Дикий Носок
Седьмое небо

Глава 1.

Латать небо приходилось постоянно. Юркие ласточки шныряли туда-сюда, ежедневно проделывая своими стремительными телами в нем десятки новых дыр. Большинство прорех до конца светлого времени суток затягивались сами. Но те, чьи края никак не могли сойтись, приходилось зашивать.

Обычно дед Богдан занимался этим на вечерней зорьке, не оставляя решета в небе до утра. Подставлял стремянку, вдевал в тонкую костяную иглу длиной с палец взрослого человека толстую крученую шерстяную нить и принимался за дело. Если оставить прорехи незашитыми, то за ночь с неба натечет столько воды, что землю во дворе развезет в жидкую бурую грязь, а в саду образуется болото с лягушками.

От лягушек этих не было спасения. Стоило только где в лощинке застояться воде, как они появлялись во множестве будто из-под земли и оккупировали водоем. Да и пусть бы себе жили. Беда была в том, что лягушки любили петь. Концерты их начинались обычно как раз на вечерней зорьке и продолжали, покуда не начинал таять в солнечных лучах утренний туман. И спасения от них не было никакого.

Отчасти поэтому и совершал дед свой ежевечерний обход территории со стремянкой наперевес. Иван, неуклюже ковыляя, старался не отставать, волоча на плече моток толстых ниток. На стремянку, по малолетству, дед его не пускал.

Богдан гордился тем, что над их невеликими владениями небо было голубым и ясным. Дым от очага, на котором готовилась еда, коптил его совсем немного, и за ночь успевал бесследно раствориться в темноте, а утром небо снова сияло. Совсем другим было оно над заводиком за рекой. Там стояли вечные сумерки. Заводские трубы выбрасывали столько едкого черного дыма, что небу и века не хватило бы, чтобы очиститься. Зато ласточки там, впрочем, как и прочие птицы, не жили и не дырявили небесный свод как ни попадя.

Завод производил Слова. В отношениях между людьми без надежного Слова никак нельзя. Дает, например, пропойца родственникам обещание завязать. И в знак серьезности намерений слово дает верное, твердое, чугунной чушкой скрепленное. Ставится та чушка посреди двора, дабы всякий знал и видел его нерушимость.

Вот эти то Слова завод и производил: и стальные, несгибаемые для людей военных, и гранитные для сделок торговых, и беломраморные в знак брачных союзов. Ну тех, что по любви заключаются, а не по сговору. Последние и так прочны, ибо разумны и обдуманны, а также обеим сторонам выгодны. Были слова и попроще, и подешевле – из соломы плетенные или из мягкой липы резаные. Ну это так, баловство. Для обещания мамке штанов новых не рвать или молока ледяного из подпола не пить.

Когда данное слово торчит у всех на виду и каждый день глаза мозолит, забыть о нем непросто, а не исполнить – совестно и перед людьми стыдно. На то и расчет. Правда некоторые ловкачи разбрасываются словами направо и налево. У таких и двор, и дом бывают завалены булыжниками несдержанных обещаний и нарушенных уговоров. А другие хитрецы нарочно забрасывают слова подалее в крапиву или закидывают кучей мусора и поливают грязью.

С глаз долой, из сердца вон.

У деда с Иваном во дворе дома тоже стояло слово – чугунное, неподъемное, то, которое дед дал родителям мальчика – внука вырастить, выучить и в люди вывести.

А выводить в люди было непросто, ох как непросто. Такое путешествие было не каждому по силам. Да и хозяйство на кого оставить? Да и дорого. И опасности, опять же, подстерегают на каждом шагу. Выводить и вывозить подросших детей в люди могли лишь родители состоятельные, властью облеченные и решительные. Ибо что, как не деньги и общественное положение могут облегчить длительное путешествие?

О данном дедом Богданом слове Иван начал задумываться лет с 10-ти. Сначала путешествие представлялось ему предприятием столь увлекательным, что дух захватывало. Сейчас, в 16-ть сердце его по-прежнему замирало от восторга при мысли о выходе в люди. Но появились и другие мысли. Как, например, быть с ласточками? Без присмотра они вмиг продырявят все небо, и то, прохудившееся, зальет дождем и дом, и сад, и все вокруг.

А яблоневый сад на кого оставить? Яблони без заботы одичают и разбегутся. Ищи их потом по лесам и полям. А найдешь – еще домой заманить надо ласковыми обещаниями. Сколько слов деревянных, резных дать придется, страшно подумать. Дикие яблони – они несговорчивые.

Да и дедушка стар уже. И денег у них особых нет. Значит идти придется пешком. Сдюжит ли? Иван уж и рад был бы отказаться от путешествия вовсе. Но его слово ничего не решало. Дадено оно было не им и не ему. А, следовательно, оставалось только подчиниться. Дед же уже готовился к дальней дороге вовсю.

Перво-наперво, смазал лыжи.

Толстые, легкие пробковые лыжи в форме кругов диаметром по полметра были вещью, в хозяйстве совершенно незаменимой. Нацепив такие на ноги, можно было свободно разгуливать по воде аки посуху: выгнать хворостиной с пруда загулявших гусей и уток, нарвать лотосов на салат, перейти небыструю задумчивую речушку во время путешествия. С мостами то в государстве было негусто. Да за переход по каждому надо платить. А лыжи, они у каждого имеются. Конечно, большой груз, торговый, скажем, на лыжах через реку не перенесешь. А дорожный мешок – запросто.

Лыжи бывали разного диаметра. Зависело это от веса хозяина. Человека чересчур дородного никакие лыжи выдержать не могли. Но коли человек дородный, значит ест досыта, значит не бедный. У такого всегда найдется монетка заплатить за переход через мост или лодку нанять. Дети и вовсе бегали на лыжах размером с суповую тарелку.

Конечно, чтобы ходить по воде на лыжах, требовалась сноровка. Умение, как и в любом другом деле, вырабатывалось с практикой.

Пробка, из которой мастерили лыжи, и сама была плавучей и не топкой. Но для пущего эффекта лыжи смазывали толстым слоем бараньего жира. Тот застывал, забивая собой все щелочки, не давая воде ни единого шанса задержаться.

Дед топил баранье сало во дворе над костром и любовно водил кисточкой по дискам лыж. Они были старыми, пробка потемнела от времени и местами даже начала крошиться. Кожаные ремешки, в которые надлежало совать ноги, истрепались, но были еще достаточно прочны. Менять их дед не стал.

Во-вторых, дед намылился.

Он выкатил из сарая большую бочку, подставил ее под свежую небесную прореху, подождал, пока та наполнилась чистой дождевой водой, и залез внутрь. Довольно ухая и отфыркиваясь, он мылил уши, шею и руки, тер щеки и седую макушку. Намывшись до блеска, дед замотался в мохнатую простыню и загнал в бочку внука.

«Ну вот,» – удовлетворенно заметил дед. – «Теперь раздобудем деньжат и в путь.»

«Где же мы их достанем, дед?»

«Где-где? На седьмом небе,» – загадочно заявил дед. –«Волоки стремянку в сад и ставь ровно над розовым кустом.»

Богдан вооружился большим ножом и, кряхтя, полез по ступеням вверх. Странно было наблюдать, как дед, обычно ворчливо латающий прорехи, с силой вонзил нож в небесный свод и с треском прорезал здоровенную дыру. Оттуда тотчас хлынула вода. Не обращая на нее внимания, дед лег животом на край неба и ящеркой заполз внутрь. Небесный свод прогнулся, но выдержал. Дед же, высунувшись из дыры, уже втягивал наверх стремянку.

«Жди тут. Я скоро,» – велел он внуку.

Иван послушно ждал. И довольно долго.

Небо только на вид сплошная пухлость, мягкость и невесомость. А на самом деле материя довольно плотная. Шутка ли такую тяжесть на себе держать: Луна, Солнце, звезды, воды небесной немеряно, льдинок и снежинок насыпано.

Дед Богдан установил стремянку и сделал прореху на втором небе. Оттуда сухим горохом забарабанили градины. Едва добравшись до земли, они тут же таяли. Третье небо посыпало плечи Богдана снегом, припорошив и розовый куст. С четвертого неба дунуло таким холодным ветром, что куст пригнуло к земле. Алые лепестки разлетелись во все стороны. Пятое так ослепительно полыхнуло многоцветьем радуги, что Богдан зажмурился. На шестом небе среди непроглядного мрака приглушенно сияла Луна и таинственно мерцала россыпь звезд.

Дед пошарил рукой вокруг сделанной прорехи, нащупал небольшую деревянную шкатулку, тщательно перевязанную веревкой, и сунул ее за пазуху.

Спуск на землю занял у него еще больше времени. Ведь надо было залатать каждую из прорезанных дыр. Иначе содержимое небес перепутается, перемешается и начнется такая круговерть, что вовек не расхлебаешь. Ветер раскидает как попало звезды, и звездочеты, глядя в свои подзорные трубы, уже не найдут их на положенных местах. Радугу припорошит снегом, и она вовсе станет не видна. Луна попадет под дождь, размокнет и растает, как кусок сливочного масла на сковороде.

В шкатулке оказались монеты, не много, но и не мало. Были они новенькие, блестящие, будто вчера отчеканенные.

«Ты хранил деньги на небе?» – изумился Иван.

«А что? Лучше места не найти,» – пояснил дед. – «Кто туда полезет кроме нас? А если и полезет, то сразу дождь, снег или град посыпятся. Я и догадаюсь.»

«А почему на шестом небе, а не на седьмом?» – не унимался внук.

«Ну ты придумал! На седьмом небе солнышко страсть как печет. Монеты расплавились бы, а я ослепнуть мог, а то и вовсе обуглиться. Солнышко – оно ведь знаешь, как сияет. Недаром на седьмом небе обретается. Иначе всю траву попалило бы и реки высушило.»

«Люди говорят, на седьмом небе еще удача обретается и, если повезет, можно схватить ее за хвост. А еще молвят, крохи ее иногда на землю падают, когда в небесах значительные прорехи случаются. Но брешут, наверное. Какая она из себя удача эта? Как на седьмом небе обретаться может?»

Дед любовно пересчитал монеты, пересыпал их в кошель, сунул тот за пазуху и удовлетворенно заметил: «Теперь можно и в путь.»

Глава 2.

Ехать дед наотрез отказался.

«Я же тебя в люди вывести должен, а не вывезти. А значит, пешком пойдем, пока ноги держат. А потом поглядим. Едучи разве людей узнаешь, да мир повидаешь? Ехать – только столбы на обочинах считать. Ничего не увидишь, а увидишь – не поймешь,» – подытожил он.

Кошель на кожаной тесемке дед Богдан повесил себе на шею и упрятал за пазуху. Закинул за спину заплечный мешок с провизией и скомандовал внуку: «Ну, присядем на дорожку.»

Иван послушно опустился в пыль. Садиться, как известно, следовало именно на ту дорогу, по которой собираешься идти. Да не на обочину, в зеленую травку, а по самому центру, не жалея чистоты штанов. Поэтому в дождь в путь обычно не пускались. Кому охота плюхаться задом в лужу, а потом путешествовать с мокрыми штанами? Пыль же можно просто стряхнуть.

Несмотря на охватившее его воодушевление и радостное предвкушение, Иван нет-нет, да и оглядывался назад, на старый семейный дом, окруженный яблоневым садом. Какое-то щемящее чувство потери на миг охватило его, когда печная труба скрылась за пригорком. Но тут же отпустило. Парень забыл и дом, и сад, и почти прирученного им стрелянного воробья. Воробей отличался редкой шустростью даже среди своих собратьев. Потому, наверное, сколько в него не стреляли мальчишки из рогаток, ни разу не попали. Легко и радостно было шагать по дорожке, огибающей дома и сады соседей., вьющейся по берегу речушки, упрямо взбирающейся на пригорки, с которых вся округа была как на ладони.

К полудню путники подустали и сделали привал на заросшем ивами берегу живописного пруда. Из воды тут же высунулись любопытные морды местных карпов. Уяснив, что прибывшие рыбу ловить вовсе не намерены, карпы с облегчением булькнули, блеснули серебристыми спинками и ушли на дно.

Благодать вокруг стояла неимоверная, как в душе после баньки. Утомленные полуденным зноем молчали птицы, скользили над водой неосторожные стрекозы, зеленая травка в густой тени была мягкой и шелковистой. Комариное облако взлетело с прибрежной растительности и спикировало на путников. Иван к тому времени уже посапывал, а деда Богдана обстановка настроила на поэтический лад. Ведь чем старше ты становишься, тем больше начинаешь ценить такие прекрасные моменты. Кто знает, может быть до конца своей жизни такого больше не испытаешь. В голову сами собой пришли стихотворные строки, что зубрил он, еще будучи школяром. Тогда они никак не хотели запоминаться, а сейчас, гляди-ка, сами собой в голове сложились:

Ох, лето красное! любил бы я тебя,

Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи.

Стоило только Богдану эти строки произнести, как из безмятежного пруда с горестным воплем, всполошившим птиц и разбудившим Ивана, вынырнул человек.

Мелкие, тугие кудряшки, украшавшие его голову, колыхнулись львиной гривой. Человек потряс головой точно собака, отчего брызги полетели во все стороны, и начал выбираться из воды. Пруд был мелковат, и незнакомец, по большей части, шел по дну пешком.

«Ну сколько можно? Да когда же это кончится?» – гневно возопил он. – «Будет мне когда-нибудь покой? Я Вас спрашиваю?» – обратился он к разом онемевшему деду и, не дожидаясь ответа, продолжил: «Я нашел самый тихий, темный и нехоженый людьми уголок в государстве. Уж тут то, мыслил я, никто не потревожит мой покой. Но нет, даже здесь, в этой тишине и благолепии, находятся так называемые ценители прекрасного.» Последние слова были произнесены с ненавистью и издевкой.

«Упокоиться, в смысле утопиться?» – неуверенно поинтересовался Иван. – «Зачем? Вы же умрете?»

«В этом и смысл!» – вскричал странный человек.

Тут, наконец, отмер дед Богдан и толкнул внука локтем в бок: «Это же он – Бессмертный классик. Разве ты не узнал? Его портреты в каждой книжке.»

Парень присмотрелся. И правда, человек удивительно походил на портреты поэта в книгах: непокорная грива волос, гордый взгляд, устремленный вдаль, нелепые, по старинной моде, бакенбарды. Гневно раздувающихся ноздрей и горестных воплей портреты не передавали.

«Не может быть,» – недоверчиво возразил Иван. – «Вы же уже давно, ну это … умерли.»

Прозвучало донельзя нелепо. Как можно утверждать, что человек умер, если вот он, стоит перед тобой, выжимает свое мокрое одеяние на манер женского платья, оголив поросшие черным курчавым волосом ноги.

«Ха! Как бы не так! Упокоишься тут, если все, кому не лень, целыми днями цитируют твои стихи. И каждый раз, когда кто-нибудь их вспоминает, я тут как тут! Вечно живой!»

«Погодите-ка, а разве Вы не должны почивать на лаврах, как полагается всем Бессмертным классикам?»

«Ха! Почивать? Сами попробуйте на них почивать. Сначала лавровые ветви высохли, потом засохшие листья раскрошились, а ветки стали немилосердно колоть спину. Пусть на лаврах почивает тот, кто это придумал. А мне и перина не плоха.»

«Какой сегодня день? Который год?» – неожиданно деловито поинтересовался Бессмертный классик.

«Год брехливой собаки, месяц зеленых яблок, день третий,» – ответил дед.

«О!» – снова горестно взревел поэт. – «Не больше двух часов. Судя по солнцу, я упокоился не больше двух часов назад.»

«Простите,» – сконфузился дед. – «Но если вы по-настоящему хотите упокоиться, то стоит отправиться в Медвежий угол, тот, что за Кудыкиной горой. Медведи стихов не читают, а людей там и вовсе нет. Услугу свою медвежью они Вам охотно окажут, если не боитесь.» Дед Богдан поежился.

«Хм. А ведь это идея,» – задумался Бессмертный классик, любезно поклонился и отбыл, шлепая босыми пятками по пыльной дороге.

Потрясенный встречей дед долго смотрел ему вслед: «Подумать только! Встретить живого классика! Я даже подумать не мог! Я же этого парня только на портретах и видел. Вот видишь, не зря мы отправились в путешествие!»

Дед был воодушевлен. Иван обескуражен. Воображение рисовало ему целую вереницу писателей и поэтов, покинувших свои портреты на школьных стенах и разгуливающих по свету.

Глава 3.

К вечерней зорьке путники добрались до мельницы. Сложенная из унылого серого камня, она была сооружением монументальным, но неприглядным. Впрочем, как и сам мельник, удивительно статью на нее походивший. Огромное, ступенчатое, позеленевшее от времени деревянное колесо медленно крутилось, поскрипывая. Речушка, вращавшая его, была неширока, но не по равнинному стремительна. Перебраться через такую на лыжах было сложно. Унесет, да и швырнет о камни. Лыжи размолотит в крошки, а сам воды нахлебаешься, да шишек набьешь.

Ушлый мельник хорошо это понимал, а потому соорудил близ мельницы мостки, проложив три длинных бревна от края до края речушки. По двум берегам они были закреплены камнями. Переправа была узкой, повозка не проедет, только пешие путники и могли пройти. Дабы ни один из них не мог прошмыгнуть бесплатно, мельник перегородил вход козлами, на которых болталась табличка, гласившая:

Проход через мост:

Человек – 1 деньга

Лошадь, корова, свинья, коза – 1 деньга

Бараны и овцы – бесплатно.

На другом берегу реки раскинулось большое село. Людей здесь жило видимо-невидимо. Сотни три, а то и больше. В селе был трактир (для путников, сельчанам то он без надобности), лобное место для наказания преступников (заросшее крапивой по пояс вследствие простоя) и торг, устраиваемый по воскресным дням. Одним словом, цивилизация. Это было самое дальнее от дома место, в котором доводилось бывать Ивану. По осени здесь проводилась окружная урожайная ярмарка с обязательным конкурсом на самую причудливо скрученную морковку и лазаньем на голый столб за призами. Привязанные вниз головой на верхушке столба гуси гневно шипели и щипали спасителей. На столб дед его не пускал по малолетству.

Мельник был тут же. Сидя на деревянном ящике у мельничной стены, он перед сном закусывал вареной репкой, обмакивая ее в тертый хрен. Да такой едкий, что слезы текли у него из глаз, не переставая. Но прежде, чем дед успел вступить с жующим мельником в беседу, на дороге показался путник, при виде которого у Ивана рот открылся от удивления сам по себе.

Тяжело ступая, согнувшись в три погибели и не поднимая глаз от земли, к мельнице приближался дюжий мужик. На его широких плечах высилась целая конструкция, более всего походившая на дом. Прямо по центру, на загривке, сидела, свесив толстые ноги в ярких чулках, дородная бабища в цветастом платке, завязанном на макушке луковкой. Она, шумно дуя, пила чай из блюдца и жевала сдобный калач.

На правом плече мужика попыхивал самовар. Пристроившаяся рядом с ним круглощекая девушка лет шестнадцати наливала в чашку чай и одну за одной таскала ириски из вазочки. На левом плече, уткнувшись носом в пуховую подушку, храпела усатая старуха.

Дойдя до перегороженных мостков, мужик остановился и тяжело вздохнул. Тут же с его плеча соскочила на землю девушка и подала мужику чашку чая: «Выпейте батюшка. В горле, должно быть, пересохло.» Ласково глядя на отца, она напоила его чаем и накормила калачом. Была девчушка ладная, крепенькая и наливная, как зеленое яблочко с красным бочком. Тугая рыжеватая коса шлепала ее по спине, босые розовые пятки сверкали в пыли.

«Здравствуйте, люди добрые!» – вступил в беседу дед. – «Вы кто ж такие будете?»

«Захребетники мы,» – легко пояснила девушка. – «Сидим вот все на шее у батюшки.»

«Чего только на белом свете не бывает,» – подивился дед.

Пока девчушка отбежала в кусты по малой надобности, мужик, по прозванию Антип, вступил в переговоры с мельником.

«Почем проход по мосту?»

«Одна деньга с человека.»

Порывшись в кошеле, висящем на шее, Антип вынул монетку, протер ее о штаны и подал мельнику. Тот, однако, деньгу не взял, для верности даже спрятав руки за спину.

«Одна деньга за одного человека, а вас четверо,» – пояснил он.

«Так идти по мосту будет только один,» – встряла баба в платке-луковке.

Возразить мельнику оказалось нечего. Логический спор зашел в тупик.

«Бери деньгу и отворяй,» – скомандовала баба. – «А то вброд перейдем, вообще ничего не получишь. Груша, полезай на место.»

Девушка, потупив глаза, неловко устроилась у самовара. Антип, согнувшись, зашагал по мосту.

«Овцы,» – зло сплюнул мельник им вслед, когда компания удалилась на приличное расстояние. Торговаться с мельником, находящимся в расстроенных чувствах, не имело смысла. Дед Богдан с сожалением проводил взглядом две деньги, упавшие в бездонную мошну мельника и вступил на мост.

Глава 4.

Все приличные дороги ведут в трактир. Не была исключением и та, по которой шли путешественники.

Трактир был длинным, приземистым сооружением без окон, похожим на сарай. В свое время трактирщик здраво рассудил, что оконные стекла, регулярно разбиваемые подвыпившими посетителями, – дорогое удовольствие. И заложил все окна кирпичами. Дешевле выходило покупать в достаточном количестве свечи, чтобы освещать помещение круглые сутки.

Втянув носом запахи, доносившиеся с кухни, дед оживился: «Такой ерунды на постном масле, как здесь, больше нигде не подают. Пальчики оближешь. Только смотри, язык не проглоти. Уж больно дорого потом к лекарю обращаться, чтоб достал.»

Ерунда на постном масле, поданная на большой круглой сковороде, шкворчащая и духовитая, представляла из себя смесь различных овощей и мясных остатков, зажаренных до хрустящей корочки. Подбирая капли масла корочкой хлеба, дед и внук уплетали за обе щеки.

За соседним столом дружно хлебало кашу деревянными ложками семейство захребетников: многострадальный Антип, супруга его Лукерья, теща Гадюка Аспидовна и дочка Груша. Горшок каши, стоящий перед ними, исходил паром. Груша то и дело поглядывала на парня, ловко отводя глаза всякий раз, как он решался посмотреть на нее.

Тем временем дед, пользуясь моментом, пока Лукерья и Гадюка Аспидовна подсели к большому самовару в центре зала испить чайку, завел разговор с Антипом.

«Дородное у Вас семейство. Тяжело, небось, таскать на плечах всю дорогу?»

«И не говори,» – отозвался бедолага.

«Как же вас так угораздило?» – продолжал настойчиво любопытствовать дед.

«Сам виноват,» – неохотно признался Антип. – «Как Лукерью в жены брал, по пьяни на свадьбе поклялся, что семья моя никогда ни в чем недостатка знать не будет, на горбе своем всех вывезу, все выдюжу. Нет бы поклялся быть семейству надежной опорой или чего там еще обычно говорят. Эх! Хмель проклятый! Так и мыкаюсь с тех пор. Жена, теща, да дочка – все мои захребетники. Хмельного с тех пор в рот не беру. Зарекся.»

«Что ж не освободили они Вас от данного слова?»

«Да зачем им? Хорошо сидят, ножки свесили. Грушенька вот только облегчить мою участь пытается. Будь ее воля, и вовсе на шею не садилась бы. А слово неосторожно даденное теща таскает как камень за пазухой, да бережет пуще глаза.»

«Несправедливо это, тятенька,» – встряла в разговор девушка. – «Я у тебя этого слова не брала. Меня тогда еще и в помине не было.»

Вечер в трактире только набирал обороты. Дым от коптящих свечей коромыслом повис посреди зала. Одним концом коромысло касалось фыркающего самовара, другим – пышущего жаром камина, где над углями подрумянивался поросенок.

В поисках ужина и ночлега в трактир стекались усталые путники со всех сторон. Оборотистый трактирщик носился по залу с огромным подносом, уставленным мисками и горшками, наполнял глиняные кружки кукурузным элем, неспешно крутил вертел с поросенком. В общем, работал не покладая рук. Порой он даже оставлял свои руки крутить вертел, а сам бежал на кухню поторопить супругу-трактирщицу, спешно чистившую овощи и щипавшую кур.

Присматривать за своим шумным хозяйством ему приходилось во все глаза. Дабы ничего не упустить из виду, он, оставив на месте один глаз, второй цеплял на затылок. Так никому не удавалось улизнуть, не заплатив.

Через некоторое время в трактире появился новый гость. Франтоватый мужичок ступал уверенно, хотя и нетрезво. Одет он был не по сезону: в шелковую, с зеленым отливом рубаху, бархатный пиджак с позолоченными пуговицами и красной кожи сапоги. На голове у него красовалась широкополая соломенная шляпа с сеткой, со всех сторон спускающейся на плечи, а на руках – тонкие лайковые перчатки.

«Это кто ж такой будет? Пасечник, никак?» – полюбопытствовал дед.

«Сам ты пасечник,» – обиделся гость. – «Это новомодный аксессуар. От комаров и мух защищает.»

«А-а,» – озадаченно протянул дед. – «Присаживайтесь с нами, коли не побрезгуете.»

Гость важно оглядел переполненный трактир и соизволили принять приглашение.

«Аристарх,» – высокомерно представился щеголь. Аккуратно размещая на столе снятую шляпу. Потом он стянул узкие сапоги и с облегчением пошевелил пальцами почему-то босых ног. По залу поплыл непередаваемый аромат, соперничая по силе с запахом жареного поросенка.

«Взопрел чуток,» – виновато хихикнул франт.

«Трактирщик, а трактирщик! Неси мне мяса. Поросенок готов? Вот его и давай. С кашей,» – по-петушиному тонко прокричал он.

Трактирщик при виде денежного клиента засуетился. В этот момент в трактир вошли два мрачного вида амбала и молча уселись напротив щеголя. Тот немного притих, но, когда трактирщик принес блюдо с едой снова раздухарился. Нарочито медленно, пальчик за пальчиком, франт стал стягивать с рук перчатки. И стоило ему только стянуть первую, посетители трактира охнули и благоговейно затихли.

Руки у Аристарха были золотыми. Франт наслаждался произведенным эффектом. Лишь два амбала стучали в тишине ложками, не обращая на происходящее никакого внимания. Они это зрелище видали неоднократно. По залу пробежал шепоток: «Золотые руки. Счастливчик. Везунчик.»

«Скажи-ка, мил человек, а как же этими руками нитку в иголку вдеть, скажем, или зад подтереть можно?»

«Все можно,» – авторитетно заявил Аристарх. – «Только не нужно. Мне и нитку в иголку вденут, и зад подотрут, если надо. Я, если хочешь знать, могу вообще ничего не делать. Были бы деньги. А с золотыми руками они всегда есть.»

«Откуда ж они есть?» – продолжал докапываться пытливый дед Богдан. Посетители трактира к тому времени уже отмерли и вернулись к ужину.

«Откуда, откуда?» – неожиданно зло ответил Аристарх. – «Не от верблюда. Из банка, разумеется. Заложил я руки под пожизненное содержание. Теперь и горя не знаю.»

«А отдавать как будешь?» – не унимался Дед.

«А отдавать не буду. Вот когда помру, банк возьмет, что ему причитается.»

«Это руки, что-ли?» – ахнул, догадавшись, Дед.

«Руки,» – неожиданно басом подтвердил один из мрачных амбалов. – «Заканчивай, спать пора,» – хмуро бросил он Аристарху.

Франт сник, без аппетита обгрыз свиное ребро, вытер руки о штаны, надел перчатки и отправился спать.

Дед Богдан и Иван ночевали на сеновале. Места здесь трактирщик бесплатно предоставлял тем, у кого были деньги на ужин, но не хватало на комнату.

«Но как же банк заберет у него руки, дед?» – в который раз спрашивал парень. Воображение рисовало ему возможную картину, но поверить в нее он никак не мог. Уж больно кроваво получалось, не по-человечески.

«Ну ты же видел двух мордоворотов. Банк приставил их для охраны своей собственности. Такие не только руки отрежут, но и сердце из груди вырвут.»

«А разве бывают и сердца золотыми?»

«Слыхал я об одном таком бедолаге. Что сердце у него золотое выяснилось уже после смерти. Бык поддел его на рога и распорол грудину. Родственники как увидали блеснувшее внутри золото, так вместо того, чтобы звать лекаря, разорвали несчастного на части.»

«Жуть,» – поежился одаренный богатым воображением внук, представив.

«Жуть,» – согласился дед. – «А ты представь, если бы этих мордоворотов рядом с ним не было? Долго бы он протянул со своими золотыми руками? Уже валялся бы в канаве с перерезанным горлом, убитый душегубами.»

«А эти банковские амбалы разве не душегубы?» – спросил внук.

«И эти душегубы,» – согласился дед. – «Но легализованные, на службе. А это не в счет.»

Поднялись путешественники ни свет, ни заря, решив прошагать по утреннему холодку сколько получится, а в полдень передохнуть в тенистом уголке. Вчерашней усталости как не бывало.

Глава 5.

Болотные лягушки, только что закончившие ночной концерт, зевали и укладывались спать в зарослях. Крепкие розовые пятки без зазрения совести пинали их по сторонам, срезая путь. Груша, подобрав повыше подол платья, прыгала с кочки на кочку, крепко сжимая в кулачке маленький, но увесистый обломок гранита, черного, с седыми прожилками в форме ветвей дерева.

Она уже не сомневалась в том, что ее не догонят, но продолжала бежать. Визгливые голоса Лукерьи и Гадюки Аспидовны еще звучали у нее в ушах. Без сомнения, они перебудили всех постояльцев трактира.

Решительно настроенная, спать с вечера Груша не ложилась. Старательно сопя, она сделала вид, что уснула, а потом долго прислушивалась, как ворочались две кабанихи – мать и бабка. Осторожно поднявшись уже под утро, Груша приблизилась к Гадюке Аспидовне, едва дыша расстегнула пуговку у нее на груди и увидела кожаный шнурок. Стараясь не смотреть в лицо бабке, дабы та ничего не почуяла, девушка начала осторожно вытягивать его сантиметр за сантиметром. Кожаный кошель, в котором Гадюка хранила данное отцом слово, мягко скользил по ее костлявой груди, пока, наконец-то не выскочил из расстегнутой рубахи. У Груши уже не было сил таиться. Ноги затекли от неудобной позы, пот заливал глаза. Она выпрямилась, и в этот момент бабка открыла глаза.

Девушка в испуге отпрыгнула от постели, как кошка, произведя при этом грохота, точно слон в посудной лавке. Теперь уже проснулись все. Медлить было нельзя. Всполошившаяся бабка уже затеплила свечку, сейчас увидит зажатый у Груши в кулаке камень и пиши пропало. Они с матерью в два счета Слово отберут.

Девушка кинулась к двери и уже оттуда, с относительно безопасного расстояния, прокричала Антипу: «Тятенька, Слово у меня. Ты теперь свободен! Слышишь? Свободен.»

Не доеной коровой взвыла Лукерья и бросилась к дочери. Она даже успела схватить Грушу за рукав платья. К счастью, ткань треснула, и, оставив кусок рукава в руке матери, Груша же опрометью бросилась вон из комнаты

Теперь вот прыгала по кочкам, улепетывая. Первоначальный страх, что ее догонят, уступал место радости. Наконец-то отец был свободен. О себе Груша в пылу побега как-то позабыла. О том, куда теперь идти и что делать, она призадумалась ближе к полудню. Присела на берегу тихой заболоченной старицы реки и опустила гудящие ноги в воду.

О том, чтобы вернуться в родное село Семипятничное и речи быть не могло. Вмиг найдут. Да и опротивело ей там.

Когда-то село было большим и богатым. Славилось на всю округу сушеными сливами размером с кулачок ребенка, сладкими и духовитыми. Благосостояние жителей росло как на дрожжах. И в какой-то момент они обленились. А вот развлечений в селе, как и в любом другом, не хватало. Тогда на общем сходе сельчане постановили, что каждый день отныне – пятница. А значит, кабак, который обычно открывался по пятницам и работал три дня, отныне должен быть открыт ежедневно и круглосуточно. Так и стало в селе семь пятниц на неделе, а само оно отныне именовалось Семипятничное. С тех пор утекло много воды, пива и кукурузного эля. Сельчане ленились, нищали, спивались. Сливы измельчали, одичали и разбежались по округе. Нет, в село Груша не вернется.

Солнышко припекало, и Груша совсем разомлела, сидя на бережке. Бурая, почти неподвижная вода внезапно плеснула, и белоснежная лилия вынырнула из воды неподалеку от берега, распустив лепестки. Следом еще и еще одна. Неприглядная старица преобразилась, покрывшись нежными цветами. От такой красоты у девушки захватило дух. Ноги сами понесли ее в воду, даже платье подобрать не успела. Шаг, другой, третий. Казалось бы, до ближайшего цветка уже можно дотянуться рукой, но он словно уплывает, отдаляется от девушки. Манит, колышет лепестками. И Груша делает еще шаг, второй, не замечая ничего вокруг, завороженная красотой цветка.

Внезапно сильные руки схватили девушку сзади в охапку и потащили из воды. Она билась и сопротивлялась. Но Иван (а это был именно он) продолжал волочь ее на берег. И только когда Грушины ноги коснулись земли, морок с нее спал. Девушка оглянулась на воду: ни лилий, ни солнечных бликов на воде, ничего. Только мутная болотная жижа и гниющая растительность.

Иван, между тем, приложил палец к губам: «Т-с. Тише.»

«Почему? Что это было? Куда делись лилии?» – шепотом спросила девушка.

«Не было никаких лилий. Морок только. Это же Тихий омут, здесь черти водятся. Разве ты не видишь? Как тебя угораздило здесь остановиться? Идем скорее, пока черти не повылазили. Или чуму болотную не подхватили, с ней ни один лекарь не справится,» – с этими словами парень уводил Грушу все дальше и дальше от берега.

«Тихий омут? Я не знала. Я никогда их не видела. А какие они – черти? Ты их видел?»

«Нет. И не хочу. Тот, кто видел, уже ничего не расскажет. Пойдем быстрее, пока нас не уволокли,» – торопил ее Иван.

«Как ты здесь оказалась, милая? Где твое семейство?» – встретил девушку расспросами дед Богдан.

Груша недолго поколебалась, а потом разоткровенничалась. Нелегко хранить секреты, когда тебе 16-ть лет и ты впервые осталась одна-одинешенька.

«Я у бабушки Слово украла и сбежала. То самое, что тятенька дал. Теперь никто не сможет сидеть у него на шее,» – сбивчиво объяснила девушка.

«Ай да девка, ай да молодец!» – восхитился дед.

«Вот не знаю только, куда его деть, чтобы никто не нашел,» – показала Груша матово поблескивающий камень.

«Так давай в Тихий омут и закинем,» – предложил Иван. – «Гиблое место. Что туда попало, то пропало.»

Так и поступили. Ни о чем не сговариваясь, дальше пошли вместе.

Глава 6.

Дед Богдан решил больше не тратить деньги на трактир, посчитав, что можно бесплатно поспать на сене, а поужинать захваченной из дома снедью. Монеты следовало поберечь для покупки языков, что до столицы доведут. Кожаные, толстые языки (дабы не истрепались в дороге) покупались при вступлении на тракт и служили проходным документом для каждого путешествующего. По проселочным дорогам путешествовать можно было бесплатно, но уж больно муторно: узки, каменисты, обочины кусачей крапивой заросли, колодцы мусором завалены.

Путешественники расположились в стороне от дороги на берегу ручья. По одну сторону от него раскинулось поле, утыканное нарядными подсолнухами. По другую – полянка, окруженная подступающими с трех сторон деревьями. Неизвестный рачительный хозяин уже скосил с нее траву и поставил аккуратный стожок.

По очереди окунувшись в ручье и поужинав, растянулись на травке. Ночи были еще теплыми, огня зажигать не пришлось. Дед, собиравшийся раздербанить стожок на мягкую подстилку, вдруг замер. Внутри стога что-то шевелилось. Дед от неожиданности присел и зашептал: «Никак лиса, а может кабан.»

«Стали бы они в стогу торчать?» – разумно возразил Иван.

«Обходи с другой стороны,» – велел Дед. – «Да палку какую возьми. Я с этой стороны шурудить буду, а ты там смотри, не зевай.»

Вооружившись крепким суком, дед размахнулся и с размаху сунул его в глубину стога. Оттуда сию же минуту раздался такой вопль, что у путников волосы встали дыбом. Вопль перешел в вой, потом в плач и, наконец, затих. Из стога никто не вылез.

«Дед, давай с двух сторон ткнем. Тогда ему деваться некуда будет,» – азартно предложил парень. Палки вонзились в стог сена. Нечто, прятавшееся внутри, отчаянно взвыло и взвилось вверх. Охапки сухой травы разметало по сторонам и на макушке стога показалась человеческая голова. В ужасе озираясь по сторонам, она жалобно скулила: «Не надо, не надо больше.»

«Тю,» – бросил палку дед Богдан. – «Да это ж Аристарх. Ну напугал нас. Ты что здесь делаешь?»

Франт тем временем выбрался из вороха сена: «Прячусь, конечно. Что же еще?»

«От кого же, мил человек?»

«Да от банковских работников,» – вздохнул Аристарх. – «Утек я от них ночью. Теперь боюсь, как бы не нашли.»

«А зачем деру то дал? Али не угодили они тебе чем?» – продолжал ехидно любопытствовать дед. – «Кормят, поят, охраняют, сам говорил. Все твои нужды удовлетворяют.»

Аристарх замялся: «Да не меня они охраняют, а руки мои. Живу, как в тюрьме. А последнее время мне все больше кажется, что не будут они ждать кончины моей естественной. Зачем им? Можно ведь ускорить процесс, так сказать. Придушат меня где-нибудь в темном углу и скажут, что так и было. Банк в прибытке. А я … ,» – щеголь всхлипнул.

«А-а-а,» – понимающе протянул дед. – «Ну так ты заройся до утра обратно в стог от греха подальше. А там видно будет.»

Как-то само собой получилось, что прибился Аристарх к компании путешественников. Оказался он охоч до разговоров, не в меру хвастлив, а заслышав стук копыт по дороге, немедля пускался наутек в ближайшие кусты.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.