автономное освещение» и зажигал свою любимую «коптилу». Это была гильза от снаряда противотанковой пушки – сорокопятки со сплющенной горловиной, куда был вложен фитиль из куска шинели, а с другой стороны- было оставлено отверстие для заливки горючего. «Коптила» была моей гордостью. Попала она ко мне в порядке обмена, будучи до этого просто пеналом для карандашей и ручек, с самодельной деревянной пробкой. Отдал я за этот блестящий пенал настоящий немецкий пистолет «браунинг», который нашел в старом окопе. Красивый маленький черный пистолет, имел один недостаток – в патроннике у него застрял позеленевший патрон и я боялся из него стрелять.

Тот, кто заставил меня меняться, был гораздо старше. Он тут же отошел в сторону, заложил руку за ствол дерева, нажал на спусковой крючок и остался без двух пальцев и без пистолета. Но дело не в этом.

Я несколько лет пользовался этим источником света и до сих пор вспоминаю его с благодарностью. Были, конечно, и неудобства. Если почитаешь или попишешь при таком освещении, час или два, то столько же времени надо было прочищать ноздри, глаза, уши и другие части тела от сажи.

Ко всему приспосабливается человек. Сколько десятков книг прочитал я при таком свете! Какая все-таки несправедливость. Сегодня у нас дома несколько тысяч книг, да никто не читает. А в мои школьные годы, когда не ходили по Слободзее автобусы. а машины проезжали по одной в час в лучшем случае и пацанов никогда не подвозили, а на повозках, выезжающих на базар, букетами сидели люди с мешками, сумками и корзинами, я раз в месяц, вместе с ребятами с нашей улицы, ходил пешком в Тирасполь (20 км от нашего дома) за тетрадями и другими канцтоварами, а по воскресеньям, отправлялся за 5 км, на молдавскую часть в детскую библиотеку, где брал на неделю по 2–3 книги, так как дома ни одной книги не было. Все, что можно было взять в школьной библиотеке (а там была очередь на отдельные книги) – я прочитал, а в районной детской – мне разрешали брать по нескольку книг на неделю, потому, что мама, работала в райисполкоме, рядом с той библиотекой и договорилась за меня.

Не помню когда, но появилось электричество в школе. Свет давали с шести утра-до двенадцати ночи. Поставили небольшую электростанцию в МТС и обеспечивали отдельные учреждения (больница, почта, школа и т. п.). Пришлось и тут приспособиться. Начал вставать в пять часов, к половине седьмого приходил в школу и, пока уборщицы убирали – до начала занятий, успевал сделать уроки. Как говорится- кто раньше встает- тому и Бог дает… Конечно рано, темно, часто грязь и всегда страшно для школьника младших классов, Но…, что было делать? Надо!

Где-то с пятьдесят первого-второго годов появилось радио. Один большой колокол-репродуктор повесили на нашей улице у конторы колхоза, второй – центре села, возле клуба. Стало лучше. Выходишь из дома – по радио гимн играют. Пока идешь, полдороги слышишь радио с нашей улицы передают, последние известия на молдавском языке. Подходишь к школе – слышишь радио из центра, те же известия, на русском языке. Я их почти не слушаю, все услышал по-молдавски, а уроки делать надо. И так – каждый день, пока не появился свет у нас в доме

Ну, это уже было позже, когда запустили Дубоссарскую ГЭС, в пятьдесят четвертом.

А двести лет до этого, все было так, как я сказал вначале, только еще более сложнее. Не было ламп и керосина, а были свечи, у тех, кто по богаче, да лучины, лампады и коптилки – у всех остальных. Топили соломой, кукурузными и подсолнечными стеблями, сухими кизяками, ветками и хворостом.

Купались в кадушках, опуская в воду нагретые камни. Гладили одежду жаровыми утюгами или «рублями» (рубчатое поленце с насечкой), брились опасными бритвами, стирали самодельной щелочью, пропуская воду через золу. И все-таки – Жили! Мы, сегодняшние – тому подтверждение.

И все-таки, я хотел бы остановиться только на одном моменте, той, прежней слободзейской жизни. Увеличим лишь один небольшой, но важный штришок, и всмотримся в него повнимательней.

Это песни. Раньше очень много пели и мало пили. Сегодня – много пьют и почти не поют. Сегодня для пения – кого-то нанимают, так как сами, в большинстве случаев, ни петь, ни играть, уже не способны. Раньше пели везде и всегда. Шли на работу или с работы – почти всегда пели. Причем пели всегда «по сезону» и к месту. Пели на самой работе. Коллективность в работе определяла и коллективные песни. Ни один народ в мире, по своему менталитету, кроме славян, не умеет и не может петь хоровые песни. Петь по-настоящему, с душой, да еще на несколько голосов. В хоровой песне отражается душа народа. Здесь нет ярко выраженных солистов, каждый добровольно поет свою партию, так как из одних солистов хора не бывает. Песня как бы собирается из отдельных элементов, но звучит едино, мощно, понятно и доходчиво.

Часто длинными, зимними вечерами, на колхозном дворе или по домам, собирались бригадами или звеньями, теребили руками кукурузные початки, выделяли семена фасоли или подсолнечника и обязательно пели. Всегда, в таких случаях находился заводила-запевала, он или она, и запевали песню. За вечер их перепевали многие десятки. Разного плана – от старинных, до самых современных(по тем временам).

Незабываемое зрелище, которое, к сожалению, никогда больше не увижу, когда на какой-нибудь семейной гулянке запевали песню трое Гурковских- отец мой и два его меньших брата Василий и Николай. Это надо было не только слушать, но и видеть, когда висящие под потолком, керосиновые лампы, при высоких нотах- начинали мигать и одна за другой – из-за сильнейших колебаний звуковых волн, – гаснуть. Это были не сегодняшние микрофонные хрипуны. Это было натурально, красиво и бесподобно.

Но особое место во всех этих песенных событиях, занимали осеннее – зимние уличные концерты. Не все улицы Слободзеи одинаковы. Были среди них и более примечательные, и не только по достатку или благоустройству. Примечательными именно людьми, а если еще понятнее сказать – то своими девчатами.

Мне в свое время здорово повезло. Девчат на нашей улице хватало, а главное- самые видные и голосистые жили прямо напротив нашего дома. И окно, где была моя «резиденция» (обычная русская печь) выходило прямо на место уличного игрища. Туда, после работы и в выходные, сходились почти все девчата нашей улицы. Мы так устроены, что чужое всегда лучше – и к нашим девчатам ходили ребята с других улиц, а наши парни искали себе подруг вне нашей улицы. Может быть, свои с детства – «приедались».

Компания собиралась солидная. Девчата танцевали, репетировали новые песни, готовили к различным обрядовым событиям (свадьбам, новосельям, крестинам. проводам в армию и т. д.). Три-четыре часа, по два-три раза в неделю, я наслаждался этими концертами. По форме – это чем-то смахивало на телевизионную передачу. Когда компания уже собиралась, я прекращал читать и писать, тушил свою «коптилу» подкладывал к окошку стеганое одеяло и замирал, стараясь не пропустить ничего из происходящего. Окошко с печки было без переплетов, по размерам со средний телевизионный экран, за войну большинство деревьев на улице вырубили, так что ничего не мешало мне в этом "голубом экране" видеть все, происходящее через дорогу.

«На городи вэрба ря-а-асна» – начинала Люба Димитренко, наша соседка. «На городи вэрба ряс-на-а»-подхватывала вторым голосом Катя Димитренко, её двоюродная сестра. «Там стояла дивка кра-а-а – сна» – подхватывали остальные девчата и ребята.

Поверьте, я никогда больше ничего подобного не видел и не слышал. Это действительно было естественным и красивым. Украинские и русские песни, частушки, игры, хороводы, шутливые рассказы.

После трудной физической работы, люди тянулись друг к другу, не расползаясь по своим щелям, и находили-таки время для общения. В этом всегда была наша сила. Эта общность всегда спасала нас от любых бед. На том стояло, стоит и должно стоять село наше, да и земля наша! Живет наша земля, и жить будет!. Довели нас бывшие поводыри до тупика и бросили. Давайте, в очередной раз вспомним, кто мы и чьи мы, и начнем очищаться от всех этих струпьев и грязи. Умоем, накормим и научим детей наших! Они не должны стать последними на Слободзейской земле. И не должны вернуться к лучине, сохе и к моим детским «голубым огонькам»!.

Рождественские праздники

Вообще-то, праздники – дело хорошее. Давным-давно люди поняли, что наиболее судьбоносные события, надо выделять из повседневной монотонной жизни, с тем, чтобы они, постоянно напоминая о своей значимости, освещали, воспитывали и мобилизовали. Ожидание и участие человека в любых празднествах, очищало и внутренне возвышало его над серостью будней единообразием бытия.

Праздники постепенно оформились в три основных причинно-обязательных направления: религиозные, светские (государственные) и региональные – дни городов, сел и т. п.

Сегодня у нас много праздников, даже очень много и мы с удовольствием празднуем весь их спектр и даже более того, что вполне объяснимо для переходного периода. Да дело даже не в количестве праздников, а в наличии объективных причин-поводов для празднования. И хотим мы того или нет, но чем больше праздников – тем более размывается их «праздничное» восприятие.

Раньше праздников было меньше, но даже среди них были наиболее всенародно любимые. Взрослые и, особенно, дети, всегда с благоговением относились к Рождественским праздникам. Их была целая череда = от Нового Года-до Дня крещения Господня.

Особое место в этом ряду занимает День Рождества Христова. В прежние времена официальный день начала Нового года, по крайней мере, у жителей сел, особенной популярностью не пользовался. Да- отмечали, да украшенные елки и празднества были. Но проходил этот праздник, как и все светские, – «установленные» праздники. Его на бытовом уровне не ждали, просто фиксировано отмечали. А вот Рождественские праздники ждали. Повторяю – ждали, особенно дети. Дети в эти праздники чувствовали свое «право» на праздник и на какие-то привилегии, которые будут обязательно, при любых условиях.

Расскажу, как мы ждали, готовились и проводили эти праздники, каких-нибудь 70–80 лет назад. Но, прежде хочу обратить внимание нас, нынешних, на то, что такое святое дело, как праздник, особенно выдающийся, – надо впитать, ощутить разумом, душой и сердцем. Выходной день- можно установить, неосознанный праздник- нельзя, не получится.

В подавляющем большинстве сельских семей, да и не только сельских, с самого раннего возраста, в души и в сознание вкладывались идеи гуманизма, терпеливого и доброго отношения друг к другу, уважительного и ответственного отношения к установленным нормам человеческого общежития, включая моральные каноны православия. Нас с детства учили, что можно, а что нельзя делать в этом мире, всегда предупреждая, что за определенные плохие деяния – обязательно рано или поздно наступит возмездие или наказание, и, наоборот- все хорошее – хорошим и вернется. Нас не пугали наказанием Божьим, а просто внушали, что каждому воздастся по делам его. И, поверьте, по жизни почти всегда так и получалось.

Это не было каким-то семейным диктатом, это – как воздух и пища, как естественная необходимость. Десятками веков, человечество селективно шлифовало себя. И то, что мы еще живем и развиваемся, – положительный тому итог. Посмотрите, как стремительно идет разрушение основ общества сегодня. Почему?. Да потому, что вместо гуманной человеческой морали, все больше и больше, в души и разум людей внедряются идеи насилия, национального или материального неравенства, бесстыдства и бессовестности – как основ современного выживания.

Для тех, кто считает, что у него – вся жизнь праздник, никаких праздников не надо. Они им не нужны, у них никогда не будет праздников в душе и они их не ждут. А мы – ждали.

Рождественские праздники – это особая годовая эпопея. То, что я расскажу про себя – было раньше почти в каждом доме, где имелись дети, и не только там. Возможно, это сегодня покажется смешным и примитивным, но это – таки было, и его из нашей жизни не вычеркнешь. Тем более, что это было так несколько сотен лет! Хорошо еще, что мы застали те добрые времена.

Итак – Рождественские праздники. Не буду приводить какие-либо каноны и правила, просто расскажу, как это было. 6 января – сочельник(святой вечер), 7 января- День Рождества Христова. К этим двум великим добавлялся праздник Нового года (старого). И Рождественская неделя на этом завершалась.

Задолго до этих праздников, за 4–5 недель, мы с бабушкой Маней начинали готовиться. 6 января разносили так называемую «вечерю». Дети её носили после обеда-до сумерек- к родственникам и близким знакомым. Взрослые, особенно, женщины, до вечера всегда были дома, так надо было принимать приходящих «вечерников», а вечером взрослые тоже несли вечерю, обычно- к старшим – родителя, крестным, кумовьям, старшим родственникам и т. д. Ездили даже в другие села, как правило – на лошадях, с санями, если был снег. Может это было случайностью, но, сколько я помню, в прежние годы день «сочельника» – всегда был красочным. Темно-синее небо, снег мягкими хлопьями валит, а по улицам снуют маленькие челночки-вечерники, стараясь успеть посетить всех, кого намечено.

Для меня, как ребенка, все это было не так просто. Ко всем ритуальным сторонам дела, добавлялись чисто технические проблемы. Поэтому, мы с бабушкой, очень тщательно уточняли перечень родственников, к кому я понесу вечерю, а также намечали самые оптимальные «маршруты» моих передвижений по селу в ограниченное до сумерек время.

Расчет делался таким образом, чтобы обеспечить наиболее полный «охват» родственников, чтобы никого не обидеть. Я должен был сделать несколько «рейсов» и два-три раза зайти домой для «разгрузки» подарков. Не мог же я носить с собой все то, чем меня одаривали.

Определялись заранее, где я буду ночевать, так как одна бабушка моя жила возле Днестра, а другая – на другом конце села – у старой аптеки. И, если мне идти к одной из них, то у второй – придется ночевать, так как утром- в школу. Выходных раньше на Рождество – не было.

Что такое эта «вечеря», то есть – что я тогда нес с собой?. Тогда пакетов сегодняшних не было, просто в платок завязывалась тарелка с «кутьей» (сладкая варенная проросшая пшеница), пара пирожков, пара орехов грецких, яблоко, пара конфет. Это стандартная (хорошая) вечеря тех лет.

Стучишь в дверь, просишь разрешения войти. Зашел, снял шапку и говоришь: «Добрый вечер! В святой вечер, мама и папа прислали до вас вечерю». После этого тебя посадят за стол на пару минут (Время дорого»). Обычно предложат кутью и какую-то еду. Пока кушаешь- хозяйка меняет вечерю, что-то из тобой принесенного оставляет себе, что-то добавляет (гораздо больше) – своего, и (не всегда) даст немного денег. Вот и все. Благодаришь – и прощаешься. Впереди еще много таких посещений, надо спешить.

Понятно, что здесь немаловажную роль играла и материальная сторона дела-подарки и т. п. Но, гораздо важнее здесь присутствовала ритуальная часть действия, момент встреч и общения. Это никакими словами не передашь и подарками не закроешь.

Вечером, независимо от того, шли куда-то родители «вечерять» или нет, ночевали дома или в гостях, подводились «итоги» моих походов.

Вечерю я носил где-то лет до 10–11. Дальше уже ходить «вечерять» нам, пацанам, было не принято. Мы переходили в более солидную возрастную категорию, и уже после полуночи (под Рождество) ходили «христославить».

Заранее организовывались в небольшие группы, обычно по три человека, готовились, репетировали, определяли маршруты. Как правило – ходили по соседним улицам, по своей было неудобно, а у нас ходили ребята с других улиц. В эту ночь двери во всех домах, образно говоря, – не закрывались. Можно было попроситься «христославить» в любой дом, не вызывая чьих-то обид и недовольств.

Стандартная ситуация. Стучим, открывается дверь, спрашиваем: «Дозвольте христославить?». Затем входим в комнату, и в сторону иконы, или того места, где обычно находится икона, начинаем петь: «Рождество твое, Христе Боже на-аш…» Дальше шло хозяйское благодарение, небольшое, кто чем богат, тем и рад отблагодарить. В ход шло все-яблоки, пироги, орехи, конфеты, тетради, карандаши, монеты, а где – то и рубли, в зависимости от того, какой был хозяин.

Помню, пару лет мы ходили «троицей» – я и два Николая, – Куличенко и Димитренко. Им сегодня за восемьдесят, а тогда было лет по 12–13. На нынешней улице Поярко, в Слободзее, стучали-стучали в один дом, сами расстроились и, видимо, хозяина расстроили. Темно на улице, выскакивает какой-то подполковник, в одной руке пистолет, в другой- фонарик (оказалось – это был командир нашей войсковой части, квартиру там снимал), сонный. Он не поймет в чем дело, да и война только лет пять, как закончилась. Мы уже забыли – зачем пришли под лучом фонаря и дулом пистолета. Хорошо, Колька Димитренко был невозмутимый в любой ситуации, спрашивает: «Дозвольте христославить?» «Что-что? – не понял приезжий военный. А мы, с ходу запели, прямо на улице. Он с вечера, наверное, устал, сел на крыльцо, внимательно выслушал наше пение, заставил спеть еще раз и спросил: «А что, вам дают что-то?» Колька снова произнес: «А что Бог послал!». Военный зашел в дом и вынес нам по 5 рублей. Каждому! И это «новых» денег (после 1947 года!. Естественно, этот случай вошел в историю и стал достоянием не только нашей «вокальной» группы. Жаль только, что, когда мы на следующий год снова постучали в этот же дом, этот военный там уже не жил.

«Христославили» до утра, это действие плавно переходило в обряд колядования. Мы «отрабатывали» ночь и шли по домам, собираясь в школу, а малыши, отдохнувшие после вчерашней вечери, начинали «колядовать». Дошкольники шли с утра, школьники- после обеда.

Подарки и здесь были небольшими, но весь этот суточный процесс, проходил как-то ритуально возвышенно, как одно цельное действо и очень памятное, потому, что во всем этом участвовало практически все село. Действительно чувствовался Праздник Рождества Христова, и этим он и остался во всех нас, людях того времени. А сколько «чудесных» историй случалось в эту ночь! Можно рассказывать об этом бесконечно.

Завершало Рождественскую неделю празднование «Старого Нового года». С полуночи шли «посевать» Также ходили по дворам, поздравляли с наступившим новым годом, желали здоровья и Добра. Опять же шло возрастное деление – старшие – «посевали», а малыши, уже 14 января с утра- «щедровали».

Все это вновь сопровождалось пением специальных ритуальных песен и подарками.

Радость, открытость, добродушие, семейное и вне семейное, простое человеческое общение, взаимность, юмор, масса комических случаев, любовь к ближнему, вера в себя, в людей, и в Рождество Христово, – все это и определяло Рождественские Праздники. Приобщение к возвышенному, доброму и прекрасному, наполняло и заряжало нас чем-то хорошим- как наши маленькие сердца, так и измученные войнами и их последствиями, сердца, души и тела взрослых. Вот это и есть Праздник, не навязываемый, а исходящий из самой жизни, из нас самих.

Давайте собирать эти дорогие для нас «камни», хватит свое доброе, веками наработанное разбрасывать. Нас сегодня расслаивают, «разделывают» или по живому разрезают.

Цель чужих и чуждых, понятна – вытравить из памяти все наше, веками проверенное. То, о чем я напомнил- вроде бы мелочь, но мы ведь и живем такими «мелочами», а не одним космосом или макро проблемами. Не теряйте, люди эти мелочи! Потеряв их одну за другой- можно потерять себя целиком!.

Акробатика

Толпа всегда любила зрелища, не меньше, чем хлеб. Как говорится- хлебом не корми, но покажи что-нибудь интересное, необычное или просто – дай посмотреть что-то.

Сегодня компьютерно- телевизионные зрелища, заполнившие наши экраны, всевозможные трюкачества каскадеров, стараются вытравить из нас саму идею естественного и постоянного физического состязательства. Машины-платные, артисты-платные, спортсмены-платные, личные услуги- тоже….

Сегодня можно петь, не имея голоса, играть бицепсами, не имея силы и т. д..

Где раньше в селе можно было показать силу, ловкость? На работе- не та аудитория, секций спортивных единоборств – не было, поэтому, желающие проявить себя со стороны чисто физической, искали малейшую возможность отличиться в этом направлении.

В будние дни потасовок и драк в селе, в принципе, не было. А по выходным, часто возникали мелкие драки в разных концах села. Это были не классические «выяснительные» драки или что-то, похожее на нынешние «разборки». Это, скорее всего, были разновидности определенной «демонстрации силы».

Причем в таких драках, принимали участие одни и те же лица. И, если взять их образно, всех вместе, то, в каждом конкретном случае, присутствовали все, за исключением кого-то. Большинство таких драк тоже было ритуальными. На каждого «дерущегося» было по несколько человек «разбороняющих», которых шлейфом буквально волочили за собой основные действующие лица. Было много шума, крика, угроз и обещаний. В худшем случае – разбивались носы, появлялись синяки, и на том дело заканчивалось. Такие «спектакли» стихийно возникали и так же заканчивались. Никто никого не арестовывал и не изолировал. Когда зрителям надоедало, они или сами прекращали действие, или приглашали кого-то, более бескомпромиссного.

В Слободзее никогда не ходили улица на улицу или «стенка на стенку». В этом плане было благополучно во все времена.

Начиная с тридцатых-сороковых годов стали культивироваться массовые спортивные игры- футбол, волейбол, городки, акробатика, в том числе – групповая. Стали модными и даже обязательными акробатические «пирамиды» разных конструкций из 5-7-15 и более человек. Туда подбирали крепких, гибких ловких ребят и девчат. Ни один концерт не обходился без демонстрации таких пирамид. Я имел неплохие данные для таких занятий, но так и не стал акробатом. И вот – почему.

Осенью сорок седьмого года, вся большая страна и Слободзея в том числе, готовились к 30-летию Великого Октября. Школа готовилась к юбилейной олимпиаде. Проверялась и шлифовалась художественная самодеятельность, отдельно готовились гимнасты- акробаты. Было тепло, поэтому пирамиду репетировали в углу школьного двора, в прирезанном к школе участке сада.

Я ходил тогда в первый класс и всеми видами зависти, завидовал ребятам, участвующим в пирамиде, а там были и десятиклассники(центровые) и даже один второклассник, завершавший пирамидную композицию. Мне хотелось привлечь к себе внимание, и на репетициях-тренировках я, наравне со всеми, как бы «на общественных началах», делал «мостик», всякие стойки, ходил на руках и т. п. Просто так. Но случилось непредвиденное. Именно самый младший из акробатов, тот самый второклассник, на одной из репетиций упал и сломал руку, чем поверг в шок всех участников и. особенно – физрука, Андрея Ивановича. Физрук, с горя, увидев мои старания и узнав чей я сын, сказал: «Готовься, через три дня будешь выступать в пирамиде, не забудь взять форму у того пацана».

На следующий день на репетиции выяснилось, что я легче и эффективней взлетаю над пирамидой, и меня сразу признали, причем – все.

Мало я по жизни видел счастья, но в тот день, я был по-настоящему счастлив. Но радость моя оказалась преждевременной.

Когда в день выступления, я пораньше пошел домой к тому мальчику (моему предшественнику), родители его не захотели дать мне форму (трусы и майку), даже на один день. Я обратился в своему дяде Мише, ему в то время было 19 лет, с просьбой найти или сделать мне форму на после обеда. Он сказал, что это не есть проблема, и принялся за работу.

Из своей старой шелковой рубашки, он вырезал по контуру майку, зашил её руками с одной стороны, и все было готово. Майка получилась классная.

Белая, блестящая (шелк натуральный) и как раз по размеру.

Сложнее оказалось изготовить трусы. Дядя взял кусок солдатской плащ палатки, вырезал по размеру прямоугольник, сложил его вдвое, прошил его руками посредине и сбоку, вырезал внизу треугольник. Обшил сверху и вставил телефонный кабель вместо резинки. Я примерил форму- нормально, сложил её в портфель и пошел на молдавскую часть выступать.

Примерно в том месте, где сегодня в Слободзее летний кинотеатр, специально к Юбилею, сделали деревянную эстраду, поставили скамейки и т. п… В тот день, рядом с эстрадой, стоял стол для многочисленного жюри, все скамьи были заняты людьми, на всех, окружающих это место деревьях «висели» десятки пацаном и взрослых. Мы выступали последними, как местные, которым не надо далеко ехать. Я переоделся в свою новую форму и с волнением ждал выхода на сцену. Занавеса не было, просто команды собирались сзади сцены и по очереди на неё поднимались.

Настала и наша очередь. В первой пирамиде, на счет «пять», меня забрасывали на верх. Я должен был там просто стоять, отдавая рукой пионерский салют. Затем мы делали проходку по сцене и, по команде физрука, строили вторую пирамиду. Все шло нормально. Встали, образовав «мост», центровые или «коренники», на остальные три счета пирамида сформировалась, и наверх выбросили меня. На счет «пять», я должен был поднять левую ногу назад и сделать «ласточку. Просто ласточку и все.

Когда Андрей Иванович сказал – делай «пять», я попробовал поднять левую ногу, но оказалось, что это сделать невозможно. Я мог делать, что угодно, но двигать ногами мне не давала уникальная конструкция моих трусов. И, когда физрук, свистящим шепотом столетней кобры, произнес: «Бога мать – делай пять!», я резко рванул ногу. Внизу что-то затрещало, пирамида вдруг рухнула, а я упал на судейский стол.

Все жюри рыдало от хохота. Мои коллеги-акробаты не могли сразу распутать бесформенную массу из голов, туловищ и конечностей, что осталась от пирамиды, но постепенно уползали со сцены. Я из-под стола жюри благополучно пролез в дыру под сценой, отдышался и уже оттуда слушал заключение жюри. Нам – таки присудили тогда первое место, но пока все не закончилось, я сидел под сценой.

После праздников я еще с месяц ходил в школу другой дорогой, боялся встретиться с кем-то из коллег-акробатов.

Все меня понимали, но Андрей Иванович сказал прямо: «Понимаешь. Василь, пацан ты хороший, и акробат из тебя выйдет хороший, но только не в нашей пирамиде. Наши тебя не смогут выдержать…».

Десятиклассница Дуся, соседка наша, мощная была девочка, она с парнем, держала «центр», рассказывала моему дяде – «портному»: «Мы держали на себе всю пирамиду, смотрели вверх. А когда Вася сделал рывок ногой, – трусы у него – разошлись. Мы – не выдержали и все завалили. Только мы все видели, но этого оказалось достаточно».

С той поры, я надолго подружился со спортом, имел первые разряды по пяти видам, был победителем и призером спортивных соревнований на разных уровнях по различным видам спорта, а вот акробатом не стал. Так получилось….

«Браконьеры»

Браконьерами называют тех людей, которые ловят рыбу, отлавливают или убивают различных животных и птицу, в неположенном месте, в неустановленное время, запрещенными способами орудиями и – неразрешенных к промыслу видов. Все это прекрасно знают, но многие из нас, подчиняясь каким-то необъяснимым инстинктам или вполне объяснимым причинам, по доброй воле или вопреки ей, иногда тоже становятся браконьерами. В разной степени, конечно.

Браконьеры бывают всякие: одни – по нужде, другие – по образу жизни для роскоши, третьи-«в законе». Это самая опасная разновидность браконьерства. Это те, кто имеет возможность доставать всевозможные разрешения-лицензии, или просто носят в кармане вполне легитимное удостоверение какого-нибудь уполномоченного или инспектора по надзору, охране или чему-то еще. Такие никого не боятся, прут везде напрямую, стреляют и бьют все подряд, а если кто-то попадается им на пути, охотник или браконьер не их круга, тут же «принимают меры», конфискуют (себе, естественно), изымают, штрафуют и т. п… Они, понятное дело, – всегда правы. И, как правило, с ними работают в коррумпированной связке браконьеры-промысловики. Это главная убойная сила всего браконьерства.

Мне по жизни довелось видеть ужасающие по своей жестокости и бесчеловечности следы деятельности браконьеров, которым наплевать, извините, на все и всех, ради сиюминутной выгоды или просто снобистского понта.

Разлагающиеся двухсоткилограммовые туши белуг и осетров, по берегам Урала, у которых взята только икра, лосиные туши без рогов и самых лакомых кусков мяса, ошкуренные трупы медведей в Башкирии, десятки и сотни несобранных туш сайгаков в Казахстане, которых стреляют с воздуха, а потом не удосуживаются найти и подобрать и т. п. Чего только не увидишь, после таких «охотников» в законе.

Трудно понять в такой ситуации, кто звери, а кто люди, но все это, к сожалению, имело место, да и сейчас имеет…. Не буду судить о том, чего (кого) не знаю. В одном абсолютно уверен: ни одной головы живности (дикой) за все годы жизни, сам не уничтожил. Не хвалюсь этим, просто констатирую. Но был и у меня в слободзейской жизни случай, который, хотя и с натяжкой, можно отнести к браконьерству. Я его привожу даже не в связи с темой, а как небольшую зарисовку из нашего сельского голодного детства.

Босые с апреля по октябрь, почти всегда полуголодные, живущие в основном на «подножном» корме, абсолютно безденежные, в заплатанных одеждах, мы, дети военных лет, вырастали назло всему. Без лекарств, без всяких подкормок и без какого-то прожиточного минимума.

Просто с середины мая, – переходили на зелень и тем жили. Черешня, шелковица, вишня, абрикосы, сливы, орехи, – до самой осени держали нас в форме. Естественно-ежедневно- на Днестр. Основной совокупный критерий (ценз), для пацана, желающего выйти на улицу погулять, был простым и понятным: переплывать Днестр, уметь кататься на велосипеде и …курить. Не знаю кто его придумал, но в принципе – это было правильно, по жизни. Освоил эти три направления, – ты полноправный участник улицы и можешь посещать места уличного сбора, независимо от возраста. Такие места были на каждой слободзейской улице. Возрастной разброс участников-6-7 лет. Все обязательно собирались, конечно, не кололись или что-то нюхали, как сегодня, но время проводили весело.

Младшие учились у старших, тому, что те знали. Одни уходили в армию, куда-то уезжали, подрастали и выходили на улицу – другие. Традиции поддерживались и совершенствовались. Условия жизни были близкими к естественным, поэтому, из полуголодных мальцов, вырастали крепкие, закаленные ребята. Плохому чему-то их своя улица не учила. Вроде бы мелочь- а многие ли второклассники сегодня, да и ребята постарше, рискнут переплыть Днестр? Да и кто им это разрешит, и кто их подстрахует из сверстников, многие из которых сами плавать не умеют!?.

Как я уже сказал- улица многому учила. На ней мы впервые узнали о свойствах того же карбида. И что с его помощью можно чернила превращать в воду, что часто делали в школе и, что с его помощью, можно устраивать небольшие взрывы.

В магазине карбид не продавали, мы «заимствовали» его в мастерских МТС и колхозов, делились и устраивали «ракетные» соревнования. Каждый искал себе консервную банку, затем накрывал этой банкой небольшую ямку, предварительно налив туда воды и насыпав или бросив кусочек карбида. Вокруг банки утрамбовывалась земля, и через время, когда карбид начинал шипеть, то есть – работать, к специально пробитому отверстию в верхней части банки, подносилась горящая спичка. Смесь взрывалась – банка ракетой летела в воздух. Среди ребят были разные мастера этого дела, которые рассчитывали и подбирали высоту банки, и уровень запального отверстия, и количество смеси, и т. п. У них банки с оглушительным грохотом летели вверх на многие метры. Затем все повторялось, как на соревнованиях.

И вот тогда, кому-то из старших ребят пришла в голову мысль использовать карбид в качестве взрывчатки для «глушения» рыбы. Идея понравилась, каждый начал искать подходящую посуду. Выбор посуды в то время был ограничен, тем более с жестко закрепленными пробками. Принесли – кто что нашел, флаконы разнокалиберные, какие-то банки. Мне повезло. Нашел на чердаке довольно объемную, литра на два с половиной, оставшуюся от квартирантов – немцев бутыль с резиновой пробкой и проволочной защелкой. Собралось нас, браконьеров, человек семь. «Достали» карбид в колхозе и пошли на Днестр. Решили «глушить» под высокой песчаной кручей, что начинается с левой стороны реки, ниже пляжа, на русской части Слободзеи. Весь технологический процесс предполагал следующие действия: мы растягиваемся цепочкой на тропинке у самой воды, двое старших ребят с сумками через плечо (под рыбу) стоят ниже всех по течению, там, где тропинка обрывается. Их задача – быстро собирать оглушенную рыбу. Остальные ребята, с интервалом 5–7 метров, располагаются по тропинке выше по течению. Причем меня, с моей «бомбой» поставили выше всех, так как возлагали на неё большие надежды.

Перед началом действия- провели совещание. Вспомнили трагический случай, произошедший почти год назад. Как раз напротив того места, где мы сейчас готовились «браконьерничать». Тогда, осенью, на наших глазах погибла группа взрослых ребят – слободзейцев. Они работали по-крупному. Один из них должен был от взорванного ДЗОТа (выше пляжа) вытолкнуть на течение под противоположный берег Днестра, старую лодку с ящиком мин от немецкого многоствольного миномета, т. н. «Ванюши», со взрывателем и бикфордовым шнуром. Выведя лодку в нужное место, он должен был поджечь шнур и быстро сойти на тот берег. Где-то сразу за пляжем, заряд должен был сработать. Основная группа «рыбаков» готовилась выйти навстречу рыбе, которую течением должно было вынести на них.

Все было исполнено, как надо. Тот парень выгнал на течение лодку, поджег шнур и вышел на берег. Лодку со взрывчаткой, подхватило и быстро понесло по-над правым берегом вниз по течению. Сборщики рыбы, должны были оперативно переправиться на левый (слободзейский) берег и двумя большими неводами собрать всплывшую рыбу. Но случилось непредвиденное. Лодку рыбаков вынесло на мель под правым берегом. Пока они там возились, перетаскивая лодку по гравию, подлетела лодка с ящиком мин, и – метрах в двадцати от той мели, эта адская машина – грохнула! После этого- ни лодки, ни ребят на поверхности воды уже не было. Взрыв был ужасной силы, основной удар взрывной волны приняла на себя высокая песчаная береговая круча по левому берегу, местами обвалившаяся многотонными оползнями. Хорошо, что мы наблюдали всю эту дикую сцену из окопа, в метрах 5-7-ми от обрыва.

Вспомнив те трагические события, мы не очень охотно, но все-таки начали готовить свои «бомбы» к работе. Поджигать ничего не надо было, расчет был сделан на «разрыв”: насыпать в емкость карбид, долить в пропорции воды, закрыть пробку, выдержать какую-то паузу, бросить в воду и – ждать пока она (емкость взорвется. Все просто. Но, если у ребят были небольшие флаконы и баночки, то у меня, как было уже сказано, – целый «гусак» с полкило карбида.

Набрав воды, я закрыл бурлящую смесь, затем по команде старшего – бросил бутылку подальше в воду, вверх против течения. Вскоре от брошенных раньше мелких «зарядов», раздалось несколько слабых хлопков, так себе «пляк-пляк». Мы все стояли у воды и ждали оглушенную рыбу. Ловцы с сумками, стояли ниже по течению и были наготове. И тут Явление- всплывает мой «гусак», прямо в метре от берега, видно течением прибило. Внутри серо-белая смесь. Вот-вот….

Несколько секунд оцепенения, потом я резко поворачиваюсь направо и с максимальной скоростью – бегу вверх, по-над кручей. Ну, я-то крайний был, мне проще. Те, голые «ловцы» с сумками, поняв в чем дело- прыгнули в воду и уплыли вниз по течению. А у остальной группы, выбор был невелик, да и время сильно ограничено. Мой «гусак», прибившись к берегу – медленно передвигался в их сторону….

Вниз, по течению, берег заканчивался вертикальным обрывом, место там очень глубокое, вверх – десятиметровая круча – не зацепишься. Остается только тропинка вверх против течения, но…мимо «бомбы». Делать нечего- ребята, один за другим, зажмурив глаза, начали проскакивать «аварийный» участок. А «бомба» молчала, уже думали, что брак какой-то!. Но, она оказалась «безбрачная», просто – выдержанная. И когда последний из ребят, наш вечно невезучий Колька Димитренко, проскочил «гусак» метра на три- тот и грохнул!. Да так, что даже мы, отбежавшие на порядочное расстояние, попадали от страха. Бедный же Колька принял удар на себя, за всех, ну никак не могла обойти его та «бомба», влепив ему оторвавшимся дном от «гусака», толщиной в палец, точно по заднему месту. Месяца два Колька носил и с гордостью показывал круглый, по размеру того дна, лилово-черный синяк.

Я описал первую и последнюю нашу браконьерскую выходку. К сожалению, мы тогда не могли снять видеоролик о вреде браконьерства, с показом всех технологических действий и их последствий, но и наших рассказов оказалось достаточно, чтобы Слободзейские ребята больше не «рыбачили» подобным способом. И, поверьте – никто из тех наших уличных ребят, не стал браконьером по жизни. Ни любителем, ни в законе.

Восточный «Эпос»

Зеленый горошек собирать было хорошо. За каждый килограмм собранных стручков, платили по 10 копеек. Ежедневно- в конце работы – расчет. Собрал 100 килограммов – вечером получи 10 рублей и – свободен.

По тем временам, тем более для мальчишек, это уже кое-что значило. Три года, как прошла денежная реформа, деньги были еще «новые». Пачка «школьных папирос «Бокс» или «Ракета», стоила 50 копеек, «Спорт»-75 копеек, стакан «морса» (вода с сиропом без газа) -30-копеек, билет в кино- 1 рубль.

Мы, Мишкой (одноклассником) никогда не собирали по 100 кг стручков, иногда подбирались к 70–80, но редко. Потому, что много ели. Один стручок – в ведро, два- в рот. Что делать – только-только отошли от голодных годов. Так что собирать горошек было приятно со всех сторон, тем более в таком месте, как урочище Плоское, в излучине Днестра, между Слободзеей и Чобручами.

Ко всему прочему- горошек высевался в междурядьях сада или на окруженных деревьями прохладных участках. В обеденный перерыв – купались, рядом, в Днестре.

Но горошек закончился. Основная масса школьников разошлась по домам, в бригаде остались только те, кто был нужен до начала уборки в садах. Хотя наличные деньги платили только на уборке горошка (никакой механизации этого процесса, тогда еще не было и почти все делалось вручную), а за остальные работы начислялись трудодни, многие дети все равно искали работу в колхозе – в основном из-за того, что там кормили. Пусть только в обед, пусть одним борщом, но кормили, и это уже был стимул для нас в период каникул.

Своим особым усердием, мы с Мишкой, добились должностей «погонычей», попросту – водили лошадей при различных конно-ручных работах. Это занятие ценилось, конечно, выше, чем какие-то там прорывки овощных или прополки, когда тебя гоняют, кто угодно и куда угодно. Погоныч – это было уже более определенно: ты при лошади, знаешь одного хозяина – ездового и все. Ездовой получает задание от бригадира, а ты выполняешь его указания. В работе погоныча веселого тоже было мало. Представьте себе картинку: – тебе 10 лет, утром не завтракал, по причине отсутствия того самого завтрака, а весь световой, длинный-предлинный, жаркий-прежаркий день, ты водишь за уздечку лошадь, которая, отмахиваясь от мух и слепней, постоянно мотает головой, пытаясь выдернуть из туловища твою тощую ручонку, и нет-нет, – и наступить копытом на твою босую ногу.

Уже к обеду, залитые потом и слезами глаза, можно разомкнуть только с помощью пальцев или кнута ездового, который, управляя плугом или культиватором, быстро приводит тебя в чувство, если вдруг задремаешь или что-то не так сделаешь. Но мы не обижались и старались доказать свою профессиональную пригодность, так как конкуренция в бригаде была жесткой. Да и обед надо было отрабатывать.

Мы были в погонычах у двух братьев, которые почти всегда работали вместе. В тот день, о котором идет повествование, мы обрабатывали (культивировали) междурядья виноградника, на участке, расположенном в конце нынешней улицы Кирова в селе Слободзея. Один день мы обрабатывали междурядья двумя «агрегатами», на второй день оставалось на полдня работы. Мы уже предвкушали небольшой отдых, но утром бригадир решил иначе. «Сможете закончить эту клетку вдвоем, одной лошадью? – утвердительно спросил бригадир нас с Мишкой и тут же добавил, – а мужики ваши поедут на второй лошади с повозкой, на станцию Ново-Савицкая лес выгружать!». Мы, естественно, согласились. Я взялся за культиватор, Мишка остался в должности погоныча.

Уже с первого прохода я начал жалеть, что согласился работать без взрослых. Трехлапый, кованый культиватор, был довольно тяжелым, учитывая наш возраст. Особенно трудно было заносить его на поворотах. Но надо было работать и мы, с трудом, но продвигались к концу участка. Одной стороной он выходил к высокому в этом месте берегу Днестра, и мы, пользуясь самостоятельностью, пару раз, конечно- окунулись. Иначе не выдержали бы. Июльское солнце било по непокрытой голове не только сверху, но и превращало землю в подобие сковородки на хорошем огне. Хотя наши ступни, с десятками разносортных колючек и разновеликих сбоев и порезов, могли выдержать любые температурные перепады, все равно земля буквально обжигала босые ноги.

И вот тогда, где-то в районе обеда, со стороны села, из жаркого марева выплыл «агрегат» моего соседа по улице – Кольки Димитренко, с обычной слободзейской (потомственной) кличкой – «Чабан». Агрегат – это пара старых волов, бочка на повозке, ведро на гвозде и долговязый худой Колька. Он возил в бригаду питьевую воду.

Поравнявшись с нами, он прокричал: «Вы, плебеи! (вряд ли он знал кто такие плебеи, так как не имел ни желания, ни возможности регулярно ходить в школу) – сегодня в клуб кино привезли, «Тахир и Зухра» называется» и поехал дальше.

Мы с Мишкой не были в кино больше месяца, с тех пор, как каникулы начались, поэтому – быстро постирали в Днестре свои брюки и рубашки, развесили их на виноградных кустах, с полчаса поработали нагишом, так как никакого понятия о трусах и майках у нас летом не было, и, к походу в кино были готовы.

Но, пока закончили работу, пока отвели коня в бригаду, пока умылись и дошли до клуба в центре села, то к началу фильма уже опоздали. Ритуал пропуска в зал зрителей уже закончился. Об этом трудно рассказать. Это надо видеть, когда киномеханик стоит на входных дверях, сам продает билеты и пропускает в зал. Толпа потных людей, оторванные пуговицы, крики придавленных и придушенных, ругань и т. п.

Конечно, ни у меня, ни у Мишки не было того заветного пропускного рубля, но даже его наличие в нашей ситуации. Было бесполезно. Все уже было заблокировано, двери задраены на огромные кованые крючки, а стучать и кого-то звать – нам не было дано.

Проникнуть вовнутрь без билета, когда на улице много людей – это не проблема. Но как попасть в зал, когда фильм уже начинается?. Проще всего, конечно было заглушить работающий снаружи небольшой двухцилиндровый двигатель, который снабжал клуб электроэнергией. Закрыть ему чем-то выхлопную трубу и все. Механик, естественно, откроет дверь, выбежит, ну а мы, в это время – в зал….

Нам такой вариант, неоднократно опробованный раньше- не подходил – на уице светло, и – ни души. Иметь неприятности с киномехаником и разъяренными зрителями – опасно.

Проникнуть через окна – тоже бесполезно, так как изнутри, на каждом окне, как кильки в банке, сидят по3-4 человека, их не сковырнешь. Что делать?

Я вспомнил, что еще весной, мы с Колькой» Чабаном», проникали в зал через дымоход, затем – через печь – грубу, которая стояла справа, у сцены. Духовка у нее давно прогорела, колодцы постепенно очистились от сажи, так что беспокоиться за нашу постиранную одежду не стоило.

Полезли на крышу. К дымоходу. Мишка пошел в разведку, опустился в дымоход, я – за ним. Самое неприятное было – ползти в темноте по довольно длинному «лежаку» вдоль потолка. Мишка впереди, – я поджимаю его сзади. И тут случилось неожиданное. Оказалось, что пока мы долгое время не были в клубе, печь справа у сцены – разобрали и сложили её почему-то, уже с левой стороны. То место, где был выход к дымоходу, забили фанерой и забелили.

На эту фанеру и выполз Мишка и тут же рухнул в зал, на головы сидящих на полу пацанов. Дело в том, что на двух десятках длинных скамеек, сидели уважаемые люди, которые могли это себе позволить. Все остальные сидели везде- в проходах, на окнах, перед сценой и на самой сцене до самой дальней стены, которая служила экраном.

Я упал на Мишку сверху и по головам, пополз в сторону экрана. Кино еще не началось. Механик никак не мог навести резкость. В темноте, ориентируясь на луч проектора, я добрался до стены-экрана и втиснулся между сидящими вплотную к ней. Мальчишками.

Мишка приполз за мной, но места ему уже не нашлось, и он прилип к экрану, выставив под луч свою длинную худую шею. И в этот момент – начался фильм. Какой-то мулла или поэт, весь в белом, начал что-то рассказывать. Мишка заслонил его наполовину. Через минуту, ступая по головам и ногам, изрыгая какие-то непереводимые ругательства, до сцены добрался киномеханик. Одним ударом он очистил от Мишки Экран, вышиб ногой крючок на запасной двери, выбросил Мишку на улицу и, закрыв дверь- вернулся к аппарату, который находился здесь же, в зале.

Тогда в первый раз, я не запомнил подробности этого фильма. Через два часа, выйдя со сцены через ту же запасную дверь, я увидел сидевшего на завалинке, заплаканного сонного Мишку, который, после такого трудного дня, в течении одной минуты, провалился с трехметровой высоты в зал, получил оплеуху от механика и вылетел на улицу. «Ты знаешь – всхлипывал он по дороге домой, этот белый поэт с экрана, так шарахнул меня белой рукой по шее, что я аж на улицу вылетел!». Он еще долго рассказывал потом об этом в школе. А я запомнил и этот фильм, и этот случай, семидесятилетней давности, на всю жизнь.

Через много лет, работая на Востоке, мне довелось, в Бухаре, встретиться с артистом, который в том фильме сыграл отца Зухры- Бобо-хана. Когда я рассказал ему про наш с Мишкой культпоход в кино, он просил повторять этот рассказ несколько раз, каждый раз зазывая кого-нибудь из знакомых, интерпретируя все нюансы этого случая и падая со смеху.

Так я, в Слободзейском старом клубе, впервые познакомился с великим восточным эпосом. Так мы и приобщались к культурам братских народов – где с грустью, где с юмором, но все-таки приобщались к общечеловеческим духовным ценностям. Без телевизоров, смартфонов, компьютеров и спутников, через самый верный способ связи – разум, душу и сердце, уважение, взаимопонимание и без всякой корысти.

Наверное, – это было правильно.

Волы

ВЫ знаете, кто такие «волы» или, как их официально называют «быки рабочие»? Вопрос не праздный. Уже не один десяток лет, воловьи упряжки в нашей повседневной жизни, не фигурируют. А до начала 70-х, 80—х годов прошлого (20-го) века, волы занимали довольно значимое место в земной жизни. Если среди животных продовольственного направления, первое место принадлежит корове, среди домашних птиц – курице, то, среди тягловых животных, волу всегда не было равных.

Что же это за животное- вол?. Это обычный представитель крупного рогатого скота. Превращение его в вола рабочего происходит следующим образом. Весь нарождающийся молодняк крупного рогатого скота, независимо – бычки или телочки, до конца первого года жизни, учитываются одной строкой- как телята. Обычно со второго года или по каким-то другим зоотехническим срокам, бычки отделяются от телочек и содержатся отдельно При неинтенсивном выращивании молодняка, бычков, в возрасте одного года, обследуют, отбирают элитных и породистых – на племенные цели, а остальных- лишают «мужского достоинства», то есть – кастрируют. Основная масса из них идет на откорм с последующим использованием на мясо, поэтому их и лишают того, что мешало бы им быстро набирать вес при различных возбуждениях, проявлениях излишних желаний и излишних затрат энергии. Позже, из этой категории выбирают тех, из которых в будущем может получиться хорошие тягловые животные, как мы их называем- волы.

Идет специальный зоотехнический отбор животных именно для рабочих целей. Бычок должен быть рослым, здоровым, с широкой грудью и мощными ногами. Кроме всего прочего, чисто конституционного, он должен обладать спокойным характером, быть коммуникабельным – как с другими животными, так и с людьми, а также поддаваться дрессировке или обучению.

Где-то в возрасте двух лет, все эти качества уже проявляются у отобранных животных, и наиболее достойные из них, с учетом необходимого восполнения или обновления рабочего тяглового состава, переводят в разряд Волов, а не прошедшие тестирование их собратья, вместе с остальными бычками всех возрастов- идут на мясо.

Волы, конечно, это было нечто особенное в сельской жизни. Если сравнить, например, волов с теми же быками производителями: – то здесь все, как в человеческой жизни. Бык (бугай) и вол, могут быть, в принципе, от одной матери, но жизненное кредо и соответствующие условия обитания у них разнятся, как небо и земля. Бык-производитель, по человеческой аналогии, это как представитель дворянского рода, «голубых» кровей. Он – подтянутый, со стройными ногами, вычищенный и ухоженный. У него – отдельная диета, постоянные прогулки, специальный общий и ветеринарный уход. На нем никто не ездит, ему вообще запрещены физические перегрузки. У него одна главная забота- покрывать коров. Эдакий щеголь, Евгений Онегин или Дон Жуан молочного стада. Правда, жизнь быка, хоть и яркая, но – коротка, как и у большинства «производителей». Что тут поделаешь….

Так вот, если быка виртуально можно приравнять к эдаким дворянам- аристократам, то его брата- вола, – к бедным крестьянам. Вола уже с двух лет, начинали приучать к «ярму». Ярмо- это скрепленные посредине между собой два крепких деревянных бруска, с углублениями под воловьи шеи, два металлических штыря (занозы), чтобы зафиксировать шеи двух волов в ярме, и большое металлическое кольцо, посредством которого, ярмо крепится к дышлу повозки или другого транспортного средства. Несчастным был вол, и несчастным оставался крестьянин, так как оба одевали ярмо на свои шеи, до глубокой старости его не снимая.

В отличие от быков-производителей, волы работали десятки лет. И никаких у них не было льгот, ни спец кормов, и ничего – нибудь особенного другого. Только зеленная трава летом, да немного сена-соломы зимой вприкуску с какими-то зерновыми отходами. Волы выполняли самые тяжелые тягловые работы. На них и пахали, и сеяли, и культивировали; они передвигали повозки, большие арбы, огромные водяные бочки, да чего только не цепляли к тому воловьему ярму! На волах возили артиллерийские орудия даже во время второй мировой войны. Военные обозы были укомплектованы в основном волами. Не было, наверное, в прежние времена таких работ, где не были бы задействованы волы.

По тягловой силе, они значительно превосходили рабочих лошадей. Ко всему прочему, они были гораздо менее привередливые, степенные, неторопливые, но исполнительные. Это были животные- рабы. И они с такой жизнью смирились. Заматеревшие, огромные, с большими рогами, торчащими вверх, страшные внешне, но добрые внутри…. От волов, в итоге, получали хорошие толстые шкуры, которые шли на изготовление дорогих кожаных изделий, а также – мясо, рога, копыта, воловьи жилы. Думаю, достаточно для того, чтобы ныне живущие люди, тем более наши читатели, прониклись определенным уважением к этим великим труженикам-волам, добросовестным и безотказным помощникам человека, без которых наши предки просто не мыслили свою жизнь.

Чтобы закончить характеристику этого вида тягловой силы, добавлю: было бы, наверное, очень справедливо, – где-нибудь на центральной выставке, поставить, отлитую из самого дорогого металла парную скульптуру- крестьянина с волом. Это они вытащили на себе наше (большое) государство, это с их шей, до сих пор не сняли Ярмо.

Читатель может подумать, что я – волозаводчик или поставщик волов в какую-нибудь из стран, где земельные наделы настолько мизерны, что кроме волов, на них ничего другого невозможно использовать, в ту же Индию, например, где возможно выращивать по три урожая в год, а значительная часть населения голодает. Должен с великой грустью сказать, что если дело с земельными наделами в той же Украине или России (о нас пока не говорю), будет идти в том направлении, как сегодня, то придется, наверное, еще не раз о волах вспомнить.

Нет, волами я не занимаюсь, а так пространно о них рассказываю, просто потому, что пришла пора перевернуть еще одну страницу из альбома слободзейской жизни и рассказать, как я впервые, довольно близко познакомился с этими животными.

Внешне я их видел ежедневно. На нашей улице располагался колхозный двор, из которого ежедневно, с раннего утра и до позднего вечера, выезжали воловьи упряжки. Со стороны, эти огромные, переваливающиеся с ноги на ногу, животные, казались трудно управляемыми и страшными. Но судьба мне уготовила более близкие контакты с ними. А дело было так.

Во время школьных каникул, я, как и многие сельские дети, работал в колхозе. В том, 1950 году, после окончания трех классов, был в бригаде «погонычем» при лошади, где-то с месяц. До этого вручную собирал с ребятами стручки зеленого горошка и планировал доработать в колхозе до начала занятий в школе. Платить там- ничего не обещали, начисляли погонычам по одному трудодню за два дня, но главное- в обед кормили борщом.

Все шло нормально. Трудно, жарко, десять лет все-таки, но ничего, терпел. В один из вечеров, играл в футбол на соседней улице, там все и началось. В нашей округе, было много ребят, любящих футбол, но играть было нечем. Тряпичные самодельные мячи быстро рвались, а мячи- шары из размятого свиного мочевого пузыря- были бесформенными, легкими, сухими и трещали на всю улицу.

А на соседней улице играли настоящим большим резиновым мячом, размером где-то с килограммовый арбуз. Хозяином мяча был Ваня Бондарь, девятиклассник или десятиклассник. Так вот, в тот злополучный вечер, мы, как обычно играли допоздна. Хозяин мяча ушел в кино, а мне сказал, чтобы я взял мяч домой, а завтра вечером- вернул. Я принес тот драгоценный мяч домой и начал отрабатывать удары в сторону наших ворот. Вышел во двор мой дядя, Миша, он как раз пришел в отпуск из армии на 10 суток. Он взял в руки мяч и так сильно ударил его ногой, что получилась высокая «свечка». Мяч перелетел через наш дом и упал где-то в чужом саду.

На дворе уже были сумерки. Мы перелезли через забор к соседу, обыскали всю территорию, но мяча так и не нашли. На рассвете – я уже был у соседа во дворе. Все вместе обыскали сад, мяча нигде не было. Для меня это было катастрофой. Пошел на работу в бригаду, целый день водил лошадь при культивации, а сам все про мяч думал и про его хозяина: что я ему скажу?.

Вечером пошел на соседнюю улицу. Собравшимся ребятам, объяснил, что мяч пропал. Ребята – кто верил, кто – нет, а Ваня (он был на две головы выше меня), поднес кулак к моему носу и сказал: делай что хочешь, а мяч чтобы был!

Легко сказать. Дядя Миша через пару дней, уехал на службу и проблема мяча повисла на мне. Отец с мамой были в Одессе, помогали родственникам строиться. Где взять деньги на мяч?. Поделился я своим горем с соседом, Колькой Димитренко. Денег у него никогда не было, но он посоветовал мне оставить бесплатную работу в колхозе и пойти вместе с ни на работу в совхоз, что на правой стороне Днестра, как раз – напротив нашей Слободзеи. Там, в селе Кременчуг, было тогда отделение совхоза от Кицкан. В совхозе платили деньги ежемесячно, не то, что в колхозе – неизвестные до конца года, трудодни.

На второй день, мы с Колькой отправились в Кременчуг, в одну из совхозных бригад, куда Колька, дней десять назад, устроился водовозом, оставив такую же работу в колхозной бригаде, Для рабочих из Слободзеи, совхозом была организована специальная переправа через Днестр. Большая такая деревянная лодка, с мужиком – перевозчиком, целый день курсировала между берегами.

Колька привел меня в бригаду, где сам работал и представил меня бригадиру, как соседа и ровесника, хотя он был на два года меня старше. Бригадир скептически меня осмотрел и послал на поле прорывать морковь. Где-то там, в разных других странах, ту самую морковь высевали точечным или ленточным способом: машина закладывала в почву специальную бумажную ленту, на которой были приклеены уже протравленные и подкормленные отборные отшлифованные семена и на оптимальном расстоянии друг от друга. Сорняки вокруг этой ленты, сразу или после, уничтожались гербицидами.

А у нас мелко семенные культуры, высевались сеялкой. Пока они(семена) пытались пробиться наверх сплошной полосой в три детских пальца шириной, а то и больше, сорняки выходили раньше. Идешь на прорывку, а на поле – сплошной бурьян до колен. Надо вычислить, затем, примерно по расстоянию между сошниками сеялки, определить и увидеть ту, забитую морковь, вернее- её хиленькие шильца-всходы, и прорвать так, чтобы остался рядок в один строй, при заданном интервале между растениями, естественно, – уничтожив окружающий бурьян.

На практике – больше половины или три четверти всходов надо вырвать и выбросить. Мы же – богатые. Да и для нас, пацанов, не вопросы экономики были тогда главными. На палящем солнце, в согнутом состоянии, искать весь день ростки моркови, было не очень приятно. Уже у обеду глаза наливались кровью, голова гудела, а ты- с остервенение рвал, иногда – все подряд, и все ждал, ждал – сперва обед, а потом – вечер! Заработал я в первый день три рубля, полтора из них вычтут за обед, значит, – полтора будет – чистыми!

Мяч стоит пятнадцать рублей, значит (подсчитал) – мне придется заниматься той прорывкой, минимум дней десять, при такой производительности. Надо сказать, что даже взрослые женщины, работавшие в бригаде, рядом с нами, с трудом вырабатывали действующую тогда норму выработки, и оплату в семь рублей за норму, не каждая их них получала.

Я как-то прочитал, сколько за месяц официально заработал человек, один из тех, кто «сидит» на газовой задвижке, и, шутки ради, пересчитал, сколько ему надо было бы прорвать площадей моркови, чтобы получить столько денег. Вышло, что надо было бы прорвать морковь на площади, равной всей Молдавской ССР, да еще и не один раз! Так здорово тогда нам платили, и так «платят» сегодня отдельным «труженикам»!

Но, сколько бы тогда не платили, а на мяч надо было зарабатывать. Мне Ваня Бондарь проходу не даст, пока я не верну его. А скоро – в школу, ходить надо мимо его дома, да и в школе – куда от него денешься. Отбиться от него, в принципе, я мог с помощью родственников, так совесть не позволяла, все-таки я виноват каким-то образом перед ним. Значит, придется прорывать ту морковь или делать другую работу, но мяч или деньги – вернуть!

На второй мой рабочий день все шло как обычно, но, когда мы пришли с поля на обед, меня подозвал бригадир и еще раз почему-то спросил: «Так сколько тебе лет, говоришь?». «Двенадцать» – не краснея, ответил я. А на самом деле – было десять, да и то еще через полтора месяца. «Есть у меня к тебе просьба, начал бригадир, – как видишь у нас в бригаде всего семь мужиков: пятеро ездовых на волах, Кольку, друга твоего я не считаю, а еще я и сторож. Все остальные – пожилые бабы. Есть пацан с Кременчуга, ночью волов пасет, так вот с ним приятная неприятность случилась. Он закончил семь классов и надумал поступать в техникум, в Одессе. Послезавтра – у него вступительные экзамены, поэтому – завтра он уезжает. В ночь выйти не сможет. Не знаю, сколько времени он будет сдавать те экзамены, но отпросился на две недели. Ты бы не смог попасти волов, пока он вернется?».

Если бригадир накричал на меня или даже ударил – было бы легче, а так он просто убил меня своей просьбой. Я с трудом, выдохнул: «А когда это?». «А сегодня вечером – пояснил бригадир, – часов в пять-шесть ездовые пригоняют волов к загороде, она тут недалеко, в лесу сделана. Сдают волов пастуху, тот ночью в лесу их пасет, а к утру пригоняет к загороди, поит их – там большая яма с водой, собирает всех вместе, а в шесть утра приходят ездовые и разбирают своих волов. Вот и все. Весь день – свободный, и так – каждую ночь, без выходных. Ставка – семь рублей за выход. Волы должны пастись всю ночь иначе они днем работать не будут. Возле загороди, стоит большой дуб, на нем тот пацан-пастух «патулу» (площадку) сделал- там он ночью сидел и наблюдал за волами. Да сам сейчас все увидишь. Сейчас Колька привезет воду, и с ним поедете к загороди. Он тебе все расскажет».

Выпалив все это, бригадир посчитал свою задачу выполненной и ушел. Пораженный всем случившимся, я стоял несколько минут на солнце пока женщины не позвали меня обедать. Механически проглотив миску борща, я не пошел больше на прорывку моркови, а прилег на траву под деревом и стал ждать Кольку. Часа через два он появился, распряг волов, и мы вместе погнали их к месту моей новой работы. По дороге он объяснил мне некоторые нюансы общения с волами, а также рассказал о пацане, моем предшественнике и технологии моей новой деятельности. Главное, что я понял из его информации- не показывать, что ты боишься, никогда не идти впереди вола или рядом с его головой, не орать на весь лес, не тянуть животных за хвосты и не лупить палкой или кнутом, по поводу и без поводу, если волы не в ярме. Вот и все основные правила.

Позже – я много добавил уже от себя, но тогда – Колька посчитал, что с меня достаточно. Я было заикнулся, а не смог бы он в первый раз сегодня побыть со мной на дежурстве, но Колька сказал, что его ждет мама, что-то надо дома сделать, а вот завтра, если будут какие-то хорошие предложения…, он, возможно, и останется.

Оставшись один, я закрыл Колькиных волов в загороди, влез на стоящий рядом, более, чем столетний дуб и осмотрел площадку, сработанную прежним пастухом. Где-то на высоте около четырех метров от земли, лежали треугольником довольно толстые ветки, а уже поперек их, лежали ветки потоньше, прямо с листьями. Все это было увязано-перевязано лентами из коры молодой вербы, выглядело довольно прочно и вместительно. На мое счастье – на ветках лежала старая рабочая телогрейка, а вместо подушки- верхняя часть тоже старой немецкой шинели- плечи, рукава, часть спинки. Там же, в углублении, стояла стеклянная трехлитровая стеклянная банка, наполовину заполненная водой. На сучке висела очищенная от коры, где-то метровой длины, палка из вербы; с сучком на конце она была похожа на трость. Вот и все хозяйство.

Было еще рано до начала «смены». Я лег на спину, пытаясь успокоить себя, боялся думать, что будет дальше. Дуб шелестел листвою, легкий ветерок, в животе – миска борща, что еще надо пацану для счастья!. Незаметно заснул. Проснулся от внезапно появившегося шума, крика и отборного мужского мата. Это ездовые гнали на ночь своих волов. Быстро слез с дерева, стал у изгороди, приоткрыл жердочку-калитку. Появились мои «подопечные»– огромные, все грязно-белого цвета, с широко разведенными рогами, размером с турецкую саблю. Пятеро мужиков, били волов кнутами, загоняя в загородку. Все они были кременчугские, все молодые, но уже жестоко отмеченные жизнью. У одного не было руки, у другого – лицо изрезано страшными шрамами, у каждого из ребят-следы войны. Это были те, кто вырос в оккупации и был призван на фронт летом сорок четвертого. После в лучшем случае – двухнедельной подготовки, их бросали в различные «прорывы» наступления. Основная их масса погибала в первом же бою, часть была покалечена и физически и морально и, после госпиталей – отправлена домой. Других мужиков в бригаде не имелось. Просто не было, потому что не было. Пять лет, как закончилась страшная война. Домой вернулась одна треть призванных. Работы по всем направлениям и в селе, и в городе полно – все лежало в развалинах. Поэтому, кого можно было в селе собрать – брали на полевые работы.

Я уже говорил, что все мужики в бригаде были ездовыми на волах. На волах – и пахали, и возили, и месили глину, чего только не делали. В то время – это была главная движительная сила. Пригнав волов, ездовые скептически посмотрели на нового ночного пастуха, то есть- меня, а один самый старший по возрасту и суровый на вид, сказал: «Смотри, пацан, не гоняй волов бегом и, не дай Бог, не бей палкой по ногам, я проверю». В руках он сжимал толстенную плетенную из кожаных полос, камчу или кнут, с коротким черенком, похлопывал ею по ладони левой руки и убедительно посмотрел на меня. Там и смотреть-то было не на что – кости, обтянутые кожей, большая голова с выгоревшим волосом и облезшим носом.

Ездовые загнали волов в загородку, как бы сдав мне на хранение, и ушли. Жалко не было тогда свидетелей с фотоаппаратом- в тот момент, когда я остался под вечер, глаз на глаз. С тринадцатью огромными «монстрами», которые, сгрудившись у ворот, равнодушно смотрели на что-то там эдакое, с глазами и ушами, мелкое и непонятно откуда и зачем здесь появившееся, здесь уникальный фотокадр просто напрашивался.

Позже по жизни мне не раз пришлось оставаться один на один с кем-то или с чем-то- в пятнадцать лет впервые сел за руль самоходного зернового комбайна, позже были выходы на боксерский ринг, на сцену, перед студенческой аудиторией, да и чего только не было потом, один на один!

Но в тот вечер, я стоял перед жердевой оградой, смотрел на сгрудившихся по ту сторону волов и – молчал. Мои глаза были примерно на уровне глаз ближайшего ко мне вола. Его глаза, размером с хорошее яйцо, смотрели мне прямо в лицо. Нас разделяли каких-нибудь полметра. Что там у животного на уме, глаза не выражали, только равнодушие. Но, из рассказов Кольки, то есть- из первых рук, я знал, что не все волы такие смирные, как внешне кажутся.

Что-то со мной случилось. Я перестал дрожать и представлять мысленно какие-то воловьи пакости. Так всегда бывает, когда от абстрактного – переходишь к действительности. Волов же пасти надо, подумал я. Осмотрел путь возможного своего отступления в случае чего, то есть – определил – как можно будет быстрее взобраться на дуб, где была наша «база». Потом глубоко отдышался и… открыл небольшие ворота.

Через несколько секунд – я уже был на дереве. Но волы не бросились бежать в лес, сломя голову. Из тринадцати, только двое сразу вышли, остальные- или легли вдоль ограды, или стояли, лениво бодая друг друга в разные места.

Так продолжалось около часа. Пришлось мне слезать с дерева выламывать ветку и потихоньку выгонять их на пастьбу. В тот первый вечер, я многого не знал. Например, что волы, по определению- не стадные животные, а чистые индивидуалы. Для них вообще не существует авторитетов, вожаков, ведущих, как у других стадных животных. Они – каждый сам по себе. Главный авторитет и аргумент для них – кнут ездового. Ну, чем не родной брат нашего прежнего крестьянина!

А главное, чего я не ведал в данной ситуации-волы не знают дома, базы и домой сами не приходят. Это для меня стало основной проблемой, но уже наутро….

А в тот вечер, волы постепенно разошлись по лесу. Чтобы было понятно нынешним слободзейцам- почему я постоянно вспоминаю о «лесе» – раньше вся территория между Днестром и старым руслом Днестра, была сплошь покрыта лесом. Хорошая лессовая почва, довольно много влаги, способствовало этому. Село Кременчуг, прежде слободзейский хутор, – стоял на холме, весной и летом, когда вода заливала всю территорию от Слободзеи до Копанки, Кременчугский холм был некоторое время островом. Вокруг него стояли в воде деревья. Потом вода уходила. Отдельные места, где было повыше, обрабатывались, были садовые и овощные участки. Так было до тех пор, пока не были построены обваловочные дамбы. Вода перестала заливать эту территорию, лес был выкорчеван, а на его месте появились овощные плантации. Это было уже позже, а когда я пас волов- основная территория вокруг Кременчуга- была занята лесом.

Продолжим о первом моем дежурстве. Волы разошлись, солнце еще не зашло. Тепло, тихо…. И чего я так напугался сразу!?.

На одном из опорных столбов, нашел оставленный кем-то «налыгач» – канат метров пяти длиной, с петлей на конце. С его помощью водили коров или тех же волов, надевая петлю на один рог, чтобы затем своеобразной «восьмеркой» привязать к чему-то. Налыгач я взял с собой на дерево, чтобы обвязать им и прицепиться к толстой ветке, чтобы нечаянно не свалиться с помоста. Лететь с такой высоты, ударяясь о толстые дубовые ветки, было более чем опасно. Хотелось кушать, вокруг- огромные разно породные деревья, типичный плавневый лес….Деревья все большие, типичные для нашей зоны – дуб, ясень, тополь, липа, акация, верба, ольха, осина и еще десятки видов. Росли там и дикие груши, сливы, яблони. Наверняка можно было найти какое-то плодовое дерево, чтобы чем-то подкрепиться, но я об этом не мог и думать. Во-первых вечереет, где и что искать, лес незнакомый- еще заблудишься, только этого еще не хватало! Волы по лесу бродят, да мало ли кто еще может здесь быть!

Если честно, по прошествии стольких лет, могу сказать-, что да, я боялся. Боялся за себя, а не за волов. Даже, если в лесу были волки, они бы вола взять не смогли. Могли быть и люди, может быть и не очень хорошие, но и они бы волов не тронули. Во-первых, потому, что украсть или забить колхозного вола в 1950 году- значило подписать себе смертный приговор. Тогда за один килограмм зерна, унесенного с поля в любом виде, давали год тюрьмы. За вола – расстреляли бы точно. Так что за волов я не очень беспокоился, а за себя – да, все-таки первый раз в жизни, в чужом дремучем лесу, да еще в роли пастуха волов. Одет я был в брюки и рубашку, без головного убора и босой. Мы с мая по сентябрь всегда ходили босиком, обуваясь только, когда шли в школу или в кино.

Босому, в лесу, пасти волов было более, чем проблемно, но я же дежурил всего первую ночь, домой сходить не успел – далеко, да и река еще мешает. Решил- завтра уже пойду, обуюсь, возьму пиджак и фуражку. Так думал я, влезая на свой «сторожевой» пост. Солнце стремительно ушло за горизонт, в лесу ведь, наступила темнота. Кромешная. Деревья вокруг высокие, их кроны вверху соединялись, из-за этого даже чистого звездного неба не было видно. Обвязал себя канатом-налыгачем, привязал конец к толстой ветке, решив, что теперь – не упаду.

С вечера было тихо, умолкло все живое в лесу, но где-то к середине ночи подул ветер, и начался настоящий «скрипичный» концерт на фоне общего гула веток и шелеста листьев. Дуб, на котором находился мой пост, был наверняка раз в в пятнадцать старше меня. Когда поднялся ветер, он начал двигаться и скрипеть. Причем, разные его части или уровни, скрипели по-своему: с диапазоном где-то октав пять, не меньше – от толстых боковых гулов, ближе к корню, до сверхтонких чириканий мелких веток. Это было что-то уничтожающе-непонятное.

Мой помост, примитивно увязанный полосами коры, двигался, как живой, и казалось – вот-вот разойдется. Какой там сон!. Мне и в тишине было не до сна, а в такой кокофонии- и подавно. Начал думать о хорошем. Не забей дядя Миша мяч в чужой сад – и не пас бы я сегодня волов. А если бы он вообще не пришел в отпуск из армии?…, так тогда бы у меня пилотки настоящей не было, ну и так далее….

Потом я посчитал, сколько за две недели денег заработаю, – и за мяч рассчитаюсь, и балалайку себе куплю. А еще бабушка Маня сегодня обещала кашу кабаковую (тыквенную) сварить. Ну ладно- завтра поем….

Так незаметно подкрался рассвет И тогда я понял, за что платят пастуху те несчастные деньги. Слез с дерева- а вокруг-никого!. Думал, что хотя бы часть волов придет к загороди – а их – ни одного!. И где их искать?. Каждый мог пойти куда угодно – лес тянулся до Копанки, да старого русла Днестра. Вот тогда я по-настоящему испугался. В шесть утра придут ездовые, они все местные, им на лодке переплывать не надо, да и лодка с шести часов уже работает. Я просто растерялся, не зная, в какую сторону двинуться. А в глазах уже мерещился кнут старшего ездового. В общем решил – готовься, Вася!.

Пошел в сторону Кременчуга. Фарт или Удача нужны в каждом деле. Не прошел я метров двухсот – поперек – канава – осушитель с водой, длинная такая, но это неважно, но на той её стороне – ЛЕЖАЛИ семь(!) моих волов Еще один стоял почти рядом и терся о ствол дерева. Родные мои! Я сходу бросился в канаву, там воды по пояс, дно илистое, ширина метра четыре, переплыл-переполз, и- к волам. Думаю- хоть этих загоню, а потом стану искать остальных.

Выломал ветку с листьями, начал тормошить их. Напрямую, через канаву гнать побоялся, вдруг увязнут. Где-то через полчаса обогнул канаву, и большая половина моих подопечных оказалась в загороди. Настроение поднялось, но надо искать остальных волов. Начал рыскать по лесу в разные стороны. Напал на какую-то тропинку, пошел по ней, наудачу. Никого. Слышу – вроде как свист какой-то и мне навстречу. Засвистел в ответ и, через минуту увидел Кольку Димитренко. Он, оказывается, шел от переправы- ко мне на «базу». Колька рассказал, что наплел моей бабушке, будто я помогаю сторожу в бригаде (колхозной), и остался там на ночь.

О том, что я пошел в совхоз за деньгами, да еще взялся пасти ночью волов, так никто и не узнал до сих пор. Об этом знали только я и Колька. Если бы кто-то узнал в школе или селе – засмеяли бы надолго. Наша семья – одна из первопоселенцев Слободзеи. В бывшей усадьбе прадеда, организовали колхоз. Мама работала в Слободзейском райисполкоме – бухгалтером. То есть- о нас знали все. А мне вот срочно надо было рассчитаться за мяч, причем собственноручно.

Колька принес мне пиджак, сапоги и пилотку, а еще- в баночке-немного каши. Он уже знал любимые места волов. Короче говоря, к приходу ездовых, все двенадцать волов были найдены и приведены в загородку. Не было одного, слава Богу – непарного, который был в бригаде «на подхвате» у бригадной поварихи, сторожа и бригадира. Была в бригаде такая румынская еще «двуколка» – для хозяйственных нужд бригады. Так вот этого вола и не было. Звали его – «Фашист». Вообще все волы тогда имели номера и клички. Почти все с «военным» уклоном- «Тигр»,»Фердинанд», «Мессершмидт», «Берлин» и т. д..

Попозже, за две недели, я их уже всех знал по кличкам, знал любимые места каждого, повадки и пристрастия. Это в первые дни они для меня были все на одно «лицо», а потом мы познакомились поближе. А вот с «Фашистом», с первого до последнего дня моего пребывания в пастухах, так контакта и не получилось. Животные-как люди. Тоже бывают ехидные, хитрые, коварные и непредсказуемые. Тот же «Фашист», единственный из всех волов, дважды в разное время все-таки сумел поддеть меня рогом, причем второй раз так, что я отлетел метра на три.

Дело было еще и в том, что каждый ездовой, приводил вечером и забирал утром, свою пару волов, а непарного – бригадного, тоже приводили ездовые, но утром в бригаду отводить должен был я, на налыгаче, иначе он мог просто убежать. Так вот, когда я его вел на веревке, он шел, как бы и не замечая меня. Но стоило на секунду отвлечься, он тут же пытался поддеть меня рогом, и, как же было сказано, иногда ему это удавалось….

В тот первый день я нашел «Фашиста» почти за километр от загороди, на берегу Днестра, он как какой-нибудь отдыхающий с Севера, лежал и дремал. Чтобы его поднять, и доставить до бригады, пришлось выломать хорошую вербовую лозину, и показать «Фашисту»-волу, как пацаны, пережившие войну, относятся к фашистам-захватчикам, в каком бы облике они не находились.

А в целом, две недели тогда я отработал нормально. Бригадир, когда я сдавал «пост» моему предшественнику, таки поступившему в техникум, но еще собирающемуся поработать до начала занятий, похвалил меня. Правда признался, что не надеялся меня увидеть уже после первой ночи. Ан, нет-все получилось так, как надо.

По правде говоря, мне даже неловко до сих пор за то, что я больше в той бригаде не появился. Прорывка моркови закончилась, мои коллеги-женщины работали на уборке томатов. Туда же должен был возвратиться, после «воловьей» командировки и я. Но утром, когда я, после последнего дежурства появился дома и лег спать, приехал за чем-то в Слободзею мой отец, на одесской машине. Меня разбудили, вечером – я был уже в Одессе. А на следующий день – вместе с одесскими ребятами-родственниками – на пляже в Аркадии.

Человеку сперва надо сделать очень плохо, а потом – чуть-чуть хорошо- и он будет счастлив. Так было и со мной в то лето. После двух недель общения с волами- две недели на море в Одессе, казались раем земным

Таким было мое первое знакомство с трудягами-животными- волами. По натуре- я не злой человек, всегда старался делать добро людям, но сегодня, с высоты возраста, могу сказать следующее: чтобы жить, надо знать и понимать жизнь, не смотреть на нашу повседневную рутину со стороны, вот мол, я постою или куда-то уеду, подожду, пока здесь станет хорошо, тогда подключусь или вернусь обратно. А кто же господа-товарищи, будет все делать или строить для вас хорошую жизнь? Опять сельские волы!? Так их уже нет, выбили все лучшее из нашего села, своими руками село и уничтожили. Пусть меня Бог простит, но думаю- очень многим нынешним «продвинутым» не мешало бы попасти волов, для самосовершенствования и лучшего понимания жизни.

В заключение хочу добавить, что мяч тогда, точно такой, я все-таки привез, уже из Одессы и вернул Ивану. А заработанные в совхозе 98 рублей, так и не получил – постеснялся идти в контору совхоза, уже в Кицканы (там была бухгалтерия и касса). А потом началась школа и больше я по этому делу на правой стороне Днестра- не был.

Вот такими «искрами» моей памяти, из моего первого десятилетия на этой Земле, я и поделился с тобой, уважаемый Читатель. Это, конечно, далеко не все, что пришлось пройти за эти годы, но главным я с тобой поделился.

Не обессудь. Что было-то было. Главный общий вывод для меня, вытекающий из прожитого периода жизни – что мы его прошли! Пережили, выдержали и пошли дальше – в Пятидесятые!.

РАЗДЕЛ 2. ПЯТИДЕСЯТЫЕ

Если в первое мое десятилетие жизни на Земле – главное, чему я научился, было – ходить, говорить, читать и писать, то второе десятилетие, которое совпало с пятидесятыми годами прошлого века, я бы с уверенностю назвал – первым курсом моей «Академии жизни». Этот период принес мне столько всего нового, необычного и разнопланового, что, если собрать воедино все «искры» памяти только об основных, значимых событиях, в которых мне довелось принимать непосредственное участие в этот период, то из них получился бы огромный пылающий жизненный костер.

Эти годы открыли мне двери в совершенно иной мир. Страна переживала последствия страшной Войны, переживали все это её люди, в том числе и мы, дети той войны. Все сразу не восстановишь, поэтому начинали с наиболее жизненноважных направлений. Отменили продовольственные карточки, появились элементарно необходимые товары в магазинах, парты, учебники и письменные принадлежности в школах. Постепенно оттаивали людские души, застывшие после ужасов военного времени. Много работали, начали чаще петь песни, больше и ближе общаться, лучше одеваться, питаться и более уверенно смотреть в будущее, надеясь только на хорошее.

Было мало информации. Новости получали в школах, в киножурналах, которые показывали перед демонстрацией кинофильмов и, частично – из газет, которых во-первых было мало, во-вторых- информации в них не всегда было достаточно, тем более-объективной.

И все равно – новое обступало меня со всех сторон. Если бы все то, что я увидел и услышал в те годы, можно было как-то зафиксировать для памяти, даже с краткой характеристикой событий или действий – это могла быть большая отдельная книга и не одна….

Первый год нового десятилетия (1951-й), принес в нашу семью две серьезных новости: – я окончил начальную школу, без троек, всего с двумя четверками и перешел в пятый класс. Мы расстались с нашей первой замечательной Учительницей, Александрой Филаретовной и пошли дальше, а она опять приняла новых первоклашек. Фото нашего расставания, осталось не только в нашей памяти, но и на групповой фотографии.

В этом же году, мой отец, всю войну и после неё, работавший шофером, после шестимесячных курсов, получил специальность комбайнера и, с началом убочной кампании, убирал хлеб в колхозе имени Сталина, в селе Карагаш. У меня в памяти осталась очень приятная фотография того уборочного сезона – в междурядьях сада на территории села, был посеян Пырей, трава такая, ею засевали раньше полевые аэродромы, так как она сильно иссушает почву, и, как бы уплотняет её.

Так вот – комбайн косит на семена ту траву, а я сижу в зерновом бункере или стою на мостике управления, а с обеих сторон, вплотную к движущемуся агрегату, примыкают деревья, а на них крупные спелые сливы. Бери любую на выбор….

Вдобавок к этой идиллии – одной стороной тот участок выходил к магистральному оросительному каналу, так я несколько раз в день и окунался в канале на несколько минут. Там глубина по пояс, течение сильное, всего в километре от насосной станции, подающей воду на половину района, но – ничего, можно удержаться на ногах и освежиться в такую жару.

Наверное, с того момента, я и полюбил эту серьезную машину – зерновой комбайн. Судьбе было угодно заставить меня убирать на нем хлеб в последующие годы, в течении десяти сезонов, причем – только четыре из них, как рабочему-комбайнеру, а еще шесть раз – находясь в разных ипостасях, в период своих рабочих отпусков, причем последний раз, – будучи заместителем председателя Слободзейского районного совета колхозов по экономике, уже в восемьдесят третьем году. Такая солидная искра (букет) памяти….

В начале пятидесятых, в нашем селе, появилось проводное радио. В каждый дом, бесплатно поставили радиоточку, в виде такого круглого вогнутого экрана из пергаментной бумаги и, за 50 копеек в месяц, люди могли слушать радио. Это была настоящая революция в культурно-просветительском направлении. С 6 часов утра, до 12 часов ночи, люди слушали новости, песни, рассказы, радиоспектакли, сверяли время. Село стало жить жизнью страны, в одном, едином порыве, опираясь на централизованную информацию (смотри материал Радио в разделе 4-Семидесятые). Можно с уверенность сказать, что появление в селе радио, круто и быстро способствовало улучшению сельской жизни по всем её направлениям. Естественно это событие тоже отложило след в моей памяти….

Эту тенденцию продолжила и электрификация наших сел. Замена в пятидесятые годы, керосиновых ламп, свечек и лучин, на электрические лампочки, была еще большим революционным изменением сельской, чем радиофикация, так как решала многие не только бытовые вопросы, но и производственно-хозяйственные проблемы обеспечения многих направлений сельской жизни.

Очень четко помню, как придя в школу, я тогда ходил в шестой класс – прочитал написанное мелом на классной доске сообщение: «5 марта 1953 года, в 9 часов 50 минут-умер товарищ Сталин». Многие девочки в классе плакали, мальчишки – притихли, чувствовали себя растерянными.

Знаковые и наиболее значимые для меня события произошедшие в 1954 году, году ставшим для меня переломным между школьным детством и-сразу «взрослым» отрочеством:

– окончил седьмой класс школы, с неплохими оценочными показателями, и с твердым намерением поступить в Одесское мореходное училище;

– пошел учеником токаря в Слободзейскую МТС (Машино-тракторную станцию). Параллельно отвез документы для поступления в мореходное училище на отделение – штурман дальнего плавания. Нелегально от родителей, ездил в Одессу сдавать вступительные экзамены, сдал оба экзамена на отлично и уже считал себя курсантом, но такого не случилось, по причине возраста. На штурманское отделение принимали с 15 лет, чтобы к концу учебы выпускнику можно было получить «Паспорт моряка», который выдавали в 18 лет.

Я был записан со школы рожденным в 1938 году, так об этом и заявил при поступлении в училище, но подтверждающих факт моего рождения документов, – не было, а все архивные данные предвоенных лет – унесла война. В отделе кадров училища были согласны получить от меня любую справку с места проживания, в т. ч. из сельсовета, о моем возрасте (нужном), но моя мама была категорически против, чтобы я стал моряком и не разрешила никому такие справки мне выдавать, хотя могла это сделать за несколько минут, так, как работала тогда в райисполкоме….

Так меня отделили от моря. Море еще не раз пыталось призвать меня к себе на службу – но так и не смогло (смотри материал «Зов моря», в этом же разделе). Осталось море только в памяти…

– значимым событием этого же года – было необычное и уникальное событие: к концу года собирались запустить Дубоссарскую ГЭС, на Днестре, и начали заполнять будущее водохранилище, для чего перекрыли построенную плотину будущей электростанции и мне довелось видеть родной Днестр в виде небольшого ручья, шириной менее десяти метров и глубиной по колена. Это было настолько необычно, что врезалось в память навсегда.

– не таким уж важным в общем плане, но для меня просто чудесным и счастливым, стало образование в нашем селе и НА НАШЕЙ УЛИЦЕ! – новой детской библиотеки! Как тут не вспомнить народную мудрость – «…ни в сказке сказать, ни пером описать..». Несколько лет перед этим, я, единственный из ребят русской части Слободзеи в те времена, по выходным дням, ходил на молдавскую часть села, за 4 километра, благодаря протекции мамы, брал в районной детской библиотеке по 2–3 книги (этого хватало мне на неделю), причем-в любое время года, невзирая на расстояние и недружественное отношение пацанов с молдавской части села, из-за встреч с которыми, я часто ходил в обход «низом», по дамбе вдоль Днестра, что отнимало не только много дополнительных усилий, но и времени.

И тут Судьба делает мне (именно мне!) такой царский Подарок… устраивает новую библиотеку на нашей улице и почти через дорогу от дома! Вот что такое неожиданное детское СЧАСТЬЕ!.Правда, я этим «счастьем» успел воспользоваться всего несколько месяцев, так как, очень скоро, как было уже сказано – из детской возрастной категории, был переведен – сразу во взрослую и на том детство мое закончилось….

– Это подтверждает главное (для меня) событие того (пятьдесят четвертого) года: не знаю – кто кого ждал – я его или оно меня, скорее это случилось на базе взаимного ожидания… Здесь уже одной вспышкой памяти не обойдешься, это событие достойно целого многосерийного фильма.

Наверное, такое может быть только в такой стране, как Россиия (в те годы СССР).

Весной пятьдесят четвертого года, было принято известное Постановление Правительства об освоение целинных и залежных земель. До этого, в стране уже начали строить большие гидроэлектростанции, мощные линии электропередач, делали рукотворные моря, сажали лесополосы.

С приходом к власти Н.С.Хрущева – решили осваивать целинные земли и включать их в полевые севообороты. Размах предстоящих работ намечался колоссальный – в Поволжье, Казахстане, Сибири и других регионах, планировалось освоить миллионы гектаров новых земель, а потом – обустроить эти края и вдохнуть в них жизнь.

«Целинная» волна прошла по всей территории огромной страны. Этой теме посвящались выступления руководителей разных рангов, статьи в газетах, шли репортажи в кинохронике о проводах первых добровольцев на целину и, естественно, все сопровождалось призывами поддержать это важное начинание, которое обещало всем желающим принять в нем участие – существенные и разнообразные льготы….

По судьбе было угодно и мне включиться в этот процесс, и не просто включиться, а пройти его весь полностью, от начала-до конца. В лето пятьдесят четвертого, я об этом еще ничего не знал, это уже с высоты сегодняшнего дня, возраста и определенного опыта, могу сказать, что то начинание, полезное и своевременное для нашего государства, стало отвратительнейшим по исполнению и принесло гораздо больше вреда, чем пользы. Но-это отдельная тема, а мы пока вернемся в тот пятьдесят четвертый год, о котором начали вспоминать….

Так случилось, что в нашу МТС, где, как было сказано – мой отец работал комбайнером, а я был учеником токаря, поступил приказ об отправке в Башкирию!!! двенадцать зерновых комбайнов. И это в середине июля, как раз в разгар уборки зерновых по нашей зоне! Такой приказ и в такое время, мог дать кто-то или запредельно глупый или просто враг….Не иначе.

Районные власти получили такое указание из столичного нашего Кишинева, а те, в свою очередь, оправдывали себя тем, что получили такое указание из Москвы. В другое время, такой откровенно глупый по всем позициям приказ, можно было бы и не выполнить, но в тот год и в тот период, когда вся страна только и трубила о подъеме целины, когда всего год назад ушел Сталин, а система продолжала существовать, никто не осмелился перечить власти и объяснять полную никчемность и огромную ненужную затратность отправки зерновых комбайнов за 3000 километров, в не такую уж и «целинную» Башкирию.

А ведь это только из нашего региона, было погружено и отправлено около сорока железнодорожных платформ; на одну платформу помещался один зерновой комбайн, из трех раздельных частей:-отдельно – жатка, сам комбайн и копнитель для соломы. А разве только от нас посылали комбайны на Восток в том году?! Миллионы рублей выброшенных на ветер!. А попробуй пойди против этой глупой волны, сметающей все на своем пути! Во что обходились подобные решения «сверху», никто и никогда в Союзе не считал.

Но для меня лично, это действие принесло неописуемую радость. Такого подарка я больше в жизни не получал, да и вообще само действие было в своем роде уникальным, неповторимым для меня, именно в познавательном смысле. Такой у меня сложился жизненный менталитет – не важно какие условия, холодно-голодно, но лишь бы было что-то новое, а любое новое для меня – интересное. Не могу утверждать, хорошо это или плохо, но для меня это стало жизненным правилом и с ним мне удалось пройти весь свой активный период жизни и не пожалеть об этом….

Когда моему отцу приказали оставить косовицу хлебов и прибыть с комбайном во двор МТС, для отправки в Башкирию, он вынужден был подчиниться и начал готовить агрегат к далекому путешествию. Но его помощник, молодой парень после курсов кобайнеров, сам из не бедной семьи- отказался ехать в командировку и перешел на другую работу. Искать помощника в разгар уборки урожая, было проблемно, да и времени на это не было, поэтому отец взял в помощники меня. Так ему было проще и быстрее….

Так я был включен в команду, отправляемую на помощь по уборке урожая в Башкирию. Провожая нас, какой-то представитель власти, сказал, что нам предстоит ехать на платформах вместе с комбайнами, иначе они не доедут до места назначения в рабочем состоянии, что ехать придется всего пять дней, сейчас лето, так что особых проблем при передвижении, у нас не должно быть.

Выдали на дорогу деньги – по триста рублей комбайнерам и по сто пятьдесят – помощникам, вроде как на дорогу и пожелали счастливого пути…. От нашей МТС было направлено 12 комбайнов (8-самоходных и 4 —прицепных), с ними – 24 человека.

Огромный состав, почти в сорок платформ, подцепил на станции Тирасполь, специально прибывший из Раздельной, мощный по тем временам паровоз ФД (Феликс Дзержинский) и 1 августа, мы отправились в далекую Башкирию, надеясь (большинство из нас), на хорошую работу и, соответственно, на достойные заработки….

Для меня же, как уже было сказано-главное было- увидеть и узнать что-то новое, все остальное в тот момент, для меня было – несущественным.

Первая радость – я впервые еду по железной дороге, не в каком-то душном вагоне, а-на свежем воздухе с обзором в 360 градусов!. Сижу на рабочем сидении, за штурвалом комбайна, а мимо проносятся леса и поля, города и села, мосты над реками. Мелькают встречные поезда, а ты сидишь за штурвалом, ощущаешь, как с огромной скоростью, пересекаешь встречное пространство и чувствуешь свое причастие ко всему происходящему! А впереди – целых пять дней такого блаженства! Откуда же мне было знать, что это «блаженство» скоро сменится совсем другими ощущениями….

Как мы устроились- уже было сказано, что один комбайн, разделенный на три части (жатка, молотилка, копнитель) – занимал целую платформу. Причем-по требованию правил погрузки, копнители разбирались на блоки. За время нашего путешествия, я видел десятки составов с комбайнами, новыми и старыми, но ни один (подчеркиваю) – ни один не был погружен так, как комбайн отца. Он был действительно мастер – импровизатор. Не стал разбирать копнитель на составные части, а вынув из креплений обе полуоси, на которые одевались колеса копнителя, чтобы не мешали – и положил копнитель набок. А так как копнитель комбайнов С-4 первого выпуска, имел две раздельных половины, под солому и полову, то из копнителя получилась двухэтажная будка. Прикрыв задний клапан и зубчатый пол копнителя, брезентовыми полотнами-мы получили примитивный закрытый двухэтажный «домик», где на первом этаже, спал отец и еще трое комбайнеров-друзей отца от соседних комбайнов, а наверху – спал я и трое ребят, помощников тех комбайнеров, которые «квартировали» у нас на нижней полке.

Этот наш перевернутый неразобранный копнитель, именно своим необычным видом, спас меня и еще одного парня из нашей компании, но об этом чуть позже….

Остальные 16 человек из нашего МТС, спали возле своих комбайнов. Оставлять комбайны без присмотра было нельзя. На больших станциях, при долгих остановках, шло постоянное воровство дефицитных составляющих – аккумуляторов, стартеров, трамплеров и многого другого, что в те времена представляло определенный дефицит. Организованное и неорганизованное жулье, грабило в основном новую технику, но не брезговало и старой, оставленной без присмотра….

Возбужденность и радостная эйфория у наших земляков быстро прошла. За пять суток, мы добрались только до Харькова…. Запасы продуктов, взятых из дома- закончились, полученные командировочные деньги – закончились еще раньше, в Тирасполе, так как грузились почти две недели, а погруженные комбайны, оставлять уже было нельзя, по указанным выше причинам.

Привязанные ответственностью к комбайнам, ребята не имели свободы как передвижений, так и действий. Когда нет пищи и нет денег, а вдобавок – не можешь далеко отойти от поезда, так как не знаешь, сколько он будет стоять и когда он двинется в путь, то это тоже – проблемы.

Такие спецсоставы, шли вне всяких графиков и расписаний. За Харьковым, наш состав часа по два-три держали при входе на станцию или вообще не принимали на малых станциях, из-за большой длины.

Длительные остановки перед большими станциями, нам были очень кстати. Повсеместно возле железной дороги, тянулись как правило огороды, как железнодорожников, обслуживающих пути, так и местных жителей. Как только поезд останавливался, несколько человек, из молодых ребят- выскакивали на насыпь и «запасались» продуктами, попросту воровали с придорожных огородов овощи, копали картофель и т. п… Все это делалось в ускоренном темпе, пока хозяева не видели.

На следующей остановке – в ведрах варили картошку, овощи, вобщем-что успели унести с огородов. Кипяток и холодную воду, набирали на ст анциях, хлеб, соль, перец – «одалживали в станционных буфетах и ресторанах. В то время – хлеб и специи, лежали там на столах, вроде как бесплатно ….Короче говоря, голод заставлял нас искать любую возможность чем-то и хоть как-то, утолить его.

В отличии от других наших попутчиков по эшелону, мы (8 человек, которые «жили» в нашем домике-копнителе, имели довольно надежную пищевую поддержку в том, что зерновой бункер комбайна отца, был полность заполнен …яблоками. Отец у меня был не только большим мастером-по технической части, но и человек с избытком природного юмора и оставшейся еще с фронтовыл лет- хозяственной смекалки.

Когда мы, в Тирасполе, погрузили свой комбайн и ждали пока загрузят остальные, отец, с еще одним своим другом, поймали грузовую машину из слободзейских, водитель был молодой парень. Заставили проехать в карагашский колхоз, где отец три года подряд убирал хлеб и, где все его знали, там заехали в садоводческую бригаду и из собранных в ящики яблок, выбрали получше, загрузили около половины кузова и привезли к нашему уже стоявшему на платформе, комбайну.

За каких-нибудь полчаса, наша компания, перегрузила яблоки из автомашины в зерновой бункер комбайна, а то, что не вместилось – «подарили» парню-водителю, который вначале возмущался, а, получив в подарок килограммов двести яблок, радостно поблагодарил «похитителей» и быстро ретировался….

Эти яблоки здорово нас выручили, бывали дни, когда мы только на них и жили….

Конечно, их беспрерывно трясло по дороге, тем более на высоте комбайна, они по мере движения, портились, но более 20 дней все-таки были в наличии; и последние плоды, мы высыпали на платформу, стоя в очереди перед станцией Пенза. Набрали из остатков полтора ящика и Продали железнодорожникам, работающим на путях, а за вырученные 120 рублей, закупили хлеба и курева….

Главное, что память мне выдает о той поездке, которая продолжалась 31 день! – я, за рулем комбайна, реально! проехал около трех тысяч километров, от Днестра-до Урала и впитал в себя столько впечатлений, что хватило бы на несколько полнометражных фильмов. Кроме того, на ходу, не слезая с поезда, каждый день! кушал свежие яблоки, которые тоже были рядом – протяни руку и бери!..Прямо передвижной дом отдыха!….

Уже много позже, я как экономист, пытался прикинуть – во сколько бы мне обошлась похожая поездка в нынешнее время, если бы пришлось нанимать паровоз с платформой и комбайном с яблоками, где я бы проехал весь тот путь и за 31 день! Получалось так, что в миллион долларов, я бы не вложился!….Это тоже память.

Я выше сказал, что тот наш копнитель, меня здорово выручил, возможно даже спас жизнь. Как уже было сказано, мы часто питались с придорожных огородов, но это было до пересечения Волги. Дальше-пошли голые степи и опустевшие огороды, заканчивался август месяц, по ночам уже вода замерзала в канистре, короче говоря, подножного корма не стало. Под Куйбышевым, мы последний раз запаслись картошкой, но приготовить её не было времени.

Перед въездом в узловую станцию Кинель, когда нас долго не впускали – начали варить картофель в ведре, рядом с насыпью, а поезд вдруг—тронулся и начал втягиваться в станцию. У ведра оставался я и еще один парень из нашей компании. Когда поезд пошел, отец крикнул мне- как доварите – найдете нас на станции. Никто не думал, что мы, обычно стоявшие на узловых станциях по нескольку часов, пойдем напроход, не останавливаясь.

А случилось именно так. Когда мы сварили картошку и пришли на станцию, то там узнали, что наш эшелон, без остановки, ушел в сторону Абдулино, то есть на Уфу…! А у нас-ни денег, ни документов, ни теплой одежды при ночной минусовой уже температуре. Что делать? Бежать за эшелоном?!.

У дежурного по станции, узнали, какой состав пойдет в нужном нам направлении. Сели в товарный поезд – поехали. Открытые вагоны, везут металлолом куда-то на Урал, наверное. Когда поезд набрал скорость, мы поняли, что долго продержаться не сможем. На большой скорости, ледяной ветер, с угольной пылью, пронизывал все пространство открытого вагона, заваленного ржавым железом. Я влез в какую-то триерную трубу от зерноочистительной машины, там с боков не дуло, зато продувало вихрем вдоль. Где бы не пытался найти уголок без ветра – не получалось. Когда остановились вполночь на станции Абдулино, в двухстах километрах от Кинеля, мы с трудом сошли с негостеприимного поезда, трясясь от холода.

Нас не впустили в вокзал даже погреться, испугались нашего вида, да еще с закопченным ведром вареной картошки, и в час ночи….

Потом – повезло. Рядом с вокзалом стоял поезд, как сейчас помню- Харьков – Новосибирск, у входа одного из вагонов, стоял пожилой проводник. Подошли к нему, поздоровались. По выговору, я понял, что он украинец и заговорил с ним по-украински, за минуту объяснил нашу ситуацию. Он все понял посадил нас в свой вагон, напоил чаем, нашел свободное купе – предложил поспать, сказал-не беспокойтесь, я вас перед Уфой разбужу …., да неё 250 километров…

С тех пор я помню ту станцию Абдулино и с плохой, и с хорошей стороны, где абсолютно чужой человек проявил к нам такое внимание!

Добро, иногда, тоже бывает не по капле, а целым ковшом, это я тогда тоже запомнил на всю жизнь; на рассвете, проводник нас разбудил на подъезде к узловой станции Дема, это рядом с Уфой. Мы вышли в тамбур, поблагодарили доброго дядю-проводника. Поезд остановился, сошли на перрон, и вот здесь дорогой Читатель произошло не иначе, как Чудо, можешь верить или не верить, мне это, через почти семьдесят прошедших лет все равно (но это – таки было!), – через две рельсовых колеи от нас, в обратную той стороне, откуда мы прибыли, трогается поезд с комбайнами и, мимо нас проезжает наш домик-копнитель! подобного которому, мы не видели за все время путешествия.

«Наши уезжают!»-ударило в голову и мы бросились через пути за тем поездом. На ходу забрались на одну из платформ, вначале я, потом, напарник подал ведро с картошкой и залез сам.

Минут через пять, мы залезали под брезент ставшего родным нам, жилища!.Наши все спали. Прошла целая страшная для нас ночь, но никто об этом ничего не знал, зато утром мы получили замечание от голодных попутчиков, за то, что съели за ночь полведра картошки, а где мы были и что пережили-никто не спрашивал, да и объяснять это на словах, было бесполезно.

О том, как мы с отцом убирали хлеб в Башкирии можно узнать из материала «Рай для изгоев», в этом же разделе.

Для полноты общей картины о той, нашей командировке в Башкирию, – добавлю, что, когда мы ехали обратно, раздосадованные комбайнеры, потерявшие рабочий сезон, пользуясь тем, что мы ехали через Москву, решили коллективно пожаловаться «верхам» на то, что с нами случилось и не по нашей вине.

Среди нас был, как это всегда бывает в таких случаях, один особенно «активный» помощник комбайнера, председатель одного из бывших колхозов. В моей Слободзее, в начале пятидесятых, было 11 колхозов, а к концу этого периода, осталось всего два. Так он всех по дороге от Уфы, подбивал – в Москве, мол, надо пойти искать правду….

Хотели заявиться в ЦК КПСС, но нас они переправили с Министерство сельского хозяйства СССР, как бы – по нашей принадлежности…В здание министерства на Садовой, запустили только комбайнеров, мы, помощники – ждали на улице. Потом постепенно и мы просочились через швейцара-дежурного и предвигались по этажам, просто как заинтересованные наблюдатели.

А наших «представителей» гоняли полдня от одного чиновника – к другому, потом им(чиновникам) это надоело, поднимать шум им было тогда не с руки, и, чтобы от нас отделаться – все-таки дали в виде разового пособия (милостыню) по 300 рублей комбайнерам, по 150 рублей помощникам и на каждого вдобавок по билету в Большой театр. Так расщедрились!..

Я не знаю на какое представление были те билеты, так как наш бывший председатель – помощник комбайнера-тут же их кому-то оптом продал.

А в Министерстве сельского хозяйства, меня тогда поразил необычный лифт, который был без дверей и постоянно двигался. Меня интересовало, как он проходит верхнюю точку – переворачивается или нет. Я катался тогда на этом лифте, но до самого верха пониматься боялся. Поднимался уже позже, лет через тридцать, будучи в том же Министерстве по командировке.

Память о той поездке, осталась во мне яркой, но грустной страницей. А Пятидесятые годы продолжались и впереди меня ожидало еще много чего запоминающегося….

В том же пятьдесят четвертом году, в Слободзее, при МТС, открылись ускоренные вечерние курсы механизаторов (трактористов), я прошел весь цикл занятий по материальной части, сдал экзамены, но удостоверение не получил, сказали – после прохождения практики, то есть – весной.

Отец мой, человек по характеру справедливый, но-вспыльчивый (давали себя знать, конечно, – три войны, ранения, и контузии), после возвращения из Башкирии, часто конфликтовал с руководством МТС, считая, что его, передовика производства, умышленно отправили в командировку и лишили главного для любого комбайнера, заработка, на уборке урожая.

Руководство МТС, в свою очередь, принимало «ответные» меры, усложняя отцу жизнь на разных работах в межсезонье, что в итоге привело к тому, что, когда началась агитация, а потом и вербовка, в первую очередь механизаторов, для выезда на целинные земли, отец дал свое согласие и взял с собой меня, что было лучше для нас обоих, в то время….

В итоге-в министерстве сельского хозяйства Молдавсой ССР, я получил комсомольский билет и Комсомолькую путевку в Актюбинскую область Казахстана, где был указан год моего рождения, переписанный из школьного свидетельства -1938-й, и мы с отцом, в начале февраля 1955 года, специальным поездом, отправились по маршруту Кишинев – Актюбинск, в далекую неизвестность…, вместе с другими земляками-целинниками.

Более подробно об этом – (смотри в материале – Новоселы)-, в этом же разделе.

Неприветливо встретившему нас, переселенцев, в то, памятное утро, холодной февральской погодой, поселку Григорьевка (Ащелисай), так случилось – суждено было стать для меня лично, очень близким, можно сказать, даже – родным местом, на целых двадцать два года….

Но, так как мы анонсируем памятные события из моей жизни, именно в Пятидесятые годы, то на них пока и остановимся (смотри материалы этого раздела, они все характеризуют этот период), я же выберу из них наиболее знаковые и значимые, по моему мнению…., чисто для привлечения внимания читателей….

По большому счету – это было НАЧАЛОМ. С пятьдесят пятого года – началась моя самостоятельная трудовая жизнь. Все, что было до этого года, назовем его школьным периодом, просто отсеклось, с моим получением официального статуса рабочего человека. Самостоятельного. Если в предыдущий год, я начинал работать в помощниках, то в этом году- стал официальным работником – механизатором.

Зимой, уже в Ащелисае, при МТС, прошел ускоренные курсы комбайнеров, даже получил удостоверение, так как прошлогоднюю работу помощником комбайнера, мне засчитали, как практику. Здесь же при МТС, на основании справки о сдаче экзаменов в Слободзее по тракторам, я бысто сдал норматив по вождению и получил удостоверние тракториста.

К началу весеннее-полевых работ, я уже имел право работать и на тракторах, и на комбайнах, хотя мне только в августе должно было исполнится …15 лет, но об этом никто не знал, да и не хотел знать. Очень тогда в МТС были нужны кадры механизаторов….И меня, и руководство МТС – это вполне устраивало….Так я стал рабочим человеком, в неполных пятнадцать лет.

Услужливая память до сих пор выдает мне памятные эпизоды из того моего «начального» периода: – вот я получил первый свой трактор – «ХТЗ», колесный с металлическими треугольными шипами. Стою я перед этой грудой металла, грубо сформированной в подобие машины, у которой нет ни фар освещения, ни динамо-машины, сигнала и т. п. «мелочей», даже сиденье было металлическое на такой толстой пружинной стальной полосе, и думаю- с какой стороны к нему подойти….Заводился этот «тягач» такой длинной кривой рукояткой. Естественно, никаких стартеров и других приспособлений для заводки двигателя, предусмотрено не было. Просто надо было вращать его за ручку, до тех пор, пока не заведется. А трактор- не легковая машина. …

Познакомиться с началом моей работы на том тракторе, можно в материале «Начало», в этом же разделе.

Не менее яркий памятный эпизод – мой первый выезд в поле на зерновом комбайне, потом и день рождения, в том же пятьдесят пятом, за штурвалом комбайна. Комбайн- не велосипед и даже не мотоцикл, а очень большая и серьезная, да еще и ответственная по многим направлениям, машина.

День рождения у меня 17 августа, как раз в разгар уборки хлебов, в казахстанских степях. В тот первый мой комбайновый сезон, мы начали уборку 6 августа, так что к дню рождения, я, как говорят – «набил руку» и чувствовал себя уже настоящим комбайнером. Бригадная повариха приехала ко мне на поле с бригадиром на мотоцикле, привезла обед, с домашними пирожками! и они поздравили меня с 17-летием….Откуда им было знать, что мне только -15…и когда еще будут те -17?!.

Так я стал механизатором, причем все мои 4 из 5-ти рабочих лет, я работал и трактористом, и комбайнером, и водителем. Поставил трактор-пересел на комбайн, поставил комбайн – пересел на трактор….

Чего только не было за эти годы! И работал, и тонул, и замерзал, и неоднократно встречался с волками и лихими людьми, которых и все времена хватало в тех местах. (смотри все 25 иллюстрационных материалов в этом же разделе).

Это было началом, но, постепенно, я начал ощущать преследование какой-то необходимости, может это и называют «кармой», и в пятидесятые, и в последующие периоды (я не стремился, правда, так получалось- в работе, учебе и других направлениях) – В РАВНЫХ УСЛОВИЯХ – ВСЕГДА БЫТЬ ЛУЧШИМ. Мы на этом еще не раз остановимся при характеристике других периодов, но первое тому подтверждение – в 1957 году, на четвертом году моей рабочей «карьеры» и, в мои «настоящие» 17 лет, я был признан лучшим молодым механизатором области. На областном слете – получил первую почетную грамоту обкома комсомола, почетный знак ЦКВЛКСМ «За освоение новых земель», первую медаль «За освоение целинных земель» и путевку на выставку в Москву (как Участник выставки).

Кстати, в том же 1957 году, при МТС, были организованы курсы шоферов под эгидой областной автошколы. Помню-принимать экзамены, к нам в село, прибыл за 150 километров, сам начальник областного ГАИ, майор Семутников, строгий был экзаменатор. Наша группа состояла из 30 человек, 29 молодых ребят и одна девушка. С первого захода права водителя-профессионала из всей группы – получили – только я и та девушка (Люба Максименко (позже – Клевако), ей майор сделал снисхождение.

Остальные ребята были вынуждены долгое время ездить в Актюбинск на неоднократные пересдачи и не с пустыми руками….

В 1958 году, МТС ликвидировали и я перешел работать в автобазу, в нашем же селе. По итогам уборки урожая того года, был признан лучшим водителем автотреста, куда входила наша автобаза, но удостоверение не получил, потому, что процесс награждений был продолжительным, а мне пришлось временно поменять место жительства по семейным обстоятельствам.

К особо ярким искрам памяти для меня в этом десятилетии, конечно же относится факт нашего бракосочетания с замечательной девушкой, Калашниковой (ныне Гурковской) Ниной Ивановной, а также – рождение нашей старшей дочери, замечательной, доброй и талантливой – Екатерины, и, вдобавок, – нежданный призыв меня на военную службу…. (смотри материалы- Семья – в разделе 7-ом и – Море зовет- в этом разделе – Пятидесятые).

Главным «общежитейским» что ли, итогом первых моих пяти (рабочих) лет пребывания на целине, я так думаю, стало то, что меня никогда, подчеркиваю-никогда, не считали «приезжим». Так называемых «временных», сразу было видно и не только по работе, а по совокупности их жизненных действий. Основная масса приезжавших на целину людей, независимо от возраста, специальности и национальности, как правило – через год, два, максимум 3–4, рассеивалась, испарялась, исчезала…. Как пример-из нашей «молдавской» десятки, к концу пятидесятых, остался я один.

Этому, наверное, способствовало много факторов. Это не только добросовестное отношение к работе, но и мой добродушный, общительный и уважительный характер в отношениях с людьми, независимо от возраста и положения. Кроме того – я играл в сельком клубе на танцах, вначале на гармошке, потом на баяне, пел со сцены в художественной самодеятельности, выступал за волейбольную и футбольную команды села, то есть – жил жизнью села и все 22 года (исключая время в армии) считал себя его (села) частью, а село отвечало мне тем же вниманием. Наверное, это было правильным.

Меня в селе знали все- и старики и молодежь, знал многих (если не всех) и я.

Дело в том, что я появился в этом селе в тот период, когда еще находились в строю, как говорится, в добром здравии и живой памятью люди, которые или были первыми поселенцами по этой балке, или были первым поколением потомков, тех первых переселенцев. То есть, в плане получения достоверной информации из первых рук – у меня, как неравнодушного и интересующегося человека, никаких проблем не было. Я бы мог очень долго перечислять тех ащелисайцев старшего поколения, с которыми не раз общался по разным поводам, но всегда получал от них что-то новое, интересное. Причем, не специально «вытягивал» из них информацию, а незаметно, в процессе общения. Я никогда ничего не записывал, но все накопленное, постепенно накапливалось во мне и ждало своего часа.

У отдела кадров МТС, как и у любого управленческого звена, был свой определенный резерв механизаторов, трактористов и комбайнеров. Как правило, этот резерв формировался из людей приезжих, молодых, не обремененных семьей и другими похожими заботами, живущих в Ащелисае, но которых можно было направить на работу в любое хозяйство обслуживаемой зоны, закрывая там какие-то текущие кадровые проблемы в сезон полевых работ. Так сложилось, что все годы работы механизатором в МТС, я постоянно находился в этом резерве, скорее всего потому, что всегда был бес проблемным и всегда понимал, что – раз так надо – значит так надо. Зимой мы жили в общежитии, а весь полевой сезон – с апреля по октябрь, – я находился на полевом стане тракторной бригады, и без всяких выходных, и каждый день.

На гусеничных тракторах работали по сменам, каждая смена -12 часов. Один тракторист пашет (боронит или сеет) в ночь, другой – в день, через неделю – график меняется, тот кто работал днем, переходит в ночь. И так по всему сезону. Утром и вечером, трактористы (экипажи) менялись, производили дозаправку, текущее обслуживание техники. Все приезжие – жили на полевых станах, местные – ездили домой. Конечно, жить в полевом вагончике все лето, с «удобствами» в ближайшей балке, было не очень приятно, но и ездить в пустое общежитие, искать себе каких-то ненужных проблем и терять по два – три часа на сборы и дорогу, вместо отдыха в бригаде, после смены, в ночь, тем более – в день, – было бы неразумным.

Ну, а раз все равно, на летний сезон придется куда-то ехать, то какая разница – куда. Мне даже нравилось каждый раз ехать куда-то в новую бригаду очередного колхоза. За годы работы в МТС на тракторе и комбайне, я работал практически во всех колхозах зоны. Начинал в бригаде Ивана Рубцова в колхозе им. Буденного, в том же году, косил на комбайне в бригаде Романа Гутера, колхоза «Красное поле» и даже успел постричь овец в самом северном колхозе зоны – Кызыл-сай, что рядом с городом Орск. В следующем году, работал на тракторе и комбайне в селе Айтпайка, в бригаде Даниила Георге, колхоза им. Чапаева. Еще через год – в бригаде Константина Пономаренко, опять в колхозе – Красном поле.

В колхозе «Новый путь», в бригаде Алексея Сиротина, возил зерно от комбайнов. Когда началась организация с нуля нового совхоза «Степной» в нашем районе, помогал пахать для них целину и возил стройматериалы для строительства поселка и животноводческих ферм. Также помогал поднимать целину и в колхозе им. Розы Люксембург, самом дальнем (восточном) хозяйстве зоны нашей МТС. То есть, за время моей механизаторской деятельности (так сложилось), я действительно, работал во всех хозяйствах обслуживаемых Ащелисайской МТС, кроме колхоза «Передовик», который располагался на месте, в Ащелисае. (В этом колхозе я двенадцать лет работал уже после армии). Не надо думать, что я был плохим работником и меня потому гоняли по всем бригадам.

Нет, я работал всегда добросовестно, куда бы меня ни посылали. Просто мне всегда были интересны новые места и новые люди. Я согласен был двигаться куда угодно, лишь бы увидеть и узнать что-то новое. Никакие бытовые проблемы и не комфортности, меня не смущали, интерес к новому во мне перебарывал все. Руководство МТС в лице отдела кадров, это сразу почувствовало и у нас с ним, до конца существования МТС, были негласные, симбиозные, как сейчас говорят, отношения. Руководство знало, что я не то что буду возражать против направления куда-нибудь в дальнюю бригаду, а сделаю это с удовольствием. И им – хорошо, и мне тоже неплохо (симбиоз).

Каждое новое место работы, было для меня, как новая книга, которую я добросовестно рассматривал и по несколько раз перечитывал., откладывая в памяти, что-то еще до сих пор мне неведомое и интересное….

Читателю скажу больше: – есть такое в нашей жизни негласное понятие, называется – ВНИМАНИЕ. Внимание – это как зарядное устройство для Памяти. Если ты живешь и внимательно смотришь на окружающую тебя Природу, Жизнь и Людей, и сам принимаешь участие в этой самой жизни, то обязательно впитываешь в себя (откладываешь в Память) что-то, неважно хорошее или плохое. Ведь мы живем не Космосом, мы живем, в первую очередь, обычными текущими мелочами, многие из которых неплохо было бы и запомнить. Люди, по – разному к этому относятся, часто не вникают в «мелочи» жизни и, конечно же, мало что запоминают, считая, что это им не нужно. Может быть, они и правы.

У меня, видимо, более внимательный, более чувствительный, что ли, характер, по отношению ко всему происходящему вокруг, поэтому и накопилось в памяти немало, так немало, что решил поделиться с другими людьми.

Работая в разных колхозах зоны, общаясь со многими и разными людьми, я постоянно что-то от них принимал и запоминал. Знал практически всех механизаторов, номера тракторов и комбайнов, работающих в МТС, знал руководителей бригад и колхозов, знал условия жизни людей во всех селах нашей зоны, знал характеры и возможности тех, с кем рядом работал.

А главное, работая вне центральной усадьбы МТС, в окружающих Ащелисай колхозах, я получал постоянную информацию о том, как относились люди других сел, к жителям самого Ащелисая, к руководителям МТС, мастерам – ремонтникам, работающим в центральных мастерских и вообще к существующей системе обслуживания сельскохозяйственного производства в то время. Повторяю – никогда ни о чем я не спрашивал у тех людей, информацию они выдавали сами в процессе общения, больше между собой, чем со мною лично.

Из ярких вспышек памяти, – просто обязан подчеркнуть события, прошедшие через мою жизнь, Из приятных: По приезду в Ащелисай, наша «молдавская» команда, которой было грустно вдали от родины, купила мне вскладчину замечательную Шуйскую гармонь, поставив твердое условие, чтобы через месяц я на ней играл, что я добросовестно и выполнил, а через пару лет, после первого удачного целинного 1956 года, я приобрел один, потом второй, баяны и с тех пор они стали для меня постоянными спутниками.

В 1955 году я познакомился с замечательным парнем, Штиль Иосифом. Так случилось, что участник нашей «молдавской» группы, Любицкий Эдуард Данилович, женился на одной немке из депортированных из Украины, а у нее было двое сыновей. Со старшим Иосифом, мы были очень дружны, как настоящие братья, и, когда он ушел в армию, мама Фрида, называла меня своим младшим сыном. С Иосифом, мы и сегодня поддерживаем дружеские отношения, более 60 лет, хотя и живем в разных странах. И это тоже – память….

Из неприятных ярких воспоминаний: в 1957 году, мы помогали организовывать новый совхоз в нашем районе, распахивали для него целину. Когда я приехал на тракторе с плугом на указанное место, у кромки будущего поля стояли – наш бригадир тракторной бригады и агроном нового совхоза. А рядом, ЭТО НАДО БЫЛО ВИДЕТЬ! Жаль нечем было заснять на память, – простиралось огромное пространство, сплошь усыпанное небольшими цветущими тюльпанами! Каких там только цветов и оттенков не было!. Такое огромное цветущее пятно с полкилометра шириной и во всю запланированную длину в 2 километра!. Бригадир мне говорит: «Дывысь, Васыль, мы поставылы тоби глубыну пашни -20-22 сантимэтра, нэ трогай регулятор глыбыны, а то хозяйва нэ прымуть вид нас полэ!». А я сморю на усыпанное тюльпанами поле и никак не могу решиться заехать на него трактором с плугом….

До сих пор вижу, как мой трактор, на первой скорости, тяжело тянет трехкорпусный плуг, царапая ту веками не тронутую целину, безжалостно, по мне-прямо по-зверски, вдавливая гусеницами в землю, нежные беззащитные цветки….Через всю жизнь я пронес эти редкие шлепанья гусеничных траков, как будто они шлепали по мне и давили что-то живое…..Но так было надо и время поджимало, надо было успеть вспахать и засеять те площади, в мае месяце, пока в земле оставалась влага.

Трагическим событием для меня и нашей семьи, стал в 1959 году этого периода, уход из жизни моей мамы, в 36 лет…..

Завершение этого Десятилетия, я встретил в рядах Советской Армии, в одном из специальных военных учебных заведений. Умение играть на баяне и голос, пригодились и в армейской службе. С самого начала меня определили ротным запевалой, взяли в художественную самодеятельность. Одно время даже был запевалой в украинском хоре, помню, как тепло наш хор принимали с концертом в МВТУ (Московском Высшем Техническом Училище) им. Баумана (Этот ВУЗ – был наш шеф) и даже играл на балалайке в сводном оркестре. Жизнь продолжалась….

Очень насыщенным на памятные события, был для меня и последний год этого Десятилетия, 1960-й.

Считаю, что мне повезло на армейскую службу, по всем направлениям. Наша специальная школа командиров взводов для инженерных войск, находилась в Бирюлево-товарная, это с 1960 года – один из районов Москвы. Раньше она структурно подчинялась Балтийскому флоту, готовила взводных командиров для строительства и оборудования береговых укреплений. К моему приходу в школу- от Флота остался только небольшой флотский (голубой) флаг, прикрепленный к красному знамени части, начальником школы-был капитан первого ранга, то есть флотский офицер, а курсантские письма украшал штамп – «Матросское письмо – бесплатно». Школа была переведена в ведение строительного управления Московского военного округа.

Никто, естественно, не знал, что это был последний учебный год этой школы и наш выпуск будет последним в её истории.

Мне довелось немало лет не только самому учиться, но и преподавать, много раз возглавлять государственные аттестационные комиссии в госуниверситете и ряде техникумов, поэтому могу высказать свое мнение об уровне обучения в той военной спецшколе, где довелось учиться и, вообще, о том, как раньше было поставлено армейское образование, по крайней мере там, где я учился.

Уровень подготовки в нашей школе, имеется в виду все её составляющие направления (военно-строевая, специальная, физическая, полтитическая и культурно-образовательная) были на довольно высоком уровне. Годичная по сроку обучения школа, по моему мнению, обеспечивала курсантов знаниями не меньше, по крайней мере, чем любой отраслевой техникум того времени (о нынешних я не говорю), плюс специальная военно-политическая и обжежитейская подготовка.

Ежедневные, кроме выходного, десятичасовые занятия, специальные предметы от лучших преподавателей московских Вузов и техникумов, регулярные зачеты и экзамены, держали нас в постоянном рабочем тонусе. Мало того, по выходным – обязательные культпоходы на различные выставки, в музеи, цирк, зоопарк, стадионы.

Тот, кто служил в Москве, тем более – служил и учился, мог, при желании многому не только научится, но и увидеть, познать, почувствовать. Я не говорю о других, а говорю о себе – я действительно много получил от того периода обучения в той школе. За пять лет армии, довелось видеть многих коллег по службе и вне её. Не все они принимали службу, как именно «службу», по присяге.

Хочу просто отметить, что сам старался получить от периода нахождения в столице-максимально возможный для меня максимум полезного, общеобразовательного. В период увольнений, посещал ВДНХ, где всего пару лет назад был её (выставки) участником, ходил на футбол, хоккей и, конечно же, смотрел новые кинофильмы, которые к нам в школу попадут не скоро.

У нас в школе, как и в большинстве военных учебных заведений столицы, «обучалось» немало ребят- москвичей, которые часто просто отбывали время. В первую очередь это были спортсмены, уже с высокими разрядами (от 1-го и выше). Формально – они считались курсантами, наравне с нами, но регулярно ездили на тренировки в свои общества (как правило – военизированные – ЦСКА, ДИНАМО), жили по особой программе и в курсантской повседневной круговерти, почти не принимали участия. Мне лично, это не мешало, сам имел неплохие физические данные, но в нашем далеком степном поселке, не было возможностей зарабатывать какие-то разрядные отличия. Позже я имел хорошие отношения с многими ребятами- спортсменами-курсантами, об этом- поговорим позже.

В нашей учебной смене было 35 человек. Разные были ребята по характеру, интеллекту, образованию (у многих было по 10 классов (у меня тогда – только 7) и физическому развитию. Разные были и по отношению к учебе, и по коммуникабельности. Естественно, служба постепенно «причесывала» нас одной уставной гребенкой, но люди есть люди….

Учеба, как и везде и всегда, давалась мне легко. Ниже отличных оценок, ничего не получал, по всем занятиям, включая специальную, физическую, строевую и стрелковую подготовку. Втянулся в ритм курсантской жизни, с радостью, причем ежедневно, получал из дома письма, отвечал, скучать не было времени.

До армии я курил. Придя на службу- продолжал курить. Получал свои, положенные 16 пачек махорки в месяц и пару пачек курительной бумаги. Все было нормально. Когда пришел в секцию бокса (все-таки имел удостоверение инструктора-общественника по боксу и штанге!..), спорторг школы, старший лейтенант, спросил: «Если куришь – или брось или не приходи больше!». Признаюсь сегодня-я сказал тогда, что не курю, а сам продолжал крутить втихоря те махорочные «цыгарки». Но после довольно интенсивных физических тренировок, когда почувствовал, что иногда не хватает воздуха, – бросил и уже с тех пор не курил, никогда.

А тут вдруг подвернулся случай, неприятный, но для меня очень показательный. Проводилось первенство по боксу нашего Управления Московского военного округа. Наш тренер, кстати кандидат в мастера в то время, прошел в финальную стадию первенства и вдруг, за три дня до выступления, вращаясь на турнике-упал и сломал руку, будучи явным фаворитом в своем весе.

Чтобы не терять место школы на последней стадии соревнований, он уговорил меня выступить в финальной пульке, так как мы с ним были в одной весовой категории, подав меня в заявке, как перворазрядника. Да, я имел первый разряд, но Юношеский…, получил его, когда стал инструктором-общественником. Мне не очень улыбалось выходить на ринг в первенстве округа и где! – в Москве!. Но старший лейтенант собирался в Академию и ему нужна была известность, или боксера, или тренера, поэтому, он чуть ли не умолял меня выступить.

Читатель может смеяться, но я тогда, не знаю с какого перепуга, выиграл три боя подряд и стал чемпионом округа среди инженерных войск в полусреднем весе! но с тех пор, перчатки больше не одевал. Не мой это вид спорта.

Прошла зима в текущей учебе. Зима в спецшколе – время особое и не простое. Ежедневно мы буквально «вылизывали» весь снег с территории школы и вывозили его за город. Бросали лопатами, рубили лед специальными скребами, а снег как хотел над нами издевался и сыпал каждый день. А школа-то в Москве, здесь и штаб округа, и министерство Обороны и наше Управление…Через день разные комиссии, проверяющие и т. п. И все стараются что-то найти, чтобы указать, ткнуть носом и наказать. Зачем им ехать далеко, им и здесь есть над кем поизмываться….

В этом плохом была и значительная доля хорошего в том, что нам не давали расслабиться ни внутренне, ни внешне. Всегда чего-то ждешь, всегда – настороже.

Посещали школу не только проверяющие, но и другие хорошие люди. Пару раз выступал у нас Ансамбль песни и пляски Московского военного округа, известные в стране люди, Герои, в том числе легендарный летчик Девятаем, бежавший из плена на немецком самолете «с начинкой».

В начале апреля, после 4-х с лишним месяцев учебы, меня вызвал наш командир учебной роты, бывший морской летчик, майор Булах и прямо спросил: «Ты сможешь в течении недели подготовиться и сдать экстерном экзамены по специальности и текущей политике нашего государства, за весь курс?. Программу мы тебе дадим?!».

Ошарашенный, я не смог сразу не то, что ответить, а сориентироваться-что от меня хотят. Майор повторил: «Так что? Твой командир смены заверил, что ты сможешь это сделать!». Ну – раз так – я ответил:»Так точно, товарищ майор, смогу!». «Тогда иди и готовься, твой командир взвода, капитан Лобанов, даст тебе программные вопросы по этим направлениям!» – закончил разговор командир роты.

Я сумел сдать оба экзамена и через неделю, приказом начальника школы, был назначен командиром 13-й учебной смены (там, где я и учился), а прежний командир, отправился на другое место службы. Так мне, единственному курсанту из всего состава школы, присвоили звание и пришлось еще 8-месяцев «доучивать» своих бывших коллег- курсантов.

Забегая вперед, скажу читателю, что не подвел моих рекомендателей – именно 13-я смена, которую я привел к выпуску, оказалась лучшей по всем показателям из всех учебных смен школы, в последнем, как оказалось позже, её выпуске. И после выпуска, мне, единственному из всех 560 курсантов, пришедших в школу вместе со мной, было присвоено звание «сержант», все остальные вышли из стен школы – младшими сержантами.

Все это тоже Память, но это-таки так и было….

Я очень многое взял тогда для себя из школьного времени. Было очень тяжело брать на себя ответственность за 35 человек, таких же своих вчерашних коллег. А командир учебной смены – это не только быть все время рядом с курсантами, вести обучение по многим предметам, но и вставать на час раньше, и ложиться на час-два позже, чтобы успеть подготовиться к завтрашним занятиям.

Потому, когда нашу школу расформировали, я и отказался переходить в другую школу тоже командиром смены, пользуясь тем, что мне, как командиру лучшей смены, было предложено самому выбрать себе место продолжения службы из того, что было школе определено по распределению.

В памяти осталось еще несколько моментов из периода учебы в той спецшколе, которые я выбрал, как показатнельные для себя:

Для футбольных болельщиков было заранее известно, что в конце мая месяца 1960 года, сборная СССР по футболу в рамках чемпионата Европы, будет играть со сборной Испании, в Москве, на стадионе в Лужниках.

Наш командир взвода, москвич, спортсмен, капитан Лобанов, имел на стадионе в Лужниках знакомых людей и договорился, что наш учебный взвод, по выходным дням, будет помогать вести подготовку стадиона к предстоящему сезону. Больше двух месяцев, мы убирали снег, потом мусор с трибун, счищали краску с сидений, потом красили их снова, писали номера мест и т. п..

За работу – получили 50 бесплатных мест на матч – СССР-Испания. Он проводился в последнее воскресение мая.

Конечно, мы ждали этого события. Правда на взвод в 70 человек, дали 50 билетов, но не все были страстными болельщиками, так что нам и этого хватило.

Но, буквально за день до начала матча, было объявлено, что сборная Испании – не приедет, не пустил её к нам правящий тогда там диктатор – Франко. Вместо этого был назначен матч из первенства Союза – «Динамо» Москва- «Динамо» Киев. Погоревали советские болельщики и мы вместе с ними, но ничего на сделаешь- пришлось смотреть то, что пришлось. Сборной Испании тогда засчитали поражение (0:3), и, возможно, благодаря и этому случаю тоже, наша команда тогда стала чемпионом Европы….

Нам, конечно, достались не самые лучшие места, на «торцевой» трибуне, но может быть, это было и хорошо. Я сидел сзади ворот «Динамо» Москва. Считай рядом, – в воротах, уже тогда известный Лев Яшин….И вот момент-Встреча на всю жизнь (для меня). В ворота москвичей назначается одиннадцати метровый удар. К точке подошел нападающий киевлян – Валерий Лобановский.

Он тогда был высокий, худой, рыжий, с таким огромным, модным тогда «коком» на голове. Яшин оглянулся назад, в сторону ворот (в сторону нас, вставших с трибун), таким напряженным взглядом и приготовился к прыжку. Естественно, в своем традиционном темном свитере и фуражке.

Лобановский, то ли с опаской, то ли небрежно, покатил мяч внутренней стороной левой ноги в сторону ворот. Мяч прошел сантиметров семьдесят левее штанги.

Этот момент я видел позже и в киножурнале, но уже с другой позиции, и это видели многие люди, но, для меня на всю жизнь запомнилась эта встреча, теперь можно сказать – великих наших футболистов и рядом, на моих глазах.

Позже я не раз видел их игру и вместе, и раздельно, но такой Встречи – больше не было. И я благодарен судьбе за это.

Второй памятный момент из того времени – был не очень приятный, потому и запомнился.

В августе месяца, все курсанты моей 13-й смены, разъехались по войсковым частям на практику. Из смены остался я один. Думал удастся выпросить отпуск и съездить домой, – не получилось. Одно из отделений моей смены, шло по шоссе в баню. На подходе к «Варшавским» баням, в Москве, пьяный водитель сбил половину строя. Двое ребят погибли, часть получила ранения. ЧП! На весь округ! Какой там мне отпуск!

Имея массу свободного времени, я решил проверить желудок, что-то начало неприятно там урчать. В военной поликлинике, недалеко от Генерального штаба, назначили массу анализов, я их все прошел, но ничего не было обнаружено. Кто-то из очень умных докторов-полковников, заявил, что я симулянт и хочу уйти от службы. Был даже большой консилиум врачей и один из разумных предложил меня детально обследовать в госпитале. Направили в Рязань, там окружной госпиталь. Ночью я прибыл туда, рассказал зачем приехал, а дежурный направил меня в инфекционное отделение, откуда 40 дней не выпускают.

Но и там, вначале ничего не обнаружили, тоже подумали, что я симулянт, слава Богу, завотделением попался нормальный человек, при повторном анализе желчи, там были обнаружены «лямблии», паразиты такие, из-за которых и урчало у меня внутри.

Ко мне в госпиталь, приезжали и командир учебной роты, и мои курсанты, беспокоились и все, слава Богу обошлось нормально. Сняли с меня подозрения в симулянстве. С командира лучшей смены в школе!. Нарочно не придумаешь.

Но судьба приготовила мне напоследок самый неприятный сюрприз, связанный с той спецшколой.

В начале – все было отлично. Моя 13-я учебная смена, по итогам учебного года, а так, как школа была годичная, то значит – по итогам общего курса, была признана лучшей. Курсанты смены, потом получили звания младших сержантов и были распределены командирами взводов в престижные строительные части.

Меня вызвал к себе начальник школы, капитан первого ранга, поблагодарил за службу, вручил погоны сержанта и спросил, не хочу ли я перейти, тоже командиром учебной смены, в другую спецшколу, в городе Бабушкин, это на северо-восток от Москвы. Дело в том, что нашу школу, сказал начальник, – расформировывают. До сих пор таких школ было две – одна наша, в Бирюлево, где готовились командиры взводов инженерных войск системы Военно-Морского флота, другая, в Бабушкине – тоже похожая по статусу школа, готовила взводных командиров для сухопутных войск. Теперь она останется одна.

Я вежливо поблагодарил начальника школы и сказал, что хотел бы поехать по распределению поближе к семье, так как дома у меня были жена и маленькая дочка, если, конечно, туда будут заявки. Начальник согласился, и сказал, что передаст начальнику штаба, чтобы тот имел в виду, – что я смогу поехать служить туда, куда захочу из того, что будет предложено, то есть – на мой выбор. Семья моя находилась тогда в Казахстане, но я имел намерение перевезти её к себе на родину, в Молдавию, поэтому надеялся на заявку от Черноморского Флота. По той же причине отказался и от места командира смены в Бабушкине, и еще от многих предложений из инженерных частей в Москве и Подмосковье. Когда заявочная кампания прошла, выяснилось, что основная масса выпускников школы была направлена на Тихоокеанский и Северный Флоты. Некоторая часть была распределена по Московскому Военному округу.

Я просто ждал до конца. Уже приехали «покупатели» из Флотов и Округов, увезли всех выпускников. Оставшимся штатным работникам, был объявлен приказ о ликвидации школы. В течение буквально недели, разошлись по другим местам службы, практически все командиры разных уровней, оставшиеся не у дел и наемные работники. Ушло все руководство школы, увезли школьное Знамя, красное, с нашитым сверху флотским флагом. В штабе работала ликвидационная комиссия. Из офицеров остались – начальник штаба и заместитель начальника школы по материально-техническому обеспечению. Из всего комсостава, кроме них, на территории находился только сержант Гурковский и еще шестеро солдат. Пятеро из них – бывшие курсанты, не сдавшие государственные экзамены, и, естественно, не получившие сержантских званий и один еще писарь из секретной части при штабе, его оставили для работы в составе ликвидационной комиссии. Как-то раз, начальник штаба, направляясь в сторону складов, увидел меня возле казармы, очень удивился, он думал, что я где-то уже пристроен, а потом спросил – а кто-то еще есть в наличии из военнослужащих, кроме нменя. Я ответил, что есть, всего семь человек, включая писаря из штаба. Начальник спросил, а чем они занимаются, я сказал, что работают у майора Басилашвили, зама по снабжению. Он их просит помочь и они ему помогают. Начальник штаба собрал всех бывших курсантов в ленинской комнате, позвал майора Басилашвили и в устной форме объявил приказ – группа бывших курсантов под командованием сержанта Гурковского – оказывает помощь отделу снабжения по вывозу с территории школы всего того, что укажет майор Басилашвили. И так – до последней вещи, подлежащей отгрузке. До последней, – подчеркнул подполковник, начальник штаба. А потом, мол, он и с ними всеми разберется.

С этого момента и начался кошмар, продолжавшийся почти месяц. Начальник штаба через два дня тоже исчез и больше не появился, никогда. Закончила работу ликвидационная комиссия, пришли приказы-распределения – кому, что и сколько передать…. Чаще всего приезжали ночью и большие машины. Койки, постели, тумбочки, и еще десятки наименований вещей, инвентаря, обмундирования, обуви, продовольствия, грузить было тяжело, но проще. Но, оказалось, на складах школы было припасено масса оружия, на всякий случай. У курсантов основное личное оружие было в виде кавалерийских карабинов, образца 1943 года, а на складах были законсервированы автоматы Калашникова, различные пулеметы, пистолеты, гранаты, патроны, и в больших количествах. Все это надо было отправлять в военные арсеналы, в Ярославль и другие города, а это – строго все учетное и т. д.

Школы уже не было, а на станцию Бирюлево – товарная, для неё же, постоянно приходили грузы – то уголь, то дрова, то какие-то доски, даже песок и щебень….

Семь человек людей. Двое – дежурят посменно на КПП (контрольно-пропускном пункте), двое – на охране территории, тоже посменно, один – готовит еду, носит воду из водонапорной башни и топит печку-буржуйку. Спят все в углу казармы, на полу, на старых матрацах, не раздеваясь. Казарма пустая, на противоположной «нежилой» стороне – склад продовольствия – «запаслись» пока грузили машины – пара мешков сахара, пару ящиков сливочного масла, консервы разные, мятая алюминиевая посуда с кухни. Хлеб покупали в магазине. На дворе – декабрь 1960 года. Холодно. Когда майор Басилашвили слезно умолял выстрелять несколько тысяч винтовочных патронов, потому, что они проходили как списанные и нужны были пустые гильзы, а на самом деле были в коробках и в масле, я посылал ребят, в порядке наказания, стрелять из двух карабинов, просто, чтобы патроны выстрелять. Это была настоящая пытка. Потом уговорили майора расконсервировать один станковый пулемет – за один день решили эту проблему, а за это он наградил всех семерых, диагоналевым офицерским полевым обмундированием и хромовыми сапогами. А несколько тысяч малокалиберных патронов – просто взорвали в мусорной яме, их тоже нельзя было показывать – тоже были давно списаны.

Потом и это закончилось. Когда все, что было распределено – было отгружено, что было излишнее и уворованное – тоже исчезло, тогда исчез и майор Басилашвили. Осталась пустая школа и – семь просто добросовестных ребят. Наших ребят. Двое – не выдержали круглосуточных издевательств и заболели. Я их определил в бирюлевскую больницу, как гражданских. Вылечатся – потом разберемся. Телефон – тоже забрали. И – никого. Пока была школа, каждую неделю – были какие-то проверки, то с управления, то с Округа. А что – Москва рядом, почему не проверять, особенно, если делать нечего. А как все увезли, – никого, ни новых хозяев, ни проверяющих, ни тем более кого-то из бывших.

И тогда я пошел обивать пороги «вышестоящих». Начал со строительного управления округа, управления кадров, а потом – по всем отделам подряд, куда смог попасть. Рассказывал, показывал солдатские книжки своих ребят, просил, ругался, доказывал. Поначалу, все мне объясняли, что школа в Бирюлево ликвидирована, там никого нет, потом смеялись, начали издеваться и, в конце концов, запретили пускать меня в управление и пригрозили арестом.

Тогда я сумел в составе группы военных пройти в здание штаба Московского военного Округа. Не стал заходить ни к кому, а выждал, как на лестнице появился какой-то генерал-лейтенант и просто обратился к нему, попросил выслушать. Генерал был из старых фронтовиков, завел в кабинет, внимательно выслушал мой рассказ о том, как наша группа вначале была всем нужна, причем круглосуточно, а потом за неё просто забыли и откровенно издевались, в ответ на мои попытки доказать, что в школе еще остались люди. Не вдавался в детали, но обрисовал картину нынешнего положения группы и отношения к ним везде, куда бы ни обращался, по инстанции, довольно понятно.

Генерал спросил, откуда я родом и откуда был призван в армию. Когда узнал, что я пять лет пахал целину в Казахстане – поинтересовался, как там, на целине, а то мол, только по радио, да из газет, слышал про это, а что там на самом деле – не знает.

Я, до этого, никогда еще не разговаривал с генералом, да и генерал, скорее всего, давно не имел такой доверительной беседы с сержантом, но мы, почему-то друг другу поверили, видимо, находились на одной стороне нашей жизни.

Генерал куда-то позвонил, зашел пожилой полковник. Генерал строго сказал: «Пошли кого-то из своих ребят посерьезнее, в наше строительное управление. В Бирюлево недавно ликвидировали подведомственную им спецшколу, все документы по ней, в том числе кадровые, находятся сейчас в управлении. Думаю, они их еще и не распаковали. Школы нет – куда спешить. Пусть найдут личные дела вот этих семерых военнослужащих»– генерал передал полковнику семь солдатских книжек, в том числе и мою. – «Те личные дела заберешь в свое управление, проверишь. Если все сходится – подготовьте приказ за своей подписью о присвоении шести рядовым солдатам этой группы, бывшим курсантам, звания «младший сержант» и отправьте их в войска. Со всеми виновными – мы потом разберемся, но до этого – этих ребят надо из Москвы вывезти, срочно. Служить им в нашем округе уже не дадут те паразиты, поэтому надо их отправить куда-то подальше». Он спросил – откуда призывались его ребята, я ответил, что пятеро из Западной Украины, это те, кто не сдал экзамены и не получил звания, а один – из Алма-Ата, воспитывался в детском доме, так что ему все равно – куда ехать служить.

«Позвони в Киев – сказал генерал полковнику – в родственное управление, может у них были какие-то заявки на командиров взводов для инженерных войск по округу. Если – да, то отправьте этих забытых ребят, напрямую в какую-то конкретную войсковую часть, минуя всю бюрократическую цепочку. И так, чтобы наши строители даже и не знали об этом! Ну, я им покажу «мертвые души»! Лучше бы они не нашли те личные дела! Очень скоро некоторые из местных кадровиков, узнают, где находятся Владивосток и Чукотка!»-зло закончил генерал.

А вслед уходящему полковнику, добавил: «И чтобы завтра к вечеру этих сержантов в Москве не было! Сделайте все по полной программе! Послезавтра утром мне доложишь! И заберите из бирюлевской больницы двоих бывших курсантов, перевезите их в госпиталь, а как выздоровеют – тоже отправьте их в войска!»».

И добавил, повернувшись ко мне:: «А тебе спасибо, сынок! Даже не за добросовестную службу, а за ребят спасибо, за командирскую отеческую заботу, хотя они твои же ровесники. Но раз тебя не подвели в такое сложное время, да и просто не разбежались по домам (а ведь и такое могло быть, вас бы никто и не искал, вас же просто списали), значит, верили в тебя и уважали. Еще раз спасибо тебе! Генерал пожал мне руку и выпроводил к выходу из кабинета, добавив в след: «Возьми у секретаря телефон полковника, которого ты видел, завтра, после обеда придешь в штаб, позвонишь ему с КПП, дальше он скажет, что делать. Не надо больше нарушать пропускной режим! И удачи тебе, сержант!»– улыбнулся он напоследок.

Переполненный радостными эмоциями, через пару часов, я был уже в бывшей школе. Для меня она не была «бывшей», а даже очень – настоящей. Рассказал ребятам о встрече с генералом в штабе Округа. Они, конечно, обрадовались, но я, получивший за последние дни столько негатива из разных источников, особой радости не испытывал, по той простой причине, что перестал верить всем, кто «сверху», особенно в Москве. Не стал разочаровывать ребят своими предположениями, а предпочел оставить их до завтра.

На другой день, после обеда, – поехал в штаб Округа. Созвонился с полковником, меня пропустили, провели в управление кадров. По довольному лицу полковника, – почувствовал, что все идет нормально. Так оно и было. Полковник при мне вложил в большой пакет пять личных дел, мое, и еще четырех вновь испеченных сержантов, закрыл его и скрепил сургучной печатью. Попутно сказал, что в моем личном деле – вложено письмо к командованию части с просьбой о предоставлении мне краткосрочного отпуска, по возможности. Вручил конверт, сопроводительное письмо командиру войсковой части, где было сказано, что сержанту Гурковскому поручено сопровождение группы сержантов (пофамильно) к новому месту службы, а также пять солдатских книжек с печатями штаба Округа в том месте, где было указано присвоение званий для четырех младших сержантов. Кроме того, всем пятерым было выдано положенное денежное довольствие за два месяца, деньги на командировочные расходы при переезде к новому месту службы, и пять железнодорожных билетов до города …Полтава, то есть города, где и располагалась войсковая часть, в которой им предстояло продолжить службу.

Я – искренне поблагодарил полковника за все, что они успели сделать за такое короткое время, попросил передать от всех ребят большое спасибо тому благодетелю – генералу и спросил – а как с теми ребятами, что остались в бирюлевской больнице. А их там уже нет, ответил полковник, их перевезли в один из крупных госпиталей, по выздоровлению, они тоже отправятся на службу, тоже младшими сержантами, но уже отдельно от вас.

Вечером, группа из пяти человек сержантов, покинула территорию бывшей школы и двинулась на станцию Бирюлево- товарная. Я уходил последним, закрыл дверь на ключ, чтобы ветром не раскрывало, и оставил ключ в дверях…. Постоял, погладил входную дверь на КПП. Больше года тому назад – вошел сюда в гражданской одежде, только понаслышке зная что-то о воинской службе, а сейчас ухожу уже вполне зрелым младшим командиром, командиром лучшей учебной смены ПОСЛЕДНЕГО выпуска этой школы, бывшего флотского подчинения. А как не хотела школа отпускать меня! Почти два месяца абсолютно незаслуженных мытарств по ликвидации школы, вместо того, чтобы покинуть её стены одним из первых и с определенным почетом. Вместо этого (и после всего пережитого!), меня, с ребятами, чуть ли не тайком выпроваживают из Москвы подальше!…В ночь – группа выехала в Полтаву.

Тот год моего пребывания в Москве, оставил столько положительеного, что я полюбил этот город, в первую очередь за то, что там всегда и быстрее, и объективнее, из первых рук, можно узнать что-то новое, а для меня это было тогда – главное.

В порядке памятных событий из московской жизни, было и мое участие в первомайской демонстрации на Красной площади Москвы в 1960 году. Правда «нелегальное». Я на 1 мая, получив двухдневное увольнение, вместе с семьей троюродного брата, переодевшись в гражданскую одежду, прошел мимо трибуны Мавзолея (Ленина-Сталина), где стояли руководители государства, во главе с Н.С.Хрущевым и этот момент, тоже навсегда остался в моей памяти, как и мои поездки через Красную площадь на машине (смотри материал Причащение, в этом разделе). Кстати, через год, Сталина в Мавзолее уже не было….

Завершился для меня весь этот военный «образовательный» период тем, что я, во главе группы вновь испеченных командиров взводов, оказался в одной из войсковых частей в городе Полтава. Где нас не ждали, но приняли благосклонно, ибо нуждались в таких кадрах.

За несколько дней до нового, 1961 года, я успел принять 1-й взвод четвертой роты, войсковой части, в которой мне предстояло служить ближайшие 4 года, и даже успел стать комсоргом роты (избрали на собрании за два дня до нового года). (Смотри в порядке иллюстрации – роман «Корысть не выходит замуж, корысть – женит на себе»)

На этом мои вспышки памяти о прошедшем десятилетия (Пятидесятые) – обрываются… жизнь продолжалась, уже в новом Десятилетии (Шестидесятые).

Школа

Ученье – действительно Свет. Во всем цивилизованном мире, образованию, особенно первой(школьной) его ступени, придается особое значение.

Возьмите ту же Японию. Страна с ограниченной территорией, высочайшей плотностью населения, не располагающая запасами полезных ископаемых, а занимает ведущее место в мировой экономике. Каждый японец стремится определить своего ребенка в престижный детский сад, престижную школу, престижный Вуз на престижную специальность, твердо зная, что именно хорошее образование и добросовестное его применение – залог будущей обеспеченной жизни.

В России- образование тоже всегда было престижным. Именно как учеба, получение знаний, а не что-то приобретенное, в буквальном смысле- купленное.

Село, всегда с большим интересом относилось к познанию и учебе. Это и понятно, так как определенная информационная недостаточность сельской жизни всегда требовала больше каких-то разъяснений – как общего, так и частного характера. Сельские дети тянулись к знаниям более естественно, городские- больше по необходимости.

Сельский учитель в прежние времена был не просто проводником знаний, а больше воспитателем, идеологом-законником, пропагандистом, законодателем моды в лучшем понимании этих слов. Он пользовался всеобщим уважением. Его знали в селе все, от мала – до велика, и его слово часто было решающим.

Учитель получал регулярно, пусть и небольшую, но приличную, соответствующую времени, зарплату. С ним считалась любая местная власть. Он был примером во всем и везде, как в школе, так и вовне её. Этим, общим для всех педагогов ценностям, отвечало большинство слободзейских педагогов, которые работали в наше школьное время, да и в более поздние времена.

Когда я был школьником, в Слободзее (молдавской) – работали две начальных школы- молдавская и русская РКШ (рабочее-крестьянская школа), а также молдавская средняя № 1.

На русской части села – одна начальная русская (напротив нынешнего хлеб завода), начальная «украинская» и средняя русская школа № 2.

До середины шестидесятых годов 20-го века, дети, заканчивавшие 4 класса русской школы на молдавской части, продолжали обучение в школе № 2 на русской части. Это было довольно неудобно со всех точек зрения, и сдерживало желание детей с молдавской части села учиться на русском языке. Поэтому, уже в начале шестидесятых, в южной части Слободзеи, появилась новая русская школа № 3, где обучаются сегодня дети с обеих частей села. В конце семидесятых появилось и новое здание молдавской школы № 1.

Расскажу о том, как работали школы села в наше время, кто и как нас учил(по моему, возможно и субъективному мнению) и как мы учились.

Время было послевоенное, особое и тяжелое. Так как во время войны школы в основном не работали, то после трех лет оккупации, в школах учились дети разных возрастов. К примеру – я ходил в первый класс, а мой дядя Николай – в четвертый. Мне было семь лет, ему- восемнадцать. В то время еще было обязательное четырехклассное образование, без такого уровня не брали даже в армию.

Мы жили на девятом участке, ныне это улица Горького. Рядом была «украинская» школа. В начале века – это была двухклассная церковно-приходская школа. Многие годы ею заведовал легендарный у наших предков некто батюшка Савва Герасимович. Он был в единственном лице, сам учил, сам воспитывал и наказывал, часто просто «вколачивая» знания. Последним он больше всего и запомнился многим своим ученикам.

Моя бабушка Маня рассказывала, как отвечали уроки её одноклассники. Батюшка спрашивает, к примеру, одного мальчика: «Скильки будэ дважды два?» А в руке держит метровую самодельную буковую линейку, толщиной в палец…. Ученик косится на линейку и неуверенно отвечает: «Пьять». А когда получает удар линейкой по ладони, поправляется: «Шисть». И, после каждого следующего удара линейкой, добавляет: «сим, висим, дэвять, дэсять…). На счете «тринадцать» учитель не выдерживает, лупит его уже ладонью по шее и выбрасывает из класса. Жестко было, но, как показала жизнь- довольно эффективно. Не зря бабушка помнила все школьные стихи и правила до конца своей жизни.

Все ребята нашей улицы учились этой школе, я один и наверное, единственный до сих пор(с нашей улицы) ходил во вторую школу. Это подальше, но так уж сложилось. В первые, послевоенные годы, «украинская» школа, была на самом деле украинской, единственной, по крайней мере, в Слободзейском районе. Как бы это не звучало смешно или грустно, но в этой (четырехклассной) школе тогда культивировались Четыре! Языка. Учились на украинском, русский учили, как общегосударственный язык, молдавский – как республиканский, и немецкий- как иностранный….

В итоге, выпускники этой школы в те времена, после 4-х классов, не знали толком ни одного языка, и основная их масса сразу шла на пополнение колхозных кадров. Некоторая часть продолжала учебу в школе № 2, с 5 класса. Но. Какой бы примитивной ни казалась нам эта начальная школа с высоты сегодняшнего дня, – в течение послевоенных 15–20 лет, коллектив преподавателей и новый директор, Сорочинский Григорий Маркович, вовсе не терялись в общей школьной массе села и района. Школа усиленно росла и развивалась. На большой площади возле школы сделали хороший стадион, рядом различные спортивные площадки, качели, карусели, другие сооружения. Сегодня на той площадке – мало кого увидишь, а в те годы там целыми днями все вращалось, крутилось, работало. Дети занимались и были при деле. Все пацаны нашей улицы – выросли на этом «пляцу» (площади).

Застрельщиком в оборудовании и использовании всего того, что было при школе сооружено, был, конечно, Директор. Помню, на моих глазах, Григорий Маркович, на пару с Иваном Арсентьевичем, учителем географии, крутили «солнце» на качелях. Да так крутили, что выдернули несущие опоры. Пролетев метров 20 через дорогу, они благополучно упали на огород дяди Вани Будяка. Спасло их большое вишневое дерево, только слегка поцарапались.

И наша, вторая школа, выглядела довольно солидно не только в Слободзее, но и в масштабе всего района. Школе тогда повезло, в первую очередь, на директора. Многие десятки лет, с труднейших послевоенных, до более щедрых – восьмидесятых, Евгений Иванович Дидковский успешно руководил работой нашей школы. Через многое прошла школа – сидели вначале на деревянных чурбаках, за длинными, сколоченными из горбылей столами, писали на обрывках газет и чистых листах, вырванных из довоенных тетрадей, слюнявыми «химическими» карандашами.

Не было учебников, специальной и художественной литературы, не было электричества, топлива для печек, а мы- учились. И, как показала жизнь – неплохо учились. По уровню знаний, а это я могу заявить сегодня с абсолютной ответственностью, выпускники нашей школы, разбросанные ныне по всей бывшей великой стране, не только не уступали, а многие далеко опережали своих сверстников и коллег из других регионов, включая зарубежных.

Выпускники слободзейских школ, где они бы не проживали, и какие бы посты не занимали, до сих пор благоговеют, посещая свою родную школу или проходя мимо неё.

Хорошая школа- это как хорошее производство, где, с учетом общих технологических правил, обязательно есть что-то свое, особенное. Особенными в нашей школе были люди-преподаватели.

Когда дают определение-Люди- значит, – это хорошие, настоящие Люди. Это те, вся жизнь которых связана со школой и другой жизни у них – не было. Не всех учителей помнят. Одни приходят и уходят, другие – никогда не уходят, всегда присутствуют, и в сердце, и в памяти.

Я действительно благоговею даже перед именами моих учителей, и без всяких характеристик. Это не просто школьные «долгожители», такие тоже иногда бывают (пусть простят они меня за такое сравнение). Нет. Они были для школы ежедневной необходимостью – как воздух, как хлеб, как вода. Они как бы были и есть всегда, вечно.

Трое Дидковских – Евгений Иванович, Анна Ивановна и Галина Ивановна, Копайгора Василий Федорович, Швыдкий Михаил Иванович, Калошин Иван Андреевич, Задорожняя Анастасия Григорьевна, Гуртовой Николай Тимофеевич, Мартыненко Иван Арсентьевич и многие другие. Без них не было бы 2-й школы, как и без школы – не было бы их. Благодаря Замечательной Анне Ивановне – я люблю литературу и сам много пишу для людей. Благодаря Ивану Арсентьевичу, известному учителю и прекрасному вратарю сборной Слободзеи по футболу, на всю жизнь влюбился в географию, в познание новых мест и всего, что с этим связано

Но для меня, конечно, над всеми этими фамилиями, постоянно высится образ моей первой учительницы, несравненной Александры Филаретовны Дидковской. Более семидесяти лет прошло с того дня, когда я впервые увидел её в первом классе, но до сих пор помню её красивые длинные локоны и жесткую, но очень полезную манеру проведения уроков. Она научили меня читать и писать, и в каждом моем произведении, есть частичка и её души. За это я ей и благодарен всегда. Оставшись уже самым старшим в семейной иерархии, я её считал второй своей матерью. Она вместе с Евгением Ивановичем, сколько были живы, – всегда радовались моим удачам и поддерживали в неприятные минуты, называя своим вторым сыном, особенно- после ухода их единственного сына, Володи, моего одноклассника.

Вот это и есть по большому счету ШКОЛА. Школа жизни.

Хотел бы обратиться ко всем нынешним слободзейцам. Оглянитесь вокруг, посмотрите- может кто-то остался из ваших первых учителей. У каждого они могут быть разные. Обратите на своих бывших и нынешних учителей внимание. Иногда можно просто позвонить, проведать или поздравить, в чем-то помочь или поддержать. Сейчас им это особенно необходимо. Родители дали нам жизнь, научили ходить-говорить, учителя – научили нас жить, научили мыслить, а это – тоже немало. Давайте не забывать об этом.

И – еще- никогда не забывайте Свою Школу!!!

Женская Доля

Светлой Памяти моей первой учительницы, из Слободзейской СШ № 2
Дидковской Александре Филаретовне,
посвящается…
Помните, как у Н.А. Некрасова: «Доля ты русская, долюшка женская… Вряд ли труднее сыскать…».

В нашем случае, эти слова в самую точку, в самое сердце…Были и есть на свете люди, были, есть и будут учителя. Многих знал и видел, со многими вместе работал. Сам преподавал многие годы в Госуниверситете. Имею какое-то право давать определенные оценки тем, кто выбрал нелегкий, а сегодня и неблагодарный, путь педагога. Прямо скажу – есть люди – учителя, а есть еще Учителя – Люди. Вот об одном таком Учителе, нашем земляке- слободзейце и пришла пора рассказать. Педагоге из обоймы главного калибра, который, собственно говоря, всегда формировал фундамент всего школьного образования, то есть, учителе младших классов. Именно эти люди закладывают в души и разум детей не только первичные знания по отдельным предметам школьной программы, начиная с первой буквы алфавита и написания первого слова, а и впервые открывают ребенку двери в мир жизни.

Учителям начальных классов во много раз тяжелее работать с детьми, чем учителям – предметникам. Им приходится заполнять внутренний мир каждого ученика буквально с нуля. Уже начиная с 4–5 класса, дети не задают жизненных вопросов, типа – почему вода в речке течет или солнце всходит и заходит, а соль соленая, а сахар почему сладкий…Все это они уже «узнали» в начальной школе и пришли в старшие классы подготовленными.

Коэффициент полезной отдачи преподавателя младших классов, в силу таких обстоятельств, конечно выше. Даже не по обязанности, а по сути. С обязательным присутствием определенной доли нежности. Если работать с рассадой овощных культур и многолетних насаждений, приходится больше с нежностью физической, то, работая с «рассадой» человеческой, коей являются ученики младших классов, не обойтись без нежности душевной, сердечной, если хотите. И каждому в отдельности, вложить частичку себя. Не всем это дано (вложить), значит, не всем выпало и получить…

Мне повезло. Много лет назад, 1 сентября 1947 года, я пришел в 1-й класс Слободзейской средней школы № 2 и впервые увидел ее, …свою первую учительницу, Александру Филаретовну Дидковскую. Вижу тот день и сегодня: молодая, красивая, большая (мы-то все маленькие), светлые волосы длинными такими локонами, строгая на вид…

Признаюсь, момент первого знакомства, мне запомнился на всю жизнь, а вот обратное действие – какими мы ей показались при этом, мне представилось, только сейчас, когда уже ни учителя, ни многих одноклассников нет на свете. Я представил себе, какими она увидела нас… Нас, родившихся до войны, нас, оставшихся в живых, после трех лет вражеской оккупации и страшнейшего голода, в зиму 1946-47 годов. «Обтянутые кожей кости, большая голова и огромные глаза «(это она обо мне, первокласснике, запомнила) и жадность к знаниям». Да, для нас школа тогда, была окном в мир. Дома – ни одной книжки и, хотя я к школе умел уже читать – читать было нечего, а интересно.

Мама моя тогда работала в райисполкоме, ныне старом двухэтажном здании, рядом с бывшим сельсоветом на молдавской части села. Там, в подвале, располагалась в то время редакция районной газеты «Каля сталинистэ» (Сталинский путь). Как-то мне редактор подарил новогодний номер газеты (под 1947 год), вот я и читал этот номер восемь месяцев. До самого начала учебного года. Газета вся истерлась, а я берег ее от приходящих взрослых, чтобы на курево не порвали. Я это к тому, что в школу мы шли с охотой и тем, кто умел читать – разрешили брать книги из школьной библиотеки. Это было здорово.

4-а класс. 1951-й год

Наш первый класс – А, хотя был для нее первым с начала до конца, то есть на весь начальный цикл – 4 года, но до нас, она и другие преподаватели, «подтягивали» бывших довоенных учеников, на период войны оторванных от школы. Кто закончил один-два-три класса да начала войны – начиная с 1944 года – доучивали до 4-х классов. Тогда это был обязательный образовательный уровень. Без 4-х классов- не брали даже в армию. Вот и ходили великовозрастные ребята в младшие классы. Дядя мой, например, ходил в 4-й класс, когда я пошел в первый, но мне было 7 лет, а ему – 18…Как доучивали довоенных школьников – это отдельная тема. Не было у них ни парт, ни книг. Писали на полях газет, на вырванных чистых листах из довоенных тетрадей, сшитых нитками. Не было ничего, ни тепла, ни света, ни еды, ни одежды…

Несколько прибывших учителей с разных мест, разгребали все эти «завалы». Среди них и молодая чета Дидковских, Евгений Иванович и Александра Филаретовна. Офицер-фронтовик, Евгений Иванович, был назначен директором школы (того, что от нее осталось), Александра Филаретовна, стала учительницей младших классов. Он по крупицам собирал школу по большому счету, она ковала ее фундамент, ибо без начального образования не могло быть у школы будущего. А до этого – он был на фронте, а она три года мыкалась с годовалым ребенком по оккупированной врагом Украине…

Я никогда не спрашивал у нее, как она жила в годы оккупации, так как моя мать прошла точно такой же путь. И не дай Господь кому-то его повторить…

Довольно долго семья Дидковских жила при школе. Это было очень неудобно со всех сторон. Даже белье приходилось после стирки вывешивать по ночам, в школьном же дворе. Получалось так, что они находились в школе круглосуточно – и работали и жили. Был у них единственный сын, Володя, мой ровесник и одноклассник. Ему в нашем классе было труднее всех. Мама-учительница сразу и на все 4 года, посадила его на первую парту, рядом со столом учителя. Была у нее довольно солидная дубовая указка, она почти постоянно держала ее в руках и довольно часто Володя, попадал в сектор деятельности этой «указки»… Учительница никогда никого той указкой не трогала, кроме сына…Он принимал «указания» за нас, за всех, все 4 года… По учебе мы вдвоем шли ровно. Конечно, у меня условия и возможности, были похуже, но учился я легко и с интересом. Учительница это понимала и, зная мой энергичный характер, на все эти годы, отправила меня на последнюю парту, подальше от греха. Володя моему месту очень завидовал, но ничего изменить не мог, пока мы не перешли в 5-й класс.

Для Александры Филаретовны, мы были как родные дети. Даже среди нас, обездоленных судьбой в целом, были дети, где в семье одна мать и двое-трое детей еще. Сам видел, особенно в первые наши совместные годы, как она на перемене, шла к себе в квартиру и вела мальчика или девочку, чтоб чем-то подкормить, или во что-то приодеть. То какой-то пирожок ткнет кому-то в руку или кусочек хлеба с подсолнечным маслом, то еще что-нибудь. Она видела, кому совсем плохо и старалась как-то незаметно (мы были голодные, но гордые!), чем-то помочь.

Оживала страна, оживали и мы, дети войны. Пролетели 4 года. Мы все перешли в 5- й класс, а Александра Филаретовна, опять приняла 1-А класс, чтобы снова наполнить уже новых ребят своими знаниями, добротой, заботой и лаской. И так повторялось десяток раз. Всю ее отданную детям (читай людям) жизнь. Возможно кому-то это покажется неинтересным, однообразным и утомительным, но она так не считала, да и все такие, как она, подвижники, тоже… Кроме упомянутой семьи Дидковских, уже в старших классах, меня учили – сестра Евгения Ивановича – Анна Ивановна Дидковская и ее муж, Василий Федорович Копай-Гора. Позже, в начале пятидесятых, на работу в школу пришла и их младшая сестра – Галина Ивановна Дидковская. Более сотни лет династия Дидковских держала высокую марку учителя в нашей школе. Они были Учителями и людьми с заглавной буквы. И именно при них, было построено новое здание школы, а сама школа прочно вошла в разряд лучших в районе.

В 1954 году – я уехал поднимать целину в Казахстан. Приезжая в отпуск, узнавал новости, в том числе и по семье Дидковских. Евгений Иванович и Александра Филаретовна, так и работали в нашей школе. Построили новый дом, красивый, просторный, в хорошем месте, ушли, наконец, с территории школы и зажили счастливо…

Володя окончил школу, потом институт, женился, защитил кандидатскую диссертацию, получил степень кандидата химических наук и работал в известном НИИ в Киеве. Регулярно приезжал в отпуск. Помогал и радовал отца с матерью успехами по службе и нормальной семейной жизнью…

После 22 лет отсутствия, вернулся в Слободзею и я. Не стал сразу, как говорится, лезть в глаза и напоминать о себе знатным родственникам и своей первой учительнице. После нас у нее уже прошли многие десятки выпусков, всех и не упомнит. Но случилось так, что в конце 1981 года, группу лучших пропагандистов партийной, комсомольской и экономической учебы Слободзейского района, направили в порядке поощрения, на экскурсию, в Ленинград. В составе группы оказался я и Евгений Иванович Дидковский. Он так и был в то время директором 2-й школы. Как-то вечером разговорились, я спросил, у него, как там Александра Филаретовна, как Володя. Евгений Иванович внимательно на меня посмотрел, да как закричит: «Так это ж, Вася – чемпион, Гурковский!? Где же ты был эти 25 лет?».

Дело в том, что однажды когда я еще учился в 7-ом классе, мы сидели в аудитории, учитель запаздывал, ну я и решил показать «класс», пока никого нет… Я сказал одноклассникам, что прыгну со стола учителя – на подоконник…Задом… Там было довольно далеко, «передом» не каждый допрыгнет, но я был тогда чемпионом района по прыжкам в длину, ну а в школе – прыгал с места дальше десятиклассников, поэтому и решил сделать уникальный прыжок. И все бы обошлось, но именно в тот момент, когда я уже начинал прыгать – открылась дверь, и вошел наш директор, Евгений Иванович, с каким-то мужчиной (позже оказалось, что это был инспектор РОНО…). Они сорвали мне прыжок и я, потеряв равновесие, вылетел на улицу через стекло, благополучно приземлился на спину, хорошо, что был первый этаж. Мне потом ребята рассказывали, что и директор и инспектор, были сперва в шоке, но, подойдя в разбитому окну, увидели, как я убегая, перемахнул через церковный забор (церковь была рядом) и непроизвольно рассмеялись. И вот через 27 лет, директор вспомнил мой уникальный прыжок, наверно больше подобного не было. Пригласил меня к ним домой. По приезду, я посетил их, пообщались, и с тех пор, все эти годы, мы поддерживали отношения, близкие к родственным. Уже они оба были на пенсии, жили по-доброму. Радовались Володиным и моим успехам.

Я регулярно посещал их, чем-то помогал по мелочам, они в большем и не нуждались. Общались с Володей и его женой, когда они приезжали в отпуск. Они знали всех моих детей, а потом и многих внуков. Я брал иногда баян, мы под него пели песни. Особенно любила мама-учительница, когда я пел ей песню «Моя учительница» на украинском языке. Потом вдруг завалили СССР, пропали деньги в сберкассе…Пережили и это.

Но судьба уже точила где-то свою косу, нельзя же, чтобы все вот так и было по-хорошему…Первый удар был нанесен по жене Володи…Страшные мучения, химия-терапия, опять мучения и быстрый конец. Володя сразу здорово сдал, да и старикам это пришлось пережить по полной программе. Но лавина уже тронулась…В конце девяностых заболел Евгений Иванович. Сахарный диабет, а ему уже около 80-ти…Полностью отняли ногу… Пять невыносимо тяжких лет он мучился, а рядом с ним, не менее промучилась жена, а ей тоже 80…

Не стало мужа…В доме – никого, хоть волком вой. А еще сад-огород, а еще местные бандиты, регулярно шарят по чердакам и погребам, выгребая и вино, и соления, да все подряд.

Что делать? Володя зовет к себе, в Киев, он там один, она здесь тоже одна. Скрепя сердце, продала дом и переехала в Киев. В Слободзее, хоть соседи были, с кем-то можно было словом перемолвиться, а в большом городе, на старости лет – кому ты нужен? Так почти 10 лет и просидела в доме, ни с кем не общаясь.

В письмах ко мне, а писала она регулярно, и по телефону, пока еще могла что-то слышать, она жаловалась на одиночество, на серьезную болезнь Володи, на просчеты власти. Она охарактеризовывала всех украинских управителей, от первого, до нынешнего, умела это делать объективно и грамотно, с позиции ветерана-государственника. Интересовалась моими делами и всегда называла своим вторым сыном. Уместно напомнить здесь, что кроме моей родной матери, русской, и матери-учительницы, украинки. меня публично называли своим сыном, где старшим, где младшим, еще три матери – немка Фрида Штиль, казашка – Кенестик Смаилова и украинка – теща, Мария Калашникова. Искренне горжусь и дорожу этим…

Сокрушительный удар Александре Филаретовне нанесла судьба в феврале 2012 года. Быстро слег и ушел из жизни единственный, кто оставался рядом – сын Володя… Известный отраслевой НИИ, где он работал, превратили в какое-то производство моющих средств, науку ликвидировали. Болезнь и нервы убили его.

Пока она жила в Киеве, я несколько раз навещал ее, поздравлял с праздниками, именинами, сам или через друзей и внуков. После ухода Володи, моя семья оставалась для нее каким-то светлым пятном, но больше бороться у нее просто не хватило сил, физических. И она, такая крепкая и несгибаемая – просто – сломалась.

93-й год, часто, по истории, был тяжелым годом, в разные эпохи и разных странах. Не пережила свое 93-х летие и наша мама-учительница. 29 августа 2013 года ей бы исполнилось 93. А она ушла 24 января 2013 года. Это для тех, кого она выпускала в люди, не один же я у нее учился…

Таких людей надо помнить, они заслужили это самой жизнью. Дидковские – это целая эпоха в слободзейском образовании и не только во 2-й школе.

Чтобы хотелось здесь добавить. Я далеко живу и не знаю всего подробно. Но выскажу, что думаю, может оно пойдет, как предложение. Вот покоится на русском кладбище в Слободзее – Дидковский Евгений Иванович, 40 лет возглавлявший 2-ю школу, собственно, поднявший ее из ничего. Жена и сын покоятся в Киеве. Рядом с ним, похоронен муж Галины Ивановны Дидковской. Родных у них в Слободзее никого не осталось. Может быть – есть и еще похожие захоронения бывших учителей школы, (да и не только нашей) за которыми некому присмотреть. Нельзя допустить, чтобы их стерло время с лица земли.

Может местным властям или самим школам, уточнить все эти вопросы, да взять под постоянный контроль? Понятно, что все там будем, но они уже там!!!

Давайте не будем терять лицо перед теми, кто научил нас не только читать и писать, а и жить. Пусть не зарастает тропа к их последним пристанищам. Повторяю- не только в Слободзее… А маме-учительнице- пусть земля будет пухом! Она научила меня писать, и я буду это делать во славу ее и других учителей – подвижников! Во славу родной Слободз ейской земли!.

В одном из интервью, (ей тогда было 90, а мне 70), я назвал ее (Дидковскую А.Ф.) определенной, ограничительной или охранительной что ли, дамбой, забором – рубежом, для меня, так как пока она жива – у меня есть (теперь уже был) определенный временной запас. Ушли наши родители, и уже мы, наше поколение, к сожалению, выходим на передовой рубеж… Дай-то, Бог, подольше продержаться!..

P.S. Уважаемый, Читатель! Если тебе известны случаи, когда первая учительница, в 90 лет, поздравляла своего ученика, бывшего первоклассника с 70- летием! – сообщи мне, пожалуйста. Я с большим удовольствием – пожму ему (тому ученику бывшему) руку. У меня была такая радость в жизни – в день своего 70-летия- получил письмо от Александры Филаретовны, из Киева, с поздравлением, а через неделю, уже я её поздравил с 90- летием.

Паром

Что такое, в принципе, – паром?. Вроде как плавучее сооружение для преодоления водных преград, перевозки транспортных средств и пассажиров от одного прибрежного объекта к другому. Все понятно и просто.

Паром в Слободзее, особенно в прежние времена, был далеко не просто «плавучим средством». Это был великий труженик и не только…

Удачно расположенная в середине села переправа, с удобным выездом на районную трассу, была важным узлом, не только транспортным, но и общественно- экономическим. Рядом с паромом, находилась широко известная, так называемая «поповская» мельница, где и муку производили и масло из семян подсолнечника выделяли. В полу километре, вверх по Днестру, стояла еще одна такая мельница, рядом с песчаным карьером, которую все называли почему-то – «куряча» (т. е. куриная).

Мостов через Днестр, от Юга Молдавии до Бендер – не было. Паромы в Олонештах, Раскайцах. Чобручах и даже в Тирасполе – не составляли конкуренцию парому в Слободзее. Этот перевоз диффузорно впитывал в себя целый ряд направлений, как с территории Молдавии, так и Украины. Отсюда двумя веерами расходились транспортные потоки, с Востока на Запад и – в обратную сторону. Паром нес основную нагрузку по перевалке продукции совхоза «Молдавия» из села Кременчуг, колхоза им. Ленина из Копанки, и других мест. В период наивысшего подъема производства в совхозе «Молдавия, когда он выдавал государству по 40 тысяч тонн овощей в год, паром «разгрузили», проложив по дну Днестра, в районе пляжа на русской части села, мощный трубопровод, по которому перекачивали на левый берег томатную пульпу, а дальше автоцистернами, – доставляли на консервные заводы. Такого больше на территории Советского Союза – нигде не было.

Паромом перемещалось большое количество людей, имеющих огороды в плавнях или работающих на правой стороне Днестра. Много людей с правой стороны – имели дела в райцентре и т. д.

Паром, как и рынок, и другие общественно важные объекты сельской инфраструктуры, был еще и местом общения людей. Простаивая вожидании парома и вместе переезжая, люди общались, решая по ходу массу возникающих вопросов. Не знаю, но, скорее всего, именно возможность общения, и возникающие различные ситуации в районе парома, привлекали к нему внимание нас, пацанов. Иначе, чего вдруг мы, жившие за 2-3километра от парома, ходили купаться именно туда, мимо высокого обрывистого берега, где можно было демонстрировать любые прыжки в воду, мимо пляжа, где всегда было много людей, мимо выступающего в воду ДЗОТа, с которого тоже было неплохо прыгать в воду. А ходили именно потому, что там было интересно. Купались и наблюдали. Сколько различных историй могли бы рассказать- и сам паром, и работавшие на нем люди, за все эти годы!

Помню, раньше тянули паром за трос руками и специальными деревянными тягачами. Потом придумали очень удачную схему самоходного парома, и какое-то время рядом ходило два парома. Сегодня работает один. Раньше перевоз машины стоил 50 копеек, за человека брали 5 копеек и все были довольны.

Случались различные казусы. Разное было, вплоть до аварий. Бывало, срывался трос, и паром уходил в свободное плавание по Днестру. Врезались в трос «нетрезвые» катера и теплоходы, паром по ночам использовали заинтересованные люди и т. п… жизнь – есть жизнь и всякое бывало.

Возможность появления чего-то интересного, необычного – и притягивала нас к этому месту. Много было всякого разного, но расскажу лишь о двух запомнившихся случаях.

Лето. Жара. Мы прыгаем с парома в воду, все как обычно. Подъезжает со стороны села машина, сходят человек семь музыкантов из колхозного духового оркестра, сгружают музыкальные инструменты. Раскладывают их вдоль берега, раздеваются и купаются рядом с нами. Как выяснилось – кто-то из слободзейских, живший в Кременчуге, ушел из жизни, хоронить его должны были в Слободзее. Поэтому договорились, что до парома его понесут без музыки, а от парома – до кладбища – с оркестром. Прошел час – никто не появляется. Жара, музыканты волнуются и охлаждают себя водой, что им не свойственно.

Подъезжает на моторной лодке бакенщик. Дом бакенщика- на правой стороне Днестра, метров 300 ниже от парома. Он увидел блестящие трубы на берегу, подплыл, выяснил ситуацию и спрашивает: «Ребята, а сколько вы берете за ритуал». Те – называют цену. Бакенщик говорит: «Я живу один, уже старый, не дай Бог чего-кто меня будет хоронить?. У меня все готово, костюм, гроб и т. д. Давайте сделаем так Пока вам нет работы, я перевезу вас к себе, надену костюм, лягу в гроб, а вы сыграете пару мелодий. Я вам заплачу и привезу обратно сюда. Сделайте доброе дело, я же никого не имею и никому не нужен. Так хоть сам буду присутствовать при этом и почувствую, как все это будет происходить».

Подумав, музыканты – согласились. Переехали на ту сторону и сделали все, как просил заказчик. Он, полежав несколько минут в гробу- рассчитался с ребятами, поставил им ведро вина и говорит:»Ну я-то живой еще! Даю вам еще половину цены и ведро вина, – сыграйте что-нибудь веселое!».

Возбужденные первым ведром, музыканты дали настоящий танцевальный концерт, который было слышно не только в Слободзее, но и в Кременчуге, и в Кицканах.

Покойника пронесли от Кременчуга до Днестра, переправились через паром, ждали-ждали оркестр, и под «краковяки и польки» понесли на кладбище.

Второй случай менее сердитый. В нашем колхозе было несколько старых советских и трофейных автомобилей. На одном из них работал ивестный в те времена в Слободзее матрос Рудик, он же футболист, который прославился своими финтами на футбольном поле, для понта, иногда перевязывающий правую бутсу белой повязкой, что означало – «удар смертельный».

«Полуторка», на которой ездил Рудик, по конструкции, имела механические тормоза, то есть сколько давишь ногой – столько и тормозной путь. Чтобы её остановить, надо было нажимать на тормоз метров за 300, до того места, где надо было остановиться.

Спуск к парому раньше был круче, чем сегодня, поэтому Рудик съехал на первой скорости, но видно поздно затормозил, пролете паром, сшибая ограничительную доску. Раньше, когда переезжали конные повозки, – всегда ставили ограничительные доски с обеих сторон, на крючках, и нырнул с машиной в воду.

Завхоз колхоза, дядя Илья, ехавший с ним в кабине, успел вывалиться из кабины на паромный настил, а Рудик не успел открыть свою дверь, завязанную на веревку или телефонный кабель.

Все с ужасом ждали, что будет дальше. Апрель месяц, вода еще была холодная. И тут вынырнул посиневший Рудик, бывший матрос как-никак. Выслушав огромный клубок матов от завхоза, Рудик попросил лодку у паромщика, переплыл на ту сторону и пошел в Кременчуг, где в то время было отделение совхоза от Кицкан.

Паром стоял неподвижно, куда плыть, когда под ним где-то машина. Часа через два, приехал Рудик с совхозным трактором С-80. Сняли паромный трос, прицепили к нему огромный крюк, и несчастный Рудик начал нырять в апрельскую воду. Ничего не получалось, – тяжелый крюк с тросом мгновенно отправлялся на дно. Кто-то «уломал» завхоза послать за банкой вина, в колхоз. Какой-то велосипедист, оперативно привез полную трехлитровую банку. Рудик принял в порядке «допинга» полбанки и-таки закрепил трос за автомобиль. Трактор начал тянуть трос на ту сторону реки, берег там пологий. С обеих сторон реки скопилось масса машин, подвод, людей. Все, с напряжением ждали развязки. И она наступила…

На ту сторону, вопреки ожиданиям, вытянули только раму той «полуторки» Все остальное или осталось на дне или было унесено рекой. Завхоза чуть не хватил удар от увиденного, он тут же принял свою дозу «допинга», реквизировал у кого-то подводу и поехал докладывать начальству о происшедшем.

Машину восстановили, мы же не в какой-нибудь Германии живем, чтоб машины выбрасывать на свалку и на этом данный инцидент был исчерпан. А у парома – жизнь продолжалась.

Похожих эпизодов было не счесть. Жаль мы сегодня, совсем по-другому относимся к парому и ко всему, что с ним связано. И нынешние мальчишки с наших улиц уже редко ходят купаться к парому. И паром не тот, да и обстановка не та. Могут быть чаще неприятности. А паром все-таки нам и сегодня нужен, и еще долго будет служить людям. И тот мост, который уже назревал в Слободзее, наверняка не скоро будет построен, слишком малые интересы движут сегодня этой идеей. Хотя, и на той стороне живут наши люди, и сохранились наши, слободзейские интересы….

Призыв

Призыв на военную службу. Как поменялась ситуация за последние тридцать лет именно с этим действием – призывом в армию. Это было само собой разумеющееся довольно знаменательное действие в жизни общества, особенно сельского. Служба в Армии это было как поступление на учебу, на курсы повышения квалификации, спортивные соревнования, познавательное путешествие, клуб молодежи по моральному, физическому, идейно-политическому, патриотическому и общесоциальному возмужанию – вместе взятым.

Это была проверенная веками и узаконенная обществом система определенной «гребеночной» трансформации подросшего поколения, «причесывание» и подтягивание этой разнородной массы под какие-то общегосударственные требования, в первую очередь, в оборонно-защитном плане, а также разностороннего общего развития. Это был (и есть) необходимый государству процесс, выполняющий минимум две функции – защита государства с одновременным воспитанием.

Да, воспитанием в строю, это гораздо более эффективнее и в разы дешевле, чем воспитывать или учить каждого отдельно. Историческая миссия нас, ныне живущих – сохранять и развивать то, что нам оставили в наследство предки. Те великие люди, предки россиян, думая в первую очередь о будущем, то есть о нас с вами, застолбили когда-то за Россией огромную территорию, на тысячи лет вперед предопределяющую возможности для развития государства, и мы не имеем права, никто абсолютно, кроме врагов, естественно, не думать и не предпринимать необходимых действий для обеспечения неприкосновенности государственных границ и сохранения независимости нашего государства, которое надо защищать и с каждым годом это будет делать все труднее.

А мы все делаем наоборот, да еще долдоним об этом бесправии на весь мир – реформа армии, сокращение, перевооружение, кадровые перестановки, переход на контрактную форму службы, новую форму одежды, чтобы дать кому-то работу и т. п. Даже если по большому счету и делать все это, так не обязательно кричать об этом в рупор. До сих пор все, что ни делалось в армии, шло только на ухудшение ее боеготовности. Будете смеяться, но по моему, возможно дилетантскому мышлению, даже такая, казалось бы, мелочь, как замена солдатских сапог на ботинки с трехметровыми шнурками уже отнимает у солдата лишних две минуты при обувке. Умножьте на миллион солдат. А чего стоят разглагольствования о повальном переходе на контрактную службу. И где – в России! Вроде бы все красиво обставлено – да, профессиональная армия, все при месте и т. д. И это тоже вопрос из серии развала и снижения боеспособности армии.

Действительно, в качестве радистов, связистов, штабистов и других «истов», где требуется долговременная специальная подготовка, можно и лучше держать наемных контрактников. Но иметь России наемных строевых солдат – однозначно не иметь самой России, особенно в современной обстановке. Внешне это выглядит, как откуп от армии – мы вам платим, а вы нас охраняйте, но детей наших не трогайте, лучше берите деньги. Наемники нас защитят, как же.

Стратегически – контрактная, наемная, как угодно называйте, армия лучше подходит для интервенции, при агрессивной внешней политике государства организовываются легионы наемников внутри и за рубежом и – вперед. По истории известно, что наемники еще ни одной войны не выиграли. Да, ими можно просто кого-то уничтожить, а завоевать – никогда. А наемный защитник России – это действительно нонсенс Россию защищать надо, у нас совсем другая ситуация, ментальная, территориальная, да и государственная. И те, кто толкает страну на такие «перестройки», вряд ли думает о ее без-опасности, скорее действует по подсказке. Но, вернемся к призыву.

Это действо перевернуто за последние годы с ног на голову. Если раньше основная масса призывников, узнав о приказе на призыв, шла и искала военкомат, то сегодня военкомат ведет «охоту на лис», то есть ищет призывников, выковыривая их из всевозможных схронов, больниц и других мест. Служба в армии стала не почетной обязанностью, каким-то наказанием, что ли. И это мы все вместе внедрили себе же такое представление о своей же армии, «единой с народом».

Это пришло не из-за бугра. Здесь поработали все – и власти своим попустительством, и всякие правоолевозащитники, поющие под чужую фонограмму, и коррумпированное армейское руководство, и СМИ, и кое-кто еще. Армия стала восприниматься как своего рода тюрьма, хуже тюрьмы, ведь там еще и стреляют и т. п. Поэтому и проводы в армию сегодня совсем другие, чем были раньше.

Задача данной были как раз и показать нынешним и будущим молодым поколениям, как это было в наше «плохое», как нынче многие говорят, время. В селе, повторяю, это было совсем не так, как в городе. Давайте воспроизведем историю с призывом молодого сельского парня.

Уже ближе к осени (раньше брали в армию раз в году, осенью), парень находился в ожидаемо-возбужденном состоянии. Он еще не знал, призовут – не призовут, но он знал главное, и это было фундаментально-определяющим не теоретически, а практически, на живых примерах старших братьев, соседей и т. д., знал, что куда бы он ни попал, в любые рода войск, он вернется совсем другим человеком, окрепшим, возмужавшим, с какой-либо специальностью и умением много делать и понимать. То есть, он станет лучше (даже если не захочет, то заставят, вначале). И вот это лучше и было привлекательным в армии. Но призывник знал и то, что многое будет от него зависеть, поэтому готовился.

Получив повестку, призывник ходил с друзьями по селу, приглашал друзей, родственников, соседей, знакомых на проводы. Ходил он, чтобы было видно, что это «гожий», то есть призванный, перевязанный крест-накрест двумя рушниками, украшенными вышивкой, полотенцами.

Гулянка по поводу проводов была чаще всего масштабная и веселая, обязательно с музыкой и всем сопутствовавшим, в зависимости, естественно, от достатка семьи. Делалась вечером, накануне призывного дня. Гуляли до утра, а утром всей компанией, шли в военкомат. Это тоже действо, достойное описания.

По договоренности все «гожие» шли в военкомат вместе, но следующим образом. Тот или те, кто жил на краю села, противоположном военкомату, начинали выходить первыми. Из разных боковых улиц, колонны выходили на центральную улицу. В центре, посредине процессии шли «гожие», сразу- один-два, потом по мере движения их становилось все больше и больше, и наконец, они занимали всю ширину улицы. Расстояние до военкомата, а он был на молдавской части села, было немалым, где-то километра четыре.

И вот представьте себе – идет по улице толпа во всю ее ширину и метров на сто пятьдесят длиной, в центре, подхватив друг друга под руки, идут призывные, человек 25–30, всех в один день не брали, а одна Слободзея (вся) давала за призыв солдат больше, чем сегодня какая-нибудь небольшая президентская республика.

Итак, впереди – призывники, как члены ЦК на демонстрациях, а сзади – разношерстная довольно подогретая веселая толпа, повторяю, идет плотно во всю ширину улицы, именно улицы, а не дороги. По обеим сторонам толпы идут «наливающие», то есть люди с графинами, кувшинами с вином и стаканами в руках, которые всем, кто встречается на пути, неважно- прохожий человек или люди во дворах, у калитки, наливают по стакану вина, и все обязаны его выпить за удачную службу «гожих». По неписанному закону, тому, кто не хочет пить, «наливающий» может запросто вылить стакан за пазуху. На моих глазах, в конце сороковых годов, женщина-наливалыцица вылила стакан вина за пазуху проходящему навстречу подполковнику, нашему слободзейскому командиру войсковой части, отказавшемуся пить. Ну, что делать, драться же он с ней не будет, просто не сориентировался в обстановке подполковник. Процессия доводила «гожих» до военкомата», там их принимали, гости еще по окончанию как бы официальной части пили по стакану вина и шли опять по местам гулянок опохмеляться. Иногда процесс проводов затягивался настолько, что родители получали от сына письмо с фотографией уже в военной форме, а в доме еще продолжались «проводы».

Конечно не масштабные, а мелко-кумовные. То кто-то придет за посудой – садись за стол, то за столами-скамейками, то еще за чем-нибудь, то просто крестная заглянет узнать – не было ли весточки, и так далее. Это все наше, сельское, тоже доброе, верное, и куда от него денешься.

Был еще необычный обычай, довольно накладный, ну это так, на любителя. Когда призывников сажали в машины, отправляя дальше, они бросали в толпу деньги. Это было эффектно, таким широким жестом, достав из кармана, широко бросить в толпу деньги! Мелкие, но бумажные. Одного парня, помню, брали в армию трижды, возьмут, до Кишинева довезут, потом по какой-то причине вернут, и так три раза в течение месяца. И всегда он бросал деньги.

Его отец продал корову, так сынок все деньги выбросил, за корову вырученные, а его, в конце концов, комиссовали.

Бывало всякое, но самое главное – было кого брать в армию, было из кого выбирать, и подавляющая масса призывников, желала попасть на службу, по крайней мере, была не против. Не служивший в Армии, в прежние времена, казался обществу ущербным, никчемным, особенно девчатам.

Это было всеобщее целенаправленное, благосклонное и одновременно возвышенное, отношение, во-первых, к воинской службе, через нее – к нашей армии, а через то и другое – к нашему государству. И пусть кто-нибудь попытается убедить меня в обратном, пропагандируя и внедряя противоармейские, а значит, противо-государственные действия, выдавая их за заботу, экономию и т. п. Это не то вовсе.

А недавно, призвав на службу небольшое количество молодых ребят, половина из которых с различными физическими дефектами, мы, протрубив об этом опять же на весь мир, признались, что дожили до того, что Родину защищать скоро будет некому. Одними ракетами не защитишь, а зная, что у нас нет людей, противники будут согласны полностью ликвидировать ракеты и ядерное оружие, а потом забрать нас голыми руками. Есть о чем думать…

ХЕЛЛОУ-ИМ…

«Хеллоу – Им…»Им» – это значит – не нам…Праздник «Хеллоуин» во многих католических странах, отмечается накануне одного из главных на Западе праздников – «Почитания всех святых», который ежегодно отмечается там – 31 октября.

В России этот праздник никогда не праздновали, да и не знали о его существовании, я сам узнал о нем уже в за шестидесятилетнем возрасте, когда к нам стали продавливаться, чаще всего далеко не с благородными, а чаще – с» раскрепощающими» и коммерческими целями, тот же Хеллоуин, Святого Валентина и им подобные праздники. Сегодня они коммерчески раскручены, а абсолютное большинство наших людей их не то, что не признает, а просто не замечает…Да, собственно, дело не в этом…Пусть празднуют- кто что хочет, лишь бы польза была от всего этого, а не наоборот…

По поводу праздника всех святых – помню, еще мой дед рассказывал, вроде как быль: Поспорили два священника – православный и католический- у кого праздников больше. Договорились, что за каждый праздник будут срывать по одному волоску с головы того, чей праздник…Ну и начали вспоминать и убирать волосы…У православного священника больше всего было потерь волос на количестве апостолов, но когда католический священник сказал, что у них есть праздник всех святых… – наш священник взял и подергивал с него все волосы на голове…Не зря, говорил мой дед – католические священники, как правило, – лысые…

Праздник Хеллоуин – в принципе веселый, с костюмами, играми, разными мистическими рассказами-баснями, в общем своеобразный и несколько загадочный. В наше время «Хеллоуин» стал определенным жанром, кино брендом, под эгидой которого снимаются триллеры, фильмы ужасов, мистика и – прочая подобная «продукция» для любителей острых ощущений и разложения умственного сознания…

Естественно, я бы не взялся за обсуждение этого праздника и, связанных с ним нюансов, но одним из главных его моментов – есть – применение тыквенных «голов» с огнем внутри для устрашения, увеселения и т. п., участников празднества…И вспомнил я один случай из личной жизни. Давно это было, но помню, как будто это было вчера:…

Повторяю – ни о каком там хеллоуине мы тогда понятия не имели. Мы – это пацаны 9-го участка (ныне улицы Горького) села Слободзея (ныне это

город), что раскинулось на левом берегу Днестра, в 10 километрах от города Тирасполя. Кстати и в то время, Слободзея была самым крупным селом Советского Союза, имея под 20 тысяч жителей. Прекрасное место и прекрасное село. В нем было тогда 11 колхозов…И вот именно в одном из них, Это и случилось…

Прошло всего три или четыре года, как закончилась война. В селе не было электричества, не было дорог, да многого чего не было, а люди работали, поднимали разрушенное хозяйство, сцепив зубы и, невзирая ни на что…А еще были мы – пацаны, пережившие войну, в том числе три года фашистской оккупации и страшный послевоенный голод…Три года мы вообще не выходили на улицу. Ночью – понятно, комендантский час, а днем – выйдешь на улицу – тут же можешь иметь неприятности – в лучшем случае побьют или заставят что-то делать, а в худшем – заберут куда-то, с концами…Поэтому, после войны, мы тянулись друг к другу. Каждая улица имела несколько мест «сбора» и одно из них – главное, куда собирались все, кому положено и каждый день…»Кому положено» – это те (из мальчиков), кто публично выполнял три условия: Переплывал Днестр, мог кататься на велосипеде и…курил…Поэтому, на место сбора приходили не все ребята с улицы, а только избранные по вышеуказанным условиям…Шла естественная ротация – старшие куда-то уходили (ФЗО, армия и т. п.), младшие подрастали и пополняли ряды уличной команды…В то время улица была настоящей школой, это в наше время, школа стала улицей…Наша улица была престижной, на ней располагалась центральная усадьба колхоза им. Молотова и проезжая часть была подсыпана гравием. Так как на соседних улицах, в непогоду была непролазная грязь, то многие люди предпочитали ходить именно по «колхозной» улице.

Я не помню, кому пришла эта идея, среди нашей команды…Дело было поздней осенью, где-то в конце октября. Так как в селе не было электричества, то ночью, при пасмурной погоде, в трех шагах уже ничего не было видно. Мы собирались на «улице» при любой погоде. Главным местом сбора у нас была канава, напротив конторы колхоза. Каждый раз команда придумывала что-то новое, интересное. Так и в тот раз – решили назавтра сделать мелкую пакость и напугать кого-нибудь светящимся «кабаком» – тыквой. Просто напугать и все. Были конкретные предложения по нашим общим «обидчикам», но они были отвергнуты старшими ребятами, поэтому решили напугать того, кто попадется…Леньке Шумейко поручили «позаимствовать» две больших тыквы у его соседки – бабы Лены, Андрею Бочару – найти четыре свечи, Андрею Димитренко- принести пол литра керосина, спички- каждый имел свои…Гриша Димитренко, как наш главный, пообещал вырезать из тыкв, соответствующие «устрашающие» физиономии. Проведение акции наметили на завтра…

На следующий день, как стемнело, собрались на месте сбора, проверили исполнение данных вчера поручений – все было исполнено в точности…Определились что, где и как и – Кто, когда и где – будет делать.

Место нашего сбора, как я сказал, находилось напротив колхозной конторы, на другой стороне улицы. Метрах в двадцати, между нами и конторой, стоял старый колодец. Его вырыл еще прадед моего прадеда, (я уже сам прадед, а колодец так до сих пор и действует). И- вообще, вся колхозная усадьба – это бывшая усадьба моего прадеда Еремея, отнятая властью при его «раскулачивании» в 1929 году… Возле колодца, вдоль улицы, лежало большое бетонное корыто, из него поили лошадей.

Это место мы и решили использовать для «страшилки»…По сценарию: – На колодезном срубе устанавливаются две тыквенные головы- ужастики. В них с обеих сторон, воткнуты палочки для управления поворотами «голов», с помощью длинных нитей…Четверо «огневиков», с пузырьками, наполненными керосином, должны были спрятаться за корытом, с обеих сторон…Как сильней стемнеет, вовнутрь каждой тыквы вставляются по две свечи, зажигаются и устанавливаются на срубе колодца. Причем «лицом» поперек улицы, людям, идущим сверху и снизу по улице – их, в принципе, не видно. При появлении подходящего «объекта» для испуга, тыквы, с помощью ниток, поворачиваются в его сторону, а если он, все-таки подходит к ним, то в дело вступают «огневики» – они набирают в рот керосина, с силой разбрызгивают его вверх, одновременно поджигая эту смесь спичкой…Получается четыре огромных огненных облака…Все это вместе – горящие глаза тыкв, огненные облака – способны обеспокоить или напугать любого…Так и получилось в тот раз, но не так, как мы планировали…

Мы знали, что в такую темень, из соседних потребителей воды, к колодцу никто не пойдет…Ждали кого-то проходящего, то есть чужого, не с нашей улицы…

Уже стих ветер, темень такая, холод, свечи скоро перегорят, а никто не идет! И так, казалось, будет бесконечно…И вдруг – громкое покашливание и звон пустого ведра! Кто-то идет к колодцу! Когда он приблизился на достаточное расстояние, мы сделали все, как было спланировано, две огромных «улыбающихся» тыквы повернули навстречу и сделали залп «огнеметов»…Жалко не было тогда ни видео, ни фотоаппаратов – было бы что оставить истории и местным органам НКВД…Через несколько секунд что-то тяжелое упало в темноту, загрохотало по гравию полетевшее ведро, а еще через несколько секунд, то, что упало, сперва выпустило газы, потом выдало многоэтажный мат, а в конце – завопило на всю улицу: «Рятуйтэ, люды добрии!»…

Мы сами остолбенели, не ждали такого эффекта, тем более, тот, кого мы до полусмерти напугали, судя во воплю, был наш сосед через дорогу, дед Максим…Это была легендарная для нашей улицы личность. Он работал бригадиром бригады плотников в колхозе, ничем особым не выделялся, кроме патологической хитрости и жадности, а также ненависти к нам, соседским пацанам, может потому, что сам не имел детей…Ему, чтобы придти на работу – надо было пройти всего двести метров вверх по улице, а вместо этого – он шел через наш огород, потом по меже между огородов двух улиц, а потом – заходил на территорию колхоза с задней стороны…То есть путь у него шел буквой П, в три раза дальше, чем по улице, но зато пока он шел, наполнял карманы с соседских садов – где груша, где яблоко, абрикос или орех. Что-нибудь – да сорвет…Но в этот раз речь идет не о его «достоинствах», о которых можно повесть написать, а о том, что напугали мы именно его в ту ночь. Пока он там приходил в себя, мы убрали все «вещдоки» и наблюдали из зарослей, что будет дальше, так как домой нам сразу было бежать нельзя… – Могли заметить…

Очумелый дед Максим побежал в контору – она рядом, телефона там тогда еще не было, ближайший телефон был только в войсковой части, это через соседнюю улицу, напрямую – километр, не более. Дед послал дежурного по конторе к военным, чтобы позвонить кому-нибудь, что у нас какой-то десант или банда, или еще что-то, он не знает. Но все, мол, страшно и все горит. Дежурный побежал в часть, а дед Максим – к пожарникам…Пожарники в колхозе – особая каста. Пароконная повозка, – на ней ручная помпа с пожарным шлангом, деревянная бочка, несколько конических ведер для забора воды, пожарный колокол и четыре «бойца» – вот и вся пожарная команда. Работали они по двое, через сутки…Днем (это надо было видеть) они с утра до вечера играли в домино…Под большой деревянной пожарной вышкой, был намертво вкопан массивный деревянный стол, он, тот стол, наверное, на палец ежедневно входил вглубь земли, от ударов костяшками по нему пожарников и их партнеров. Играли только на вино. Две пары пожарников так «сыгрались», что победа над ними кого-то из посторонних, сегодня приравнивалась бы к чемпиону страны, а то и выше…

Пока дед Максим будил пожарников, пока они все вместе запрягали лошадей и пытались прокачать помпу, пока подъехали к колодцу – прошло время…

В это же время, дежурный из колхозной конторы добежал до войсковой части, попросил телефон и начал звонить в отдел НКВД; дежурный по части, услышав что-то про огонь, бандитов или диверсантов, по тревоге поднял оперативную группу, а так как пошел сильный дождь, то группа выехала на «амфибии», машина такая, вездеход, для перевозки пехоты…

Через несколько минут, дежурная группа была у нашего колодца, там, под дождем, они обнаружили пожарную повозку, с пожарными и дедом Максимом. Обозленные ночной тревогой и холодным дождем, солдаты накинулись на них, посчитав за диверсантов, поколотили их, связали, бросили в амфибию и привезли в часть, надеясь получить какие-то поощрения назавтра…Побитые колхозники до утра пробыли на гауптвахте, пока не приехала группа из НКВД…Ну, потом разобрались, кое-кому еще «добавили» и разошлись…Когда солдаты уехали, мы тоже разошлись по домам, поклявшись держать все в тайне. Тыквы мы забросили на дно большой воронки от авиабомбы, там заросли, грязь, – никто не найдет, сильный дождь с ветром, стер все возможные следы…

Но все оказалось намного сложнее…Когда в контору колхоза приехал уполномоченный НКВД, начал разбираться, к нему пришла баба Лена, та у которой мы «одолжили» две тыквы. Она была из тех старых «активистов-сексотов» и заявила, что видела кого-то у колодца ночью, когда огонь горел, но у неё зрение слабое и она точно не может сказать, кто это был…Привезли из района собаку-овчарку, но она не смогла взять след, по причине дождя и большого их (следов) количества…Я и сегодня уверен, если бы та бабушка узнала, что именно мы «одолжили» у неё тыквы – она бы до Берии дошла…

Вот такой был у нас хеллоуин…А знаете, многое в этом мире взаимосвязано, невидимыми нитями, и я бы нисколько не удивился, если бы вдруг, через столько лет, узнал, что мы ставили те тыквы, именно в день этого праздника, сами даже не подозревая об этом…И еще – дед Максим попал в ночной переплет совершенно случайно: накануне в колхоз привезли жеребца-производителя, стоил он больших денег и требовал особого ухода. Конюх, которому был поручен за ним уход, буквально жил вместе с жеребцом рядом, в конюшне. В ту ночь, он попросил своего родственника, того самого деда Максима, подежурить за него до полуночи, какое-то дело было важное у конюха дома. Дед согласился, потом пошел к колодцу, чтобы принести воды для того жеребца, а в итоге получил…хеллоуин…по полной программе…Признаюсь – и у нас, ребят, с тех пор, как-то пропала охота пугать кого-то горящими тыквенными головами.

Мужской стриптиз

Есть такая простая полевая работа – снегозадержание. В сухих степных зонах на нее обращают особое внимание, так как если ее не проводить вовсе или делать не вовремя, весь снег сдует в балки, и зимней влаги полю не видать. А весны там сухие, да и лето тоже. Так что зацепить снег надо обязательно – в начале или хотя бы в первой половине зимы. Если есть снег, конечно.

В принципе работа не сложная. Трактор ДТ-54 легко тянет на пятой передаче так называемый «снегопах». Это две вертикальные спаренные металлические ленты, пересекающиеся спереди. При проходе агрегат образует снежный «бугорок». С покрытого такими бугорками поля снег уже не сдувается, а, наоборот, постепенно заполняя пространство между ними, закрывает поле целиком. Основная проблема при снегозадержании, как ни странно, – зима. Тем более, такая холодная, как в Казахстане.

Расскажу один случай, прямо связанный с этой простой работой. Было это более полвека назад. Группе из восьми трактористов при четырех тракторах было поручено закрыть снег на нескольких дальних от колхозной усадьбы полях. Так как посевные площади у колхоза превышали по размерам территорию любого молдавского района, то гонять трактора на снегозадержание из села при коротком световом дне было неразумно, и наша группа переезжала с места на место. С нами была стандартная целинная передвижная будка – обычный двухосный вагон на полозьях, цистерна с горючим и бочка моторного масла. Вообще-то, бригадная будка была не просто обыкновенным вагоном без колес. Их специально выпускали для размещения полевых передвижных бригад. В ней слева находилась клетушка для бригадира, в центре – микрокухня, справа – жилая комната в 8 вагонных полок.

При площадях в десятки тысяч гектаров бесполезно было строить капитальные полевые станы. Они были только там, где оборудовались механизированные зернотока, капитальные кухни и комнаты отдыха. Но для отдаленных полей или разовых работ использовались передвижные полевые вагоны. Да и мы на одном месте долго не задерживались. Посеяли, вспахали или убрали в одном «куту» – перебазировались дальше. И так весь полевой сезон.

Место, куда мы переехали в этот раз, находилось в центре нескольких полей, и, судя на нашей производительности, работы там было дня на три-четыре. Это по расчетам наших командиров. Исходя из них, нам оставили хлеба, сахара, мяса и масла – поставили задачу и отправились на другие участки.

Старшего у нас не назначали из-за принципа, так как все восемь были примерно одинакового возраста – от 17 до 19 лет. На каждом тракторе – по два тракториста Специально для подмены. Дело в том, что если выезжать на работу из села, то можно делать скидку на погоду – при морозе больше 25 градусов или сильном буране оставались дома. А когда ты постоянно в поле, то на погоду уже не смотришь – не будешь же сидеть и ждать ее. Это хорошо понимали и мы, поэтому работали практически каждый день, стараясь быстрее закончить, чтобы заскочить на день-два в село, отогреться, помыться и ехать дальше.

Несмотря на простоту задания, работать в тех условиях, какие доставались нам, было сложно. Тракторы типа ДТ (54, 74) никакого обогрева не имели. Дребезжащая не утепленная кабина продувалась так, что в ней было холоднее, чем на улице. При морозе более 20 градусов в кабине долго не выдержишь. Раз в полчаса выскакиваешь на ходу и бежишь рядом с гусеницей. А иногда, чтобы пощекотать себе нервы, бегаешь вокруг несущегося на пятой скорости трактора. Слегка разогревшись, на ходу взбираешься в кабину.

Сменный период – 2 часа. Ровно через это время подъезжаешь к будке, меняешься с напарником – он в кабину и на поле, ты в будку к печке. В углу спальной комнаты была установлена заводская чугунная печка-буржуйка Ни дров, ни угля у нас не было, поэтому клали на печную решетку жестянку, в нее насыпали землю, обливали соляром и поджигали. Печка почти всегда была красной от жара, так как стены вагона, хоть и специального назначения, не были рассчитаны на зимнее время и промерзали насквозь.

У одного парня в первую ночь даже волосы за ночь примерзли к стене – поленился повернуться головой к теплу. Печка, конечно, тоже была проблемой. Плеснешь соляркой – горит минут пять и постепенно нагревается докрасна. Если не плеснешь, – все, печка мертва, и будка мгновенно остывает.

Нашлись как-то у нас Кулибины, приспособили бочку солярки на крыше, от нее трубку медную с краном провели к печке. Днем, пока все бодрствовали, горело нормально. А ночью трубка разогрелась и загорелась во всю длину – чуть будку не спалили, да сами не изжарились. Снова перешли на проверенный способ: плеснул – горит. Весь вопрос в том, кто плескать будет? Днем, кто ближе, тот и подливает, а ночью все проснутся и лежат, замерзают, но встать и подлить солярки никто не хочет. Когда температура станет минусовой, кого-то «нечаянно» толкнут. График дежурств ничего не давал, поэтому искали всевозможные способы, чтобы поддерживать огонь.

Первые два дня на новом месте были морозными, но тихими, поэтому долгими зимними ночами ходили за 4 километра к железнодорожному разъезду и тащили оттуда сломанные деревянные щиты, которые в свое время служили для целей снегозадержания. Делалось это добровольно. Две пары играют в карты, две пары наблюдают. Пара, проигравшая три раза, отправляется за щитами, затем цикл продолжается.

У меня первые дни на новом месте начались с неприятностей. Традиционно во время полевых работ я собирал свои промасленные брюки и пиджаки, нанизывал их на проволоку и опускал в цистерну с дизтопливом «откисать». Потом я их отжимал в ведре с бензином и окончательно полоскал водой. За несколько дней до этого я как раз и опустил все свои вещи в цистерну. Думал, завершим работу, приедем в село – и там закончу стирку. Но случилось непредвиденное. Где-то на третий день наше центральное МТСовское начальство, связавшись с бригадиром, прислало откуда-то трактор, который утащил нашу цистерну с горючим в другой колхоз. Уехали все мои «откисавшие» вещи. Я как раз был в поле, а больше никто об этом не знал, так как загрязнять цистерну подобными вещами запрещалось.

Но то, что пропали мои вещи, было лишь цветочками. Получив информацию, что мы сегодня-завтра здесь все закончим, забравший цистерну, практически оставил нас без горючего, без работы, да и без тепла, как выяснилось позже.

Дело в том, что из-за холода заправлялись только тогда, когда баки пустели. Заливать ведром солярку на морозе – мало приятного, поэтому мы растягивали межзаправочные сроки до максимума.

Трактористу, увозившему цистерну, надо было нас хотя бы предупредить, чтобы мы заправились. Нам же предстояло не только закончить поля, но и перегнать трактора за 20 километров. Вечером, узнав о цистерне, никто кроме меня, не расстроился. Был обычный коллективный ужин, и все шло, как обычно.

Я проснулся часов в шесть, спали мы, не раздеваясь, слез с полки, надел бушлат, растопил печь. Что-то непонятное угнетало. Стало как-то теплей, тихо и абсолютно темно. Лег, полежал еще часа два – темно. Уже восемь – темно. Стало не по себе. Разбудил напарника, Генку. Слушай, говорю, девятый час, а темно, нам же выезжать надо.

Генка встал, оделся, пошел к двери и толкнул ее ногой. Дверь отозвалась каким-то необычным глухим звуком Засветили фонарь и поняли, что мы закупорены снегом до крыши, а может, и выше. Вечерняя поземка, видимо, переросла в буран.

Ну, бывает. Это не вызвало у нас особого беспокойства. Начали искать способ выйти на улицу. Выдавили окно в бригадирской комнате, пробились через снег наружу. Открывшуюся картину надо было видеть! Наша будка представляла собой огромный снежный холм с двухметровой шапкой. Трактора мы оставили в ряд возле будки. Куда там! И они были погребены под одним огромным сугробом. А у нас на всех одна штыковая пожарная лопата.

Кое-как откопали то место на крыше, где у нас в мешке хранилось мясо. Ни мяса, ни мешка Или лисы, или волки поработали, когда снежный покров сравнялся с крышей. А буран рвал и метал. Темень, как ночью. Мороз, снег, ветер, рвущийся в разных направлениях.

Мы с Генкой влезли обратно в будку и объяснили ребятам ситуацию. Веселого было мало. Горючего практически нет, из еды – одна булка хлеба на восьмерых, граммов двести масла, да с килограмм сахара и пачка чая. Общество решило, что ничего страшного нет, буран до вечера стихнет, утром откопаемся, заведем хотя бы один трактор и поедем в село. Съели половину того, что было, и залегли спать, надеясь, что утро вечера мудренее.

А страшный буран бушевал восемь дней… На шестой у нас кончилось горючее. Что можно было слить из больших тракторных и малых бензиновых бачков для пусковых двигателей, было слито и сожжено в печке. Были у нас большой алюминиевый чайник, да кастрюля на ведро воды. Она не помещалась на маленькой печке с торчащей вертикально трубой, поэтому кипятили воду в чайнике, а в кастрюлю набирали снег и ставили рядом с печкой – так он быстрее превращался в воду.

Несколько дней мы только на воде и жили. По возрасту, повторяю, мы были примерно одинаковы. Все восемь ребят – из разных мест Союза, и если соединить наши родные края по карте условной линией, то получилась бы красивая дуга: от моего Тирасполя через Хмельницкий, Гомель, Москву, Владимир, Горький и до Алма-Аты. Из-под Алма-Аты был у нас Сашка Бондарев, округлый такой парнишка, с полукитайским лицом, гибкий, как гуттаперча, хитрый и изобретательный. Он где-то лет с двенадцати несколько сроков скитался по лагерям и тюрьмам, имел определенный опыт общения, но не был озлобленным и жестоким, а остался таким, каким создала его природа. В раннем детстве скитался по восточным детдомам, а так; как жизнь там была не лучше лагерной, то больше предпочитал последнюю. Пришел он к нам в бригаду недавно, летом. Прибыл с новым трактором из МТС, раньше работал в другом колхозе.

Ребята встретили его настороженно, как блатного, но после одного случая сразу признали. Дня через два после его появления двое ребят полезли в его трактор (новый все-таки!) с целью изъятия какого-то нужного инструмента. Их крики разбудили ночью всю бригаду. Один из «грабителей» залез рукой в ящик для инструмента, (а ящик был высоким, где-то полметра), нащупал там какой-то жгут или кабель и подумал, что это новый заводной шнур для пускача. Но когда он вышел на лунный свет, – в его руках извивались несколько небольших змей.

«Вор» заорал так, что все подумали о самом худшем – кого-то убили. Ну, утром посмеялись, а воровство в бригаде как рукой сняло. А то бывало так: потеряет кто-то, к примеру, ходовой ключ и старается украсть его у другого, а другой у третьего и т. д. Потом очередь опять дойдет до первого. И снова воровство идет по кругу. Так могло продолжаться до тех пор, пока кто-нибудь из трактористов или сам бригадир, не выпишет такой ключ, или что-то другое на складе, привезет в бригаду и разорвет воровское кольцо.

Сашка ничем особым не отличался, иногда «чифирил» потихоньку, ловил, как сегодня говорят, «кайф» и тогда мог что-то выкинуть. Соберет несколько степных гадюк, вырос-то он в Средней Азии, умел с ними обращаться, заложит за пазуху, а потом подойдет к полевому стану, обычно во время приема пищи, вытащит из-за пазухи клубок и бросит под стол. Вся бригада – врассыпную. А он хохочет: «Да они же безопасные, я им жало повырывал». Это не очень нас убеждало, змея есть змея, поэтому Сашку потом догоняли и учили уму-разуму.

Так вот, в то время, когда мы были замурованы под снегом, без пищи и курева, а потом и без тепла, моральной опорой для всех стали балагур Сашка и моя гармонь, с которой я никогда не расставался.

Рациональный Сашка на второй же день заточения сам предложил, и сам разделил на восемь частей остатки хлеба, масла и сахара. Как степной житель, он знал, что буран может дуть и неделю и десять дней, поэтому предупредил, что нам рассчитывать надо только на самих себя и на то, что у нас осталось. Он же заявил, что главное – у нас есть вода, значит, жить будем.

На кухне были сложены какие-то пустые мешки, из которых мы вытряхнули еще с килограмм перлово-мучно-макаронной смеси и также поделили сразу на восемь частей. Сашка предложил крупу не варить, а жевать со снегом, запивая кипятком, так же поступать и с сахаром. А чай, его вожделенный напиток, он тоже разделил на восемь частей, но никому не дал. Каждый день мы закручивали в носовой платок одну из порций, и окунали этот узелок в свои кружки в течение дня. К вечеру цвета уже не было, но все равно это было лучше, чем просто вода.

Фонарь у нас погас. Отрыли окна с одной стороны, их мгновенно занесло снегом. Мы отрывали в другом месте, и так целый день. Ночью шли истории и анекдоты. Все, что кто знал, было выложено на алтарь поддержки. Некоторые ребята первые дни ругали начальство, бригадное и МТСовское, и обещали им всякие кары. На это Сашка однажды заметил, что надо сперва выжить, затем отсюда выбраться, а уж потом разбираться с кем-либо. Ведь они просто не знают, где мы и что с нами.

Обидно, конечно, – в нескольких километрах железная дорога, до МТС где-то 10–12 километров. Жизнь рядом, а не достанешь. Идти пешком в такую погоду нельзя – верная смерть, а трактора наши с пустыми баками, да и куда сейчас проедешь?

И ребята не сдавались. Мы перепели под гармонь все, что знали, по десятку раз. Старались, чем угодно, убить время, играли в карты, загадывали загадки, делали, что только могли, чтобы отвлечь себя от плохих мыслей. Особенно тяжело стало на восьмой день, когда топить нечем было. Не помогали борьба и физзарядка, никто не вылезал из-под одеял, да и одежонка у нас была скорее осенняя, чем для такой зимы.

Дело могло кончиться нервным срывом – если не у всех, так у некоторых. И тут опять Сашка выручил. На глазах изумленных ребят он начал раздеваться. Догола. Такой своеобразный мужской стриптиз. Обычно он ходил весь застегнутый в любую погоду, а тут разделся перед всеми. Когда в будке ледник, ты лежишь под кучей тряпок, а тут перед тобой стоит голый и улыбается, это действует.

Сашка начал принимать различные позы, поворачиваясь медленно кругом и показывая себя. А показывать было что. За годы отсидки в разных лагерях ему покрыли татуировками все тело, кроме лица. Все, что у него торчало, тоже было покрыто довольно высококвалифицированными рисунками со смыслом, в каждом его месте и в движении. На конце того, что бывает только у мужчин, красовалась жирная зеленая муха, поверх которой овалом было написано «цэ-цэ». Это было так неожиданно, что ребята начали вскакивать с полок, подходить к Сашке поближе, чтобы рассмотреть его прелести в деталях. Творилось что-то непонятное, хохот, крики, объятия, толчки, а он стоял почти синий, маленький такой колобок, и улыбался.

В это время в будку ввалились наш бригадир и механик МТС по нашей зоне. «Ты, дывысь, – заорал бригадир, набрасывая тулуп на Сашку, – мы тут мешки прывэзлы шоб кости собырать, а вОНЫ тута ****ством занимаються!»

Потом занесли два термоса с пищей и чаем, ящик водки. Когда мы вышли наверх, буран поутих, кругом горы снега, а рядом работал тяжелый трактор С-80. Он нам привез и жизнь, и цистерну с горючим.

Мы рассказали бригадиру, что не закончили отрезок одного поля. «Та якэ там полэ, якэ снигозадержание, – загремел бригадир, – тут стильки снигу накыдало, що до мая мисяця нэ стае. Поидым до сэла. Слава Богу, слава Богу, шо так обийшлось. Спасыби, хлопци, а то я думав, шо всэ. Та ще якый мудак дав команду от вас цыстэрну забрать. Правда, я йи сам утянув з другого колхоза, ну всэ-таки… Ну, вжэ ныважно. Важно, шо вы е!».

Всякое бывало при самой обычной работе. И горели, и тонули, и переворачивались. И в большинстве случаев здорово работали.

Я буду помнить всегда тех ребят, с кем довелось работать и делить что-то, как правило, трудное. Но само дело того стоило. Мы не знали, что делали политики, мы знали свою работу и выполняли ее.

В волчьей осаде

Трактор ДТ-54 хорошо тянул четырех корпусный плуг, но что такое четыре корпуса – это всего 1,4 метра захвата за один проход. И вот бороздишь такой полоской бесконечное (длиной в 2, 3 или 4 километра) поле, глотаешь понемножку пыль, вокруг все гремит, ты один, иногда несколько тракторов пашут в соседних загонках – и вот так туда-сюда ходишь и днем, и ночью. Вроде и скучновато, но если не вспашем, то и урожая не будет. В этом движущая сила и оправдание такой довольно-таки нудноватой работы, как пахота.

Хорошо, хоть голова свободна – думай, мечтай, вспоминай, только не теряй контроль за всем происходящим Здесь все профессионально до автоматизма – руки-ноги держат управление, боковым зрением контролируются приборы, а голова работает совсем в другом направлении: хочешь – пой (в уме, конечно), хочешь – мечтай, о чем угодно, или вспоминай хорошее.

В конце сентября меня вдруг вызвали в контору МТС, где сказали, что я, оказывается, занял первое место среди молодых механизаторов области и поеду на областной слет. Вручили медаль, а на слете – грамоту обкома комсомола и путевку на выставку в Москву. В начале октября мы большой группой выехали в столицу. Путевка была на 10 дней. Я четыре дня побыл на выставке, потом отпросился у нашего руководителя, чтобы съездить домой, в Слободзею. Он разрешил, но с условием, чтобы к отъезду делегации домой я был в гостинице, так как билеты уже заказаны, и ехать будем все вместе.

Так я попал на три дня в Слободзею, увидел родных. Причем успел на проводы земляка-соседа – Коли Димитренко в армию (я не раз вспоминал его в своих рассказах). Как раз я ехал в автобусе с вокзала, а он возвращался из города с продуктами для торжественных проводов. Колька тут же в автобусе по простоте души своей ляпнул, как бы, между прочим, новость, что, мол, один знакомый мне человек выходит замуж. Он не знал, конечно, что этот знакомый регулярно писал мне три года письма, что, собственно, я из-за него и домой из Москвы вырвался. Я промолчал, ехать в Слободзею мне расхотелось. Но три дня отбыл, Кольку проводил и уехал.

Была середина октября, когда я снова появился в бригаде, полный впечатлений – и хороших, и не очень. Бригадир, Константин Исаакович Пономаренко, встретил меня довольно радостно: «Слухай, Васыль, мы як раз собыраемся станом пэрэизжать, далэко, аж пид Шандашу. Получилы тут, понимаеш, новый трахтор, «Белорус», МТЗ-2 называеться, уже днив дэсять стоить, ныхто нэ хоче на нього сидать. Мабуть бояться. Вин бигае дуже швыдко. Пока твий напарнык, Генка його гнав зо станции, ледве доихав, боявся пэрэвэрнуться. От ждалы тэбэ. Ты в нас комбайнэр-самоходчик, так можэ попробуеш»?

Я пошел, посмотрел на новый красный трактор, без кабины, завел его пускачем и сразу согласился, еще не зная, что я буду на нем делать. Мне понравилась работа двигателя, после моего трактора это был звук легковой машины. Проехался, познакомился с инструкцией и принял трактор по акту.

Но любая для меня новость чаще всего оказывалась пакостью. Так оказалось и на этот раз. Меня послали для обкатки попахать огороды людям. И где-то с неделю я жил неплохо. Октябрь пошел на убыль. Скоро зима. Погода вот-вот испортится, а мой «конь» без кабины, так что надо было спешить закончить все огороды для желающих колхозников и ехать в МТС. Зимой я жил на центральной усадьбе и работал на ремонте техники.

Но хорошее не бывает долгим. Как-то утром приезжает на мотоцикле бригадир и зовет ехать за ним. Приезжаем на полевой стан, туда, где я принимал трактор, где-то километрах в трех-четырех от урочища Майстренко. Стоит там одна небольшая деревянная будка на колесах, и никого нет.

«Слухай сюда, – начал бригадир, – бачиш, яки хмари, вот-вот щось будэ, можэ и сниг пидэ. А нам той восточный кут трэба допахать. Хлопци тут спишылы, та пооставлялы таки «балалайки», що мэнэ за ных до самой вэсны агрономы дергать будуть. Я нэ став вжэ их гонять, бовоны на тих огрихах потиряють багато часу, а там ще тры поля таких стоять! Тоби на цьому лисопэти лэгче крутыця. Два-тры дни, и всэ раскрутыш. А потим зачипиш будку, вкинэш бочку и до нас прыидэш. Там в будки мы оставылы видро картошкы, мьясо, та пару буханок хлиба. Хватэ тоби. Ты проидь вси поля цьго кута, продывысь, дэ, шо и як, а потим начинай».

Пономаренко уехал. Я уныло осмотрелся. Будка стояла на бугре. Черные тучи почти касались ее крыши. Было темно, сыро, зябко и пустынно. Зашел в будку. Она была небольшая, обитая толстой фанерой.

Две булки домашнего хлеба, большая эмалированная миска, миска алюминиевая, ложка, целая баранья туша, ведро с картошкой в бумажном ящике килограммов на 10–12, радиоприемник батарейный, два матраца, одеяло, подушка. И все. На улице котел, установленный на камнях, с крышкой и бочка литров на 200 с водой. Отдельно – бочка с дизтопливом. Вот и все мое хозяйство.

До села – 18 км, до железнодорожной станции – 16, до урочища Майстренко около 4-х. Там есть 2–3 избушки-мазанки. Живут две семьи казахов. Была раньше небольшая овцеферма – сейчас нету. Такое у меня местоположение. До обеда я объехал все поля, огрехов, так называемых «балалаек» мне оставили массу, особенно в дальних концах полей. Чувствую, придется мне здесь вертеться не два дня, как обещал бригадир. Ну что делать? Теперь все зависит от меня самого. Солярки мне тоже оставили с пол бочки. Все есть. Только пахать надо.

Решил начинать с еды. Перечистил сразу всю картошку, разобрал половину туши бараньей и сварил в котле сразу все. Выложил в эмалированную миску, вымыл котел и сварил в нем чай. Дело в том, что котел у меня был один, так что основную еду я сварил сразу на весь срок пребывания, а чай буду варить по три раза в день, так что котел должен быть всегда чистым, под кипяток.

Проделав все подготовительные работы, я плотно поел и поехал разделывать те неприятные «балалайки». Вернулся поздно. Подогрел в котле воду до кипения (топливо – земля, политая соляркой), разбавил в миске застывшую картошку, поел, попил чай, посидел у огня. Жутковато. Кругом степь, абсолютная темень. Сижу у котла, подливаю горючее. Греюсь. На улице – около нуля, ночью еще холоднее. Пошел в будку. Света нет, надо будет коптилку сделать. Укрылся одеялом и матрацем и заснул.

Так я жил и работал пять дней. В последний день, как ни старался, закончил работу только к вечеру. Пока поел – стало темно. Куда ехать с будкой? Ее и днем надо везти только первой скоростью.

Решил все перенести на утро. Зашел в будку и приготовился спать. Что-то беспокоило, непонятно что. Как будто кто-то рядом присутствует. Засветил коптилку (фитиль из одеяла, солярка и старый поршень) – никого нет, а спать не могу. Посмотрел на часы. «Кама», купил в Москве, красивые со светящимся циферблатом – десять вечера. Казалось бы, устал, замерз – согревайся и спи, но не могу, что-то мешает. Проверил крючок на дверях – все в норме. Опять пытался заснуть, но, увы.

Что-то было рядом, невидимое и очень плохое. Что? Я лежал и терялся в догадках, отгоняя дурные мысли. Из самых неприятных событий я мог предполагать наихудшее: кто-то угонит трактор, а будку обольет соляркой и подожжет. Что-то будет, я всем своим существом чуял это. Не стал зажигать коптилку, чтобы не показывать себя в окно. Окно, правда, было небольшое, наполовину, где не было стекол, забитое толью, но все же.

И тогда началось… Где-то рядом. Сперва мне показалось, что прямо в будке раздался раздирающий тишину вой. Высокий, надрывный и убийственный какой-то своей отчаянной жестокостью. Мне он показался беспрерывным Волк был не один, снаружи затаилась своеобразная группа «захвата» из нескольких зверей. Ошеломленный, я только несколько минут спустя вспомнил, что половину бараньей туши еще в первый день поднял в мешке на крышу будки – там холоднее, накрыл какой-то жестью и прижал гусеничным траком.

Их привлекло мясо. Я еще не слышал, чтоб где-то волки нападали на полевые станы. До этого несколько раз встречался с ними и в степи, и в селе, но пока Бог миловал.

Да, их привлекло мясо, не я же их интересую и не трактор. Успокаивая себя, начал вспоминать «волчьи» истории – свои и чужие, но в голову ничего не шло. Ночной «концерт», если можно было так назвать волчий вой, продолжался до утра, жаль, что не на чем было записать его. Это стоило послушать. И лучше, конечно, в записи. На смену абсолютно чернильной ночи, с трудом пришел холодный, пасмурный и неизвестный день.

«Дурак, – думал я, – не мог вчера уехать. И почему эти «гости» не могли прийти завтра?». Под утро меня затрясла другая мысль: «А ведь когда я грел чай у котла, волки были где-то совсем рядом! И когда я потушил огонь и шел эти 10 метров к будке, они меня видели! А я их уже тогда почувствовал, но не понял, в чем дело. А ведь могло быть…». И тут понеслось. Картины, одна мрачнее другой, мелькали в голове». «Ну, – говорю себе, – успокойся, придет скоро день, и они уйдут».

В окно полился серый свет, вой прекратился и я, незаметно для себя, все-таки заснул, скорее, просто забылся. Часа через два в голове как будто что-то взорвалось – вскочил, не пойму, где я и что со мной. Через минуту освоился, подошел к окну, не зная, на что надеяться. И сразу отпрянул. Метрах в десяти от будки осталась небольшая кучка соломы, а на ней – две серо-бурые морды. Лежат, головы на лапах, лениво смотрят в мою сторону. Вряд ли меня в окно увидели, но сюда смотрят.

Подошел к двери, там щели между досками миллиметров в пять, – хорошо видно, как два волка «играют» с крышкой от котла. Та крышка за сезон впитала в себя запах не одной тонны мяса, пропитана им и соком насквозь, вот они и забавляются ею, всю погрызли на щепки. Четырех увидел, а сколько их всего? В ответ на этот немой вопрос, прямо под будкой началась какая-то драка, за что, не знаю, и сколько было дерущихся – тоже. Как собаки дрались, только более озверело, что ли, безжалостно.

Я понял, что звери уходить не собираются. А у меня в будке ничего – ни пищи, ни воды, ни курева (я тогда курил). Одно радио на больших батареях, которые «сели» еще в июле и гармонь, которая всегда со мной. Но играть мне как-то не хотелось, натощак и при такой публике.

Волки не уходят, так как чувствуют себя в безопасности. А если они не уйдут вообще? И когда кто-нибудь вспомнит обо мне? Сегодня пятница, до понедельника вряд ли кому в голову придет меня искать. А до понедельника дожить надо – и без еды, и без воды, да еще в фанерной будке.

Черт его знает, что у этих зверей в голове. Весь день волки меняли позиции, но не уходили. К вечеру они оживились или забеспокоились и начали царапать стены и пол будки. Они поднимались на задние лапы, и так как будка была от земли где-то в пределах метра, то доставали до фанерных стен и когтями обдирали их. То же самое проделывали и с досками пола, что меня беспокоило больше всего. Что там тех досок – 25 миллиметров!

Но днем не выли – и то хорошо. Дрались клубками, рычали, но не выли.

Самой страшной была вторая ночь. Прямо с вечера, часов с семи, начался штурм Здесь было все: и лязганье зубами, и обдирание стен, и вой, и драки. Все это шло беспрерывно. Психическая атака. Я сам стал, как зверь, за эти сутки, и только разум удерживал меня, чтобы не выскочить с топором в эту темень. Меня охватило отчаяние, и я не знал, что делать. Особенно донимали вой и царапанье по металлическим частям будки, колесам, раме.

И тут, как бы не показалось это сегодня глупым, я вспомнил о гармошке. Нашел ее в темноте, сел на нары и запел. И, что вы думаете, я начал? «Наверх вы, товарищи, все по местам». Не зря меня потом во флот призывали. Да, это был именно «Варяг». Потом я еще много песен спел – и современных, и народных на русском и украинском языках. Дошло до того, что пропел гимн Молдавской ССР – естественно, на молдавском, он по-другому и не пелся, и пионерскую песню «Пэшим войос пе каля ынсорите».

Наверное, я пел в каком-то экстазе, потому что вдруг остановился… от тишины за окном. Ни воя, ни раздирающего царапанья не было. Я сидел в абсолютной темноте на нарах, держал в руках гармонь, а в ушах звенела тишина. Абсолютная. «Ага, – думаю, – не понравилось! Или наоборот, понравилось! Так нате вам еще!»

Я снова начал, сперва лихорадочно, а потом все более спокойно играть и петь. Спел зверям несколько, наверное, сотен частушек, причем в натуре, не стесняясь выражений. Если бы волки понимали наш язык, они бы падали со смеху, а женские особи от стыда, конечно, поуходили. Я не знаю, сколько времени играл. Вначале мне было жарко, затем начал бить озноб. Наконец, я лег в «постель», не раздеваясь, укрылся матрацем и в этой дикой тишине заснул. Снились мне Москва, Слободзея и что-то еще приятное. Но в конце привиделось нечто ужасное: огромный красный волк лупит какой-то медвежьей лапой по фанере и кричит: «Бала (пацан, мальчик – по-казахски) открой, бала, открой…»

Я размежил глаза, был уже день. Кто-то бил по двери и кричал: «Бала, открой!». Не сразу понял, что к чему, потом отошел немного, снял крючок. Открываю дверь – слава Богу!

Прямо перед дверью, верхом на черном жеребце- сам Утеген, хозяин аула на урочище Майстренко. Легендарный Утеген, который в прошлом году убил 50 волков и получил машину «Победа» за сданные шкуры. За одну шкуру волка тогда платили 500 рублей. Утеген брал волков без ружья. Его бешеный, обученный с детства жеребец, если видел волка, обязательно догонял его и забивал передними ногами. Утеген помогал ему толстенной камчой (плетью) с вплетенным на конце свинцовым шаром.

И вот эта легендарная личность рядом со мной! «Я тут тебе малахай (лисья шапка-треух) привез, был в Анастасьевка, там сказали – ты здесь был, долго нет. Холодно в картуз. Бери малахай. Тут еще маржа (жена) шуджук (конская колбаса) и кумыс тебе передал, бери, – важно выдавил из себя Утеген и добавил, – давай, цепляй етот будка, все грузим и поедем к нам, шайку попьем. А у тебя, вижу, гости были», – и он показал камчой на подранные стены будки и щепки от крышки котла «Так это от тебя они гуляли, я одного взял», поперек седла позади седока был перекинут крупный волк, забитый, видимо, конем и хозяином.

«Какой у него голос, – не к месту подумал я про волка, – возможно, это он был запевалой среди моих незваных гостей?»

Мы подцепили к трактору будку, погрузили котел, бочки, и я поехал сзади Утегена к нему домой, хотя мне было нужно в обратную сторону.

На Майстренко меня радушно встретили жены Утегена, старая и молодая (под видом племянницы у него тогда жила), напоили, накормили, дали на дорогу мяса и крута (сыра) и выпроводили. И все благодарили, благодарили.

Чтобы у читателя не возник вопрос, почему они меня так благодарили, в том числе и Утеген, когда вроде бы должен я их (его) благодарить за спасение. Это была давняя история. За пару лет до этих «волчьих» событий, я, как обычно, до уборки работал на тракторе. Как-то летом приехал в понедельник, после Троицы, в бригаду. Весь разбитый – мы в районе в волейбол играли, потом обмывали победу, потом я на своем уникальном однопедальном велосипеде 18 километров добирался до бригады. Ночь не спал. Думал: «Договорюсь со сменщиком, пусть до обеда поработает». А он оказался вообще не способным ни к чему. Что делать, пошел к трактору. Подходит Пономаренко (бригадир): «Я бачу шо тоби важко, так е така добра робота сьогодни. Там хлопци залеж хотилы пахать, ще з вийны нэ пахана, а на ней курай такый за стильки рокив сбывся, шо нэ можуть ничого зробыть. Плугы забываются враз, хоч зубамы выгрызай з ных той бурьян. Быры сцэпку своих борон, чипляй их на трос от волокуши и изжай туда, будэш стягувать и зразу палыть. Мы так ужэ робылы. Чисто як у хати получаеться. Там у тэбэ, правда, Генка трубку потиряв от бензобачка до пускача. Цэ чипуха, хай тэбэ Клим Питько товкнэ на С-80, завыдэш и до вэчира нэ глушы! Давай с Богом. А щоб вэсэлишэ тоби було, дам прыцэпщика-практыканта».

Так я и сделал. Завели меня буксиром, подцепил на трос сцепку борон в одну плашку (один ряд), и поехали поджигать. Конечно, зрелище! Идет трактор, метров 30 трос, затем сцепки с боронами, и гора курая (перекати-поля) горит! Как подует ветер в сторону трактора, так не надо на сковородку сажать. Сложности особой нет, только жарко и очень опасно.

Смотрю я на практиканта из училища, это как раз был сын «племянницы» Утегена – Уразбай. Такой юркий парнишка, почти мой ровесник. Я ему говорю: «Ты на тракторе ездить умеешь»? «Конечно, – отвечает, – уже год проучился, скоро экзамены и все». «Тогда, – говорю, – езжай до конца загона. А я несколько минут посплю, не могу, жарко, не спал, тяжело. А на краю – разбуди, я развернусь, и снова поедешь». Он с удовольствием поменялся со мной местами и запел какую-то песню по-казахски. Я осмотрелся кругом, вроде все нормально, и мгновенно заснул. Не знаю, сколько минут я проспал, но что-то подбросило меня. Очнулся – трактор стоит заглушеный, Уразбая нет, кругом огонь. Язык пламени выбивается из-под радиатора.

Первая мысль была мгновенной: «У меня же нет трубки бензобака, не заведу!» Прыгаю из кабины. «Бежать! Куда? А трактор?» В голове одно, а руки делают все сами: в стеклянном отстойнике есть бензин, снял отстойник, в кармане сложенная под табак газета, из нее – кулек, и в штуцер карбюратора. Туда же залил бензин. Выключил скорость, трактор заглох на скорости. Бендекс пускача вниз, выключил муфту. Шнура – нет. Ремень с брюк, резкий рывок – взревел пускач, через секунду завелся горячий и уже горящий двигатель.

В кабину. Надо сдать назад, ослабить трос. Не выходит палец прицепной серьги, там вместо обычного стоит палец гусеничный. Выбил его. Трос в руку толщиной, резко сжимается, бьет по ногам. Падаю. Горю. Нет сил встать. Доползаю до кабины. Не знаю, как влез. Включаю пятую скорость – и с места влево, на уже чистое поле.

Вышел на чистое, трактор горит, бегу рядом, на ходу монтировками, чем попало, сбиваю с него горящий бурьян. Через несколько минут потушил, успокоился и тогда вспомнил про Уразбая. А он стоит на другой стороне балки, я туда не могу перебраться, догнал бы, точно задушил. Оказалось, что когда он подцеплял трос, потерял заводской палец от прицепной серьги и вставил, что попалось под руку. Новый палец нагребал под себя курай до тех пор, пока не забился весь низ под трактором. Бурьяном выжало рычаг муфты сцепления, и трактор сам остановился.

Уразбай есть Уразбай. Вместо того чтобы меня разбудить, он заглушил трактор и убежал. Ветром огонь подогнало к трактору, еще минута-другая, и я бы эти строки не писал. Но есть Бог на свете, не допустил.

Я никому об этом не сказал, а Уразбай больше в бригаде не появился. Я уже и забывать стал об этом, но гора с горой не сходятся, а люди…

На следующий год МТС отправила меня в другую бригаду, в другом колхозе. В середине марта я еще с одним трактористом, выехал к новому месту работы. МТС могла направлять механизаторов в любую бригаду своей зоны. Конечно, живущих в селах семейных трактористов и комбайнеров никто не посылал на постоянную работу в другие села, а нас «незамужних» – посылали.

Выехали мы с попутным трактором С-80, вез он цистерну с горючим. Все было нормально. Снег таял, наст проваливался, по дорогам – снежная каша.

Нам не повезло. Сразу за селом трактор провалился с обрыва, уперся носом вертикально в дно балки – и заглох. Левее, метров через двести, другой трактор поменьше (ДТ-54) пытался переехать эту же балку в более пологом месте. Сзади у него были прицеплены большие пароконные сани, лежали какие-то ящики, колеса, стояло человек 5–6 людей. Трактор готовился к переезду, тракторист снимал ремень вентилятора, так как глубина воды или вернее снежной каши была приличной.

Мы закричали, чтобы нас подождали, они услышали. Каково же было мое удивление, когда за рычагами трактора я увидел… Уразбая! Он тоже меня узнал, но как выяснилось, не сразу. Мы прыгнули в сани. Надо было переехать две протоки. В первой сани вошли в воду (кашу) и мы стояли в ней почти по пояс Затем трактор поднялся на твердое место и начал медленно опускаться во вторую протоку. Судя по тому, как он вертикально «клевал» носом вниз, там было глубоко. Сани, прикрепленные к трактору, вздыбились, все, кто в них находился, разом вывалились на твердое место. Я же стоял, вцепившись в прут, стягивающий полозья саней. Трактор начал подъем и меня утопило вместе с санями. И в этот момент увидел, как что-то темное выпало из кабины.

Я судорожно ждал развязки. Трактор почти вертикально потихоньку поднимался вверх, вот-вот собираясь опрокинуться назад, на кабину, на сани, значит, и на меня. Я уже не мог отпустить руки и с ужасом ждал, не зная, чего. «Та-та-та», – захлебывался двигатель, но все-таки преодолел обрыв. Там под низом был камень – это спасло и меня, и трактор. Он упал на гусеницы, со страшной силой подбросив сани со мной вместе вверх, но я все равно удержался.

Трактор пошел вперед по снежному насту, но… в кабине никого не было. Оказалось, что Уразбай, когда трактор начал подниматься на обрыв, испугался и выпрыгнул из кабины. А так как глубина там была по шею, то он нырнул в это снежное месиво и там остался.

Что делать? Трактор едет сам, а Уразбай под водой. Бросаю сани. Снимаю полупальто и прыгаю за Уразбаем. Достаю его, с трудом вытаскиваю к людям на перемычку. Они там с ним занимаются, а я опять прыгаю в воду, перебираюсь через глубокую ямищу, выбираюсь на обрыв и бегу за трактором..

Я много раз по молодости бегал по разным причинам, но тот бег по проваливающемуся насту я запомнил навсегда. Я бежал и плакал, от бессилия. А трактор, потихоньку, на первой скорости шел себе, да шел. Догнал я его на середине поля. Упал в сани, а еще надо попасть в кабину, по насту это не так просто.

Чтобы не утомлять читателя, скажу – развернулся я, снова нырял трактором с санями в ту яму, забрал людей и снова чуть ниже переехал ту чертову, так называемую «широкую» балку. Доехал до соседнего села. Взяли водки, растерли Уразбая и меня, а утром наши пути разошлись.

Вот так Уразбай чуть не спалил меня, а я ему не дал утонуть. Поэтому долгое время и благодарили меня его родственники. Поэтому судьба, наверное, и послала Утегена мне на выручку.

Начало

«Есть, свидетельства», – мрачно отвечаю я и протягиваю ему две сереньких книжечки. Издевательский тон и ироническая ухмылка на лице бригадира выводили меня из себя, но я всеми силами старался сдержаться и, что называется, показаться. Так хотелось работать самостоятельно, не бегать в помощниках-подносчиках. Именно для этого всю зиму проучился. Прошлый сезон был на уборке помощником комбайнера, а когда узнал, что открываются курсы трактористов и комбайнеров при МТС, то записался сразу в обе группы. Мало того, пошел на зиму кочегаром в общежитие, где проходили занятия, чтобы все было при месте. Занимался и работал практически сутками. Закончил с отличием оба курса, получил свидетельства и, наконец, направление в бригаду № 2 колхоза им. Буденного – «на должность тракториста». Так было сказано в направлении. Я с трудом добрался на попутном тракторе за 18 километров в село Джусалы, где размещался указанный колхоз, нашел в мастерской бригадира – и вот теперь он надо мной издевается.

«Ды хто он такой, этот Голубь? – продолжает выступать бригадир, рассматривая подпись начальника отдела кадров на направлении. – Для мине- ён сват – Тимошкин шурин, с поля – ветер, с заду – дым. И чиго ён как раз тибе прислал?»

«Не знаю, – отвечаю я, – он сказал, что от вас была заявка на трех трактористов, вот меня и направили».

«Дык я ж давал заявку на трактористов, а ни на тибе, – бросает в сердцах Иван Рубцов, так звали бригадира. – Ну, куды я тибе дену? Да, было три места. Одного человека на новый ДТ, я нашел, осталось два этих самых места, да не про тибе. Колесник – СТЗ, ще довоенный, уже зиму стоит, да Ахмед на С-60, тоже довоенном, уже почти год сам отдувается. Ты знаешь, что такое ЧТЗ С-60?» «Видел». «Вот то-то и оно, што «видел», – опять в сердцах говорит Рубцов. – Ну, да ладно, пойдешь пока на ремонт, а там поглядим, куды тибе опридилим».

Бригадир не знал, что мне в августе будет только пятнадцать, что в отделе кадров, в связи с катастрофической нехваткой механизаторов, значительным поступлением новой техники и очень серьезными задачами по освоению новых земель по зоне нашей МТС уже в текущем году, мне просто приписали в личный листок два года. Благо, паспортов на селе в то время не выдавали, метрического свидетельства у меня не было, а большую массу архивных документов, в том числе и по году моего рождения, унесла война. Так что сверять данные было не с чем, да и никто в этом заинтересован не был. Пацан на вид крепенький, трактор и комбайн знает, курсы прошел, сезон отработал, что еще надо. Дописали пару лет в трудовую книжку, как было указано в комсомольской путевке, выданной в Кишиневе, чтобы с профкомом не было проблем – и за работу, молодой механизатор.

Сегодня иногда смотришь на 16—17-летних ребят – и своих, и чужих – и видишь, насколько они инфантильны или не подготовлены к самостоятельной жизни. Никому и в голову не придет вверить кому-то из них трактор, тем более комбайн. Вспоминаю, как встретил свое пятнадцатилетие за штурвалом комбайна, и никак не могу даже представить себе кого-то из нынешних сверстников в этой роли. Настолько изменилось время, и изменились люди. Не могу делать какие-либо выводы, лучше стало или хуже, просто фиксирую ситуацию, было – стало.

Так вот, ничего этого, тем более будущего, бригадир тогда не знал, а то не посмотрел бы ни на направления, ни на мои «дипломы» и просто не стал бы со мной разговаривать.

Ну и, слава Богу, что не знал.

Через колхозного бригадира полевой бригады, Рубцов нашел мне в селе угол. Напротив колхозного двора жила семья немцев – выселенцев с Украины. Муж с женой лет за тридцать и мальчик-дошкольник.

Полевой бригадир в моем присутствии довел до сведения хозяйки условия моего постояльства. Я буду у них ночевать, они мне будут варить еду и стирать постель. За это хозяйке станут начислять по полтора трудодня в день. Продукты можно брать за мой счет в колхозной кладовой. Время проживания – сколько будет надо.

С этого момента, собственно, и началась моя самостоятельная жизнь. Днем я вместе с другими механизаторами нашей бригады готовил к посевной технику, а ночевать приходил на квартиру. Дом у

Байеров (такой была фамилия моих хозяев) был, как и большинство сельских домов того времени, обычной глинобитной мазанкой без крыши, имел стандартную для степных буранных мест форму буквы «г», где стойку представлял сам дом, а перекладину – сарай для животных и птицы. Сараи в тех местах обязательно соединялись внутренней дверью с домом, чтобы во время снежных заносов не было проблем по уходу за скотом. Временами, в снежные зимы, такие мазанки задувало полностью, и не раз, блуждая в буран, въезжали на крыши-потолки и проваливались внутрь, как трактора, так и конные сани.

До пятидесятых годов большинство домов в старых степных селах были однообразными и небольшими – в две, максимум, три комнаты. Отапливались одной печью, хорошо утеплялись, так как морозы за сорок градусов, да еще с ветром, там были не в диковинку. Стояли в селах (в каждом по-разному) по несколько домов под крышами, как правило, жестяными. В таких домах в прежние времена жили наиболее богатые из сельчан. Еще до войнытакие дома были реквизи-рованы, и в них разместились конторы да учреждения. А если какие и использовались под жилье, то, как казенные квартиры.

В доме моих хозяев было всего две комнаты. Одна, поменьше, служила кухней-столовой-гостиной. В другой, побольше, собственно и жили хозяева. Мне выделили деревянный топчан на кухне. Днем он использовался как скамейка, а после ужина и мытья посуды на него стелили постель. Хозяева уходили к себе, а я оставался на ночь один. Словами этого не объяснить. Человеку надо вначале сделать очень плохо, а потом чуть-чуть улучшить ситуацию, и он будет доволен. Так и у меня. После общежития, где в одной комнате с тобой, живут еще десять храпящих и гремящих по ночам, разновозрастных мужиков, где воздух насыщен парами пота, перегара, запахами хрустящих портянок и взвешенных неароматизированных частиц, до такой степени, что хоть нарезай его пластами; где по ночам на голову падает невысохшая с осени штукатурка и ни один вечер, тем более в выходной, не обходится без драк, скандалов-выяснений, где по утрам в коридоре очередь к однососковому умывальнику, замерзшему наполовину, а без очереди можно умыться только снегом, где ни за что ни про что можно получить по голове пустой бутылкой или еще чем-то в полумраке длиннющего коридора, освещаемого одной тридпативаттной лампочкой и то лишь до двенадцати ночи, тихая кухня казалась мне райской обителью.

После обычных общежитейских «прелестей» тишина и спокойствие в «моей» комнате несколько первых дней даже не давали мне спать. Потом привык, зато появилось другое.

В первый же день хозяйка пошла в колхозную кладовую, получить для меня продукты. Как оказалось, кроме муки и соли, из съестного больше ничего. Столовой в колхозе не было, из приезжих – один я, люди в поле не работали, значит, и скот на мясо для хозяйственных нужд зимой почти не забивали.

Рядом с нашим домом находился небольшой магазин, там можно было купить какие-нибудь мерзлые консервы, но я зиму проучился, да еще проработал три месяца кочегаром, где зарплата еще ниже, чем на ремонте, так что денег у меня даже на курево, не хватало, что уж там говорить о дополнительном питании. Поэтому уже со второго дня пришлось перейти на супержестокую для моего растущего организма диету: хозяйка с утра варила мне трехлитровый казан постных бесформенных галушек. Вода, соль – и в этом растворе – галушки, без зажарки. Варила один раз. Вталкивал в себя эти галушки утром, продолжал есть в обед и доедал вечером. И так каждый день.

Я не хочу обидеть всех немцев. Многие из тех, с кем пришлось жить, работать и дружить, не были «жмотами». Но мои хозяева, к сожалению, заслужили такое определение.

Через неделю я стал почти членом семьи – утром чистил печь, вывозил навоз из сарая, убирал снег, если заметало, за километр ходил по воду, с двумя ведрами на коромысле, рубил дрова, то есть, делал все то, что мог бы делать один из членов семьи, к примеру, старший сын. Но ни разу, подчеркиваю, ни разу они не пригласили меня за стол. Кушали они тоже не так уж шикарно, но борщ, часто с мясом, соления, молоко, сметана были у них всегда.

Самым непонятным и обидным для меня было то, что когда они рассаживались за столом, я тоже находился в кухне и сидел рядом на топчане. Они ели, не замечая меня. Потом муж с сыном уходили, и тогда хозяйка накладывала мне мои галушки. Так продолжалось все время, пока я у них квартировал. Мою помощь по хозяйству они принимали как должное, не требующее какой-либо благодарности. Хозяин даже контролировал мою работу, правда, не делая никаких замечаний.

Позже появилась еще одна проблема. Был уже март, стало теплеть, поутихли бураны, и мои хозяева по воскресеньям начали ходить за 12 километров в бывшую свою резервацию, на рудник Батамшинский, молиться. Организовалась там какая-то секта, появился молельный дом. Да пусть бы ходили хоть в три секты, какое мне дело. Но. Не знаю, какие там у них ценности были, и не знаю, за кого они меня принимали, но, уходя с утра молиться, они запирали дверь на замок, оставляя меня на улице.

В первый раз ушли часов в десять. Я взял гармонь, пришли несколько ребят и девчат, поиграли, поговорили. Все хорошо. К обеду начало подтаивать, но после двух-трех часов потянуло холодом. Молодежь разошлась по домам обедать и греться, а мне-то идти некуда. Какая там гармонь – пальцы и на руках, и на ногах сводит! Даже ненавистных галушек не похлебаешь – замок. Хозяева пришли часов в пять, когда уже стемнело.

На следующий выходной – опять – то же, и на следующий – так же. И хотя я стал брать с собой на улицу хлеб, это не улучшало ситуацию – по выходным я оставался голодным и промерзал насквозь. Не хотелось говорить бригадиру – думал, скоро уже выйдем в поле, буду жить в бригаде, и все эти «концерты» закончатся. Однако весна затягивалась, уже было начало апреля, а холод не уходил. И меня, наконец, прорвало.

После четвертого молитвенного похода, я решил пожалеть себя и прекратить эти издевательства.

Жил я в квартирантах уже больше месяца, знал, где и что находится. По утрам, управляясь со скотом, набирал в закроме зерно и видел запасы сельских «деликатесов» моих хозяев. Над зерном вдоль стены висело восемь копченых окороков, задрапированных в марлю, а снизу на полке стояли десятка полтора кувшинов и банок со сметаной. Лампочки в закроме не было, свет едва проникал через вмазанное в стену стекло размером с ладонь, так что там и в самый светлый день царил полумрак. После месячной «галушкиной» диеты и пыток холодом по выходным, я стал все внимательнее поглядывать и на окорока, и на кувшины.

В один из очередных выходных, когда все мое существо буквально застыло, я решился. Дверь дома – на замке, а дверь сарая – на крючке, изнутри. Ножом открыл крючок, закрывающий изнутри дверь сарая, зашел в дом, немного отошел от холода и направился в закром. Выбрал в дальнем углу окорок, отрезал приличный кусок, налил кружку сметаны из кувшина, долил туда молока из неполной банки, очень оперативно все это оприходовал, полежал на топчане, а примерно за полчаса до обычного возвращения хозяев таким же путем вышел с гармошкой на улицу. И сразу показалось, что и жизнь хороша, и жить хорошо. Пришла к вечеру молодежь, даже потанцевали. Я и не заметил, когда появились хозяева, играл, пока меня не позвали на те самые злополучные галушки. Кстати, с тех пор, я галушки, а также клецки и прочая, не кушаю – я их видеть не могу. Так они меня достали.

Ну, а тогда, после моей первой вылазки в закром, в монотонной жизни появилось разнообразие. Каждое утро, ухаживая за скотом, я попутно отрезал кусок окорока, брал с собой хлеб и на обед не приходил. И зачем мне были те клейкие галушки, когда я имел кое-что получше. …..

К счастью, подходило к концу мое квартирование. Вот-вот бригада должна выйти в поле, и на вопросы хозяйки, почему не хожу на обед, я каждый раз находил какие-то отговорки. Так продолжалось еще некоторое время, но за две недели окорок закончился. Остались от него только темно-коричневая шкура, чистая белая кость и марля.

Для придания окороку видимой формы пришлось приладить несколько деревянных палочек-распорок. Обернутый марлей муляж внешне был очень похож на то, что раньше значилось окороком. По моим расчетам, очередь для его использования должна была подойти примерно к осени. Значит, время еще оставалось…

Хотя я заработал в этой семье не на один окорок, но этот случай преследовал и смущал меня долгие годы, пока, наконец, благополучно не завершился. Мы к этому еще вернемся, в конце этой были.

А в тот год, в середине апреля, мы, наконец-то, вышли в поле. Слава Богу, закончились унижения, переохлаждения и «галушкины» диеты. Настала пора определиться и с моим местом работы.

Как-то утром бригадир подозвал меня и повел на смотрины. «Вот они стоят, как раз рядом, наши гвардийцы: один колесник – СТЗ, другой – ЧТЗ, С-60, – показал рукой бригадир. – Мы их тут подлатали немного за зиму, будут робить». Возле гусеничного С-60 кружился чеченец Ахмед, парень лет тридцати, под два метра ростом, с иссиня-черной щетиной на лице и разбойничьим внешним видом. Мы с ним уже познакомились во время ремонта сельхозмашин. Ахмед, увидев меня с бригадиром, приветливо закричал: «Слушай, Василь, давай ко мне напарником, машина звер, еще на фронте тащила болшой пушка. А как поворачивает на месте! Пилотку земли в люк, где фрикцион, высыпешь, так он, как молодой крутится!»

«Ды ладно, ладно, Ахмед, – осадил его Рубцов, – не пойдеть ён к тебе, и ты знаешь почему. А ну, заведи свой тягач, пусть пацан посмотрит, как это делается» – добавил он.

Ахмед проверил, выключена ли коробка передач, взял с площадки довольно приличный лом и пошел с левой стороны заводить свой трактор.

Чтобы читатель представил себе эту технику, дам небольшую характеристику. Трактор Челябинского завода «С-60» был первым из серии тяжелых тракторов класса пятитонников. Имел четырехцилиндровый двигатель, работающий на лигроине – это горючее между керосином и бензином. Без кабины. Прямо возле тракториста, с левой стороны, крепилась двухсотлитровая бак-бочка с тем самым лигроином. Ходовая часть у этого трактора и система управления были удачными и практически неизменными переходили потом в другие модификации – уже дизельный С-65, затем С-80, С-100, и даже Т-130.

Но была у этого трактора одна (кроме прочих) очень неприятная особенность – он заводился ломом. Да, обыкновенным металлическим ломом Прямо в метре от сиденья тракториста находился открытый огромный маховик с отверстиями под лом. Тракторист вкладывал его и резким движением проворачивал маховик. Новых таких тракторов я не видел, а те, которые пришлось, никогда с первого рывка не заводились. Иногда приходилось десятки раз рвать руки и сбивать пальцы, пока двигатель, наконец, начинал реветь. Нередко, в силу различных причин, двигатель «бил назад», тогда лом, вырываясь из рук, летел смертоносным оружием в противоположную сторону, и горе было тому, кто вдруг мог оказаться на его пути. Как ни старался Ахмед показать мне класс при заводке, именно в этот раз лом у него из рук вырвало. Минут десять стоял он, сцепив руки и корчась от боли. При таком рывке руки сильно «сушит», это трудно объяснить, и пока сам не почувствуешь, – не поймешь.

Бригадир посмотрел на меня и понял, что больше ничего объяснять не надо. Помолчав, сказал; «Иди, принимай колесник, заправь его, цепляй конную повозку и езжай в бригаду».

Так я стал трактористом, полноправным членом тракторной бригады. «Стальной конь» мне достался уникальный даже по тем временам. В стране их выпускали два завода – Сталинградский (СТЗ) и Харьковский (ХТЗ). Первый работал, как правило, на Восток, второй – на западную часть СССР. Трактора обоих заводов были идентичны – из сплошного металла. Все узлы, колеса, рулевое управление и даже сидение для тракториста на жесткой прогибающейся стальной пластине – все было металлическое. Узлы и агрегаты были простыми, грубо связанными между собой, довольно крепкими и надежными. Двигатель был керосиновый и имел очень существенный недостаток – его шатунные и коренные подшипники были заливными, баббитовыми. Если снову это не было особо заметно, то на моем тракторе, который был на 5 лет старше меня, независимо от вида выполненных работ, приходилось через два дня на третий, обязательно делать «перетяжку». То есть, слить масло, снять поддон картера (чугун-ный на 32-х болтах), затем головки шатунов и убрать специальные латунные прокладки – одну, две и более, где сколько надо, на ощупь, при визуально-ручной проверке плотности посадки шатуна на шейку коленчатого вала. Если поленишься или прозеваешь, хоть на один день или на один стук двигателя – все, работа заканчивалась: в шатуне набивался эллипс, появлялся стук, и двигатель выходил из строя. Надо было или двигатель вести в МТС, или буксировать туда трактор – для заливки, шлифовки и подгонки шатунов. Это уже была целая история, и потеря массы времени. Процедура «перетяжки» была несложная, но препротивная своей частой периодичностью, грязью и необходимостью.

Сколько бы по времени не сливал масло из двигателя, все равно, когда снимешь тяжелый поддон, а затем головки шатунов, противное горячее черное, как нефть, масло, игольчатыми струйками затекает тебе то в глаза, то в уши, то в волоса и т. д. Пока сделаешь перетяжку – весь в масле. Летом еще ничего – можно раздеться, тело легче помыть, а в другие времена года это была хоть и не главная, но проблема. Кабины трактор не имел, а мой «пенсионер» вообще ничего не имел – ни генератора, ни фар освещения, просто более – менее оформленная груда металла.

Заводился, естественно, рукояткой. Конечно, это не лом, как на С-60, но приятного тоже было мало. Я, к примеру, делал это так. Для облегчения запуска двигателя каждый из четырех цилиндров имел специальные заливные краники, туда из бутылки заливался бензин, чтобы ускорить и усилить возгорание горючей смеси. Проворачиваю заводную рукоятку под «сжатие», где-то на положение под 45;, за-тем на свои сапоги одеваю обрезанные по передок сапоги Ахмеда (они были размера 45–46, я их подобрал в мастерской при выезде в поле), потом обеими ногами становлюсь на заводную рукоятку и делаю резкий толчок вниз. Если повезет, – двигатель зачихает, выпустит серию черных колец и заведется. Если не повезет, – получу при отдаче по ногам, или по чему-нибудь выше, или, что еще более неприятно, – отлечу метра на три. Тогда стараюсь быстро подняться, тихонько всплакнуть, чтобы никто не видел, и снова – бензин в краники, ручку на «сжатие», и все по новой, пока не заведу. А что делать – ты тракторист, хозяин трактора, не будешь же каждый раз звать кого-то. Бывало, Ахмед подойдет, чем-то я ему приглянулся, рванет ручкой снизу два-три раза, заведет и молча уйдет. Но это было редко. А так я старался не глушить двигатель целый день, да и некогда было его глушить.

Первая моя работа была примитивно проста, это если со стороны, конечно, смотреть. На одном из бригадных участков из нескольких полей, так называемых «кутов», работали три посевных агрегата, это три гусеничных трактора и девять сеялок. Бригадир поставил передо мной простую задачу – обеспечить подвоз семенного зерна к двум агрегатам, а третий агрегат обеспечивали на паре волов с такой же, как у меня повозкой, двое чеченцев среднего возраста – Аслан и Махмуд. Технология у них и у меня была примерно одинакова. Машина привозила семенное зерно из склада на полевой стан, ссыпалось оно на утрамбованную площадку по видам культур и сортам. Я должен был загрузить ведром повозку с наращенными бортами, чтоб хватило на дозаправку трех сеялок одного агрегата, подвезти семена за 2–3 километра и помочь сеяльщикам быстро пересыпать их в сеялки, потом так же быстро уехать назад, опять же засыпать, привезти уже ко второму агрегату и начать все сначала.

Рабочий день и у меня, и у моих коллег-чеченцев продолжался 24 часа в сутки. Задачи вроде бы одинаковы, но разница между нами была большая. И не только в том, что они вдвоем в два раза меньше меня грузили и выгружали зерна, а в том, что у меня был еще трактор. Они нагрузят зерно, ложатся в повозку и спят, пока волы не привезут к месту работы. Трактор с сеялками подъедет, их разбудят, и все нормально. Мой же конь, сам не ездил, этой грудой металла надо было управлять, делать ему технический уход при пересменах (агрегаты, работали по 12 часов и менялись утром и вечером в семь часов), на которые отпускалось по часу времени, каждый третий день делать перетяжку, о чем я уже говорил, и так далее. Темными ночами, мои коллеги-семеновозы, полагаясь на интуицию своих волов, так же спали при переездах туда-сюда, как и белым днем, а мне, без света, в кромешной тьме, по буграм и балкам надо было довезти неустойчивую повозку с зерном и, не дай Бог, его просыпать. Вначале я заикнулся бригадиру, когда же, мол, спать буду. Он, не раздумывая, выдал: «Ишо молодой, спать будешь на пенсии, подумаешь- какой-то месяц помотаешься, ничего с тобой не сделается. А спать будешь, пока агрегаты будешь ждать».

Ко всему привыкает человек. За время моей первой посевной я научился спать по 5—15 минут, мгновенно засыпая и мгновенно просыпаясь. Вначале, тело гудело от круглосуточной беготни с полными зерном ведрами, но постепенно втянулся в это однообразие. Иногда в обед, когда не надо было делать перетяжку, даже играл на гармошке по нескольку минут, ублажая своих коллег-чеченцев, страстно почему-то любивших русские песни, бригадную повариху и сторожа, старого оренбургского казака – деда Ивана Синицу.

За месяц мы отсеялись, без особых неприятностей. Был, правда, случай, когда я чуть не рассорился с Асланом и Махмудом, но все обошлось. В принципе мы мирно сосуществовали, но, честно говоря, был один момент, который меня раздражал. Дело в том, что уже после пересмены, перед заходом солнца, они стелили на одном и том же месте, у старого сурчиного холма, одеяло и молились, довольно долго. Я ничего не имел против, но в связи с этим нарушался общий ритм работы в поле, и мне приходилось делать лишний рейс в повышенном скоростном режиме. Пока они молились, «их» агрегат приходилось обслуживать мне. Посевная ждать не могла. Чеченцы относились ко мне, как к пацану, и считали мое старание в порядке вещей. Я тоже старался не придавать этим вечерним издержкам особое значение, но однажды они молились очень уж долго. Не знаю почему, но я уже сделал два рейса, весь, как говорится был в «мыле», а они все еще стояли на коленях. Проезжая мимо, я несколько раз специально «прогазовал» двигателем, чтобы хоть чем-то им досадить, и поехал дальше.

Ответ последовал уже ночью. Они подобрали момент, когда я ждал агрегат и, естественно, спал на зерне в повозке (тогда еще зерно не протравливали перед высевом). Собрали целую кучу сухого курая (перекати-поле), сложили его у повозки, рядом с моей головой, подожгли и поехали дальше. Курай горит как порох. Столб огня поднялся в два раза выше повозки. Я очнулся – огонь, с испугу прыгнул прямо в костер, загорелись мазутные брюки. Хотя быстро все потушил, но было очень неприятно. Сидел на пашне и слышал удаляющийся прямо-таки животный смех «воловиков».

В принципе, «долг платежом красен». Где-то перед утром, часа в четыре, когда от бессонницы голова раскалывается, смотрю, спят мои «коллеги». Один вол лежит, другой стоит, а братья (а они таки были братьями) спят в повозке на зерне. Я остановился, с помощью монтировки с трудом поднял лежащего вола и заставил их идти вперед. Метров через пятьсот дорога, огибая поле, выходила прямо к степной плотине, с помощью которой сберегалась до осени талая вода. Обычно возле плотин делались стоянки для скота. Волы на плотину не повернули, они просто вошли вместе с повозкой и зерном в воду, остановились, попили и остались так стоять до утра.

Утром один из ездовых очнулся, сонный сполз с повозки и, очутившись по одно место в воде, с перепугу заорал не своим голосом. Второй от этого рева вскочил и вывалился на другую сторону. Упал плашмя в воду и начал орать, что, мол, тонет, так как не умеет плавать. Ну и так далее. Все это выяснилось гораздо позже из их же рассказов. А в то утро и до самого обеда, я был не рад, что это сделал, так как мне пришлось отдуваться за все и обеспечить работу всех трех агрегатов. Хорошо, трактористы выделили по одному сеяльщику, чтобы быстрее грузить зерно, и мы вышли из этого положения.

Никто не знал, куда подевалась повозка с братьями. А часов в восемь, мы как раз заканчивали пересменку, в приятных апрельских лучах восходящего солнца, можно было наблюдать если не идилличе-скую, то уж очень милую для моего сердца картину: из-за бугра выбежала пара огромных волов в ярме, без повозки, а за ними бежали и лупили их, чем попало, братья-семеновозы. Они гнали их еще километров семь до колхозного двора и часа через два вернулись, но уже с другими волами. Всю вину за нарушение рабочего цикла они возложили на волов и рассказали, что и как получилось (по их версии). Я тоже выразил сожаление по поводу случившегося, а они поблагодарили меня за то, что выручил их с подвозкой зерна. На этом данный инцидент был исчерпан.

Но жизнь в бригаде продолжалась. После окончания основной посевной кампании, по ночам уже не работали. Вечером все уезжали домой, оставались только мы с дедом Иваном. В бригаде мне нравилось. Это тебе не квартира у Байеров. Постоянно свежие газеты, батарейное радио, приличное питание, которое для нас с дедом было усиленным, так как лучшее из того, что оставалось за день, кухарка, племянница деда, оставляла нам на ночь. После первого месяца изнурительной работы, с переходом на выполнение отдельных поручений бригадира, я чувствовал себя прекрасно. Не омрачало мое состояние и косвенное напоминание об уничтоженном окороке – в бригаде появился новый водовоз, и им оказался небезызвестный дядя Вася (так звали по-русски моего прежнего хозяина Байера). «Раз он молчит, – думал я, – значит до «моего» окорока очередь не дошла. Ну и хорошо».

Сторож, дед Синица, потомственный оренбургский казак, принимал участие еще в русско-японской войне 1904 года, затем в – первой мировой и гражданской войнах. Перед глазами у него прошло очень многое. Конечно, он, рядовой казак, воспринимал и передавал все события с точки зрения своего уровня, но мне было интересно его слушать по вечерам, когда мы оставались одни. Иногда он повторялся, но я его не перебивал, а старался слушать, даже думая о своем. С ним мы ставили и проверяли капканы на сурков и лисиц, дискутировали по поводу отдельных газетных статей, которые я ему читал. В общем, весь май жили, как дед с внуком. Даже первую в своей жизни оплеуху я получил именно от деда Ивана.

Проверяли мы как-то капканы. Хитрые сурки не попадались, а в одном оказался еще живой хорек. Ему прижало задние лапы, и когда дед попытался разжать капкан, зверек ухватил его за средний палец. Дед взвыл от боли и закричал: «Робы шо-ныбудь, бо вже сылы нэма тэрпить». Я, долго не думая, достал перочинный нож и резанул по челюсти хорька с обеих сторон, снял его с пальца и тут же получил от деда оплеуху за то, что испортил шкурку. Я и не мог по-другому, хорь извивался, как змея, ну и напоролся боком на нож.

В общем, жизнь у меня вроде бы начала налаживаться. Конечно, в бригаде было скучновато, но я с удовольствием работал, много читал – всю поступающую к нам прессу до последней строчки, слушал радио, радовался за наш кишиневский «Буревестник», который уверенно играл в классе «Б» и даже в тот год стал там победителем. Все вроде было нормально, но однажды, где-то к середине мая, бригадир говорит: «Цепляй сегодня плуг двухкорпусной и пойдешь в распоряжение полевого бригадира, ён хоча картошку коло бригады посадить, для нас же».

Картошку для нужд бригады решили посадить на пяти гектарах рядом с полевым станом. Привезли целую бригаду женщин-чеченок разных возрастов и машину картофеля на посадку. Женщины перебирали картофель, который был прямо из подвала, да еще гнилой наполовину. Крупные картофелины по приказу полевого бригадира разрезали на несколько частей – «на глазок», а клубни помельче – сажали после каждого моего прохода двухкорпусным плугом. Середина мая, тепло, рядом с пашней по целине море разноцветных тюльпанов, работа несложная, что еще надо молодому трактористу! Но смотрю, что-то с некоторыми женщинами странное происходит – сажают, сажают, а потом подбирают ведро самого крупного картофеля, высыпают в борозду и втыкают какую-то палочку. Странная технология посадки, ну, бригадир-то рядом, может, так и положено, по наивности думал я. На том и остановились мои размышления. К концу дня посадка была закончена.

Вечером того же дня я остался в бригаде один, дед Иван что-то занемог и уехал в село, а больше никто и никогда не оставался на ночь в бригаде. Тишина, техника стоит, тепло, при свете керосинового фонаря лежу в будке – читаю.

Только стемнело, слышу – мотоцикл где-то гудит рядом. Полевой стан был довольно далеко от автомобильной трассы, поэтому в бригаду мог заехать или заблудившийся, или кто-то специально. Вышел из будки. Мотоцикл подъехал к картофельному полю, недалеко от полевого стана и остановился. По звуку это был ИЖ-49, один из первых послевоенных советских мотоциклов, довольно простой, но мощный и удобный для пользования. Звук его двигателя с другим не перепу-таешь. На таком мотоцикле ездил на работу наш Ахмед, вызывая у меня хорошую зависть. С мотоцикла слезли двое мужчин и направились к картофельному полю. Я не мог сперва понять, что они хотят делать, но через несколько минут все стало ясно. Стало ясно, зачем женщины днем высыпали в борозду картошку и ставили палочки, как бы отмечая место.

Два мотоциклиста, видимо хорошо зная, где, что и как;, с помощью электрических фонариков быстро находили палочки-знаки, выгребали картофель и буквально минут за десять, набрав пару мешков, отъехали. При развороте луч света от мотоциклетной фары осветил меня, стоящего у входа в будку, на мгновение на мне остановился, и мотоцикл двинулся дальше. Через время «сборщики» подъехали еще раз, а потом еще, но уже с другой стороны поля. Я не спал, потому что обещал деду Ивану подменить его и охранять бригадное имущество, ведь на полевом стане много чего находилось. Охрана полей в мою «компетенцию» не входила. Да и какой я был охранник! Такой же, как и семидесятилетний дед Иван. Раньше охранников ставили не для охраны, а чтобы было в случае чего, на кого вину свалить.

Прошло недели две. На картофельном поле появились всходы. Так как поле было рядом с полевым станом, то все, в том числе и бригадиры, колхозный и от МТС, Рубцов, поняли, что картофеля нам не видать. Огромные черные проплешины зияли по всему полю, а там, где картофель взошел, торчали хилые листочки.

Рубцов подождал еще дня два, а потом на очередной утренней летучке с матом напустился на меня: «Ты, профессор, твою мать, что ты тут насажал?» Он понимал, что я тут не при чем, но на ком-то надо было пар выпустить, и он добавил: «Цепляй плуг, быстренько перепаши этот кусок, а потом возьмешь Ахмедову сеялку, и с Асланом засейте пшеницей. А ты на завтра семян привези, там ешо с полмашины осталось на складе», – обратился он уже к полевому бригади-ру. «Та я казав агроному, шо ця картопля нэ зийдэ, а вин – ничого, мол, пойдет. Вот и пишла!» – сокрушался полевой бригадир.

Весь этот разговор слышали члены бригады. Я выполнил приказ Рубцова, и на второй день поле было засеяно пшеницей. На том, как говорится, официальная часть была закончена. Я не знал, кто приезжал за картофелем ночью, только догадывался. Но дня через два, к вечеру, в бригаду на мотоцикле приехал Ахмед. «Садысь», – показал он мне на заднее сидение. «Куда?» «Садысь, тебе говорят!» В бригаде больше никого не было, спорить с Ахмедом, зная коекакие горские обычаи, было бесполезно, и я поехал с ним в село. Как правило, выселенные с Кавказа чеченцы, в большинстве мест их проживания, в Казахстане и Сибири, жили обособленно. В том же селе Джусалы, о котором идет речь, за пересыхающей речкой была целая чеченская улица с двумя рядами бескрышных мазанок. Там жили только чеченцы. Ахмед привез меня к себе домой, усадил на расстеленную на полу кошму и вышел. В его отсутствие я рассматривал довольно большую светлую комнату. Меня поразило в ней обилие часов. Двое, разных, видимо старинных, висели на стенах, одни, настольные, стояли на окне, другие – на столе. Я сидел на кошме возле спинки большой кровати с панцирной сеткой. На спинке этой кровати, прямо у меня за спиной, висели на желтой цепочке красивые карманные часы. Я взялся за них, чтобы повернуть к свету и лучше рассмотреть. В это время в комнату вошел с деревянным подносом Ахмед. На подносе были вареное мясо, хлеб, соль и бутылка водки с одной рюмкой. «Что, нравытся?» – спросил Ахмед, показывая на часы. «Я просто хотел посмотреть», – смутился я. «Раз нравытся – бэри», – прогремел Ахмед, снимая часы с кровати. «Да не надо, зачем?» – пытался протестовать я. «Бэри, тебе говорят» – опять пробасил хозяин и положил их рядом со мной. Налил мне рюмку водки, сам не стал ни пить, ни есть и предложил покушать, как он выразился, «очень хорошее мясо». Мясо было конское, холодное, но кушать было можно. Я выпил рюмку, немного поел и поблагодарил. «Еще пить будэшь?» – спросил Ахмед. Я сказал, что нет, и кушать тоже больше не хочу. «Тогда раздевайся и ложись на кровать, здесь спать будэшь» – приказал Ахмед и унес поднос.

Ну, думаю, только этого мне не хватало. Никто не знает, где я и как меня искать. Да и кому я в принципе нужен. Зашел Ахмед: «Ты чего не раздеваешься?» «Мне надо в бригаду, – сказал я, ни на что не надеясь, – я деду Ивану слово дал, в бригаде же никого нет». Ахмед был из понятливых. «Тогда поехали», – бросил он мне. Пока доехали к полевому стану, совсем стемнело. Ахмед высадил меня и уехал, ни слова не сказав больше, а я обошел полевой стан, зашел в будку и до утра читал книжку, так как заснуть не мог – в голову лезли всякие мысли. Немного жалко было подаренных Ахмедом часов, которые так на кошме и остались. Забыл я их просто.

Через несколько дней, вечером Ахмед приехал опять, уже вдвоем с братом. «Василь, – медленно проговорил Ахмед, – дай мне свой трактор, хотим съездить на нем на 305-й разъезд, дэло есть». «Да вон он стоит вместе с повозкой – я как раз сегодня перетяжку сделал, заводи и езжай», – говорю.

Они уехали, а я влез на крышу будки, забросил туда постель и устроился на ночлег. Там одному безопасней, и сверху все видно. Рядом со мной огромный гаечный тракторный ключ, как оружие обороны, так что можно быть спокойным.

ДОЛГО не спал, уже не от беспокойства, а от интереса: дело в том, что назавтра вызывали в МТС. По рации передали, что пришла партия самоходных комбайнов, сажать на них особо некого, с людьми в то время было и так не густо вообще, а с комбайнерами тем более. Диспетчер МТС сказал по рации, что приказом я перевожусь во 1-ю бригаду колхоза «Красное поле», вместе со мной туда направляют новый самоходный комбайн, так как там ни одного такого нет и даже прокосы делают сенокосилками. А так как до уборки осталось меньше двух месяцев, то я буду пока работать на других работах и одновременно готовить к уборке комбайн. Он хоть и с завода, но работы с ним еще много.

Лежу и думаю: «Вот три с лишнем месяца прожил в этом колхозе, уже привык… Даже к этой груде черного металла, моему мучителю-трактору и то привык. А дед Иван, как же он без меня теперь будет? Мы с ним, как родные, дед с внуком стали». Он напоминал мне чем-то моего деда Гаврю, оставшегося в Слободзее. Такой же степенный, неторопливый, ответственный и вообще хороший.

Слегка попереживал за то, что отдал трактор Ахмеду на ночь, ведь я еще не сдал его по акту. Ну, Ахмед парень серьезный, – подумал я, засыпая. Проснулся от выпавшей перед восходом солнца росы. Первым делом – где трактор? Стоит он, миленький, на своем месте, вместе с повозкой, значит, все нормально.

Утром я передал помощнику бригадира трактор, поблагодарил всех за помощь, так как каждый из трактористов, да и бригадир, никогда от меня не отворачивались, кто крутнет, кто толкнет, кто покажет, кто подскажет, кто пошутит или в чем-то поддержит. Плакала, глядя на мой узелок с вещами (а все мое было при мне) пожилая повариха. Слава Богу, что не было деда Ивана, я не знаю, как бы мы с ним расставались. Перед самым моим уходом на трассу подошел помощник бригадира. Там, говорит, в повозке книга лежала, наверное, твоя, забери. Книга была библиотечная, из МТС, толстая такая, «Фрегат «Паллада». Я ее понемногу читал месяца три. Сунул книгу в сумку, а сам думаю: «Как же книга в повозке оказалась, ведь Ахмед брал трактор вместе с повозкой, а книга была в будке?».

Еще больше я удивился, когда уже в общежитии МТС, сдавая книгу в библиотеку, чтобы не тащить с собой в другое село, машинально полистал ее (нет ли там старых писем) и обнаружил в середине аккуратно сложенную большую еще 50-х годов, сторублевку…

Года через два, когда чеченцам разрешили выезд на Кавказ, я встретил на вокзале в Орске младшего брата Ахмеда, он с семьей уезжал в Чечню. Разговорились, Ахмед, оказывается, со стариками уехал раньше, все чеченцы до единого из Джусалы выехали. И брат разоткровенничался. Когда брали у меня трактор, вчетвером действительно ездили на 305-й разъезд. Из Орска на Кандагач шла одна колея, и поезда разъезжались только на таких специальных «разъездах». Так вот, за 20 минут, пока поезд стоял в ожидании встречного, они успели снять с нового комбайна «С-6» двигатель (хороший был двигатель, с приводным шкивом, хоть воду качай, хоть пилораму включай или еще что-то подсоединяй и работай). До утра эта четверка успела продать двигатель одному из колхозов соседнего района за 2000 рублей, а к утру трактор вернулся на место. Скорее всего, вложенная в книгу сторублевка была моей «долей».

Во всей этой обычной жизненной истории было еще и продолжение.

В 1967 году, райцентр нашего Ленинского тогда района, перенесли в поселок Батамшинский. В силу необходимости, я, уже главный экономист и парторг колхоза, был вынужден ездить туда очень часто. И каждый раз мой путь пролегал через село Джусалы. Оно как раз стояло между селом, где я жил, и райцентром. И всякий раз я проезжал мимо дома тех Байеров, где квартировал много лет назад, в период моих первых самостоятельных рабочих шагов. И каждый раз меня мучила мысль о злосчастном окороке, уничтоженном по нужде в то далекое время.

Как-то я все-таки решился к ним заехать. Хозяина не было дома. Поседевшей хозяйке я почти полчаса объяснял, кто я такой, пока она с трудом меня вспомнила, как будто у них были сотни квартирантов. Я понял, что заводить разговор с такой «памятливой» хозяйкой о случае многолетней давности – бесполезно. Она не пригласила меня в дом, и я не стал больше задерживаться. Правда, через некоторое время, в случайной беседе с племянником моих Байеров, Вильгельмом, который работал агрономом в одном из колхозов нашего района, мы заговорили о его родне из села Джусалы. Я спросил, не слышал ли он что-либо о пропавшем окороке, может, какой-то разговор был. Вильгельм сказал, что слышал о чем-то подобном много лет назад. У дяди крысы или хорьки полностью съели один окорок. Только шкура и кость остались. (Наверное, мои палочки-распорки к осе

ни выпали при сжатии кожи). У меня отлегло от сердца. Значит, на мне обвинение не висит. Ну, и ладно. Может, это и было справедливым завершением того мелкого случая.

Водка

Это даже не слово – название, не просто понятие, это глыба какая-то раздавливающая род человеческий, сшибающая с ног, лишающая многих разума, это источник многих бед и в то же время зависимо-привлекательная влага, способная согреть и возбудить, собраться и объединиться, забыться и отключиться. И все это она – водка. Наша русская водка. Слово это без перевода знают во всех странах мира, и ассоциируется она тоже везде с именем Россия. Ну что тут поделаешь, такие уж мы удачливые в этом деле. И никакие там шнапсы, виски и джины, рисовые, бамбуковые и иже с ними «водки», не идут ни в какое сравнение с нашей водкой, так как они годятся в лучшем случае на полоскание горла (не нашего) или ступней ног.

Должен поделиться многолетними наблюдениями и собственными выводами – пока даже в России была одна водка (максимум две – одна почище), то и была водка. Как появились многие десятки видов, водки настоящей не стало. Не стало потому, что государство, явно не бесплатно, отдало свою монополию на производство водки в частные руки, в большинстве своем, руки мошенников и фальсификаторов. И ему, государству, если мы хотим иметь настоящее государство, эту монополию надо будет вернуть себе обратно. Не придумывать идиотские «сухие законы», а делать хорошую водку, но без посредников. Если уж есть в этом бизнесе прибыль, то пусть идет в наш общий карман. Справедливее будет – все пьем, а потом тоже все накоплениями и пользуемся. А то, как лечить последствия водки – так государству, а как барыши иметь – так частному водочнику.

Ну, это тема для высоких инстанций. В нашей стране, которую считают пропитой насквозь, где люди пьют во много раз чаще от горя, безысходности и невостребованности, есть что рассказать, связанное с водкой. Перестанут пить – вспомнить будет нечего, да передать потомкам. Недавно два мужика стоят в баре, пьют, один другому говорит: «Слышал, опять водка подорожает», второй отвечает: «Да, нам-то что, мы уже попили, детей жалко!» Не пугает нас ни цена, ни отрава – все равно, живешь – пить хочется, выпьешь – жить хочется!»

Покажу для истории, одно невеселое фото (случай) из ащелисайской, жизни, прошлых лет, связанный с этой темой – Водка.

31 декабря 1957 года. Предновогодняя ночь. Все общественное кругом закрыто. Открыта только наша сельская столовая. Собственно, кухня не работает, открыт только буфет, но там брать нечего. Все помещение столовой забито людьми. Люди эти – мужчины нашего села Григорьевка. Почти все мужское население села, без детей до 14 лет и стариков старше семидесяти.

В столовой негде повернуться, на улице страшный буран. А в селе нет водки. Нет водки абсолютно, и уже неделю. Да и вина тоже. Хотя кто там в наших краях, вино будет пить, под Новый Год? больные какие-нибудь, но и вина нет. Нет в магазинах даже никакого одеколона. В общем, Новый Год, а мужикам, да и всему сельскому люду, хоть ложись и помирай или переноси праздник. Буран бушевал уже несколько дней, люди никуда не выезжали, никаких запасов питья не делали. Кто думал, что к Новому Году такая беда случится? Утром по селу прошел слух, что на станцию Ашелисайская (7 км) пришел вагон водки, и туда выехала сельповская машина. Эта радостная весть и заставила мужчин села собраться в столовую, после работы, часам к пяти вечера. Столовая вообще-то, работала до восьми.

За первые три часа посетителями было все выедено и выпито, делать-то нечего – на улице темно и страшный буран. Обычный и привычный предновогодний буран 31 декабря. Ежегодно по району в этот день замерзают в степи десятки человек, в основном молодые люди, школьники, студенты, которые из городов по железной дороге, пересекающей район, приезжают, а потом пешком пытаются к Новому Году попасть домой в села, а попадают совсем в другое место.

Водопровода в столовой тогда еще не было. Возбужденные ожиданием посетители заказывали чай, кофе, кисели всякие, пока не выпили весь запас воды на завтрашний день, кастрюлю такую четырех ведерную. Все буквально съели, что было на кухне. Потом кухня закрылась, ничего съестного не осталось. Внимание перешло на буфет. Были выпиты все соки в больших трехлитровых банках независимо от содержимого, даже соки детского питания в маленьких банках, пылившиеся на полках, наверное, со времен освоения целины. Буфетчица, она же заведующая столовой, не могла уйти не только потому, что была солидарна с наполнившими помещение столовой мужиками, она тоже ждала машину с водкой, могла бы взять сразу себе в столовую, может, даже всю машину. Изможденные ожиданием мужики, во-первых, обязательно выпили бы в столовой на розлив, а во-вторых, дали бы ей выручку за месяц вперед. Водка в буфете стоила дороже, да кто бы смотрел в тот день и в то время на цену!

А время шло, ползли какие-то слухи и новости, но машины не было. Никто не расходился. Так как в столовой уже ничего съедобного, кроме буфетчицы, не осталось, а от курева, пара от мокрой одежды и всего сопутствующего в такой обстановке, стало трудно дышать, начали на электроплитке в кастрюле растапливать снег и пить талую воду, потому что обстановка стала невыносимой. Уже девять, десять, уже одиннадцать часов, буран ревет, машины с водкой нет, а дома у мужиков стынут накрытые столы, а семьи и гости тоже в неведении, ждут. И нет ни у кого мобильного телефона (горькая шутка). Дома у мужиков уже не знают, что и думать – а может, взял водку, да напился и упал где-нибудь! Думай что хочешь. А в 12 часов ночи свет потушат, хотя вроде бы обещали дать Новый год встретить и на час продлить освещение. А в столовой напряженно ждали, это надо пройти, чтобы понять, как тогда, на каждый стук, на каждого вновь входящего, устремлялись сотни горящих глаз и тут же разочарованно затухали.

И наконец, где-то в половине двенадцатого в столовую ввалились два больших клубка снега. Один из них был завторг сельпо, Лынник Федор, второй – водитель той машины, что пошла за водкой, Николай Цокур.

Они рассказали, что водку получили, полную машину. Связи не было, чтоб в МТС попросить трактор, поэтому выехали сами, буксовали, копали, толкали и в конце концов застряли окончательно. Бросили машину в степи, где-то на полдороге от станции. Утром возьмут трактор и в селе будет водка. Пришлось всем расходиться.

На второй день погода успокоилась, завезли в магазин водку, и не одну машину. Инцидент подзабыли. Но, как выяснилось позже, в тот день не все пошли по домам. Двое ребят из общежития МТС таки пошли за водкой, надеясь набрать ее на халяву и – побольше. Перед этим, они в столовой заварили пачку чая в кружке и, подчифирившись, двинули на поиск машины. Одного нашли на второй день на сельском кладбище, рядом с его общежитием. Лежал он там долго, снег под ним растаял до грязи. Спасли его, обморозился здорово, но остался жив. А про второго никто и не знал. Да и тот, с кладбища, ничего толком сказать не мог.

В начале апреля, машинист паровоза, который возил по дороге Орск-Кандагач воду, увидел, что из горы снега, возле щитовых снегозаграждений, торчат черные валенки. Позвонил по ж/д связи, те в район, район – к нам. Нашли еще одного любителя, не попавшего на траверс машины с водкой, а буквально в метрах ста, прошедшего мимо. Привезли его как мерзлое бревно, несколько дней лежал он в пристройке сельской больницы. Оказался приезжим из Молдавии, но я его не знал. Всех земляков в районе знал, а его не пришлось.

Вот такой печальный финал водочного ожидания. Часто водка выступает в виде гири на весах жизни, где на второй тарелке весов, лежит сама жизнь. И не только по данному примеру, а и вообще.

Конечно, напиток наш, русский, и приятно иногда, под что-то, да с хорошим кем-то, поднять рюмку этого синтеза российской жизни. Ну так это ж, когда надо, а у нас, к сожалению, всегда надо, и – всегда надо – больше, чем есть. Ащелисай – и такое знает….

Немцы в Казахстане

…Должен сказать, что с приходом в наше село свежей «немецкой» волны в сорок первом году, депортантов – поселенцев, жизнь села здорово изменилась, особенно в качественном плане. Немцы привнесли в разные направления сельской жизни, определенный порядок, большую ответственность по отношению к работе и вообще к людям, пришли со своим менталитетом, обычаями и правилами. Они ничего никому из местных не навязывали, они просто жили, как жили всегда, иногда вызывая удивление, недопонимание, а чаще – уважение; их появление селе, если и нарушило что-то уже сложившееся, то только в лучшую сторону.

С немцами у меня были только хорошие, дружеские отношения, несмотря на то, что я помнил пережитые три года фашисткой оккупации, а первые знакомства с отдельными людьми, представителями этой национальности, причем очень разными по всем показателям, у меня начались еще с той поры, когда меня поставили на квартиру в немецкую семью, в селе Джусала; потом вместе работали в бригаде, а непосредственные контакты начались, когда я пришел на время зимнего ремонта техники, в МТС, в осень 1955 года. Здесь сделаю вставку именно об этом годе и этом периоде.

Был у нас в МТС, в бригаде Даниила Георге, помощником бригадира, некто – Фель Иван Яковлевич; его брат, Гуго Яковлевич, работал зоотехником в Кимперсайском подсобном хозяйстве. Именно осенью 1955 года, я впервые увидел Ивана, и запомнил то начало ремонта на всю жизнь.

Идет общее собрание МТС, в мастерской. В президиуме руководство МТС и секретарь райкома партии; был доклад, были выступающие, потом слово взял Иван Фель. Он сказал, обращаясь к директору, буквально следующее: «Ну што это са ремонт! Ни супило (зубило), ни молёток (молоток), и ни епени мать!..». Если бы не стена, секретарь райкома упал бы навзничь, вместе со стулом, рыдая от хохота. А Иван вовсе не собирался говорить хохмы. Он сказал то, как думал…. На следующий год, я работал вместе с Иваном в одной бригаде. Высокий, с огромными мощными (золотыми) руками, честный и высоко порядочный, необычно для немца – почти темнокожий, он был готов всегда придти на помощь и сделать это быстро, качественно и с русскими прибаутками, которых видимо, он сам не всегда понимал полностью, но ему нравилась сама их подача, а где-то и суть.

Так вот меня, в ту осень поставили на ремонт тракторных гусениц. Работа тяжелая, но хорошо оплачивалась. Ну, выбиваю я как-то раз очередной выработанный гусеничный соединительный палец, бью молотом по наставке, неудобно, согнувшись, а палец – не идет….Рядом – слесарный цех. Выходит из него такой небольшой сухонький мужичок, спрашивает: «Как тебя зовут?» – «Вася»– ответил я. «А меня – Иван Иванович»-, сказал мужичок- А ты, Вася приди, я тебе дам тонкий бородок, ты им через отверстие на конце пальца – проворачивай сперва палец в башмаках-траках, так, чтобы он из выработанных гнезд вывернулся, а потом уже – бей. Увидишь – так будет лучше». Когда я так и начал делать, – те пальцы, как пули у меня стали вылетать, даже при не очень сильных ударах.

Меня всегда тянуло к хорошим людям; часто в перерывах смотрел, как работает Иван Иванович Ланг. Хоть снимай инструкционное кино. У него – ни одного лишнего движения, все необходимое – разложено или подвешено под рукой. Высочайший класс работы. Сам видел – он, в примитивных условиях мастерской, ИЗГОТАВЛИВАЛ! – Поршни для пусковых двигателей (они подходили и к мотоциклам ИЖ-49, и были тогда, в большом дефиците). Полностью – отливал, растачивал и фрезеровал сам!.

Рядом с ним, с малых лет работал и учился его сын, Иосиф. Готовил себе смену Иван Иванович. И здесь – еще один чисто человеческий штрих: через пару лет он уехал с семьей, куда-то в Среднюю Азию; так вот зная об этом заранее, он сам, взял к себе в ученики молодого парня, нашего родственника, Ивана Крупского, и таки успел передать ему многое из того, что знал сам, таким образом, оставив часть себя Ащелисаю. А уже другой, заменивший его, русский Иван, многие годы работал в МТС/СРМ, Слесарем с самой большой буквы.

Так сложилось, что живущие в Ащелисае, специалисты – немцы, постепенно разделились на два направления: одни пошли в ремонтники МТС/СРМ (Потрец, Кук, Майер. Ванзитлеры, Вундерзе, Барц, Шарковский, Кригер, Кнор Павел и др.), большинство из них – стали высококлассными специалистами, которых знали не только в Ащелисае.

Другие, с самого начала, и до конца рабочей жизни, работали в колхозе, как правило, механизаторами, будь-то трактор, комбайн, зерноочистительные машины или еще что-то, связанное с механизмами. (Шиц Э., Завервальды – Иван, Кондрат, Юрий, Кнор – Юрий, Яков, Герберзаген, Генцель Петр, Ваншайд, Ламерт, Гольдштейн, Рунковский, Каспер, Ланге, Фердер А., Эпингер, братья Барг, и другие). И эти люди, проработавшие всю жизнь в колхозе, тоже были мастерами в своем деле и об их трудовых подвигах знали уже не только в Ащелисае или в районе, а и гораздо дальше. У многих из них – достойные правительственные награды, например, тот же Шиц Э.Я., имел орден Ленина, высшую нашу государственную награду тех лет, Ваншайд А.Р. – ордена Трудового Красного Знамени и Знак Почета; имели высокие награды и другие механизаторы колхоза, представители этой национальности. Долгие годы и довольно успешно, руководили молочными фермами колхоза – Рунг Христиан, и Функ Франц.

Все работники – немцы, всегда работали качественно, грамотно и быстро, на любых работах. Были дисциплинированы и ответственны. Им можно было, и руководство так и делало, поручать самые сложные по исполнению задания. Единственное, что можно отметить, как замечание, – это традиционный немецкий расчет. В этом нет ничего плохого, просто мы по – другому к этому всегда относились.

Как совокупный пример: Полным ходом идет уборка урожая. На одном поле, работает много комбайнов, косим – напрямую. Я – главный экономист и парторг одновременно, – тоже, в общем строю. И тут есть один интересный момент, – так называемое «соцсоревнование», когда идет борьба за каждую намолоченную тонну зерна.

Кошу я в своей загонке, смотрю комбайн одного из родных братьев (специально не буду называть фамилию) – стоит. Я круг сделал, второй, – он стоит. Ну не могу же я равнодушно косить и смотреть на это. От меня – где-то через две загонки (полосы). Подъехал, спрашиваю – в чем дело. Звездочка рассыпалась зернового элеватора – отвечает. У меня запчастей разных целый ящик, быстро нашли мы ту звездочку, поставили – комбайн пошел косить. Вечером – едем на машине домой, старший его брат – комбайнер, косивший весь день через одну загонку от младшего брата, спрашивает у того: «А ты, чого там стояв сьогодня?». Младший брат отвечает: «Звездочка з элеватора полытила. Спасибо, Андреич дав!». Вот так. Ну что тут скажешь, – это просто человеческие издержки. Бывает всякое, но лишняя тонна, как и дополнительный рубль, иногда, бывают дороже….

Надо отметить, что начиная с середины семидесятых годов прошлого века, начался отток трудоспособного и особенно, немецкого населения, из Казахстана в Среднюю Азию, в первую очередь – Узбекистан. Там, потерявшие всякий страх и совесть, руководители всех уровней, не зная, куда девать бешенные, во многом дармовые деньги, от хлопковых сделок, начали переманивать работников из Казахстана и других регионов, особенно механизаторов, суля им разные привилегии, солидные зарплаты, жилье и т. д… И то, что обещали – они исправно исполняли. Лишь бы самим не работать, а торговать. Узбеки (торговцы) захватили огромную территорию российского рынка, от Волги – до Байкала, продукция у них была, а работать стало некому. От нас, тоже некоторые уехали, и создали проблему с механизаторскими кадрами, а в других районах, – выехало много людей. А почему бы и нет – создают шикарные условия, теплый климат, и что очень было важно – из Средней Азии (еще из Молдавии и Прибалтики) – можно было выехать со временем в Германию. А в нашей зоне, как и в Северном Казахстане, – зимой условия – как в заполярной тундре, а оплата труда была, на уровне Украины. Потому люди и уезжали туда, где лучше, причем – массово.

Раньше в Казахстане было много немцев. Как открываешь газету – там, где награждают многодетных матерей, – и, где по 9-10 детей, фамилии чаще всего были – или казахские, или немецкие. Сегодня большинство из тех детей и уже их детей, работают на благо Германии.

Ну, и на здоровье. Свой вклад в развитие нашей балки они тоже внесли достойный, с тем и останутся в ащелисайской памяти.

Стрижка овец

Наверное, все знают, что такое шерсть, не только с биологической стороны, но и с товарной, то есть материальной. Хотя в наше синтетическое время трудно определить, что есть что, но люди, несмотря на блеск и «несминаемость» синтетики, хорошо понимают, что лучше натурального продукта никакая химия ничего не произведет. И опять возвращаются в повседневный обиход такие понятия, как «чистый хлопок», «чистая шерсть».

Совсем недавно не престижные «крестьянские» ткани из хлопка, льноволокна и шерсти стали вдруг супермодными, а изделия из них супердорогими. Ничего удивительного в этом нет. Природное тянется к природному. Основным источником сырья для производства шерстяных тканей является овечья шерсть.

Раньше вряд ли можно было найти село или хутор, вокруг которого не паслись бы овцы. А сегодня это животное во многих селах стало экзотическим.

Не будет овец – не будет и шерсти. При возрастающем спросе шерсть придется закупать. А ведь еще шесть-семь лет назад шерсть некуда было девать, некому было ее сдать на обработку. Умышленно сделали шерсть никому вроде бы не нужной. Загубили овцеводство как отрасль, обеспечив работой и рынком сбыта фермеров Австралии, Германии, Польши и других стран. Кое-кто на этом, как всегда, нажился, а попробуй теперь восстанови целую отрасль!

Овцеводство – одно из самых неприхотливых направлений, и в наших краях овец можно содержать почти круглый год на подножном корме. Отрасль многопланового использования, от которой можно получить шерсть, молоко, мясо, овчину и даже материалы для сувенирного производства.

Хорошие овцы – достаток в доме или хозяйстве. Если на костюм уходит до трех килограммов шерсти, то есть такие овцы, руно которых может обеспечить выработку ткани для 4–5 и даже более костюмов. Конечно, если кто-то думает, что шерсть растет на овце сама по себе и можно ее стричь как купоны и набивать карманы, то он здорово ошибается.

У людей, которые собственно и выращивают шерсть, то есть у чабанов, очень нелегкая жизнь. Круглый год, в любую погоду, чабан один на один с ситуацией и почти всегда вне дома, часто без горячей пищи. А вокруг отар постоянно крутятся и обычные, и двуногие волки, а еще холода, болезни, а зимой окот надо принимать, следить за каждым ягненком и маткой, кормить-поить целый год, пока вырастет шерсть, затем суметь ее аккуратно и максимально полно снять и сдать на реализацию. И нельзя чабану «зевать» ни на одной из стадий, будь то окот или сдача шерсти. Во всем годичном цикле очень много желающих его обойти, обмануть и за его счет нажиться.

В общем, прежде чем трансформироваться в костюм или вязаную кофту, шерсти необходимо пройти очень длинный и трудный – как эволюционный, так и материализованный путь. В овцеводстве, как и во всех сельскохозяйственных отраслях, связанных с выращиванием продукции, важнейшим технологическим звеном является уборка урожая, то бишь снятие (стрижка) шерсти. Это очень важное звено, и от его качественного исполнения зависят результаты деятельности целого года, а иногда и всего хозяйства, если оно специализируется на выращивании овец

Сегодня не так много людей знает, откуда и как появляется шерсть и сколько труда надо вложить, чтобы на прилавке появилось шерстяное изделие.

Мне в своей жизни приходилось не раз участвовать в стрижке овец в разных ипостасях, но расскажу только об участии в самой первой стрижке. Она была своего рода классической для тех мест, где я работал, и по ней можно судить обо всех подобных мероприятиях в этой отрасли.

Если в наших краях, где в хозяйствах в лучшие годы было максимум до тысячи голов овец, и снятие шерсти не привлекало всеобщее внимание на фоне других, основных забот, то чтобы остричь многомиллионное казахстанское овцепоголовье, надо было организовывать серьезную кампанию. Эта работа курировалась на правительственном уровне. Организовывались специальные звенья-агрегаты, укомплектовывались необходимой техникой и оборудованием, тарой, транспортом, запасными частями и многим другим. По каждой зоне МТС стригальные агрегаты комплектовались в таком количестве, чтобы в течение трех, максимум четырех недель остричь все имеющееся у обслуживаемых колхозов овцепоголовье.

Стандартный типовой стригальный агрегат состоял из двенадцати специальных машинок с электромоторами и гибкими валами привода, небольшой передвижной электростанции с двухцилиндровым двигателем, одного-двух специальных дисков-точил для заточки ножей машинок. В комплект входили также брезентовый навес и разборные столы для стрижки. Но обычно агрегат разворачивали в помещении овцефермы, сбивали временные столы и развешивали в два ряда машинки.

МТС укомплектовывал только основной обслуживающий состав агрегата. В него входили четверо – начальник, моторист, точильщик и наладчик. Каждый имел свои обязанности, но практически все делали то, что надо было в определенный момент делать.

Непосредственно «стригалей», то есть овечьих парикмахеров, выделяло хозяйство. Практически работала целая бригада – двенадцать стригалей, минимум двое подавальщиков овец, учетчик шерсти, двое упаковщиков, да чабаны той отары, которую остригают, а еще ветсанитары, заведующий фермой или бригадир и т. д.

Дело в том, что овцу не спрашивают, как ее постричь и какую сделать прическу. Не приглашают в кресло. Куда там! Ее надо поймать, силой подтащить к столу, поднять, положить, специально связать три ноги и только потом начать стричь. А она не желает этого делать с самого начала. Дергается, кувыркается, ревет, как будто ее режут, и бьет ногами. А есть овцы и по 60–70 килограммов, так может двинуть, что надолго запомнится. Овцы, как и люди, все разные, бывают и очень беспокойные, отсюда бесчисленное количество порезов, даже отрезаний, особенно ног. 25 голов – норма на одного стригаля в смену. Хорошие мастера стригут по 50 и больше, а новички, тем более с эмоциями, больше режут, чем стригут, только успевают ветработники обрабатывать раны или дорезать раненых животных.

Как правило, агрегаты от МТС укомплектовывались из комбайнеров. Эта своеобразная рабочая каста в межсезонье всегда была на подхвате. Где прорыв или какое-то разовое мероприятие, – их туда и направляли.

В первую мою стрижку я попал в агрегат земляков. Все четверо были из Молдавии. И хотя среди нас были два белоруса, один украинец и я – русский, нас все равно называли молдаванами, и мы это принимали как должное.

Возглавлял агрегат Николай Воронежский, как раз тот украинец. Он был хороший комбайнер, весельчак и мастер на все руки. Но, как и у большинства мастеров, был у него один серьезный изъян. Как выпьет, а было это хоть редко, но метко, то становится неуправляемым Глаза у него стекленели, и горе было тому, кто вставал у него на пути. Боялись его и чужие, и свои, «земляки-молдаване». Трезвый – лучше не бывает, а как выпьет – все. Для него норма выпить – это когда больше нечего пить, в радиусе километра Конечно, сказались и фронт, и плен, и лагерь в Сибири после возвращения из плена, ранения и контузии. Таких, как он, в те времена хватало. Он знал хорошо моего отца и относился ко мне, как к сыну. Если он поднимал бучу в общежитии, то всегда звали меня для успокоения, конечно, не силой, а самим присутствием и часто гармошкой. Какой бы он ни был пьяный, как меня увидит, начинает плакать и обычно: «Заграй, Васыль, шось таке наше, хохляцкэ». От него не отделаешься, пока не уснет под музыку.

Так вот, в первый раз на стрижку овец, я попал в его команду. вначале нас послали в один из колхозов своей зоны. Через реку Урал, напротив этого колхоза – город Орск Оренбургской области. Председатель ежегодно нанимал стригалей из города – были у него постоянные люди, и они за десять дней остригли до 4–5 тысяч овец. Одно удовольствие было смотреть, как работают мастера. Неважно, что они стригут овец, а не людей, овцы выходят из-под их рук, как из парикмахерской – ровно постриженные, без порезов, и лежат смирно, чувствуют уверенную руку мастера

И вот в последний день, председатель хотел нас отблагодарить. Но начал это делать еще с утра, считая, что дело уже сделано. Николай не пил две недели, а тут сорвался. Пока мы ходили на Урал купаться после демонтажа и погрузки оборудования, он добавил еще и разогнал всех жителей маленького аула, включая и самого председателя. Естественно, тот по рации пожаловался в МТС. Санкции последовали мгновенно.

Нас, как первыми закончивших стрижку, хотели поощрить и заменить, оставив в МТС для подготовки новых комбайнов, но вместо этого направили на «помощь» в самый южный, полупустынный район нашей области, под Аральское море, где совхозы занимали площади, равные или превышающие всю Молдавию. Где, кроме верблюжьей колючки и саксаула по балкам, ничего не растет. Где в июле +50°С, а песок +70°С. Где воду привозят раз в неделю и пьют только кипяченой.

Как раз пришел приказ из области послать от нашей МТС один агрегат. Руководство МТС, жалея людей, тянуло время, а тут мы подвернулись…

Николая освободили от должности начальника, а он настоял, что-бы поставили меня, хотя я им всем троим, годился в сыновья. «Команда» согласилась с ним, в первую очередь потому, что на начальнике «висело» не столько руководство, сколько ответственность и канитель. Надо вести учет, отчетность, пусть даже примитивную, ходить добиваться, договариваться и т. д.

Дали нам машину – «Техпомощь». Я как раз права получил, да еще у двоих они были, так что дополнительный водитель не понадобился. От нас до того района – около пятисот километров. Два дня по пескам добирались. Ехали только ночью, хорошо, что хоть в районе проводника дали, а то мы бы и в Каракалпакию заехали.

Приехали на место на третью ночь. Правду говорят, что лучше один раз увидеть… То, что мы увидели утром, было впечатляющим, даже для бывшего военнопленного-лагерника Николая.

С десяток бескрышных мазанок, с осыпающимися стенами из дерна, да столько же высоких юрт – вот и весь поселок. Контора совхоза – в большом полевом вагоне. Это обычный двадцатитонный вагон на полозьях. Такие вагоны были почти во всех целинных бригадах тех времен.

Ночью было довольно прохладно, а часам к девяти утра уже дышать было нечем Директор совхоза и районный зоотехник встретили нас приветливо, показали подготовленное место в довольно неплохой по сравнению с жилыми домами, саманной овечьей кошаре. Я еще подумал: «Откуда они саман возили?»

В общем, начало было хорошее. Мы до вечера обустроились. Развесили и подсоединили машинки, опробовали двигатель, проверили напряжение, работу машинок, с таким расчетом, чтобы назавтра часов с 4-х начать. С вечера подогнали первую отару поближе, короче, все сделали, как надо.

Утром привели десяток женщин-казашек. Все в основном среднего возраста. Когда включили машинки, завибрировали гибкие валы, – половина из них в страхе разбежалась. Встали за машинки мы четверо, директор и зоотехники, районный и совхозный. Начали показывать, успокаивать, уговаривать. С трудом до одиннадцати дня остригли первую сотню овец. Дальше работать было нельзя. Воздух – как возле доменной печи. Вдохнул, и все пересыхает во рту. И вода теплая в деревянной многолетней бочке. Голов двадцать овец серьезно поранили. Большого курдючного барана так «постригли», что пришлось дорезать. Его нам на обед сварили.

И вот начались местные особенности. Оказалось, что в совхозе не только нет хлеба, но и ни грамма муки. Обещали подвезти, но почему-то не успели. Когда в 50-градусную жару тебе предлагают горячее мясо курдючного барана, без теста и картофеля, тем более без лука и специй, то это уже не еда, а наказание.

Николай тут же озвучил старую украинскую пословицу: «Дурнэ сало бэз хлиба», – и ушел спать в кошару. Первые два дня мы доедали продукты, что взяли из дому. А затем, что хочешь, то и де-лай, – мяса полно, а в горло не лезет. Ночью пробовали остужать, а утром кушать – еще хуже.

Директор, понимая наше состояние, поселил нас к главному зоотехнику, молодому еще, лет тридцати, парню. Они жили с женой в большой юрте. Нам поставили юрту рядом.

На один день даже крупу какую-то нашли. Но хлеба так и не было. Где-то на четвертый день, когда мы уже начали пропитываться бараньим салом, жена зоотехника на ужин подала нам сухие просяные лепешки. Она, оказывается, целый день толкла в деревянной ступе просо, чтобы доставить нам хоть какое-то удовольствие. Мы воспрянули духом, но следующий день принес полнейшее разочарование. Мы вставали в половине четвертого. Я проснулся от каких-то хлопков, как будто кто-то в ладошки хлопает. Слышу шепот Николая: «Васыль, а ну подывысь сюда!» Я откинул полог юрты, взглянул туда, куда он показывал, и обомлел. Полог соседней юрты был широко откинут. Там на камнях, над горящими саксаульными ветками, стоял довольно большой керамический сосуд. Рядом с ним, тоже на камне, сидела жена зоотехника. Перед ней в миске – желто-серая масса подобия теста из толченого проса. Она набирала в пригоршни это «тесто», придавала ему округлую форму, а затем на внутренней стороне своего бедра, натренированными шлепками «раскатывала» то тесто в лепешку. Потом одну за другой как бы «приклеивала» к внутренней стенке сосуда, прогретого на огне. Как только лепешка подсыхала – она отваливалась и падала на дно, то есть была готова к употреблению.

Лучше бы я этого не видел. Когда мы сели пить чай, двое наших коллег с удовольствием поедали лепешки, а нам с Николаем они как-то не шли… Правда, через неделю подвезли муку и даже мешок хлеба. Так что жизнь наша пошла на улучшение.

Запомнилось и еще одно событие. Казалось бы, в таких условиях ничто живое жить не может, но в этой полупустыне, особенно по ночам, чего только не выползало. И змеи, и черепахи, и всякие паукообразные существа. Николай как-то пристроился спать на крыше совхозной конторы, то есть того самого полевого вагона. Обычно он раньше всех поднимался и будил нас, а его будила холодная утренняя роса. Но однажды я проснулся раньше. Лежу, жду его побудку. Нет и нет. Уже половина пятого – нет. Что-то не то, чувствую. Пошел к вагону. Поднялся по лестнице, уже так красиво солнце поднимается, и вижу не менее красивую картину. Николай лежит на спине, по грудь укрытый одеялом. Лежит и смотрит прямо перед собой. А недалеко от его носа, прямо на груди, застыла неподвижно (наверное, пригрелась и заснула) многоногая, довольно крупная… фаланга. Николай, не дыша, лежит и на нее смотрит, боясь пошевелиться.

Я быстро слез, взял в юрте веник, поднялся опять и смахнул эту гадость на землю. Говорят, что фаланга не ядовита, только кусает больно, но кто его знает…

«Знаеш, Васыль, я як видкрыв глаза, так и забув за всэ. Дэсь ще с пивчитвэртого лыжу и боюсь дыхнуть. Ще як ты додумався пидняться до мэнэ? Ни, хай будэ духота, що хочеш, тильки нэ та зараза».

Наша командировка в тот совхоз продолжалась двадцать пять дней. Хорошо, что район стригалей подкинул, а то мы десять тысяч овец, наверное, до осени не остригли бы. Я молчал, а наши коллеги еще не раз вспоминали Николаю его дебош в колхозе, из-за которого мы из лучших, стали худшими и прожили месяц в пустыне. На что Николай беззлобно философски отвечал: «Цэ вам на мисяць – и то важко, а як же там люды викамы жывуть и ничого».

А ведь так оно и есть. Сколько только в Казахстане, да и республиках Средней Азии, таких мест? И везде живут люди, что-то делают, что-то выращивают, а мы, в большинстве своем, и не знаем, какой ценой добывается тот же килограмм шерсти, стараемся любым путем уничтожить свое, вековое, в угоду чьим-то конъюнктурным интересам. И разве только о шерсти идет речь? Уже нет кроликов и нет пчел, нет рыбы и коконов, нет лошадей, овец и птицы. Что на очереди?

Так что, надевая что-то шерстяное, знайте, что шерсть на фабрике не производится… Ее растить надо!

Частушка

Напевы, какие-то короткие песенки есть у многих народов, но такого явления, как частушка, кроме русского народа, не имеет никто. Пусть простят меня и занимающие вроде бы первое место в мире по песенному творчеству итальянцы, и вроде бы вторые, родные мне, украинцы, но факт – есть факт.

Частушка – простое и гениальное, причем законченное и понятное всем произведение из четырех строк – русское достояние.

Как говорила моя бабушка Маня: «Дав Бог, та щей кынув!» По отношению к частушке: спел, как прилепил. Ни добавить, ни убавить.

Частушки – история и душа народа. И какие бы там новшества не появлялись на наших сценах, с песнями из трех слов и набором программной компьютерной музыки, частушка жила и будет жить, пока живы Россия и народ русский. Это неразделимо и неуничтожаемо, ибо вечно.

Середина пятидесятых. Сколько молодых людей буквально из всех республик и областей приехали на освоение новых земель Сибири и Казахстана! Каждый привозил не только умение работать, но и умение петь, играть, организовывать что-то. Шла ускоренная национальная и культурная ассимиляция. Немцы женились на русских и украинках, белорусы на казашках и немках. Все это сближало, объединяло, устраняло недопонимание и не выставляло приоритетов в каких-то национальных вопросах.

С высоты уже прожитых лет могу с абсолютной уверенностью сказать, что на основном, первичном уровне, среди людей никогда не было вопросов, связанных с национальной принадлежностью. Да, ходили анекдоты и песни, рассказы и басни, но, кроме всеобщего добродушного смеха, они никогда ничего другого не вызывали. Потому что замешаны были на добром и воспроизводились не целенаправленно, чтобы кого-то обидеть, а для всех. Именно ребята из российских областей (Воронежской, Рязанской, Владимирской, Горьковской и других) привезли с собой на целину частушку, сразу пленив ею всех – как приезжих, так и местных жителей.

В моей родной Слободзее частушки были не менее популяры, чем в российских селах, поэтому мне, как гармонисту, в те времена не составляло труда аккомпанировать любому частушечному направлению. Ведь частушки бывают разные – веселые и грустные, девчоночьи и женские, мужские и стариковские. Используются при этом десятки мелодий. Каждая область или даже район, часто имели свою интерпретацию известной мелодии или вообще свою мелодию. В большинстве своем, частушки были веселые и лирические.

Люди их любили, особенно местные, им это было диковинно и интересно. И они с нетерпением ожидали наши импровизированные концерты. Не часто, пару раз в месяц, по рации шло сообщение в нашу бригаду: «Передайте Гурковскому, чтоб в эту субботу приехал в МТС, в баню». Это означало, что молодежь нашей центральной усадьбы хочет потанцевать. Мы запрягали бригадную кобылицу в обычный тарантас, а так как в основном ребята были приезжие, то грузились почти все на это транспортное средство, прицепившись, кто, где мог. Двое-трое размещались верхом на кобыле и шагом добирались за 18 километров в Ащелисай, на центральную усадьбу МТС. У меня было два гармоники – одну, купленную вскладчину, я держал в общежитии, вторая, МТСовская, была в бригаде для совершенствования. Мы подъезжали к общежитию, забирали гармонь и ребят, из тех, кто работал здесь, на месте, и ехали к клубу.

Вечерело. В клубе обычно в это время начиналось кино. Фильмы мы почти не смотрели: сперва шли в баню, а потом хотелось просто по-общаться, да еще ублажить местную публику, которая с нетерпением (мы это хорошо знали), ждала наших частушек. Обычно мы выстраивались в шеренгу человек в двадцать-двадцать пять: шли почти вполовину центральной улицы – от клуба до северного окончания ее, и пели. Туда и обратно – километра три. Так как мы шли, не спеша, то как раз успевали вернуться к клубу до конца сеанса.

В темные безлунные ночи зрителей-слушателей не было видно. Они стояли практически у каждого дома, ловили каждое слово. Смею заверить, там было, что услышать. Жаль только, что не хлопали. Неудобно, видимо, было. В светлые лунные ночи они тоже выходили, но стыдливо прятались в затененных местах.

Если частушку исполнять без купюр, то есть, такой, как она была рождена, то много чего можно было услышать. Но ребята старались подбирать то, что можно было петь на грани моральной допустимости, и это им удавалось.

Я всегда шел с гармошкой посредине. Справа – всегда Вася Самоделкин, коренной окающий волжанин, слева – всегда Виктор Морозов, парень из гармошечного города Шуя. Они были заводилами всего шествия. Они начинали, они заканчивали, они заполняли паузы при случайных сбоях.

Порядок был простой. Самоделкин, к примеру, начинает. Спел частушку – за ним тот, кто от него справа, и так – до конца шеренги. Как только спел последний, вступает Виктор, идущий слева от меня. За ним все, кто слева, по очереди. Закончили – опять идем вправо.

Чего только там не услышишь. Я знал сотни частушек разных стилей, так как играл беспрерывно и не по одному разу. Иногда ребята импровизировали и делили частушку на две части. Запевает Само-делкин: «Меня милка попросила не бросать, пока есть сила», а Морозов подхватывает: «Да не брошу, не боись, смотри с другим не завались!» И так далее.

Такие концерты были редкостью – хорошо, если в одном месте на всю область. Просто нам повезло, что ребята собрались веселые, певучие, один к одному. Да и были они совсем другими. Ну, не без того, чтоб после бани сто граммов выпить, чтобы горло для частушек очистить, да чтоб смелее пелось. За все наши молодые годы в селе не было ни поножовщины, ни других серьезных случаев, тем более грабежей или разбоев, хотя почти половина приезжих, так или иначе, пришла условно-досрочно освобожденной. Не могли они ничего противоправного сделать, потому, что мы им этого не позволяли. Да и они сами, понимая, что к чему, шли за нами – и те же частушки пели, и на работе старались. А условия там не приднестровские – суровые. Поэтому – работа, музыка и песня, частушка. Пели от души, по-доброму, потому и слушали нас люди. Может быть, нажать кнопку магнитофона и проще, но мы – живые люди, и лучше было слушать музыку живую, тем более творить ее.

После нашего вечерне-ночного прохода по улице в клубе убирались скамейки. Я играл танцевальные мелодии, пока в полночь не гасили свет. Местные расходились по домам, а мы шли на конебазу МТС, запрягали свою кобылу и, уставшие, но довольные, тем же путем возвращались в бригаду, оживленно обсуждая прошедшие действия и события, постепенно затихая-засыпая.

Кобыла часа через три, сама привозила нас в бригаду, и на этом наш частушечный десант завершался. А вскоре мы уже заводили трактора и выходили в поле. Удовлетворенные ребята знали, что их будут ждать в очередные приезды, поэтому каждый готовился по-своему, старался вспомнить или просто обновить свой репертуар, я «шлифовал» пальцы на гармошке, то есть мы жили, и хотели жить. Может быть, и не все получалось, но мы так жили, и не жалеем, а гордимся теми годами, считая их непотерянными. И то, что частушка живет в народе и поныне, лишь подтверждает это.

Быт – дело тонкое

Говорят, что индейцы «майя» пили когда-то какао из золотых кубков разового применения, похоже, как из наших раньше бумажных, а теперь пластмассовых и им подобных стаканчиков. Настолько высоко ценилось какао, этот "напиток богов". Такой был тогда сервис. Приходится признать, что за последующие многие тысячи лет качество сервисных услуг лишь неуклонно снижается. И не только в забытых богом странах, а и в самых развитых. Процесс услуг вроде как не тем концом вставлен или не с той стороны. Вроде бы все понятно, вначале – услуга – потом ее оплата. Эге, так это же никому не интересно, особенно "услужливой» стороне. Сегодня процессы услуг все больше и больше рассыпаются по направлениям и видам, уже на каждую не услугу, а операцию, создается «услужливая структура, вместо тех громких многообещающих комплексных непрозрачных структур под названием «Дом быта». После неоднократного с ними знакомства окрестил их "Домами пыток". И должен заметить, казалось бы, свобода, никаких ограничений, твори, выдумывай, радуй народ качественно, быстро и по разумной цене. Так куда там! Сегодня, на тех же государственных мощностях, те же люди, что и в те, «жестокие» тоталитарные времена, так же «чистят» людей, как и раньше, наматывая (извините) их кишки себе на палец, только по более дорогой цене, и с горделивой независимой наплевательской улыбкой.

Листая альбом жизни, я не мог, не имел права не коснуться этого особого издевательского сектора нашей жизни. Ну, о нынешнем бытовом обслуживании, читатель – сам хорошо знаешь. А мы продолжим вспоминать то, что было в Слободзее, в том числе и плане предоставления бытовых услуг населению. В «допотопные», как некоторые утверждают, советские времена, когда не было электроники и вообще, как свидетельствуют отдельные нынешние знатоки, ничего не было, все-таки были мы, люди. Люди как люди, жили, работали, детей растили, производили в разы больше всего, чем сегодня и, естественно, производили какие-то услуги и сами их выполняли.

Тогда не было нынешних комплексных бытовых предприятий и объединений, где крайнего всегда трудно найти. Тогда бытовые услуги выполнялись отдельными мастерами, по направлениям, которые дорожили своим имиджем и, с которыми, чаще всего, приятно было иметь дело. Одни шили и ремонтировали одежду, другие – обувь, третьи – точили, выполняли различные жестяные, медницкие и другие работы. Особой малочисленной группой, были представлены фотографы. Очень уважаемые были люди. Сам занимался долгое время любительской фотографией, но до сих пор не могу понять, как те фотографы работали с проявиятелями-закрепителями и БЕЗ электричества, только с помощью Солнца! А какие были фотографии по качеству!.

Для разрядки, расскажу об одном мастере, сверхуникальном по многим направлениям. Другого такого в Слободзее, я не знал. Жил он рядом по нашей улице, был в «прыймах», то есть – жил в семье жены. Все звали его Мишка Кузяка (кличка). У него одно время было постоянное место работы – в центре русской части села, снимали комнату под парикмахерскую. Ну, это так сказать была его официальная деятельность. Кроме стрижки и бритья – он был мастер на все руки, в полном и истинном понимании этого выражения и действительно мог отремонтировать что угодно, из того, что было у людей в то время. Гармошки, трофейные аккордеоны, велосипеды, мотоциклы, часы и все, что могло ломаться в то необеспеченное время – всё несли на ремонт к нему.

Причем- никаких специальных приспособлений или оборудования, тем более- каких-либо запасных частей, ко всему приходившему на ремонт, у него не было абсолютно, потому, что этого тогда – просто не было. Изворотливый Кузяка, крутился, как мог – из двух-трех гармошек – собирал одну и отдавал тому заказчику, кто шел первым по очереди. При этом очередность нуждалась в постоянном контроле и для Мишки была важнее самого ремонта. Учитывались и характеры заказчиков, и их возможности (физические). Тогда и побить могли. В критические моменты, когда не поступало объектов на ремонт, и не из чего было вытаскивать запасные части- он прятался по чердакам и огородам, пускал слух, что уехал за запасными частями и т. п., а потом, по мере поступления новых заказов-появлялся и все повторялось.

Я был свидетелем одного случая, в котором отразился весь внутренний мир нашего соседа. В Слободзее всегда любили традиции, в том числе общительно-бытовые.

Мой отец был кумом этого мастера, сосед-все-таки. И каждое воскресение обязательно шел к нему бриться. Раньше это тоже был серьезный ритуал. Опасная бритва, профессиональный помазок, да и мастер – сосед-кум, есть повод. Отец брал бутылку вина и шел к Кузяке бриться, иногда и стричься, если подходили сроки. Пришли в один выходной, Мишка усадил отца на стул, пропарил ему лицо горячей мокрой тряпицей, густо намылил и говорит: «Кум, посиди, пока лицо отойдет- я сейчас!» и вышел на улицу. Сидим мы с отцом в комнате, ждем, а мастера нет. На стене часы-ходики висят. Проходит минут десять- никого. Проходит еще столько же, отец берет в руки бритву и начинает сам бриться, а то уже мыло высыхать начало, и мне говорит: «А ну пойди, глянь, что он там делает тот Мишка». Я обошел весь дом, залез на чердак, вышел на огород- нет никого. Сказал отцу об этом. Он говорит:» А ты пойди к деду Максиму, через дорогу, может он там!».

Пошел я к тому деду- а они сидят вдвоем за столом и пьют вино. Мишка, как меня увидел- вскочил: «Е!..а я за кума и забыл, намылил и оставил!».

Вот такой уникальный мастер был в то время, один на всю Слободзею русскую часть и – ничего выжили, вытерпели. И грустно было иногда, и весело, и иногда даже очень весело…, но-таки – жили….

Новоселы

Помните, как в той песне: «Подумать страшно мне теперь, что я не ту открыл бы дверь. Другой бы улицей прошел….».

А ведь я попал в Ащелисай, можно сказать, совершенно случайно. Как часто по жизни и бывает и, вполне возможно, что сегодня не писал бы о нем….

Когда нас провожали на вокзале в Кишиневе, в феврале 1955 года, было довольно холодно и у музыкантов духового оркестра, от мороза прилипали губы к мундштукам труб, сам видел. Провожали нас шумно, с помпой. Первый эшелон целинников отправляла Молдавия в Казахстан, причем, конкретно в Актюбинскую область. Везли нас быстро, специальный поезд останавливался только на узловых станциях. Вагоны, естественно, «гудели». Многие набрали с собой вина, – в бочонки, канистры, грелки, ну, кто во что и сколько мог, плюс – получили некоторые «подъемные» деньги. В общем, некоторая материальная база была, к ней добавилась нервозность неизвестности, – куда, что и как, да и определенная свобода от всего, что было до сих пор. Все это вместе взятое и располагало к тому, чтобы «погудеть».

В документальных фильмах тех лет, да и отдельных художественных лентах, выезд на целину, как и на другие «великие» дела (строительства ГЭС, ЛЭП, позже БАМ и тп.), отъезжающих всегда показывали героями – патриотами, с комсомольскими путевками и горячими сердцами. По жизни, оно не всегда выходило так. Как правило, все начиналось с Решения Центральной власти, а потом – обычной вербовки, в масштабах, в зависимости от серьезности направления. Освоение целинных земель – тогда было главным и очень масштабным направлением, на него работали многие государственные органы и под него, выделялись огромные, по тем временам, средства. Больше всего среди нашего эшелона, ехало людей, что-то понимающих в механизации – комбайнеров, трактористов, водителей.

Вербовщики выхватывали таких из списков желающих, в первую очередь (за таких им больше платили), а потом уже дополняли группы другими людьми, даже без специальностей, но таких в первом эшелоне, были единицы, в том числе и я. Пока в Министерстве сельского хозяйства Молдавской ССР, оформляли необходимые документы, тем, кого уже «присмотрели» вербовщики, выезжавшие до этого по районам, – предприимчивые представители молдавского комсомола, оперативно выдавали ребятам, подходящим по возрасту, комсомольские билеты и комсомольские путевки.

Я тоже получил билет и путевку, в которых, стоял год рождения, – 1938-й. Так я был записан со школы. Других документов у меня не было, да больше никто ничего и не требовал. По тем документам, мне шел семнадцатый год, хотя на самом деле – шел пятнадцатый….Но никто этого не знал, да и кому это было интересно.

Состав того первого «молдавского эшелона», был очень разнообразен, и по национальному признаку и по возрасту. В основном это были украинцы, русские, белорусы, в разные времена, оказавшиеся на территории Молдавии, в том числе и во время Войны, и после неё, и из многих районов. Меньше всего, по совокупности, было молдаван, хотя нас всегда и везде (потом) называли «молдаванами», на что мы не обращали внимания, так как в этом не было ничего зазорного. В большинстве своем, они друг друга раньше не знали, были отдельные знакомые – соседи, но редко.

В Москве наш поезд поставили отдельно, на пригородном отделении, к каждому вагону подали большие грузовые, машины со скамейками для пассажиров, покрытые брезентовыми тентами, мы погрузились вместе с вещами и были оперативно перевезены на другой, Казанский вокзал. Старшие по вагонам объявили, что мы будем выезжать вечером, с такого-то пути и таким-то поездом, а до вечера, все свободны.

Пока мы ехали до Москвы, как-то само собой получилось, что два соседних купе плацкартного вагона, а это в общем -12 человек, нашли общий язык, вместе кушали, пили и пели, и как бы стали одной командой. Приехав в Москву и, получив целый день свободного времени, мы, всей этой вновь образованной «командой», вышли в город. Ну, естественно, поехали на Красную площадь, прошлись по главному магазину ГУМ (там с нашими кошельками делать было нечего), поели там мороженного и вышли на площадь. Рядом – здание Исторического музея, кто-то прочитал вывеску и предложил зайти в музей, все-таки Исторический!.Зашли. Прошлись по одному этажу. Для меня все (и всегда, и везде) – новое было интересно, среди нашей команды таких, как я, любителей старины и чего-то нового, больше не было.

Возраст группы колебался от моих 15-ти, почти, и единственного среди нас молдаванина, Ивана Чунту (25 лет), а дальше от 35 (мой отец) и до 50-ти. Всем им, «эти старые музейные кости», были абсолютно не интересны, поэтому, кто-то видел слева от главного входа, влево дверь в полуподвал, с надписью «Столовая» и решили, что там будет гораздо интересней….

Пока я в одиночку осмотрел все этажи музея и пришел тоже в столовую, компания уже заканчивала трапезу, а на краю стола стояли восемь пустых бутылок из-под водки….Выйдя из музея, начали искать туалет, направо у кремлевской стены висел большой стеклянный шар, с надписью «Туалет», двинулись туда. У входной двери, влево – часовой с карабином, из кремлевской охраны, не говоря ни слова, нажал кнопку, вышел капитан с повязкой дежурного, спросил – в чем дело- это служебный вход в комендатуру. Спутники мои спросили туалет, мол, тут написано. Капитан сказал – там есть же стрелка, указывающая, что вход в подземный туалет, несколько дальше, вдоль стены. Слава Богу, обошлось все нормально, а то ребята наши были очень перевозбуждены, в том числе и по естественным причинам. С трудом добрались до вокзала, сели потом в поезд и прямым сообщением – на Актюбинск. Как и было договорено, мы снова заняли два последних купе, но наши ряды поредели. Не явились на посадку двое из нашей команды. Ну, их и в музее не было, они сразу куда-то отправились, может к знакомым или родственникам. Так как поезд был литерный, никто не сходил с него и не садился, то у нас образовалось в одном купе два свободных боковых места. На вопросы сопровождающих, где ваши попутчики – мы не знали, что отвечать.

По дороге, на одной из узловых станций, курившие на перроне ребята из наших купе, подобрали какого-то побитого полу хмельного бедолагу, да еще с гармошкой. Его или из вагона выбросили, или он сам откуда-то сбежал, но наши его приютили, обогрели, а потом, всю дорогу заставляли играть и пели разные песни. Команда у нас такая собралась, песенная…. Я не знаю, куда тот гармонист держал путь, но доехал он с нами до самого Актюбинска, как говорится – без билета и на всем готовом.

В Актюбинск наш поезд приехал, где-то в полночь. Мы сразу почувствовали вкус «переселенческой» жизни. Бушевал страшный буран, оставивший город и, естественно, вокзал, без освещения. На железнодорожных стрелках горели обычные свечи. Мороз был за 25 градусов. Старое здание железнодорожного вокзала, не могло вместить (даже стоя вплотную друг к другу) и половину целого эшелона. Вдобавок ко всему, местные встречающие заявили, что ждали нас только через два дня и т. д… Вышедшие из поезда разгоряченные пассажиры, кинулись было назад, в вагоны, но пустой состав очень оперативно куда-то утащили. А тут темень, буран, холод, крики, ругань.

Наша команда из десяти человек, не вместилась в здание вокзала и вышла с его внутренней (городской) стороны. Темнота, ветер, снег, а мы стоим на автобусной остановке, прыгаем от холода и не знаем, что делать дальше. Тот Васька, – гармонист (оказался моим тезкой), начал играть что-то веселое, ребята начали прыгать под музыку и тут (вот когда вспоминаешь, что Бог есть!), к нам подъезжает машина, крытая брезентом, какой-то мужик выходит из кабины и спрашивает: «Ребята, вы артисты?». «А ты что – не видишь!» – ответил за всех Васька. «Тогда, давайте быстрее в машину и поедем, а то – замерзнете»– сказал тот мужик. Мы погрузились и поехали. Оказалось – в областной Дом Культуры. Разгрузились, нам показали, где разместиться. Тепло, сухо, благодать!. Ребята тут же начали «обмывать» наше чудесное спасение, естественно, под музыку. В Доме Культуры в то время был только сторож. Тот мужик, что нас привез – сразу уехал. Пошли песни, даже танцы, но, как говорится, не долго музыка играла, – часов в шесть утра, опять приехал тот мужик, начал крыть нас матом и выгонять из того Дома Культуры. Он снова привез артистов, уже настоящих….

Оказалось, что в Актюбинске проходил областной смотр художественной самодеятельности и того мужика, послали встречать ночью самодеятельных артистов из соседнего с городом, Мартукского района, но так как в связи с плохими погодными условиями, все графики движения поездов сбились, да еще мы приехали вне плана, то нас и приняли за тех артистов.

На обидные высказывания в наш адрес, почему мы сказали, что артисты, тот же Васька резонно ответил: «А мы такие и есть!».

Короче говоря, выпроводили нас опять на буран, но местный сторож, которому тоже кое-что перепало от нашего пиршества, потихоньку провел нас в соседнее с ДК здание, которое оказалось областным управлением сельского хозяйства (оказалось нас там всех и будут «распродавать» – днем), договорился там со своим коллегой-сторожем, и тот впустил нас в фойе управления. Ну, хоть не на улице и то, слава Богу.

И вот здесь появляется Его Величество – Случай, в лице хозяина заезжего дома Ащелисайской МТС в Актюбинске, и по совместительству, в то время, экспедитора и вербовщика кадров, одновременно – деда Данько. Называю его так, потому, что так его звали все. Ну, какой он тогда был «дед!», мужик лет под пятьдесят, крепкий, энергичный, с определенной хозяйской хваткой и ничто нечеловеческое ему не было чуждо, как показали последующие годы нашего знакомства.

Данько пришел раньше всех, ему было поручено из Ащелисая, выхватить из приезжих «молдаван» группу работников – механизаторов. Мы об этом не знали, но он именно потому и пришел пораньше, пока и начальства еще не было, и наших коллег пассажиров сюда еще не перевезли. Узнав, кто мы и что здесь делаем, Данько бросил на ходу: «Пидождить, хлопци, я скоро!»– и выскочил на улицу. Минут через двадцать, он снова появился и заторопил нас, побыстрее грузиться, машина стоит рядом с входной лестницей. Мы, не понимая, что к чему, но чувствуя какой-то к нам интерес, погрузились в машину и через несколько минут, уже были в доме Данько, вернее, в той комнате для приезжих, которую МТС снимал у него.

Опять благодать…Тепло, просторно, даже для 11-ти человек. Данько принес пару литров водки, соленого сала, лука, чеснока, хлеба, соли. Потом побеседовал с нами, с каждым по несколько фраз. Сказал, что представляет, хорошую, славную МТС, что нас там очень ждут и готовятся к приему. Что там есть железнодорожная станция (обманул, что МТС прямо на станции стоит), переписал наши фамилии, собрал путевки и сказал: «Вы тута пока грийтэсь, а я скоро прыду. Дождиться мэнэ!». Мы никуда и не собирались уходить, на улице уже рассвело, но буран не стихал, и было темно, как поздним вечером.

Вернулся он не скоро, но довольный. Сказал, мол, областное начальство очень довольно, что ему удалось так быстро собрать группу работников, согласившихся ехать в Ащелисай. Еще сказал, что мы через час выедем на вокзал и поедем поездом, сделав круг, через станцию Кандагач, так как из-за бурана по обычной дороге – не проедешь. Ребята наши стали возмущаться, что придется ехать поездом, с пересадкой и более 200-ти километров, но Данько их успокоил тем, что сейчас везде такая погода и такие дороги.

Поехали на вокзал, сидим – ждем. Опять тот Случай просится внести корректировки. Оказалось, что билетов на поезд, идущий на Кандагач – нет, в связи с нашим приездом, наверное. И тут! – к нам подходит какой-то мужчина, спросил, кто мы и куда двигаемся (Данько пошел искать билеты), тот мужчина говорит: «Ребята, да зачем вам тот Ащелисай, у черта на куличках! У меня вон стоит машина, я из Родниковской МТС, главный инженер, до Родниковки от Актюбинска -40 километров. Поехали, мы к вечеру будем дома!». Мы переглянулись, потом взяли свои вещи и пошли за ним….И тут, откуда ни возьмись – Данько! ну еще бы минуту не пришел бы и мы уехали, в Родниковку!. «Вы куда?!» – заорал на весь вокзал Данько и полез драться с тем инженером, он оказывается, сумел-таки достать десять билетов. Я не сказал, но наш гармонист, Василий, пока мы были на вокзале, – куда-то делся и больше мы его не видели. Поэтому, нас осталось ровно десять человек.

Понятно, что нам стало неудобно перед Данько, да и все наши путевки были у него, поэтому мы извинились и перед ним, и перед тем инженером, и выехали на Кандагач, там долго ждали поезд на Орск, но перед утром – были уже на нашей станции, тогда это был разъезд № 304.

И тут нас начали постигать разочарования. Оказалось, что от станции до Ащелисая, еще целых 7 километров! Пока мы на двух пароконных санях их преодолели, – просто закоченели от холода, и еще не раз потом вспомнили того инженера из соседней, с Актюбинском, Родниковки. Но выбор уже был сделан. Мне думается, что это не мы его, а он (Выбор) – нас выбрал….

Вот с такими мелкими трудностями и пришлось столкнуться, прежде чем мы оказались холодным февральским утром в натопленном кабинете директора МТС – Кучеренко Якова Марковича, на первой ознакомительной беседе. Судьба играет человеком, а человек играет…на гармошке(в нашем случае). Так я появился в этом, ставшем впоследствии, родным для меня месте, а мог бы и – «другой улицей пройти», где – то, через Родниковку….

Наше внедрение в ащелисайскую жизнь, было довольно сложным с самого первого дня. Вначале нас поселили в заезжем доме колхоза им. Буденного, это рядом с домом Лакшенко И.П..(Позже в том доме жил Яков Майер). Там сделали нары во всю ширину комнаты, и мы все вповалку там спали. Вечером первого дня, как мы туда вселились, пришел знакомиться сосед, Лакшенко. Принес на закуску несколько небольших соленых арбузов, Мы их поели, а круглые арбузные чашечки-корочки сложили да утра на окне. Рано утром, страшный рев буквально потряс всю нашу группу.

Все попадали с общих нар, в каком-то необъяснимом страхе. И окна одного в землянке не стало, исчезло куда-то…, И снежок в дыру залетает.

Оказалось, Иосиф Петрович, утром выпустил погулять на улицу корову и годовалую телку. Одно из окон, как раз там, где лежали арбузные корки, было без стекла, просто забито тонкой черной кровельной бумагой – толью. И было то окно почти рядом с землей, землянка низкая, вросла в землю. Телка унюхала лакомство, те арбузные корки, прорвала толь, просунула в окно половину головы и жует себе.

Голова спящего на нарах крайнего мужика, всего-то в полуметре от окна. Когда мужик услышал какие-то чавканья рядом с лицом своим, открыл глаза и увидел, что черт с маленькими рожками (так ему с похмелья показалось), подбирается к его голове…,он в ужасе вскочил, заорал нечеловеческим голосом и, естественно, напугал телку. Та, с перепугу, дернула головой, зацепила рогом за раму и убежала с окном на шее.

Мы в том заезжем доме жили недолго, но о том времени, можно было бы очень много чего написать. Просто добавлю, что привыкшие к музыке нашего случайного попутчика, Василия, наши земляки, заявили, что им скучно, пустили по кругу шапку, собрали 400 рублей, купили в сельском магзине, отличную шуйскую гармонь, принесли её домой, вручили мне и сказали: «Вот тебя Василек, гармонь и у тебя есть ровно месяц, чтобы научиться на ней играть. А то нам очень скучно!». Так я стал гармонистом, а потом и баянистом, на всю жизнь.

И еще добавлю – из тех десяти приехавших в тот год, «молдаван», в первый же год осталось только четверо: единственный в нашей группе молдаванин, Иван Чунту, работал в колхозе «Новый путь», бригадиром тракторной бригады, еще один из нашей группы, Любицкий Эдуард Данилович, очень толковый, знающий и трудолюбивый был человек, женился на моей немецкой «матери», Франческе Штиль и уехал в Джамбульскую область, я один из всех их, прожил в Ащелисае 22 года, а вот мой отец, Гурковский Андрей Гаврилович, проработавший на ащелисайской земле, четыре года, достоин, чтобы о нем сказать несколько слов. И вовсе не потому, что он мой отец.

Он был и кузнецом, и особенно, комбайнером высочайшего класса. По работе, поверь мне читатель, я не осрамлю свою седую голову, – ему не было равных, ни в Ащелисае, ни во всем, родном ему и мне, Слободзейском районе. Но три войны, шесть ранений и контузий, плюс вспыльчивый характер, всегда ему мешали, всю жизнь и везде.

В 1956 году он работал на сцепе двух комбайнов от МТС, в колхозе им. «Розы Люксембург». Каждую неделю, областная газета, «Актюбинская правда», давала о нем материалы под рубрикой «Герои жатвы». Всю уборку он шел впереди всех по области и намолотил 1200 тонн зерна, при «норме» на Героя социалистического труда, в то время, – 1000 тонн. И он гарантировано получил бы того «Героя», в крайнем случае – один из орденов Ленина, выделенных в том году на нашу МТС. (их тогда получили Шиц Э.Я. и Грузин И.Е., у которых показатели были просто несравнимы, с показателями отца). Но. Закончилась уборка и отец, расслабившись, может и по делу, не знаю, но обругал матом, кого-то из руководства МТС, в итоге, вместо Героя, – не получил даже самой низшей, по статусу, медали.

Точно такое же повторилось с ним в Ащелисае, и в 1958 году, один к одному. Такое же было с ним и много раз, уже дома, в Слободзее. Местные начальники, когда он добивался наивысших в районе показателей, зная его слабости, иногда сами провоцировали его на конфликт, чтобы потом обделить его всем, чем было можно. Единственный раз, как-то он сумел выдержать эту «наградную» паузу и получил орден Трудового Красного Знамени, а мог бы быть весь (простите) увешан наивысшими наградами за все годы работы, и по заслугам. Ну, что было, то было. Теперь уже ему не до наград, к сожалению.

Эта групповая фотография показала, что были хорошие люди и среди новоселов, тех же «молдаван», белорусов, русских, украинцев (не только первопоселенцев) и других прибывающих на нашу балку людей разных национальностей, многие из которых тоже оставили свой добрый след на этой земле.

Жажда

На земле столько воды, что если бы покрыть всю ее (землю) ровным, довольно толстым слоем воды, то она стояла бы всюду, и суши просто не было видно. Воды много, а пить нечего. Вроде и не должно и не может такого быть, но, к сожалению, это действительно так. И если от голода страдает треть землян, то от жажды уже больше половины и это несмотря на таяние ледников из-за потепления. А что же ледники? В основном они поляризованы, если и тают, то стекают в те же горько-соленые океаны. А там, где ледники тают в теплых краях, то и там через реки тоже стекают в моря и океаны. Постепенное потепление пока ничего хорошего не сулит. Пустыни расширяются, наступают стремительно на всех континентах, реки и озера, даже отдельные моря высыхают. Проблема воды, питьевой и поливной, с каждым годом заявляет о себе все сильнее. Для человека вода стоит на втором месте после воздуха, жажда, действительно, все. И если где-нибудь в Карелии или Финляндии о питьевой воде можно просто разглагольствовать, то в Казахстане, Средней Азии, Калмыкии, Ставрополе, на юге Украины, Крыму, да еще во многих регионах России и постсоветского пространства, о воде говорят совсем по-другому. Там вода – это действительно жизнь.

Мне тоже довелось не раз испытать истинную жажду и много раз, так что знаю не по-наслышке, что это такое. И ничего вроде бы не было такого необычного или вообще из рук вон выходящего, просто была жизнь. Можно не верить, но я не раз пил из колесного следа повозки. А что было делать? В молодости, у меня был велосипед начала двадцатого века, с одной левой педалью, а правой вообще не было, даже рычага. Я привязывал телефонным кабелем левую ногу к педали и так ездил. Вниз – давлю на педаль, вверх – тяну ту же педаль и той же ногой. А вместо камер – полова набита в покрышки, приплющенно так едешь, тяжело, но едешь! Попутно скажу, что тот, допотопный велосипед по общему качеству был во много раз лучше, чем поставляемые сегодня велосипеды по импорту. Сегодня это даже не мусор. А тогда что-то там подтянешь, молотком подравняешь, сел и поехал!

Конечно, после моего велосипеда, особенно при +40°, хотелось пить, поэтому то, что попадалось на дороге, ямка с водой, какая-нибудь колея и т. п., все использовалось. Но не ради этого я пишу эту быль. Хочу показать, как пацаны, мои сверстники, выросшие в условиях войны, голода, разрухи, были не чета нынешним их сверстникам. Их, босых, раздетых и всегда полуголодных, не брала никакая зараза, они не болели, потому что не могли болеть, тем более «косить» под больных, потому что любили жизнь и просто жили, они были людьми.

Летом пятьдесят шестого до уборки, у меня был трактор ДТ-54, работал я в бригаде Даниила Георге в колхозе им. Чапаева. Начало июня, 36–38 градусов днем, идет сенокос. У меня на этот период штатная прицеплена машина – грабли тракторные. Одни агрегаты сено косят, это день полный на солнце, потом я граблями десятиметровыми сено согребаю и делаю такие валки, а третий участник или агрегат, подбирает валки в специальный копнитель и ставит копны в ряд. Потом их перегрузят в стоговозы и перевезут к месту хранения, то есть на сеновал: вот вся сенокосная технология.

Вечером бригадир мне сказал, что на самом дальнем нашем поле у другого села, Рождественка, два дня назад скосили половину поля, гектаров 50. Первую половину того поля скосили раньше, и согребал ее агрегат из другой бригады, они как раз там рядом работали, а у нас докосить было нечем. Теперь докосили, так грабли уехали, а если, мол, завтра не согребем, по такой жаре от сена одна пыль останется. Поэтому срочно езжай пораньше туда, там есть две бочки с водой, и трактор «Универсал» нашей бригады подбирает валки. Ехать туда напрямую километров десять, но грабли широкие, а кругом посевы зерновые, уже в рост пошли, придется объезжать все поля кругом, это еще километров десять. При максимальной скорости трактора 7 км в час, три часа езды.

Получив задачу на завтра, мы с прицепщиком все проверили, подтянули и были готовы к утреннему выезду. Утром подождали бригадного повара дядю Колю, пышный был такой веселый мужик, он в полшестого подъехал, сделал чай, а потом говорит: «Ну, пацаны, я вас сейчас рыбкой угощу, вчера от сына из Мурманска посылку получил». Он выдал нам по средней такой вяленой рыбине, внешне похожей на леща. Мы этот деликатес с аппетитом уплели за обе щеки, выпили чая, нашли пустую поллитру, налили туда воды на всякий случай и двинулись в далекий трехчасовой путь. Двигались по краям полей и часам к десяти были на месте. Я хотел промочить горло, начал

искать бутылку, нашел ее, но пустую. Пацан-школьник, мой прицепщик, пока я вел трактор и полулежал, оперевшись на боковину кабины, просто воду выпил. Ну, выпил и выпил.

Подъезжаем к скошенной загонке – бочка деревянная стоит, большая такая кадушка без верхнего дна. Подходим к ней, заглядываем – на дне бочки где-то на сантиметр – вода, а в ней – предста-вители всех живущих в том регионе насекомых всех видов – летающих, ползающих, кувыркающихся и тысяч сто, не меньше. Ну что, сцедили мы воду в мою фуражку и, поделив, выпили, гдето с литр. Поехали согребать сено. Дело к полдню. Солнце вертикально почти, пыль, дышать нечем, да и рыба соленая дает о себе знать. Выехали на второй конец поля, там тоже у дороги стоит кадушка. Побежали к ней, а там тоже, что и в первой – на палец воды и мириады насекомых. Опять сцедили всю массу в фуражку и выпили.

Больше никаких запасов воды нет. Вижу, с другой стороны поля трактор стоит нашей бригады, тот, что копны делает. Поехали к нему, никого нет, что-то там на двигателе у него разобрано. Поискали, может, какая-то емкость с водой – нет ничего, абсолютно. Уже два часа дня, трактор, куда ни дотронься, горячий, пальцы обжигает. Что делать? Мы согребаем, ездим из конца в конец, а уже в глазах темно. Я пацана в кабину взял, ему еще хуже на солнце, чем мне в кабине, хотя и мне в этой печи не сладко. У нас был кусок тонкого троса, я из МТС привез, мы его к рычагу гребки приделали, и пацан прямо из кабины автомат включает – выключает. А пить-то уже невозможно хочется! Можно, конечно, было бросить все, нас же обманули с водой, хотя бригадир мог и не знать, есть там вода или нет. Но воды нет. Ну что, отцепить грабли и ехать в бригаду, полтора часа туда, полтора назад, поле не закончим, это завтра опять сюда ехать? Да с какими глазами я утром войду к бригадиру? Нет, согребаем дальше. Потом – шальная мысль, а соседский трактор! Мы подъехали к нему и спустили из его радиатора две фуражечки воды, каждому по одной. Вода из радиатора старого трактора была похожа на жидкость, если по современным меркам, это как испорченный томатный кетчуп, разбавленный поганой кока-колой, густая такая, темно-коричневая. Мы несколько раз подъезжали к тому бедному трактору, пока из радиатора стала кусками вываливаться грязь. Все, и этот источник иссяк.

Должен сказать, сознание того, что больше ничего нет, кроме килограмма разнокалиберных насекомых, придало нам, не знаю, какие

силы, мы закончили поле и поехали в объезд, в бригаду. Но не по той же дороге, а километра на два дальше, мимо родника. Ледяная такая, чистая вода, и солнышко уже село, и хорошо-то как на свете жить. А внутри наших желудков чего только нет, всего полно, кроме воды и пищи. Да разве это главное, да разве мы поле не закончили, да завтра будет день, и дядя Коля еще даст рыбы из Мурманска, только согребать будем уже с водой!

Повторяю, я не выставляю нас какими-то великомучениками с куриными желудками, переваривающими даже щебень. Нет, это была рутинная, обычная работа, и у нас были обычные молодые желудки, которые ничего не боялись, и так должно было быть, в плане здоровья имеется в виду, и сейчас А сейчас такие пацаны слягут от кислого молока, не то что воды из радиатора. Есть о чем подумать и срочно.

А ведь могли и съесть

Кто такие волки, теоретически знают все. Некоторые люди видели их в зоопарках, в кино, на фото и картинах, некоторые с ними работают, и совсем немногие люди встречались с волками или одним волком глаз на глаз, хотя бы раз в жизни. Мне посчастливилось по жизни встречаться с волками довольно часто. Почему вдруг я, перелистывая альбом жизни, снова остановился на волчьей теме? Пришла пора. В мои молодые годы, даже в бескрайних степях Казахстана, волк считался редким животным, хотя не был кандидатом в Красную книгу, нет, волков просто было мало. Объявленные в те времена 500 рублей пятидесятых годов за шкуру волка, могли заработать очень немногие любители. А в начале двадцать первого века, волки снова стали подходить к селениям и даже ходить по улицам. Это не просто так. Волк всегда был индикатором лесной и степной жизни, то есть, чем меньше было людей, тем больше было волков, и наоборот. И то, что в Казахстане, волки стали заходить опять в села, скорее говорит о проблемах людских, а не волчьих.

Конечно, осваивая новые земли, мы распугали или просто уничтожили местную фауну. Исчезли сурки, тушканчики, барсуки, большие королевские дрофы, зайцы. Развитое животноводство в советские годы, естественно, поддерживало волчий кормовой баланс, а сегодня и дикой фауны нет, и общественного животноводства тоже, вот и пошел волк в село, жить-то ему как-то надо. Появление волка в селе – уже сигнал, звонок, что у нас, людей, не все хорошо и гладко. А волк – это особое животное.

В отличие от волка – предателя рода, то есть собаки, прикормленной людьми, волк с самого рождения есть потенциальный преступник и вечно находится в розыске. Волками не становятся, волками рождаются. За многие тысячелетия эволюции, они сохранились как вид, несмотря ни на какие гонения и стрельбу только на поражение. Они есть, и об этом надо всем людям помнить. Волки нам не друзья, но и не надо объявлять им сегодня войну, они тоже живые существа, но они нам войну уже объявили, раз начали безбоязненно заходить в село. Они почувствовали нашу слабость, и, поверьте, при случае своего не упустят.

До выезда в Ащелисай, я волков видел только в Одесском зоопарке.

А свою первую встречу с волком, лицом к лицу я запомнил навсегда. Все было прозаично. Шел 1956 год, я работал на тракторе в колхозе им. Чапаева, в 18 км от центральной усадьбы МТС. Жил на квартире в селе Айтпайка, у одной немецкой семьи. Хозяина звали Егор Штанке. Жили мы, как одна семья, все было нормально до тех пор, пока не появился он, волк.

Где-то в начале апреля, я рано утром выносил ведро золы из печки. Как и у всех домов буранной зоны, из дома было два выхода – главный, из сеней прямо на улицу, и второй – через сарай во двор. Там, через именно те задние двери, и шли основные хозяйственные процессы, скот кормили и поили, утром дрова заносили, мусор на кучу тоже там выбрасывали. Иду я с ведром золы через сарай, открываю последнюю дверь, а прямо передо мной, метрах, в 7–8,на куче мусора, стоит крупный волк и тоже смотрит в мою сторону. Он выше на куче, я – как бы внизу. Не стал я совершать геройский поступок и прыгать на волка с ведром, просто закрыл снова дверь и пошел звать хозяина.

Штанке был еще не старым мужиком, быстро оделся, и мы, взяв в руки вилы, резко раскрыли дверь и выскочили во двор. Волк исчез, мы поднялись на кучу, его крупные следы были совсем еще теплые. Судя по следу, он побежал через бугор. На этом наша спокойная жизнь закончилась. Как раз у хозяина пал новорожденный теленок, Егор зарыл его в снег, метрах в пяти от маленького оконца в стене сарая. Наш дом был предпоследним на сельской улице, поэтому решили мы сделать на волка засаду.

В крайнем доме, возле нас, жил молодой парень, Николай Дик, тоже со мной в бригаде работал, у него было одноствольное ружье. Мой хозяин выпросил у него ружье, и мы начали дежурить у окошка в сарае по очереди, я до полуночи, так как утром на работу, Егор – до утра. Дня три продежурили и ничего. Как-то, ночью, будит меня хозяин – волк, мол, пришел, я, говорит, стрельнул, – осечка, не знаю, может, он еще здесь, давай, выйдем. Вышли с ружьем и вилами. Луна, снег блестит, мороз, и никого, в том числе и теленка. Утащил его кто-то, может, тот же волк.

Сменили оружие. Егор где-то нашел три больших «волчьих» капкана, нашли истерзанного теленка, волк его недалеко оттащил, присыпали снегом, расставили вокруг три капкана и пошли спать. Часов в шесть утра слышу, хозяин буквально орет: «Есть, есть, поймали!». Снова за вилы и к капканам, пока добежали, волк вырвался и убежал. Половина передней лапы в капкане осталась. В полдень заходит сосед Николай и говорит: «Какой-то гад, моей собаке лапу отрубил, наверное, на ферме, узнаю, точно побью!». После этого интерес к охоте на волка, у нас как-то пропал. Но появился у соседа. Заходит вечером и приглашает меня на заячью охоту. В километре от села, на поле, стояли соломенные скирды. Их занесло снегом, но в некоторых есть большие норы, там скотники для фермы выдергивают солому. Николай говорит, что, когда берут солому, и она рассыпается, на снежном насте остается зерно, то, что комбайн не вымолотил из соломы. И вот туда, к этим норам, часа в два – три, ночи при ясной погоде, приходят зайцы, много зайцев. Какой-то парень из другого села, с той стороны поля, за ночь видел десять штук. Мне зайцы не были нужны, у меня аллергия на их мясо, но я понял, что Николаю просто нужен напарник, все-таки ночь, зима и т. д.

В полночь мы вышли, через полчаса были в скирде, устроились поудобнее, вид просто чудесный. Луна, как огромная желтая жаровня, небо чистое, тишина, а снег просто ослепляет. Только кино снимай. Ждем час, два – нет зайцев, мы максимально возможно вылезли из норы, осматриваемся, да ружьем водим. И тут сперва подальше, потом все ближе и ближе, начался вой и, как показалось, с разных концов.

Зайцы не воют, может, только от страха. А у нас патронов всего пять и то с заячьей дробью, тут сам завоешь. Не сговариваясь, мы целиком погрузились в солому, выставили ружье вверх, в отверстие и так сидели, не шелохнувшись, почти до утра. Я сказал Николаю, что не только мы настроились на зайчатину, но и волки тоже за зайцами пришли, видно, тоже кто-то им «слил» такую информацию, может, тот охотник из соседнего села? Мы, утром, еле выбрались из соломенной норы, так как все наши органы так перестыли, что не сгибались и не разгибались. К сожалению, а может быть, к счастью, это была моя первая и последняя охота с оружием. Не идет мне стрелять по живым мишеням, не принимает душа.

Следующая моя встреча в упор один на один с волком была летом. Работал я на самоходном комбайне, косил у так называемого, 303-го разъезда; поле рядом с железной дорогой. В той части, где поле выходило к разъезду, располагался наш передвижной полевой стан. Где-то в районе обеда, при развороте на противоположном от бригады конце поля у меня лопнул шланг гидроподъемника жатки. Жатка упала, ехать нельзя. Шланг я заменил, а надо было залить в гидрокоробку, целое ведро нигрола. Ну, надо, так надо. Взял я ведро, заводское, длинное такое, тяжелое и пошел в бригаду. Я как раз перед этим хотел туда пройти прокосить, но сломался. Иду я снизу вверх, тепло, солнце, выхожу на бугор – опа! Прямо на дороге – волк сидит, в сторону бригады смотрит. То, что это волк, у меня сомнений не было, но что делать дальше? Бежать вниз к комбайну, так метров пятьсот, догонит, идти вперед до бригады метров двести, а то и меньше, так волк – на дороге?.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.