Йохан Икс
Бюро. Пий XII и евреи: секретные досье Ватикана

Посвящается Герберту и Аделинде Хоишен-Шайрле,

римским дедушке и бабушке

Аннелис, Шарлотты и Катарины

© Éditions Michel Lafon, 2020, Le Bureau, Les Juifs de Pie XII

© Éditions VdH

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© Дунаев А.Л., перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «ИД «Книжники», 2022

Уведомление

Все цитируемые в книге документы хранятся в граде-государстве Ватикане, в Историческом архиве Второй секции по отношениям с государствами Государственного секретариата (ASRS). В отсутствие иных указаний документы относятся к фонду «Конгрегации по чрезвычайным церковным делам, Пий XII, часть I или II».

В конце книги читатель найдет биографические сведения о ключевых фигурах римской курии времен Пия XII, а также словарь некоторых терминов, используемых в тексте.

Все фотографии взяты из Исторического архива:

Copyright © Archivio Storico – Sezione per i Rapporti con gli Stati – Segreteria di Stato

От издателя

Два года исследователи работают с ватиканскими «еврейскими» архивами понтификата Пия ХII, открытыми по указанию папы Франциска. Решение понтифика, очевидно, было принято для того, чтобы поставить точку в бесконечных спорах о роли Церкви и лично папы Пия ХII во время Холокоста, Катастрофы европейского еврейства.

Но пока открытие архивов остается почвой для еще более ожесточенных споров. Так, уже в сентябре 2020 года американский исследователь Дэвид Керцер опубликовал в журнале «Атлантик» документы о «некрасивой истории братьев Финали», еврейских детей, которых Церковь по прямому указанию папы пыталась удержать после войны, отказывая в воссоединении с уцелевшими родственниками. Керцер, среди прочего, прокомментировал открытие архивов так:

«Ни один аспект отношения папы к евреям не привлек столько внимания, сколько полемика по поводу его молчания во время войны – его нежелание осудить нацистов и их сообщников за систематическое истребление европейских евреев. В попытке ответить на эту критику не кто иной, как сам Монтини, став папой под именем Павла VI, назначил группу ученых-иезуитов для работы в архивах Ватикана – до сегодняшнего дня закрытых для прочих исследователей, – чтобы предъявить все необходимые документы, касающиеся действия папы и государственного секретаря Ватикана, которые они считали нужным предпринять в ответ на ужасы Второй мировой войны. Это привело к публикации с 1965 по 1981 год 12 томов с тысячами документов. Том 9-й, посвященный усилиям Святого Престола помочь жертвам войны в 1943 году, содержит 492 документа.

В свете публикации этого огромного массива документов предполагалось, что благодаря недавнему открытию Ватиканских архивов ничего нового о молчании папы во время Холокоста узнать не удастся. Но ученым не нужно волноваться по поводу недостатка новых материалов. Ни сдержанный антисемитский протест Ватикана против истребления немцами евреев Италии, составленный Пьетро Такки Вентури, ни ответный доклад Анджело Делл’Аквы в ту масштабную публикацию не вошли. Единственный опубликованный там документ на эту тему – это довольно загадочный комментарий кардинала Мальони по поводу предложения Такки Вентури: «Не следует посылать ноту отца Такки Вентури (которую в любом случае надлежит переделать) или даже нашу более деликатную ноту». Делл’Акква вообще не упоминается. Из примечания составителей ватиканского сборника неясно, что именно предлагал Такки Вентури, – там содержатся только цитаты из его доклада, в котором евреи изображены в положительном ключе и где говорится об отсутствии в Италии антиеврейских настроений. Новые находки дают серьезные основания полагать, что полную историю взаимоотношений Пия XII и евреев еще предстоит написать».

Йохан Икс, директор Исторического архива Государственного секретариата Ватикана, чей труд вы держите в руках, предпринял титаническую для человека на его посту попытку написать объективное исследование. Конечно, ни о какой «полной истории» речь пока не идет, но эта книга ценна, в первую очередь, экспертной экскурсией не только в архив, но и в коридоры центров принятия решений Ватикана. Автор дает психологические портреты людей, чьи имена в документах почти ничего читателю не говорят.

Икс, конечно, далеко не беспристрастен. Ему не удается говорить о самом понтифике без придыхания, трезво оценивая его решения. Но, на мой взгляд, это только прибавляет живости и объемности разбору скучных канцелярских документов. Читателю предстоит увлекательное путешествие туда, где обычно царит глухая тишина.

Борух Горин

Предисловие французского издателя

Эудженио Пачелли, избранный папой 2 марта 1939 года под именем Пия XII, оставил противоречивое наследие. По окончании Второй мировой войны его прославляли как спасителя Рима и многих евреев, но затем подвергли критике за пассивность во время Холокоста и прозвали «папой молчания». Широкому распространению этого негативного образа во многом способствовала пьеса «Наместник» (1963) немецкого драматурга Рольфа Хоххута, по которой Коста-Гаврас впоследствии поставил фильм «Аминь» (2002).

Но если оставить в стороне послевоенную полемику, остаются вопросы. Что знал Пий XII о злодеяниях, совершенных в ходе войны, и когда он получил информацию о них? Сделал ли Святой Престол все, что мог, для спасения жертв нацистского варварства?

2 марта 2020 года папа Франциск принял решение рассекретить архивы времен понтификата Пия XII, и теперь исследователи могут приоткрыть завесу тайны над отношениями папы и Римско-католической церкви с нацистами.

Можно ли найти лучшего проводника по лабиринту секретных документов, связанных с Пием XII, чем Йохан Икс, директор Исторического архива Государственного секретариата Ватикана, где хранятся дипломатические сокровища внешней политики Святого Престола? Потребовались все его знания и опыт, чтобы исследовать досье и восстановить по ним поступки и убеждения папы. Двадцать лет работы в различных архивах Ватикана и Рима позволили Иксу взять на себя титанический труд по анализу более полутора миллионов документов военного и послевоенного периодов. Благодаря ему у читателя теперь есть возможность самому ознакомиться с захватывающими историями.

В этой не имеющей аналогов книге, которая не претендует на всеохватность, Икс рассказывает Историю через события и обстоятельства жизни конкретных людей, в которых отражены противоречивые отношения внутри Ватикана тех лет. Автор вводит читателя в таинственный мир римской курии, которая, в силу дипломатического и конфиденциального характера информации, зачастую прибегала к языку, недоступному непосвященным. Он восстанавливает деятельность Бюро, ближнего круга Пия XII, в котором вырабатывались все решения суверенного понтифика и который обладал исключительным правом говорить от его имени.

На протяжении Второй мировой войны мир искал поддержки у Ватикана. Многие люди возлагали надежды на Святой Престол. Опираясь на не изданные ранее архивные материалы (письма, фотографии, рисунки, газетные статьи), исследователь и рассказчик Йохан Икс уделяет особое внимание отношению Бюро к нацистам и Холокосту. На страницах книги собран трогательный список имен, выбранных из тысячи неизвестных лиц, которым папа и Бюро оказали непосредственную помощь. Каждая глава – рассказ или история – предлагает читателю взгляд изнутри на работу Бюро и Пия XII и на их взаимодействие с внешним миром. Черпая вдохновение из итальянской литературы, в частности из «Декамерона» Боккаччо, Йохан Икс вдохнул жизнь в тысячи документов, прочитанных, проанализированных, сопоставленных, многие из которых ведут в тупик. Точкой отсчета в каждой главе служит повседневная жизнь Бюро и напряженная деятельность Государственного секретариата и особенно министерства иностранных дел в годы войны. Работая над трудом целой жизни, Икс обращался к документам, которых еще никто не видел.

Редко когда издателю выпадает возможность опубликовать произведение, обладающее такой огромной исторической ценностью и представляющее собой веху в поисках истины о роли Церкви перед лицом абсолютного зла.

Эльза Лафон

Введение

24 января 2020 года впервые в нашей полной событиями жизни моя супруга и я оказались в Новом Свете. Воспользовавшись приглашением постоянного наблюдателя от Ватикана при ООН и организации Pave the Way, я приехал в Нью-Йорк и оказался в компании выдающихся исследователей, собравшихся на конференцию «Пий XII и римские евреи», которая проходила в рамках Международного дня памяти жертв Холокоста, провозглашенного ООН. В столовой отеля телевизор непрестанно вещал о возрастающей тревоге в связи с распространением коронавируса в Америке.

Годом ранее папа Франциск объявил о рассекречивании архивов Ватикана, касавшихся понтификата Пия XII. Подбадриваемый друзьями и коллегами, я решился взяться за книгу – признаться, эта мысль возникла у меня несколько ранее, но окончательно меня подтолкнули к ее написанию начавшаяся пандемия и последовавшая за ней самоизоляция.

Так совпало, что как раз в это время в Германии скончался Рольф Хоххут, автор знаменитой пьесы Der Stellvertreter («Наместник»). Пьеса, задуманная и профинансированная советскими спецслужбами, была поставлена в Берлине в 1963 году и затем переведена почти на все европейские языки. Предложенная в ней интерпретация, порочившая деятельность Пия XII в годы войны, всего за несколько месяцев распространилась по миру подобно смертоносному вирусу. Соблазнительный антагонизм, которым преисполнено произведение, способствовал превращению театрального вымысла в «историческую фальсификацию». Необходимо при этом отметить: «Наместник» остается шедевром советских спецслужб.

Деятельность Пия XII во время Второй мировой войны, которую в первые послевоенные годы высоко оценивали самые высокопоставленные еврейские политики и общественные деятели по всему миру, была предана позору. «Обвинение в молчании», предъявленное Пию XII в этой пьесе, уже звучало в прессе Советского Союза и социалистических стран в начале холодной войны, но теперь оно получило широкое хождение и на Западе. По разным причинам оно прижилось и долго эксплуатировалось. Тон обсуждения деятельности понтифика был задан на годы вперед.

В январе 1964 года папа Павел VI по завершении своей первой поездки за рубеж, в ходе которой он посетил Иорданию и Израиль, ответил на обвинения в адрес Пия XII, что чуть было не спровоцировало дипломатический инцидент. Исходя из базового нравственного принципа любого историка, он заявил: «…История, а не искусственная манипуляция фактами и их предвзятая интерпретация, пример которой можно видеть в пьесе “Наместник”, установит истину относительно деятельности Пия XII против преступлений нацистского режима во время последней войны и покажет, сколь бдительными, милосердными и отважными были его поступки в подлинных обстоятельствах тех лет»¹[1].

Напомним, что папа Павел VI был ключевым участником и свидетелем будней ватиканской дипломатии во время Второй мировой войны. С декабря 1937 года он был заместителем государственного секретаря Эудженио Пачелли, будущего Пия XII. Позднее он так отозвался об этом человеке, с которым работал бок о бок в течение двух десятилетий: «…мягкие черты его облика и всегда склонная к сдержанности манера общения скрывали благородный и сильный дух и большую нравственную силу, способность отстаивать свою точку зрения даже тогда, когда это было сопряжено с риском. Неправильно говорить, что он был холоден и нелюдим. На самом деле это был очень тонкий и чувствительный человек. Он любил уединение, потому что его духовное богатство и невероятная склонность к размышлению и к труду требовали неукоснительно избегать бесплодных увлечений и увеселений; но он не чуждался жизни, не был безразличен к окружавшим его людям и всегда старался быть в курсе происходившего вокруг и принимать участие в истории, частью которой он себя ощущал, пусть даже это заставляло его страдать».

Неудивительно, что Павел VI поручил четырем иезуитам – Пьеру Бле, Роберту Э. Грэму, Анджело Мартини и Бернхарду Шнайдеру – ответить на очерняющие образ Пия XII обвинения публикацией документов о политике и дипломатии Святого Престола. Так появились «Акты и документы Святого Престола, касающиеся Второй мировой войны», однако их, как и Пия XII, ждала незавидная судьба: сразу после публикации они подверглись острой критике за допущенные лакуны. Не так давно сторонники теорий заговора необоснованно обвинили четырех иезуитов в сознательном исключении из сборника некоторых документов²³.

Когда и при каких обстоятельствах Пий XII появился в моей жизни? До приезда в Рим я изучал философию, религиоведение и богословие в Католическом университете Лувена в Бельгии. В 1988 году мой интерес к итальянскому Возрождению и особенно к кружкам неоплатоников при дворе Медичи во Флоренции привел меня в Рим, где я начал изучать церковную историю в Папском Григорианском университете, которым управляют иезуиты.

Где-то в 1990-х годах близкий друг нашей семьи привез мне в Рим подарок – книгу Алексиса Кюрвера «Пий XII, оскорбленный папа», опубликованную в Париже в 1964 году. Она перевернула все мои представления о Пие XII и его репутации и зародила во мне стойкое предчувствие, которое со временем только укреплялось. Дело довершила работа «Пий XII и Вторая мировая война по материалам ватиканских архивов», изданная в 1997 году одним из моих иезуитских преподавателей, отцом Пьером Бле.

В 2000 году я начал работать в Историческом архиве Конгрегации доктрины веры, архивах Римской инквизиции и Конгрегации индекса запрещенных книг. Пять лет спустя меня назначили архивариусом при Историческом архиве Апостольской пенитенциарии, где я с удовольствием занялся подготовкой этого важного собрания документов к выставке в учебном зале Дворца канцелярии. В 2010 году мне предложили возглавить Исторический архив Второй секции по отношениям с государствами Государственного секретариата Святого Престола, аналога министерства иностранных дел на службе у папы. Чтобы завершить картину моих связей с Пием XII, следует добавить еще одну деталь: с 2000 по 2018 год я также был архивариусом папского института Санта-Мария-дель-Анима, где хранятся бесценные сокровища, связанные с историей Рима, в том числе тысячи документов монсеньора Алоиза Худала, австрийца, который был ректором этого института в годы Второй мировой войны и оставил по себе противоречивую память.

У архивариусов и историков документы часто вызывают то, что Джон Китс называл «вечной радостью». У меня до сих пор пробегают мурашки по коже всякий раз, когда я вхожу в большое архивное хранилище и провожу рукой по документам. Прошло уже столько лет, а я все еще не пресытился своей работой. Однако документы, хранящиеся в исторических архивах Государственного секретариата, совершенно уникальны: благодаря вселенскому характеру католической Церкви они предлагают богатую пищу для размышлений об истории всех стран мира.

Работы Пьера Бле, Рональда Рыхлака, Михаэля Хеземана или пармского профессора Алессандро Дуче стали важными вехами в изучении деятельности Пия XII в годы войны. Они приоткрыли – насколько это было возможно в то время – завесу тайны над деятельностью Государственного секретариата и отдела отношений с государствами, но при этом оставили за рамками рассмотрения личности участников Бюро. Из-за этого история оставалась неполной, сжатой: «Акты и документы», основной источник, содержали лишь официальную переписку. Где находились настоящие участники событий, которых Рольф Хоххут вывел на театральную сцену? Что на самом деле проходило за кулисами официальной дипломатии Ватикана? Какие люди и события не были даже упомянуты в пьесе Хоххута?

Возможно ли сегодня вернуться к подлинной истории, очищенной от мишуры этого опереточного вымысла? Дать слово настоящим документам и воссоздать образ тех, кто их писал, задумывал и хранил? Смогут ли эти документы вернуть голос персонажам пьесы Хоххута, показать их намерения и честность, очистить их от очернения позднейшей литературы, дать свободу их словам, восстановить язык исторических деятелей в том виде, в котором он звучал тогда, дойти до их самых сокровенных мыслей и разбить старые оковы из чернил и бумаги, тяготившие их долгие десятилетия? Получится ли превратить этих персонажей в людей из плоти и крови, дать им развиваться не на сцене, а в их непосредственной среде, которую образовывали кабинеты, приемные и президентские люксы в столицах, римские базилики и Апостольский дворец в Ватикане? Тогда сможет начаться подлинный театр.

Преследуя эту цель, я отобрал ряд еще не изданных документов в гигантском историческом архиве отдела отношений с государствами Государственного секретариата. При этом я прекрасно понимал, что другие архивы, будь то в Ватикане или за его пределами, таят в себе новые исторические открытия.

Рассекречивание архивов Святого Престола времен понтификата Пия XII может вернуть к жизни «подлинных участников событий», но как работать с миллионами документов, которые находятся в нашем распоряжении? Я вдохновлялся примером куда более талантливого и одаренного по сравнению со мной автора, которого считают одним из «трех венцов» итальянской литературы наряду с Данте и Петраркой. В 1348 году Италию и всю Европу охватила эпидемия бубонной чумы. Охваченные отчаянием люди пытались самоизолироваться. Среди них оказались десять рассказчиков, выведенных Джованни Боккаччо в его великолепном «Декамероне». Эти молодые люди, укрывшиеся от заразы на загородной вилле, поочередно делятся своими историями с друзьями.

Будучи fiammingo a Roma, фламандцем в Риме, я уже более тридцати лет нахожусь в добровольной «ссылке в Италии», и тема разлуки с домом мне близка. Для меня естественно черпать вдохновение в этом шедевре итальянской литературы. Есть ли совпадение в том, что текущая пандемия заставила нас – наши семьи, друзей, коллег – жить в заточении? И поскольку я не так молод, как рассказчики Боккаччо, меня увлекла мысль позаимствовать у них лиру и изложить мои рассказы и истории так, как если бы я рассказывал их близкому другу.

Этим объясняется мое решение поведать об этих эпизодах недавнего прошлого в несколько необычной форме историй и рассказов – именно такие названия получили главы моей книги. Это решение повлекло за собой еще одно: расположение историй и хроник не подчиняется хронологическому порядку, что позволяет осветить ту или иную тему под разным углом и при разных обстоятельствах. В рассказах развивается определенная тема, а в историях изложены «случаи из жизни» евреев, крещеных и некрещеных, которые обратились за помощью к Пию XII. Рассказы основаны на определенной подборке источников из Исторического архива Второй секции по отношениям с государствами Государственного секретариата; истории написаны по материалам Serie Ebrei, которую можно также называть «списком Пачелли». В этой особой архивной серии учтены все евреи, крещеные или нет, которые получили помощь Бюро. Читайте эту книгу так, как если бы вы слушали «Картинки с выставки» Мусоргского, но при этом помните, что персонажи, беседы и ситуации имели место в исторической действительности.

Разумеется, рассказы и истории не могут передать все многообразие тех зачастую поразительных фактов, что таит Исторический архив. Однако и книга, которую вы держите в руках, не претендует на звание учебника истории. Единственная ее цель заключается в том, чтобы вернуть к жизни – насколько это возможно – действующих лиц Бюро путем обращения непосредственно к источникам, а не к послевоенной литературе и исследовательским интерпретациям. Я хотел дать слово документам – пусть они задают ритм и устанавливают правила.

Мои рассказы и истории открывают двери в кулуары и кабинеты министерства иностранных дел Ватикана и посольств (нунциатур). Читатель узнает, как на папской службе, чаще всего – «без лишнего шума», ежедневно трудились преданные делу люди, защищавшие христианские принципы. Вместе мы перелистаем эти уникальные политические, дипломатические и исторические документы. Для вас, читателей, такое погружение станет уникальным шансом, который обычно предоставляется только ученым…

Оказавшись в Историческом архиве Государственного секретариата, вы узнаете о том, как папа организовал подпольную систему ходов, по которым люди бежали от грозившей им опасности, и руководил сетью священников, действовавших по всей Европе с одной единственной целью – спасать жизни всякий раз, когда это было возможно. Насколько мне известно в рамках моих компетенций, государственный секретариат Ватикана был единственным в мире министерством иностранных дел, при котором существовали и специализированный отдел, и настоящая международная сеть, призванные помогать тем, кто подвергался преследованиям в годы Второй мировой войны. Лучшим доказательством тому сегодня служит Serie Ebrei. Недавно рассекреченные документы позволят по-новому взглянуть на влияние папы Пачелли и на сложную сеть отношений, которую он создал в оккупированной нацистами Европе. Прежде всего они расскажут нам о Бюро, ближайшем окружении понтифика, состоявшем из доверенных соратников, каждый из которых, обладая своими личными достоинствами и недостатками, помогал его деятельности подчас в ущерб своим собственным интересам.

Неопубликованные документы Пия XII и его Бюро служат противовесом тем ошибочным сведениям, которые многие приняли за раз и навсегда установленную истину. Никто не совершенен – даже самые почитаемые и любимые святые. Но все мы имеем право на достойную и правдивую память по себе. Эта книга расскажет о человеке, который нес бремя своей должности и служил идеалам католической Церкви и заветам Христа в эпоху, когда многие могли вполне обоснованно поставить под вопрос существование Бога.

Бюро

Папа Пий XII (в миру Эудженио Пачелли)

Его Высокопреосвященство Луиджи Мальоне, государственный секретарь

Его Превосходительство монсеньор Доменико Тардини, секретарь по чрезвычайным церковным делам

Монсеньор Джованни Баттиста Монтини, заместитель госсекретаря по общим вопросам и секретарь шифрбюро

Монсеньор Джузеппе Малузарди, заместитель секретаря по чрезвычайным церковным делам

Команда

Монсеньор Джулио Барбетта, минутант, административный сотрудник

Монсеньор Анджело Делл’Аква, советник нунциатуры, административный сотрудник

Монсеньор Джузеппе Ди Мельо, референт нунциатуры 1-го класса, административный сотрудник

Монсеньор Антонио Саморе, референт нунциатуры 2-го класса, административный сотрудник

Монсеньор Пьетро Сиджизмонди, референт нунциатуры 2-го класса, административный сотрудник

Монсеньор Армандо Ломбарди, референт нунциатуры 2-го класса, административный сотрудник

Монсеньор Коррадо Бафиле, секретарь нунциатуры 1-го класса, административный сотрудник

Внешние участники

Монсеньор Бернардини, монсеньор Бурцио, монсеньор Кассуло, монсеньор Хёрли, монсеньор Орсениго, Карло Пачелли, монсеньор Ронкалли, монсеньор Ротта, монсеньор Валери, сестра Шлахта, отец Мустерс и многие другие…

1. Рассказ о двух безумцах, пропавших девушках и посреднике

Вилла Бергхоф, Оберзальцберг, Баварские Альпы, 28 июля 1940 года.

Зеленый ковер, покрывавший альпийские склоны, был усеян яркими цветами. В воздухе, напоенном ароматом сосен, разносилось пение птиц. Посреди живописного пейзажа с горами и густыми лесами стояла уединенная вилла из дерева и камня.

В этом идиллическом мирном краю встретились четыре политических руководителя в сопровождении помощников. Сняв пиджаки, они сидели за уставленным кофейными чашками столом и оживленно разговаривали. Их беседа, проходившая далеко не в мирном ключе, касалась очередной европейской страны, на которую вот-вот должна была обрушиться буря, и предвосхищала один из самых мрачных и жестоких эпизодов Второй мировой войны.

Президент Словакии, католический священник Йозеф Тисо, и его премьер-министр Войтех Лазар «Бела» Тука прибыли на встречу с Гитлером и Иоахимом фон Риббентропом, министром иностранных дел Германии. Переговоры в горах должны были заложить основы нового пакта. В политической жизни Словакии безраздельно господствовали сторонники национал-социализма; сопротивление нацизму и даже нейтралитет давно канули в Лету.

Когда словацкие газеты проведали о содержании той встречи, министр иностранных дел Словакии Фердинанд Дюрчанский, который не разделял идеи национал-социализма и потому не был приглашен на горную виллу, подал в отставку. Портфель министра иностранных дел отошел премьер-министру Туке. Это стало предвестьем той узурпации власти, которую вскоре осуществили приближенные Тисо.

Представителем Святого Престола в Словакии был поверенный в делах монсеньор Джузеппе Бурцио. Будучи весьма скрупулезным чиновником, Бурцио собирал самые надежные материалы, касавшиеся ключевых изменений в Словакии: газетные статьи, сведения, не попавшие в печать, и случаи из жизни. Так было положено начало ряду очень подробных и крайне важных отчетов, которые он стал отправлять в Рим.

Один из первых отчетов датируется 7 августа 1940 года¹, но, поскольку охватившая Европу война сильно замедлила сообщение, в Рим он попал только через девять дней. В нем Бурцио передает государственному секретарю кардиналу Мальоне обескураживающие сведения о том, что в Государственный совет – высший законодательный орган Словакии – включены три приверженца нацизма: епископ Спиша монсеньор Ян Войташшак и еще два клирика. Каким бы удивительным это не казалось, но в те годы в Словакии замещение духовенством государственных должностей считалось нормой – традиция была настолько укоренена, что даже президент был священником. Но назначение на высокие посты лиц, тесно связанных с нацистами, стало беспрецедентным событием, которое могло повлечь за собой непредсказуемые последствия. По всей Европе епископы и священники оказывали нацизму деятельное сопротивление, зачастую рискуя собственными жизнями, и такая из ряда вон выходящая ситуация вызвала в церкви серьезные разногласия.

Кроме того, она создала большую проблему для Святого Престола.

Монсеньор Бурцио отмечал, что должности, на которые были назначены эти лица, были скорее «почетными», хотя, «учитывая сложившиеся обстоятельства, они могут быть сопряжены с политической и нравственной ответственностью»². И было ясно, что такая ответственность возлагалась на людей опасных.

Статья из газеты «Гренцботе», в которой сообщается о том, что Тука сменил Дюрчанского на посту министра иностранных дел³

Однако в Риме об этих тревожных событиях стало известно еще до отчетов Бурцио. В середине августа монсеньор Войташшак отправил в курию письмо с просьбой дать ему benestare («разрешение») на занятие предложенной должности⁴. Узнав о поступке Войташшака, потрясенный кардинал Мальоне набросал на отчете Бурцио короткий вопрос: «Quid agendum?» («Что делать?»), после чего отправил его Пию XII.

Материалы Исторического архива не оставляют сомнений, каким было отношение Пия XII к епископу, который попрал принципы христианской веры, милосердия и справедливости ради сотрудничества с нацистами. Монсеньор Тардини, секретарь Бюро, отразил душевное состояние Пия XII во время аудиенции 20 августа 1940 года в разборчиво написанной карандашной пометке: «Святой отец не без беспокойства наблюдает…»⁵.

Ответ, который Бурцио получил из Рима, был категоричен: «…оставаясь в рамках протокола, дайте четко понять епископу Сцепузио [Спиша][2], что Святой Престол не без беспокойства наблюдает за тем, как в текущих обстоятельствах представители клира занимают должности, возлагающие на них политическую и нравственную ответственность»⁶.

Как и всегда, эти предписания преисполнены дипломатической сдержанности. Однако выражение папы «не без беспокойства наблюдает» и повтор слов самого Бурцио о «политической и нравственной ответственности» отчетливо показывают, что решение Войташшака вступить в эту должность было воспринято далеко не однозначно. Бурцио донес содержание письма до Войташшака и добавил от себя лично, что «священникам неуместно занимать посты в учреждениях и правительстве»⁷.

Однако 13 августа Войташшак направил папе Пию XII другое официальное письмо, в котором содержалась «смиренная просьба» разрешить ему занять новый пост, и сознательно преуменьшил его значение, поскольку пост представлял собой лишь «почетную должность»⁸. Войташшак благоразумно не упомянул того факта, что членов Государственного совета постоянно призывали голосовать за конкретные меры против евреев. Это письмо было доставлено монсеньору Бурцио и переправлено в курию 21 августа – в тот день, когда она дала свой отрицательный ответ на первый запрос Войташшака.

Впрочем, в Риме еще не знали, что 6 августа, за неделю до отправки папе своей «смиренной просьбы», Войташшак, не дожидаясь разрешения Святого Престола, самоуверенно согласился вступить в должность и принес присягу как член Государственного совета. Со «смиренной просьбой» к папе он обратился уже после принятия решения. Иными словами, он солгал. В таком поведении можно усмотреть расчетливый ход Войташшака и его присных с целью добиться у Ватикана письменного согласия – нацисты и фашисты не преминули бы извлечь выгоду из такого трофея.

После того как 21 августа Святой отец ясно обозначил, что «священникам неуместно занимать государственные должности», монсеньор Войташшак должен был бы подчиниться и добровольно отказаться от поста.

Но что делать, когда обнаруживаешь, что тебя предали свои же? Святой Престол, несомненно, был раздосадован, оказавшись поставленным перед фактом, но ему ничего не оставалось, как смириться с этим. Поэтому ответ, отправленный из Рима 9 сентября 1940 года, был вежливым, но сухим: «Его Святейшество сообщает, что не противится тому, что монсеньор Войташшак принял назначение на должность члена Государственного совета»⁹.

Эту формулировку стоит пояснить. Обычно свое согласие на тот или иной запрос папа выражает словами nulla osta, которые означают, что у него нет возражений. В данном случае папа ограничился тем, что не стал противиться – на дипломатическом языке это значит, что он при этом не одобряет таких действий.

В целом Святой Престол не может вмешиваться в вопросы управления или субординации другого государства. Кроме того, согласно прежнему Кодексу канонического права утверждение священников на государственные посты относилось к прерогативам местного епископата, а не понтифика или его дикастерий¹⁰. Не приходится сомневаться, что многие в римской курии хотели бы вмешаться в критическую ситуацию, но правила этого не позволяли.

Дав намеренно сухой ответ, Святой Престол преследовал цель не скомпрометировать себя. А его составители, упомянувшие только Войташшака, старались не создавать прецедента, которым впоследствии могли бы воспользоваться другие священники, относившиеся к нацистам с симпатией.

На той же неделе поверенный в делах в Братиславе монсеньор Бурцио отправил в Рим новый отчет¹¹, в котором дал свой личный анализ последствий официальной встречи между президентом Тисо и Гитлером. По мнению Бурцио, нацисты стали обхаживать Тисо после того, как разочаровались в словацком правительстве, прежде всего в бывшем министре иностранных дел Дюрчанском, который попытался сохранить независимость Словакии и ограничить меры против евреев. «Нацистские руководители обвинили господина Дюрчанского в попытках защитить евреев – именно в этом некоторые наблюдатели усматривают подлинную причину его отставки», – пишет Бурцио. И делает мрачный прогноз: теперь, после ухода Дюрчанского, против евреев «очень скоро будут приняты радикальные меры»¹².

Проявляя недюжинную проницательность в политических вопросах, Бурцио также предположил, что новое словацкое правительство намерено очистить страну от всякой просоветской пропаганды. В соответствии с новыми законами, которые власти приняли, чтобы запугать население и получить предлог для ареста политических оппонентов, любой подозреваемый в симпатиях к коммунистам отныне считался преступником. В Риме эту антикоммунистическую линию словацкого правительства некоторые восприняли с удовлетворением, однако у других она вызывала все большее беспокойство.

Впоследствии мрачные предсказания Бурцио сбылись с той поправкой, что сначала репрессии обрушились не на евреев, а на адвентистов седьмого дня и протестантов. По данным Бурцио, в преимущественно католической Словакии эти новые меры преследовали не столько религиозные, сколько националистические цели. При этом словацкие граждане чешского происхождения, более разнородные в религиозном плане и по большей части протестанты, вызывали особую, слепую, ненависть – оdium сæcorum¹³.

В своем дальновидном отчете Бурцио задается вопросом: «Как долго политические убеждения и в первую очередь совесть священника позволят Тисо ходить за ручку с вождями национал-социализма?»

Он убежден – хотя, быть может, это было лишь благое пожелание, – что Тисо ведет стратегическую игру: «Рассчитывая спасти то, что можно спасти, и надеясь, что применение нацистских методов не будет доведено до крайности». В то же время, смутно предчувствуя грядущие ужасы, он заключает: «Только будущее покажет нам, верны ли эти расчеты»¹⁴.

Бурцио хорошо понимал, что Словакия с ее мощной промышленностью представляла для Германии не идеологический, а экономический интерес. Поэтому следующей целью должны были стать предприятия, принадлежавшие евреям. Бурцио сообщает, что еврейских коммерсантов и промышленников обязали повесить на видные места таблички «Еврейское предприятие» или «Еврейский магазин». Некогда тихие бульвары, где словаки могли прогуливаться и совершать покупки, теперь обезображены отметиной нацистской сегрегации и ненависти. Бурцио пишет: «Люди с удивлением обнаруживают, что вся экономическая жизнь страны находилась в руках у евреев, и говорят, что не так уж плохи законы, несколько ограничивающие это засилье». Проблема лишь в том, что «к сожалению, принятые меры выходят далеко за рамки справедливости и направлены на полное исключение евреев из социальной и экономической жизни страны. Все это делается в интересах не словаков, а немцев, которым достанутся все источники дохода и благосостояния, прежде принадлежавшие евреям»¹⁵.

Далее приводится список самых жестких мер по отношению к еврейскому населению: «Закрыты все общественные места (еврейские); запрещено нанимать домработниц-христианок младше сорока лет; недвижимость и все имущество подлежат декларированию и регистрации; запрещено посещать средние школы и вузы, равно как и организовывать или учреждать подобные заведения, вследствие чего еврейская молодежь теперь будет получать только начальное образование».

Запрет на среднее и высшее образование для еврейских детей немедленно создал «проблемы церковным властям, поскольку в случае строгого исполнения всех этих законов многим детям-католикам еврейского происхождения придется перейти из католических начальных школ в организованные для евреев. А дети, которые уже получали среднее или высшее образование, должны будут прервать обучение»¹⁶.

Далее Бурцио мрачно предсказывает, что в ближайшее время будет объявлено о еще более жестоких мерах, «касающихся брачного законодательства». У Святого Престола возможное вмешательство государства в таинство брака вызывало большое беспокойство. Подобные посягательства, задача которых была ослабить, а то и вовсе разорвать священные узы между двумя людьми, были пощечиной католической вере. Бурцио надеялся, что словацкие епископы будут придерживаться «единой твердой линии против» любых законодательных актов, касающихся «межрасовых» браков. Вместе с тем он понимал, что это маловероятно, поскольку словацкое духовенство разделилось на сторонников и противников нацистов.

Мы знаем, что Пий XII был обеспокоен отчетом Бурцио, потому что Мальоне в своем ответе попросил Бурцио и дальше докладывать в Рим о развитии событий и особенно о позиции словацких епископов и о «мерах, которые эти епископы будут принимать для защиты права молодых католиков, в том числе неарийского происхождения, на получение образования в рамках своей веры»¹⁷. Использованные Мальоне выражения ясно указывают на то, что автором этих инструкций был сам Святой отец. На мой взгляд, это еще одно неопровержимое доказательство того факта, что Пий XII не придавал ни малейшего значения этническому происхождению людей.

* * *

Во мрак Словакия погружалась постепенно. 8 октября 1940 года, выступая перед двадцатью тысячами католических паломников близ города Жилины на севере страны, президент Тисо произнес речь, в которой попытался оправдать антисемитские меры правительства¹⁸. Дерзнув заявить, что в былые времена у евреев были прекрасные руководители, он затем сознательно исказил одну из заповедей Моисея, заявив, что тот повелел своему народу каждые пятьдесят лет возвращать нажитое¹⁹. На самом деле Моисей говорил о том, что все имущество, нажитое нечестным путем, должно быть возвращено законному владельцу. Тем самым Тисо пытался доказать, что Словакия имела право принудить евреев вернуть неправедное богатство согласно принципам самого иудаизма. Он назвал это очевидным доказательством того, что еврейский народ забыл собственные заповеди. Поэтому, утверждал он, евреи напрасно сокрушаются, что их, например, лишили своего радио. Но не только начало речи Тисо дышало ненавистью к евреям. Далее он заявил:

«С точки зрения христианских принципов, их жалобы, что у них отнимают магазины и лицензии на торговлю, несправедливы, ведь их просто обязывают вернуть отнятое ими ранее у христиан. Несправедливы и их жалобы на исключение детей из государственных школ, ведь их девизом всегда было мало работать, но много зарабатывать»²⁰.

Такой чистопородный расизм, извергнутый, словно токсичные отходы, из уст священника, не может не шокировать. Полная запись речи Тисо была доставлена в римское Бюро 8 октября 1940 года²¹, а Пий ознакомился с ней двумя днями позже.

Бюро отметило не только дату получения записи, но и имя источника. Изучив сотни документов, касающихся Словакии, я заметил, что этот источник фигурирует в них довольно регулярно. Чернильные пометки сообщают, что эти документы «передал командор Бабушо». Без этого единственного следа мы бы не узнали, как эти документы могли попасть сначала в Государственный секретариат, а затем на письменный стол понтифика.

Кем же был этот загадочный командор Бабушо? Мой бывший преподаватель, выдающийся историк, иезуит отец Пьер Бле²² утверждает, что Франческо Бабушо Риццо был дипломатом на службе у итальянского правительства. Когда началась Вторая мировая война, его официальная должность называлась «советник посольства Италии при Святом Престоле», то есть сотрудник министерства иностранных дел Италии. В число его обязанностей входило регулярное посещение Ватикана в рамках протокольных мероприятий. Но самое удивительное, что он, судя по всему, передавал Святому Престолу сведения, предназначенные для итальянского правительства. Не менее интересно и то, что на переданных им документах не было штампов или иных отметок МИДа Италии. Только его имя, вписанное самим Бюро. И это позволяет предположить, что этот ценный и отважный информатор действовал тайно, по собственной инициативе, не будучи официально уполномоченным. Возможно, за ним стоял его начальник, посол Италии при Святом Престоле. И, определенно, высшее руководство режима Муссолини ничего Бабушо не поручало. Учитывая пристрастие фашистов к репрессиям, нетрудно понять, что ждало Бабушо, узнай власти о его действиях. Какими соображениями он руководствовался и на кого работал? Эти вопросы требуют тщательного изучения. Мы знаем, что Бабушо был другом и доверенным лицом секретаря Бюро Тардини и что, как отмечал отец Бле, ранее он предупредил Ватикан о планировавшихся Муссолини антиклерикальных мерах.

28 августа 1940 года Бабушо передал еще три записи: копию меморандума итальянского правительства о политике Словакии в отношении «церквей и религиозных сект», расшифровку речи словацкого премьер-министра Туки и газетную вырезку с речью «Меры в отношении евреев», произнесенной министром внутренних дел Шанё Махом²³.

Речи Туки и Шанё Маха показывают, как быстро страна скатывалась в оголтелый антисемитизм. 24 августа 1940 года премьер-министр Тука ясно дал понять, какое будущее ожидало словацких евреев:

«Евреи несовместимы с национал-социализмом, потому что они либо капиталисты, либо коммунисты. Именно поэтому мы должны радикально решить еврейский вопрос. Мы не хотим убивать евреев, но нельзя позволить, чтобы еврейский капитал с каждым днем все сильнее опутывал Словакию своими щупальцами. Мы больше не можем мириться с тем, что наша экономическая и торговая жизнь отравлена еврейским духом, и не можем допустить, чтобы наши литература и искусство оставались под их влиянием. Говорят, что евреи необходимы для деловой жизни и потому их нужно терпеть. Это совершенно неверно. Мы можем без них обойтись, так что я больше не хочу слышать о том, что нам без них никуда»²⁴.

Собравшиеся приветствуют Туку во время исполнения национального гимна после его речи²⁵

На следующий день Шанё Мах произнес речь под названием «Меры в отношении евреев», выдержанную в том же угрожающем тоне.

В то же время внутри словацкого епископата становились все более натянутыми отношения между сторонниками Тисо и нацистами и теми, кто считал неприемлемыми их позицию и заявления. Один из самых рьяных приверженцев Тисо, каноник Кёрпер, занимал различные государственные должности, в частности он был депутатом парламента, капелланом Глинковой гвардии (военизированного крыла Словацкой народной партии – эта так называемая президентская гвардия существовала с 1938 по 1945 год) и чиновником министерства народного просвещения. Кёрпер стал объектом нападок со стороны влиятельного в Словакии католического журнала «Католицки Новины», который финансировался епископатом. В одной из статей священник обвинялся в том, что бесстыдно наживался на своих государственных должностях²⁶. Хотя он был одним из ключевых союзников Тисо, нацисты отвернулись от него. Опала Кёрпера неожиданно предоставила им возможность избавиться не только от него самого, но и от многих католиков, работавших в государственных ведомствах.

Поверенный в делах Бурцио все это предрекал. В очередной депеше он сообщал, что рано или поздно национал-социалисты устранят всех католиков, даже тех, кто им симпатизировал и разделял их расистскую идеологию.

Работая в посольстве Италии при Святом Престоле, командор Бабушо всегда передавал в Бюро сведения из первых рук. Он не колеблясь делился своими отчетами по ситуации в Словакии:

«Национал-социализм непросто совместить с принципами Глинки (основанными на католицизме) и внедрять в стране, где церковь, религия и священники всегда играли первостепенную роль… Протекция со стороны нацистской Германии не может осуществляться частично: это целостная система, которая организует жизнь страны во всех деталях. Нужно либо принять ее целиком, либо полностью от нее отказаться»²⁷.

* * *

Новое обострение ситуации в Словакии произошло 21 января 1941 года, когда Тука провозгласил «Словацкую национал-социалистическую программу», состоявшую из четырнадцати пунктов. Название было лишь дымовой завесой, которая должна была создать впечатление, будто страна действовала совершенно независимо, не разделяла нацистских крайностей и не намеревалась, по словам самого Туки, «устранять евреев». Однако, как показали дальнейшие события, в своих публичных выступлениях непреклонный президент Тисо, разумеется, лгал.

Экземпляр этой программы, опубликованной в близком к нацистам журнале «Словакише Рундшау», попал в Бюро. Кто-то – возможно, сам кардинал Мальоне – подчеркнул красным карандашом пункты 13 и 14.

«13. Религия, служащая основой любой нравственной жизни, пользуется защитой государства. И служители Господа будут получать от государства жалование. В соответствии с элементарными принципами социальной справедливости доходы священников должны делиться между всеми служителями данной религии. Словацкое духовенство всегда было орудием словацкого национализма. У словацких священников всегда было словацкое сердце, они доказали это в прошлом, доказывают сегодня и будут доказывать в будущем».

Слова «в будущем» здесь далеко не безобидны. Подрывая традиционные идеалы словацкого национализма, они подслащивают новую идеологию и жестокость нацизма. При новом словацком порядке религия, быть может, будет находиться под защитой, но в обмен она должна будет придерживаться общей линии.

Название четырнадцатого пункта, лишенное какого-либо политического флера, было предельно откровенно: «14. Окончательно решить еврейский вопрос»²⁸.

Методы, при помощи которых нацизм пытался кооптировать словацкий национализм (и часть словацкой церкви), отчетливо прослеживаются по подробным выпискам из немецких газет, присланным Бурцио и ныне хранящимся в архивах. В одном из отчетов он цитировал статью из газеты «Фёлькишер Беобахтер», официального печатного органа НСДАП. Бурцио подчеркнул некоторые ключевые фразы: «Религиозный вопрос в Словакии намного важнее и весомее, чем в других славянских странах, где государство и религия едины… Молодой словацкий национализм должен будет решить эту проблему, хочет он того или нет»²⁹. Статья «Не все дороги ведут в Рим» была перепечатана в других газетах.

Пропагандистская машина рейха стремилась создать такие условия, в которых словацкие политики, да и все общество, были бы вынуждены поверить в то, что нацизм ничем не отличается от их понимания национализма. Однако перейти на сторону нацизма означало отказаться от всякой религиозной совести. Как и предсказывалось в статье, по этому пути последовали многие словацкие священники, отошедшие, к сожалению, от Рима.

Словацкий еженедельный католический журнал «Католицки новины» отважно продолжал критиковать нацистов. В его статьях подчеркивался нарастающий раскол внутри страны, а нацизм характеризовался как ложное пророчество:

«Возможно, они предъявят в пропагандистских целях одного, двух или трех священников, которые отреклись, и ложное течение унесло их от Церкви в океан недовольства и тягот. Однако эти священники более не являются истинными служителями Господа, их дальнейшие действия покажут, что они – отступники и ренегаты»³⁰.

Тем не менее новая «национализация» Словакии протекала быстро и безостановочно, как неизлечимая болезнь.

В словацкой национал-социалистической газете «Гардиста» высказывалось сожаление, что «многие еврейские предприятия, которые давно следовало бы уничтожить, сумели избежать правительственных мер благодаря высокопоставленным чиновникам»³¹. Под последними автор имел в виду епископов и других представителей духовенства, выступавших против нацизма.

В своем отчете Бурцио также цитировал статью газеты «Словак» под названием «Подготовка к перемещению всех евреев за пределы Европы», в которой объяснялось следующее:

«Правительство ликвидировало все еврейские предприятия и организации… на их месте была организована одна еврейская фабрика, состоящая из девяти цехов. Эта центральная фабрика начала работать несколько дней назад, на ней занято уже 144 сотрудника. Предполагается, что их численность достигнет 250 человек. Все евреи должны стать работниками этой центральной фабрики, чтобы проживать в Словакии на законных основаниях».

Фактически эта шокирующая мера вынуждала всех евреев, проживавших в городах и селах Словакии, покидать свои дома, чтобы работать на новой центральной фабрике. Очевидно, что рано или поздно их низвели бы до положения нацистских рабов. Таково было прямое следствие речи, в которой Тисо исказил слова Моисея.

Далее в статье утверждалось следующее:

«Центральная фабрика станет учебной базой, где все евреи смогут обучиться ручному труду, который пригодится им на новой родине. Предполагается, что всех евреев вывезут из Европы через два или три года после окончания войны. Возмещение расходов на это переселение будет возложено на страны пропорционально числу евреев, проживающих на их территории. В Словакии, где проживает 85 тысяч евреев, издержки составят 40–50 крон. Если стоимость для государства окажется слишком высокой, то богатые евреи должны будут оказать помощь своим более бедным сородичам»³².

Этот леденящий душу текст выдает подлинные намерения словацких властей. После его прочтения не остается сомнений, что они хотели только одного: низвести евреев до положения рабов, использовать их труд, а затем выдворить из Словакии.

В это время в Риме отец Влодзимеж Ледуховский, глава ордена иезуитов, передал в Бюро содержание телеграммы, которую Тисо отправил Гитлеру, чтобы поздравить его с 52-летием. Трудно найти более пылкое признание в любви и преданности рейхсканцлеру³³ и его программе:

«День Вашего 52-летия стал еще одной важной вехой в борьбе за будущее наших стран, за победу войск Вашего Превосходительства. Прошу Вас принять мои самые искренние и преданные поздравления и пожелания, чтобы Господь благословил германскую армию, сражающуюся за правое дело»³⁴. Премьер-министр Тука также отправил телеграмму, в которой заверял фюрера в своей «верности и твердой вере в правильность дела [их] жизни».

Чуть позже монсеньор Ференчик, католический священник и депутат словацкого парламента, написал еще одну статью, в которой воскурял фимиам Гитлеру. Для Пия XII все это было неприемлемо. Ему пришлось смириться с наглым неподчинением Войташшака и других представителей словацкого духовенства, которые вошли в состав национал-социалистического правительства вопреки его воле, но на этот раз чаша терпения переполнилась. Он исключил имя монсеньора Ференчика из списка придворных прелатов Его Святейшества[3]³⁵, тем самым подав четкий сигнал другим словацким священникам: с такой публичной поддержкой нацистов Рим мириться не будет.

Бюро получало из Словакии всё новые данные. Особое внимание привлекло сообщение иезуита из города Гринёвы³⁶, который описывал Словакию как «нацистскую колонию, в которой три четверти промышленности находится в руках нацистов. Пятьсот вагонов с мукой пропали, никто не знает где, в то время как мы едим только черный хлеб. В столице хлеба нет уже три дня». Он также сообщал, что Словакии «пришлось принять десять тысяч молодых немцев (из гитлерюгенда), которым запрещено входить в церкви, даже если они были воспитаны “в христианской вере”. Эти молодые люди ведут себя заносчиво. Когда они маршируют, то должны петь эти строки: “Иисус был сыном еврея, а матерью его была Мария Кон”». Марией Кон, упоминаемой в песне, была героиня еврейского сопротивления Марианна Кон.

Далее иезуит писал: «В нацистских школах Христа рисуют жалким евреем, а советник по немецкой пропаганде проводит лекции о том, как нейтрализовать и свести на нет влияние Церкви. Премьер-министр Тука хотя и причащается каждый день, но превратился в слепое орудие в руках немцев. Достойные люди все больше отстраняются от участия в общественной жизни и управлении, тогда как священники-отступники, масоны и другие темные личности приобретают все больший вес в государственной сфере и получают заоблачные оклады свыше 40 тысяч крон в месяц. Вступление Словакии в войну сильно взволновало население, особенно если учесть, что эту войну объявил священник»³⁷.

В одном из своих докладов это отмечал и Бурцио, описывавший не только атмосферу страха, но и явное отвращение, которое вызвал у многих католиков тот факт, что Тука и другие явные союзники нацистов по-прежнему отправляли таинства.

* * *

В сентябре 1941 года, на исходе лета, ситуация ухудшалась с каждым днем. Редакции католических газет опечатывали, журналистов, в том числе главного редактора «Католицки Новины», арестовывали. По указанию из Берлина журналистов и репортеров в тюрьмах допрашивали с пристрастием³⁸. Средства массовой информации существовали в условиях жесткой цензуры, которая терроризировала католических журналистов. Менялся и сам язык прессы. Например, такие термины, как «неоязычество» или «неоязыческий дух», заменялись на «мировой дух». Было запрещено цитировать папские энциклики, особенно те, в которых речь шла об ошибках современного человечества³⁹. Выступления Святого отца также находились под запретом, особенно те, в которых он призывал к единству человечества или высказывался против несправедливости – для нацистов было немыслимо допустить в печать любые заявления, противоречащие понятиям «высшая раса» и «раса господ»; католическая пресса оставалась единственным источником, через который население получало послания Рима и слышало голос Пия XII. Однако и этот источник становился все более опасным и труднодоступным.

Узнав об этих ужасных переменах и ограничениях, Бюро тут же направило Бурцио сообщения, которые он должен был опубликовать в словацких средствах массовой информации, вместе с приказом информировать госсекретаря о ходе выполнения миссии по распространению папского слова в Словакии и ее результатах. Ему рекомендовали воспользоваться своим дипломатическим статусом в случае, если правительство Тисо начнет чинить препятствия или угрожать ему. Агрессия в отношении Римско-католической Церкви шла рука об руку с растущей ненавистью к евреям.

Все в том же сентябре 1941 года Бурцио передал в Бюро подробный отчет о публикации в Словакии «Еврейского кодекса»⁴⁰. Папский поверенный в делах подчеркивал, что многие его положения были практически тождественны первым нюрнбергским законам, которые по странному стечению обстоятельств были введены в нацистской Германии тоже в сентябре, но шестью годами ранее⁴¹. Единственная несущественная разница заключалась в трактовке «полукровок», или евреев, состоявших в браке с христианами. В нюрнбергских законах между ними не проводилось никакой разницы, тогда как в словацком «Еврейском кодексе» еврей считался человеком только в том случае, если он вступил в брак с неевреем после 20 апреля 1939 года.

В то утро, когда пресса возвестила о принятии Кодекса, поверенный в делах Бурцио нанес официальный визит президенту Тисо. Монсеньор Бурцио мог лишь высказать свое сожаление и выразить глубокое несогласие с положениями Кодекса⁴².

Немецкое издание словацкого «Еврейского кодекса»⁴⁴

Сразу после введения «Еврейского кодекса» начались расправы. Рим получал из разных источников информацию о злодеяниях, совершенных в период с конца 1941 до весны 1942 года⁴³.

20 марта 1942 года монсеньор Бурцио передал в Бюро просьбу будапештского раввина о том, чтобы Святой Престол заступился перед словацким правительством за евреев, которых должны были депортировать в оккупированную польскую Галицию⁴⁵. На той же неделе, 24 марта, раввин Будапешта посетил Анджело Ротту, папского нунция в Венгрии, и умолял его обратиться к понтифику с просьбой спасти тысячи молодых словацких евреек, которых насильно отправили на фронт в качестве проституток для немецких солдат⁴⁶.

Новость о депортации девушек легла на стол Пию XII, который был потрясен до глубины души судьбой невинных дочерей Божьих. Он немедленно приказал кардиналу Мальоне вызвать посла Словакии при Святом Престоле, чтобы «известить его о деле и попросить повлиять на свое правительство»⁴⁷. Осознавая всю важность поручения, Мальоне выполнил его утром 25 марта. И уже в 7 часов 55 минут поступила срочная телеграмма, в которой Бурцио сообщал, что словацкие власти прекратили депортацию евреев после вмешательства Святого Престола. Однако в той же телеграмме Бурцио передавал ужасающие известия: «Вчера вечером множество еврейских женщин в возрасте от шестнадцати до двадцати пяти лет были оторваны от семей, чтобы, по всей видимости, быть отправленными в качестве проституток на русский фронт»⁴⁸. Информация была спешно передана на самый высокий уровень государственного секретариата. Минутант Делл’Аква был отпущен и в растерянности вернулся в свой кабинет, ожидая, когда этой проблемой займутся высшие чины. Он записал: «Его Превосходительство преподобный монсеньор Тардини сказал мне, что Его Высокопреосвященство срочно связался с представителем Словакии при Святом Престоле». Приняв в тот день словацкого посла Сидора в своем кабинете, кардинал Мальоне отметил, что эта короткая дипломатическая беседа «была посвящена самым насущным вопросам»⁴⁹.

«Я вызвал посланника и попросил немедленно связаться с его правительством, чтобы положить конец этому ужасу, лишенному всякого смысла»⁵⁰.

Следующую телеграмму Бурцио отправил вечером 25 марта, но в Апостольский дворец она была доставлена только наутро, в 9:30. В ней четко указывалось, что словацкие власти не вняли требованиям папы. От своих источников в министерстве иностранных дел Словакии Бурцио узнал, что правительство объявило о «начавшейся депортации первого контингента численностью около десяти тысяч мужчин и женщин»⁵¹.

Примерно тогда же – трудно установить, произошло ли это до или после встречи Мальоне со словацким посланником, – Д’Арси Осборн, посол Великобритании при Святом Престоле, передал тревожные сведения, полученные англичанами. Речь шла о насильственном перемещении восьмидесяти тысяч словацких евреев в одно польское гетто. Д’Арси Осборн писал:

«Мое правительство уполномочило меня известить об этом Ваше Высокопреосвященство и узнать, есть ли, по мнению Святого Престола, способ смягчить эти бесчеловечные шаги, инспирированные Германией»⁵².

Разумеется, Бюро прекрасно понимало, что шансы на успех были крайне призрачными, тем не менее оно попыталось повлиять на ситуацию. От словацкого посла при Святом Престоле потребовали немедленно обратиться к своему правительству с тем, чтобы помешать проведению «столь прискорбных мер».

Высокие чины Ватикана известны своим умением сохранять самообладание в публичных делах (неотъемлемое качество тех, кто занимает столь значительное положение), но в глубине души Тардини негодовал. 27 марта, после того как в беседе с Пием XII и с государственным секретарем, кардиналом Мальоне, он упомянул о ситуации в Словакии, папа повелел немедленно отправить телеграмму поверенному в делах Бурцио, чтобы «известить его о предпринятых к настоящему моменту мерах и поручить ему лично ходатайствовать перед Тисо». Обладая чисто римским восприятием реальности, Тардини не удержался и ясно выразил то отвращение, которое внушал ему президент Тисо. В скобках он отметил: «(Не знаю, смогут ли дипломатические шаги остановить… безумцев! А безумцев там два: Тука, который действует, и Тисо – священник – который допускает все это!)»⁵³.

Не ухудшило ли ситуацию в Словакии вмешательство Рима, как это уже произошло в других странах, прежде всего в Польше? Да, если судить по отчету нунция Ротты из Будапешта, который месяц спустя сообщал, что депортация только ускорилась. По словам очевидца, к немецкой границе было отправлено тридцать вагонов для скота с отчаявшимися, запуганными еврейскими девушками, которых перевозили, судя по всему, по приказу СС⁵⁴. Пункт назначения транспорта был неизвестен.

Об этом нунцию Ротте сообщила молодая венгерка Анна Вег, которая добровольно сотрудничала с ассоциацией, помогавшей евреям, и служила надежным источником информации. Анна говорила о втором транспорте из пятидесяти вагонов, на этот раз с еврейскими юношами. Конвой отправился из Жилины, вероятно, в Польшу. Еще тысячу девушек вывезли «в неизвестном направлении»⁵⁵. За каждого депортированного еврея Словакия выплачивала Германии 500 рейхсмарок – около 1700 евро по сегодняшним ценам.

По наивности или просто потому, что она выдавала желаемое за действительное, Анна писала, что «президент Тисо был так взволнован вмешательством Святого отца, что… это сказалось на его здоровье». С вполне понятным цинизмом Тардини счел это замечание нелепым. Не в силах скрывать свою личную неприязнь к словацкому президенту, Тардини остроумно отметил, что «не заметно, чтобы здоровье Тисо сколько-нибудь пострадало – на фотографиях он выглядит этаким… paffutello [пухлячком]»⁵⁶.

Несколько дней спустя Бюро получило письмо от представителей Всемирного еврейского конгресса и Палестинского еврейского агентства. Они благодарили Святой Престол за попытки повлиять на словацкое правительство. В самый разгар войны еврейские представители по-прежнему возлагали свои надежды на Пия XII и на настойчивую и целеустремленную команду его сподвижников, которая, однако, столкнулась с непреодолимой стеной тоталитарных режимов и в немалой степени утратила свою политическую силу и возможность оказывать влияние на ход событий в Европе.

* * *

Депортации не прекращались. В своем следующем отчете Бурцио сообщал, что в сотрудничестве с немецкими властями словацкое правительство подготовило секретный план новой массовой депортации. Однако удержать в тайне такую масштабную операцию было невозможно. Все детали, в том числе дата ее начала, попали в прессу, вызвав возмущение общественности. Правительство попало впросак, а министр Мах был вынужден публично отрицать информацию о том, что власти действовали по указке немцев: «Словакия полностью несет ответственность за свои действия перед всем миром и заявляет о том, что не испытывает никакого давления со стороны Германии»⁵⁷.

Однако Бурцио был в ярости. По его мнению, ответственность несли и некоторые словацкие епископы, закрывающие глаза на происходящее. На заседаниях парламента, в ходе которых принималось решение о депортациях, монсеньор Войташшак – епископ, занявший правительственную должность вопреки воле Пия XII, – «вместо того чтобы выступить против этого бесчеловечного проекта, оставался безучастным». Говорили, что Войташшак рассказывал одному священнику, что церковным властям стоило держаться в стороне от этого вопроса и «не чинить препятствий правительству и президенту». В том же разговоре Войташшак назвал евреев «худшими врагами Словакии». В своем сообщении Бурцио не скрывал отвращения: «Войташшак – закоренелый шовинист, я лично в этом полностью убежден»⁵⁸.

Далее он напомнил о случае, когда в споре с польским епископом Сапегой Войташшак выказал себя совершенно нетерпимым ультранационалистом. Сапега попытался вступиться за некоторых священников польского происхождения, которых несправедливо лишили их словацких приходов: «Я услышал ответ Войташшака: humanitas nostra (по отношению к этим священникам) esset fere peccaminosa (Наша человечность по отношению к этим священникам была почти греховна)».

Хотя Бурцио старался изъясняться завуалированно, прибегая к дипломатическим выражениям, он явно осуждал откровенный антисемитизм Войташшака: «Не стоит ждать, что такой человек проявит снисхождение к евреям»⁵⁹. Однако, подчеркивал Бурцио, в рядах словацкого духовенства еще находились несогласные, например епископ Прешова монсеньор Чарски, «который не дал себя обмануть» и заявил: «Если мы останемся безучастными к депортации еврейских девушек, что мы будем делать, когда они начнут забирать наших дочерей?»⁶⁰

Судьба исчезнувших евреек не переставала беспокоить Бюро. Кошмарные образы согнанных невинных девушек, которых бросают в вагоны для скота и отправляют на поругание нацистской солдатне, были невыносимы. 25 марта словаки из Глинковой гвардии начали облавы и проводили их каждую ночь. Согласно надежным источникам, после того как девушек отрывали от семей, их «отправляли на фабрику под названием “Патронка” в пригороде Братиславы. Там их обыскивали, отнимали все имущество (чемоданы, кошельки, кольца, сережки, ручки, еду…) и документы и присваивали им простой номер. Протестовавших или жаловавшихся осыпали пинками и ударами дубинок. И эти гнусности творились людьми самого низкого пошиба… под руководством инспектора из рейха»⁶¹.

Помимо похищения девушек, Бурцио рассказывал о жестоких рейдах по домам евреев и об отчаянном бегстве тысяч из них в Венгрию. Однако по ту сторону границы этих несчастных уже поджидали нацисты.

Сидя за письменным столом, потрясенный, осознающий собственное бессилие кардинал Мальоне написал в ответе монсеньору Бурцио: «Известия, которые вы любезно нам сообщили, вселяют грусть в сердце Святого Престола»⁶².

* * *

Тем не менее на имя президента Тисо отправлялись тысячи личных прошений о «президентском помиловании», или милосердии. Монсеньор Бурцио объяснял:

«Единственная надежда для этих евреев заключается в том, что президент Республики [Тисо] помилует их и избавит от “дискриминации”. Секретариат президента сейчас рассматривает тысячи и тысячи прошений, в первую очередь от евреев, исповедующих христианскую веру… Меня уверяли, что многие уже были помилованы»⁶³.

В Рим продолжал течь поток информации. Волонтер Анна Вег писала из Будапешта:

«К настоящему моменту, 11 апреля 1942 года, уже депортировано восемь тысяч пятьсот человек. К концу недели правительство планирует дойти до двадцати тысяч»⁶⁴.

11 апреля посол Великобритании при Святом Престоле Д’Арси Осборн связался с кардиналом Мальоне и вновь спросил его, «вступился ли Святой Престол за словацких евреев». На записи этой беседы сохранились рукописные записи Мальоне: «Я ответил ему утвердительно. Осборн уже был осведомлен о предпринятых мерах. Я снова направил запрос словацкому посланнику при Святом Престоле»⁶⁵.

Это была чистая правда. Сидор, словацкий представитель в Ватикане, встретился с Мальоне в тот же день. В ходе их беседы в Апостольском дворце Сидор рассказал о своей недавней поездке в Братиславу, где он лично общался с президентом Тисо и премьер-министром Тукой. Они обсудили меры, принятые по отношению к евреям. Дипломат сказал Мальоне, «что президент Тисо заверил его, что добьется смягчения мер. Кроме того, он предоставил многим крещеным евреям помилования или льготы, выдача которых была в его власти». А премьер-министр Тука, по словам Сидора, еще не ответил на различные сообщения и просьбы Святого Престола потому, что намеревался «позднее дать Святому отцу и государственному секретарю соответствующие устные объяснения»⁶⁶.

Мальоне не поверил ни единому слову словака и записал следующее:

«Сидор безуспешно попытался оправдать массовые депортации евреев. Несколько раз я воспользовался этой возможностью, чтобы выразить точку зрения Ватикана и лично жестко высказался против того обращения, которому подверглись сотни девушек, оторванные от семей и отправленные на верную гибель. Я ему сказал, что для католической страны подобные действия ужасны⁶⁷. Тогда Сидор попытался мне объяснить – снова безуспешно, – что этих несчастных девушек просто отправляли на достойную работу. Я ответил, что, даже если дело обстояло так, это было очень печально, поскольку бесчеловечно отрывать девушек и юношей от семей против их воли. Особенно для того, чтобы работать там, где они, лишенные поддержки, могли подвергнуться огромной опасности. Кроме того, я сказал ему, что, судя по имеющимся у меня данным, этих девушек ждала совсем не та судьба, о которой он рассказывал! Я попросил его довести до сведения словацкого правительства содержание нашей беседы»⁶⁸.

К сожалению, следы девушек на этом теряются. Можно было лишь предполагать, какой ад их ожидал. С точки зрения Бюро, совершив это преступление, правительство Тисо прошло точку невозврата.

Поступил анонимный недатированный отчет, который сообщал: «Сегодня в 12 часов министр Мах пригласил журналистов стран-союзников и другие средства массовой информации в резиденцию премьер-министра на пресс-конференцию, посвященную словацким евреям, прежде всего в связи с протестующими голосами, которые раздаются среди населения Словакии».

Решение словацкого правительства провести пресс-конференцию, чтобы гордо заявить о своем праве убивать сотни тысяч людей, ошеломляет. Мах заявил журналистам следующее:

«Еврейский вопрос в Словакии должен быть решен тотально и привести к полному исключению евреев из общественной жизни страны… Решение о “перемещении евреев” теперь воплощается на практике. Словакию уже покинуло много поездов, и составы будут отправляться до тех пор, пока из страны не исчезнет последний еврей. Окончательное решение еврейской проблемы в Словакии было принято Государственным советом»⁶⁹.

Кто-то из членов Бюро поставил крестик на полях напротив этого абзаца, словно подчеркивая его важность и циничность. За всем этим ощущалась тень Войташшака, который уже заседал в Государственном совете, когда были приняты эти окончательные меры.

Мальоне получил полный текст речи от надежного посредника – командора Бабушо Риццо из итальянского посольства⁷⁰.

Министр Мах также отмечал, что «обряд крещения, проведенный некоторыми представителями духовенства, не будет приниматься во внимание. Евреи должны уехать вне зависимости от того, крещены они или нет… Евреи, сбежавшие в Венгрию, должны быть возвращены словацким властям в рамках соглашения, подписанного с венгерским правительством»⁷¹.

Нацистские тиски сжимались все сильнее, и укрыться от них уже было невозможно. Несчастных людей, оказавшихся в ловушке в Словакии, ждала депортация, а тех, кому удалось сбежать, власти намеревались вернуть. Мах продолжал:

«Мне известно о санаториях и больницах, в которых полно евреев, мужчин и женщин: эти мнимые больные пытаются скрыться от закона. Всех этих “временно” больных посетит медицинская комиссия, которая и решит их дальнейшую судьбу… Евреев, пока необходимых для страны, проинспектирует специальная комиссия и выдаст временные разрешения, которые будут периодически пересматриваться до тех пор, пока не появится возможность заменить данного еврея арийцем»⁷².

Правительство Тисо, возможно, было самым ревностным воплотителем нацистских принципов, причем оно даже не пыталось ни смягчать, ни прикрывать свои действия какой-либо пропагандой. В то время как сами нацисты время от времени старались одурачить международное сообщество и утаить свои преступления, словацкая политическая элита действовала с бесстыдной откровенностью, как будто гордясь низостью своих поступков. Словацкая пресс-конференция наделала шума в остолбеневшей от ужаса Европе. Однако в фашистской Италии газета «Коррьере делла сера» вышла с таким заголовком: «Правительство Словакии получает все полномочия для изгнания евреев»⁷³.

Среди сообщений и писем, которые продолжали стекаться в Государственный секретариат, был и новый отчет от обычного немца, ставшего очевидцем событий: «Я провел в Будапеште неделю по делам, и меня попросили довести эти факты до вашего сведения». Не указывая свои источники, информант сообщал:

«Евреев, пытающихся по очевидным причинам попасть в Венгрию, возвращают властям страны, из которой они прибывают. Все это является следствием давления со стороны Германии. Этих евреев интернируют в концентрационных лагерях, где им не предоставляют ни пищи, ни удобств, ни медицинской помощи, из-за чего многие из этих несчастных погибают. Венгерский Красный крест попытался вмешаться в ситуацию, но не получил соответствующего разрешения»⁷⁴.

Это еще одно доказательство того, что нацисты не терпели никакого вмешательства в устраиваемые ими преследования и уничтожение людей ни со стороны Красного Креста, ни тем более со стороны Святого Престола.

Очевидец упомянул и трагическую историю девушек, о которой Бюро было хорошо осведомлено: «Еще хуже дела обстоят в Словакии, где тысячи еврейских девушек были высланы, не знаю куда именно, “на потеху” солдатам»⁷⁵. Он заявлял, что сам принадлежит к арийской расе, но «сообщить все это меня побудили исключительно соображения гуманности». Его откровенный рассказ о судьбе еврейских девушек напоминает о тех гражданах Германии, которые, будучи винтиками огромной машины, тем не менее возмущались жестокостью нацистов.

В Словакии некоторые епископы продолжали бороться. Они составили коллективное письмо о еврейском вопросе, которое должно было выйти в газете «Католицки новины». Государственная цензура сначала запретила публикацию, но затем дала обратный ход, потребовав от епископов внести в письмо изменения, которые смягчали или меняли его смысл. Епископы отважно отказались издавать этот искаженный пропагандой вариант, из которого оказалась выхолощена всякая критика в адрес властей. Вопреки требованиям цензуры в печати появился исходный текст⁷⁶.

6 июля британский посол Д’Арси Осборн снова задал вопрос о том, предпринял ли Святой Престол какие-либо действия относительно депортации словацких евреев и привели ли они к каким-то результатам⁷⁷. Подготовить письменный ответ было поручено минутанту монсеньору Делл’Акве, у которого настойчивость британского дипломата зародила подозрения. Госсекретарь кардинал Мальоне уже неоднократно информировал Д’Арси Осборна о действиях понтифика. Делл’Акве показалось, что очередным письмом Д’Арси Осборн пытался добиться от государственного секретаря именно письменного ответа, что, по мнению минутанта, было вопросом assai delicato (довольно деликатным в дипломатическом языке), так как англичанин мог использовать его в целях союзнической пропаганды. Делл’Аква предложил своему руководству устно повторить Д’Арси Осборну, что Ватикан предпринял различные шаги в этом направлении, «но не добился… ощутимых результатов»⁷⁸.

Тардини дал свое согласие, но после беседы с Пием XII попросил Делл’Акву приготовить письменный ответ, в котором следовало упомянуть последнее протестное письмо словацких епископов. Свои мысли Тардини записал в отдельной заметке: «Катастрофа заключается в том, что президент словаков – священник. Все понимают, что Святой Престол не может остановить Гитлера. Но кто способен понять, что он не в состоянии положить конец действиям священника?»⁷⁹

Тардини, секретарь Бюро, как и сегодняшние читатели, задавался ключевым вопросом: почему Святой Престол не мог воспрепятствовать действиям священника-убийцы? Ему приходилось иметь дело с отсутствием полномочий у Святого Престола вмешиваться в дела местного епископата и в принимаемые им политические решения. Кроме того, машина немецкой пропаганды делала все возможное для очернения репутации Церкви. Верный помощник Ватикана, итальянский командор Франческо Бабушо передал текст радиовыступления, в котором министр Мах уверял, что словацкие католики в конце концов одобрили, пусть и опосредованно, «решение» еврейского вопроса, которое тогда воплощалось в жизнь⁸⁰.

* * *

15 мая 1942 года вступил в силу новый конституционный закон, предложенный Махом и предполагавший депортацию всех евреев с территории Словакии. Исключение делалось для двух категорий: тех, кто обратился в христианство до 14 марта 1939 года, и тех, кто связал себя узами брака с супругом-неевреем до 10 сентября 1941 года.

Скромная уступка на фоне знаменитой пресс-конференции, на которой Мах объявил недействительными все свидетельства о крещении, выданные Церковью в Словакии и других странах в течение предшествующих трех лет в надежде спасти жизни людей.

Поверенный в делах Бурцио был совершенно подавлен. Он не скрывал своего отвращения в связи с тем, что «некоторые священники – депутаты парламента проголосовали за этот закон, другие воздержались, но никто не осмелился выступить против»⁸¹.

В ближнем кругу Пия XII это вызвало не меньшую подавленность. Кардинал Мальоне письменно ответил Бурцио:

«Святой Престол пребывает в глубоком замешательстве относительно новых суровых мер словацкого правительства против неарийцев. Хуже всего то, что, судя по сообщенным Вами сведениям, новый закон был принят при поддержке некоторых священников, являющихся депутатами этого парламента»⁸².

Ситуация была отчаянной, но Бюро мало что могло сделать для наказания виновных. Некатолику трудно понять, что у римской курии крайне мало инструментов, чтобы повлиять на местные организации. Согласно католическому канону, священство – не работа, но таинство, исходящее от Святого Духа, а потому неприкосновенно.

Священники в политике… Перед Церковью этот щекотливый вопрос стоял и во времена Пия XII, и сейчас. Монсеньор Тардини никогда не приветствовал участие священников в политике. Позднее, в 1945 году, он признавал, что такая проблема есть и что она чревата скандалами, и вновь сожалел о своей неспособности на это повлиять:

«Не слишком ли много священников занимают сегодня ответственные политические должности? Не представляет ли это опасности для Церкви? С другой стороны, можно ли это запретить? От священников можно требовать, только чтобы они были “добрыми”. В противном случае!.. Поэтому было бы разумно поручить ординариям [местным епископам и архиепископам] выдавать такого рода разрешения только достойным священникам»⁸³.

Вскоре командор Бабушо переслал отчет итальянской разведки, согласно которому нацисты считали, что в Словакии все еще остается слишком много евреев, по большей части помилованных Тисо, – позднее монсеньор Бурцио утверждал, что эти помилования, крайне малочисленные, стали источником масштабной коррупции в окружении президента⁸⁴:

«Национал-социалистические круги, обеспокоенные количеством этих привилегированных евреев, прервали свое молчание и развязали весьма напористую антисемитскую кампанию в своих газетах, изобличая многочисленные случаи коррупции, подделки свидетельств о крещении, саботажа и нарушений распоряжений комиссариата, ответственного за распределение продовольствия, подрывной деятельности против словацкого народа, антиправительственной пропаганды и копаясь в прошлом этих евреев и их арийских сообщников или покровителей…»⁸⁵

В отчете итальянской разведки цитировалась словацкая пресса:

«Среди евреев наиболее опасны те, кто смог избежать депортации благодаря своим связям и уловкам или благодаря коррумпированной системе, к которой они охотно обращаются». Согласно отчету, «эта мысль повторяется в газетах, в радиопередачах и в печатных органах Словацкой народной партии… Правительство твердо намерено решить “еврейский вопрос до последней капли”»⁸⁶.

Автор отчета утверждал, что, с точки зрения словацкого правительства, недавние свидетельства о крещении были частью этой «коррупции», и предлагал «провести проверку всех выданных евреям свидетельств о крещении и разрешений на работу и в случае обнаружения подделок не наказывать виновных, а сразу их депортировать»⁸⁷.

Может показаться бессмысленным или по меньшей мере непонятным, почему не считается наказанием депортация в концентрационный лагерь. Интересно также отметить, что в своих официальных заявлениях правительство никогда не упоминало об уничтожении евреев. Речь шла лишь о решении «проблемы» путем исключения евреев из жизни словацкого общества, но вопрос о будущем депортированных никогда не поднимался. Правительство лишь цинично утверждало, что, когда евреи оказываются за пределами страны, они больше не были его проблемой – оно доверяло ее решение своим немецким хозяевам.

В начале 1943 года нунций Ротта передал из Венгрии в Бюро очередную порцию плохих новостей: двадцать тысяч евреев, оставшихся в Словакии, среди которых много перешедших в католичество, ожидала депортация. Исключение для обращенных до 1939 года продержалось недолго…

Многие обращались за помощью к папе. Сестра Маргит Шлахта, венгерская монахиня и доверенное лицо Пия XII, специально отправилась в Рим⁸⁸, чтобы оказать помощь последним словацким евреям. В одном из множества составленных ею и переданных папе отчетов она объясняла:

«Министр Мах заявил, что окончательная депортация остающихся в Словакии евреев должна быть завершена в два месяца, то есть за март – апрель 1943. Их двадцать тысяч, половина из них – христиане»⁸⁹. На ее отчете Тардини, охваченный отчаянием от собственного бессилия, отметил: «Мы уже занимались ситуацией в Словакии. Правда ли это? Что можно сделать?»⁹⁰

Минутант, монсеньор Ди Мельо, добавил на полях:

«Депеша за подписью кардинала была отправлена сегодня монсеньору Бурцио, которому поручено вступиться за двадцать пять тысяч словаков…»⁹¹.

Приведенные сестрой Шлахтой детали о депортации двадцати тысяч евреев перекликались с одним из отчетов, отправленных Бурцио в конце февраля⁹². В то же время в отчете, подготовленном в марте 1943 года, нет никаких весомых подтверждений относительно расправы с евреями – никакой конкретной информации на этот счет не предоставили и словацкие власти⁹³. Тем не менее Бюро могло понять подлинные намерения словацкого правительство, для этого достаточно было послушать речь министра Маха:

«Учитывая, что мы устранили 80 % евреев, наш долг заключается в том, чтобы разобраться с теми, кто остался. Мы очень хорошо знаем, что означает присутствие двадцати тысяч евреев»⁹⁴.

На этот раз католические епископы не остались безучастны; в феврале они адресовали правительству коллективное письмо в защиту крещеных евреев, в котором упор делался на присущей словакам верности католической вере и прерогативах католической Церкви в стране⁹⁵.

Встревоженный этими известиями, папа в завершение одной из аудиенций немедленно приказал «проинформировать монсеньора Бурцио»⁹⁶. Ди Мельо, Тардини и Мальоне считали, что настало время вмешаться. Бурцио, будучи представителем понтифика в Словакии, получил приказ сделать все возможное:

«Если эти известия соответствуют действительности, я прошу Ваше Превосходительство предпринять все, что в Ваших силах, чтобы правительство пощадило этих несчастных от столь тяжкой доли»⁹⁷.

Поверенный в делах точно знал, что делать. Бурцио встретился с Тукой, премьер-министром и министром иностранных дел Словакии, после чего составил следующий отчет:

«Я подумал, что настало время выполнить поручение Вашего Преосвященства, переданное в Dispaccio [депеше] 1376 / 43 от 6 марта, и обратился к правительству с просьбой уберечь евреев, еще остающихся в Словакии, от тягостей депортации. Я попросил аудиенции у министра иностранных дел. Он назначил ее на 11 часов 7 марта».

Охваченный отвращением и горечью, монсеньор Бурцио так передавал общую тональность их беседы:

«Нет ничего более неприятного и унизительного, чем вести разговор с этим персонажем, которого одни называют сфинксом, другие – маньяком, а третьи – циничным фарисеем. Когда я изложил ему цель моего визита, он тут же сменил тон и ответил усталым голосом: “Монсеньор, я не понимаю, какое Ватикану дело до словацких евреев. Вам придется передать Святому Престолу, что я отвергаю это ходатайство”. Я не стал обращать внимание на невежливость и грубость ответа и заметил ему, что Святой Престол не вмешивался и не намеревается вмешиваться во внутренние дела Словакии; я заметил ему, что ходатайство, которое я подал от имени Святого Престола⁹⁸, было внушено мне исключительно гуманностью и христианским милосердием; я добавил, что мне не кажется неуместным взывать к человеческим и христианским чувствам руководителей государства, которое, в соответствии с конституцией, “сплачивает согласно естественному закону все духовные и экономические силы народа в единую христианскую и национальную общность”.

“Государство не является христианским и не может быть таковым! – ответил мне г-н Тука. – В конституции нет статьи, которая провозглашала бы Словакию христианским государством. А что касается евреев, то бесполезно взывать к принципам христианства и гуманности. Я не понимаю, почему вы хотите помешать мне завершить мою миссию по избавлению Словакии от этой чумы, от этого сборища негодяев и разбойников”.

Я заметил министру, что несправедливо считать негодяями тысячи невинных женщин и детей, которые были депортированы в течение последнего года.

“Что касается важных правил и перспектив страны, то здесь правительство не может вникать в тонкости. Евреи – асоциальная раса, их невозможно ассимилировать; они представляют собой вредные, пагубные элементы, которые нужно искоренять и уничтожать без всякой пощады. Скажите, монсеньор, протестовали ли Церковь или Святой Престол, когда наш словацкий народ, загнанный в нищету еврейскими эксплуататорами, был вынужден массово эмигрировать в Америку? И почему они не протестовали, когда происходил обмен итальянским и немецким населением Тироля или в других подобных случаях? Словацкие епископы и духовенство вмешались даже больше необходимого в это дело и встали на защиту евреев; это показывает, каким влиянием в Словакии все еще пользуется еврейский элемент, и лишний раз подтверждает, что с ним пора покончить раз и навсегда”»⁹⁹.

На этих словах монсеньор Бурцио откинулся на спинку стула и спокойно сказал:

«Ваше Превосходительство, без сомнения, осведомлен об ужасной судьбе евреев, депортированных в Польшу и Украину, об этом говорят все. Если даже на мгновение представить, что государство может презреть естественные права и христианские нормы, мне не кажется, что соображения собственной репутации и будущего блага страны не должны ему позволить быть равнодушным к мнению международного сообщества и к суду истории».

На это Тука ответил: «Я не располагаю непосредственными сведениями, на основании которых я мог бы поверить в эти слухи, распространяемые еврейской пропагандой. Тем не менее я намереваюсь отправить комиссию для изучения положения депортированных из Словакии евреев. Если бы рассказы о злодеяниях соответствовали действительности, я не разрешил бы перевезти ни единого еврея через словацкую границу. Вы упомянули суд истории: если однажды история заговорит о сегодняшней Словакии, она вспомнит, что правительство возглавлял добрый и отважный человек, который оказался достаточно сильным, чтобы избавить свою страну от главной ее напасти. Что касается мнения международного сообщества, то мы знаем, что оно делится на два течения: на то, которое меня не беспокоит, и то, которое меня не интересует, потому что оно направляется или внушено еврейской пропагандой».

Далее Бурцио пишет: «Он имел неосторожность добавить, что даже Ватикан не полностью свободен от такого влияния».

Понимая всю бесполезность дальнейшего разговора с Тукой, Бурцио растерялся, но не признал себя побежденным:

«Стоит ли продолжать рассказывать Вашему Высокопреосвященству о дальнейшем ходе беседы с безумцем? Нельзя ожидать, что доводы, обращенные к совести такого сверхчеловека, могут быть сколько-нибудь действенными. Он их опровергает и повторяет то, что уже говорил, а именно что я должен усвоить только одно: “Я знаю, что хорошо, а что плохо. Я – убежденный практикующий католик. Я каждый день посещаю церковные службы и часто причащаюсь. И я спокоен относительно того, что делаю; для меня высшим духовным авторитетом являются не столько епископы или Церковь, сколько моя совесть и мой духовник”¹⁰⁰.

Я задал Туке последний вопрос: “Могу ли я хотя бы сообщить в Ватикан – это в большей степени вопрос мнения, чем распространенного убеждения, – что депортация словацких евреев осуществляется не по инициативе правительства, а под внешним давлением?”».

Министр ответил: «Клянусь вам честью христианина, что это делается по нашей воле и инициативе. Мне представилась возможность воплотить в жизнь мой план и я, разумеется, не стал от нее отказываться».

И добавил: «Евреи, крестившиеся до установленной даты, не будут депортированы; точно так же не будут выдворяться полезные государству элементы и те, кто получил льготы. Тем не менее, что касается последних, эти льготы должны быть пересмотрены, поскольку было подделано множество документов, имела место масштабная коррупция».

«После этого он еще раз подчеркнул свою убежденность в том, что “для освобождения Словакии от еврейской напасти нет другого средства, кроме принудительной массовой депортации”. Когда я заметил, что для виновных существуют законы, суды, приговоры и тюрьмы, но у каждого есть первостепенное и нерушимое право не подвергаться наказанию без приговора или за чужие преступления, он ответил: “Тюрьмы недостаточно, тюрьма никогда никого не исправляла; уж можете мне поверить, я сам просидел девять лет”»¹⁰¹.

Бурцио заключает: «Тем самым Тука нечаянно сказал правду. Это были единственные искренние слова за весь наш разговор.

Наконец, к моему великому облегчению, я смог уйти. На прощание он произнес слова, которые прекрасно отражают суть нашей встречи: “Как служащий Ватикана вы исполнили свой долг, а я исполню свой; мы останемся друзьями, но евреи будут высланы”.

Мое обращение к нему мало что дало. Первым на нашу беседу отреагировал президент Тисо, который связался со мной и высказал сожаление в связи с поведением своего министра иностранных дел. Он также сделал конфиденциальные заявления, которые просил меня передать не письменно, а устно, позднее.

Сегодня утром министр по делам культов направил своего представителя в нунциатуру, чтобы сообщить мне, что на вчерашнем заседании Совета министров г-н Тука отчитался о нашей с ним беседе и что все министры выразили протест, заявив, что вмешательство Святого Престола было для Словакии честью. Он также сказал мне, что Совет министров немедленно постановил отменить депортацию четырех тысяч евреев, решение о которой уже принял министр внутренних дел, и что к прочим евреям нужно подходить разумно и устранять только те элементы, которые действительно причиняют государству вред. Надеюсь, что факты подтвердят эту информацию»¹⁰².

* * *

В один из апрельских дней 1943 года секретарь Бюро Тардини с тяжелым сердцем сидел за столом и размышлял о том, как составить очередную официальную ноту для словацкого посла при Святом Престоле. Тщательно обдумав этот трудный вопрос, он сделал следующие личные заметки:

«1) Еврейский вопрос – это вопрос гуманности. Преследования, которым подвергаются евреи в Германии и в оккупированных странах… это надругательство над справедливостью, милосердием, человечностью. Такому же бессердечному обращению подвергаются крещеные евреи. Поэтому католическая Церковь имеет полное право вмешаться во имя божественного права и законов природы.

2) В Словакии государство возглавляет священник, от чего ситуация становится еще более вопиющей, и велика опасность того, что ответственность за его действия возложат на саму католическую Церковь. По этой причине было бы уместно, чтобы Ватикан снова выступил с протестом и более четко повторил то, что уже объяснялось год назад в дипломатической ноте, направленной Его Превосходительству Сидору.

3) Поскольку в последнее время участились обращения представителей еврейского народа за помощью к Святому Престолу, было бы разумно сделать так, чтобы новая дипломатическая нота Ватикана незаметно стала известна общественности (не столько ее текст, сколько сам факт ее передачи и содержание).

Речь идет о том, чтобы показать миру, что Святой Престол выполняет свои обязанности печься о милосердии, а не пытается заигрывать с евреями на тот случай, если они позднее окажутся в рядах победителей. (Учитывая, что евреи – насколько нам дано предугадывать будущее – никогда не будут… близкими друзьями Святого Престола и католической Церкви.)

Однако это лишь сделает достойней труд во имя милосердия»¹⁰³.

Слова Тардини были столь же рассудительными, сколь и пророческими. Они показывают, что католическая Церковь действовала не для того, чтобы заслужить чью-то симпатию, но исключительно из христианского милосердия. Тардини понимал, что в определенные моменты истории отношения между евреями и католической Церковью складывались непросто. Но он твердо верил, что прошлое не должно становиться препоной человеколюбивым деяниям Святого Престола.

На следующий день, 8 апреля 1943 года, Тардини снова сел писать свои личные заметки, готовясь обсудить с папой словацкий вопрос. В ходе аудиенции папа Пий XII решил, что нужно тщательно подготовить новую вербальную ноту и отправить ее словацкому правительству. Положительный результат этой вербальной ноты (а я ее считаю дипломатическим шедевром), равно как и судьба этих двадцати тысяч человек, чья жизнь оказалась под угрозой, стали достоянием Истории.

2. История о беглецах и их молчаливых спасителях

События, о которых рассказывают документы Исторического архива Государственного секретариата, отражают повседневную жизнь Святого Престола в годы войны и прежде всего ход политических и дипломатических переговоров на самом высоком уровне со всем миром. В столь серьезной бюрократической атмосфере удивительно находить сведения о тех, кто, будучи в тени и занимая самые разные должности в различных частях земного шара, пытался спасать людей или содействовать их спасению своим упорным и кропотливым трудом. По моему скромному мнению, сама по себе возможность доступа к такого рода документам – это нечто уникальное для архива «министерства иностранных дел». Я постараюсь впервые осветить этот вопрос.

Если точнее, то речь пойдет о Serie Ebrei («Серия евреев»), подборке сотен и сотен личных дел и еще большего количества прочих документов. Каждое досье связано с какой-либо семьей или группой лиц, чем объясняется разнообразие и количество источников. Каждое повествует о людях, которые, оказавшись в беде, лично писали папе и были рекомендованы ему через посредников.

Изучение этой архивной серии будет интересно не только историкам, экспертам по проблеме Холокоста, но и тем, кто занят поиском пропавших без вести лиц, а также исследователям в области генеалогии.

По неизвестным причинам существование Serie Ebrei оставалось в тайне до наших дней. Часть её содержимого, охватывающую период до 1939 года, обнаружил историк Роберт Александр Марыкс. Однако он не получил доступа ни к оригиналам документов Государственного секретариата, ни к материалам, относящимся ко Второй мировой войне¹.

Какова структура Serie Ebrei, насчитывающей сотни документов?

Все прочие фонды Исторического архива Государственного секретариата названы по той стране, к которой они относятся, например «Россия», «Англия», «Перу» или «Аргентина». Каждый из них органичен, выстроен и классифицирован в хронологическом порядке в соответствии с бюрократической административной логикой.

В контексте Исторического архива Serie Ebrei обладает особой структурой прежде всего потому, что её костяк составили старые досье, которые Бюро собрало в годы войны и к которым позднее были добавлены досье из других фондов архива. В этом можно быть уверенными, поскольку заметно, что многие документы Serie Ebrei, упорядоченные по фамилиям, начиная с анонимов, в алфавитном порядке, были извлечены из уже существовавших фондов².

Причины существования Serie Ebrei станут понятнее, если учесть важнейшее решение, принятое руководством Государственного секретариата в начале Второй мировой войны. Согласно этому решению в ведение Первой секции (иностранных дел), той самой, которую мы называем Бюро и которую возглавлял Тардини, передавались «все дела, касающиеся неарийцев». Уже поддерживая тесные связи с иностранными дипломатами и правительствами, Первая секция могла воспользоваться ими для того, чтобы предоставить помощь беженцам и всем тем, кто хотел бежать. Предоставление пособий и прямой финансовой помощи евреям и другим людям, попавшим в трудное положение, находилось в ведении Второй секции (общие дела), которой руководил заместитель госсекретаря монсеньор Монтини. Куратором обоих отделов был кардинал Мальоне³.

Не исключено, что Вторая секция располагает собственным реестром. Это означало бы, что подобные документы, касающиеся евреев, могут храниться в других архивах Святого Престола, например в Апостольском архиве.

Этот фонд персональных досье красноречиво свидетельствует об интересе Ватикана к положению евреев, крещеных и некрещеных, которых расовые законы лишили статуса граждан. Можно смело предположить, что и среди документов других фондов Исторического архива, например в «Венгрии», «Словакии», «Польше» и «Нидерландах», есть бесчисленное количество просьб о помощи со стороны людей, считавшихся евреями.

Serie Ebrei насчитывает две тысячи восемьсот просьб о помощи или вмешательстве. По большей части они исходили лично от евреев, но в некоторых случаях их отправляли доброжелатели от своего имени. Ходатайства подавали отдельные лица, женатые пары, целые семьи или группы. Эта серия дает представление о судьбе более четырех тысяч евреев – некоторые из них исповедовали иудаизм, но по большей части это были христиане еврейского происхождения. Легко понять почему. С юридической и дипломатической точки зрения – нацисты любили представлять себя законниками – Святой Престол мог вступаться только за католиков, из какой бы страны они ни были родом.

Ходатайства по большей части относятся к периоду с 1938 по 1944 год⁴. Для Апостольского дворца в Риме это были годы напряженной работы: в среднем в Бюро поступало по два запроса ежедневно, а в самый острый период, с 1939 по 1942 год, по пять.

Поскольку во время войны коммуникации значительно замедлились, когда запрос поступал в Святой Престол, человек мог быть уже арестован, депортирован или убит. Людей арестовывали и депортировали в концентрационные лагеря, а то и казнили. Этим объясняется тот факт, что многие досье закрыты без какого-либо результата. Бывало и так, что проситель находил другой выход. Также возможно, что в некоторых деликатных ситуациях команда Пия XII не оставила сведений о том, как именно ей удавалось добиться спасения.

Многие думают, что помощь из Рима могли получать только крещеные, потому что Бюро работало на папу, главу католической Церкви. Такой подход устроил бы нацистов и их сообщников, даже если вскоре они перестали обращать внимание на факт крещения и еврейское происхождение стало единственной причиной для депортации и смертного приговора. Тем не менее Serie Ebrei доказывает, что Церковь пыталась помочь всем людям, вне зависимости от их расы или вероисповедания.

Нужно помнить, что нацисты и фашисты с самого начала разделили евреев на категории. К первой относились приверженцы иудаизма, которые с самого начала рассматривались как «первостепенная цель» депортаций.

Вторую группу составляли обратившиеся в христианство евреи, которые, в свою очередь, делились на тех, кто крестился задолго до войны, и тех, кто сделал это накануне или в первые годы конфликта. Надежды и тех и других, обращенные на то, что им удастся избежать депортации, рухнули, когда были приняты законы против евреев, постепенно дополнявшиеся все более репрессивными положениями. Не стоит забывать и о том, что расовые меры вводили не только нацисты. Некоторые страны, c которыми Ватикан заключил соглашения о выдаче виз католикам неарийского происхождения, уточняли, что их получателями могли быть только давно крещенные евреи. Очевидно, что это условие было добавлено во избежание дипломатических инцидентов и трений с Германией и ее союзниками.

Таков случай Альбера Каца. В июле 1941 года он подал в нунциатуру во Франции ходатайство об эмиграции в Бразилию. Крещение он принял всего годом ранее. Тардини хватило одного взгляда на его досье, чтобы вынести окончательный вердикт «невозможно» со словами: «[Бразильское] посольство недавно заявило, что не может делать исключений ни для кого»⁵.

Другой пример – Оскар и Гизела Лакатош, венгерская семья. В 1941 году они получили рекомендацию от почетного церковного консула из представительства Венгрии при Святом Престоле в Риме. Консул написал непосредственно минутанту Бюро, монсеньору Делл’Акве: «Семья не может оставаться в Венгрии. Она состоит из четырех пар. Оскар и Гизела и две их дочери крещены. Креститься им посоветовал я. Их деньги хранятся в Швейцарии и могут быть переведены в другие страны»⁶. Дальше в досье сообщается, что «документы, касающиеся четы Лакатош, Оскара и Гизелы, были переданы посольству Бразилии при Ватикане». Из этого можно сделать вывод, что бразильское посольство, вероятно, выдало визу. Но невозможно узнать, смогли ли спастись остальные члены семьи.

Евреев-христиан начали депортировать с 1941 года. Даже если они были крещены при рождении, но или один, или оба родителя, или кто-то из бабушек и дедушек был евреем, этого было достаточно, чтобы попасть в поле зрения нацистов и фашистов.

К сожалению, хотя все предпринятые Ватиканом действия вроде выдачи виз тщательно фиксировались, в досье не всегда четко указывается, чем завершилась та или иная ситуация и добрались ли люди, о которых идет речь, до места назначения.

Тяжелее всего знакомиться с делами, когда Бюро, а зачастую и лично государственный секретарь, кардинал Мальоне, откровенно признавали, что их вмешательство вряд ли сможет привести к положительному исходу. Так было в случае Херберта Йорыша, еврея из Бреслау – сегодняшнего Вроцлава, исторической столицы Нижней Силезии, которая была присоединена к Польше в 1945 году. Его ходатайство поступило в Рождество 1938 года⁷. От имени всей своей семьи он просил Ватикан получить у правительства Германии разрешение эмигрировать. Семья была лишена немецкого гражданства и переживала «сильную нужду из-за того, что была лишена паспортов». Бюро отметило: «Безнадежный случай». Но команда Пия XII никогда не опускала руки, с какими бы трудностями ей ни приходилось сталкиваться. К Чезаре Орсениго, нунцию в Берлине, был немедленно отправлен курьер. Однако, как и следовало ожидать, положительного результата, вероятно, добиться не удалось.

* * *

Постепенно нацисты захватывали все новые европейские страны, и Бюро было вынуждено признать, что заступничество за преследуемых на оккупированных территориях становилось непосильной задачей, особенно если ходатайства исходили от некрещеных евреев. Линия фронта между СССР и Германией превратилась в невидимую, но мощную стену, отгородившую от Европы огромные пространства. В ряде угнетенных стран католическое духовенство и миряне, которые могли бы помочь беженцам, сами становились жертвами преследования.

Заметки на полях двух писем, написанных на идише и отправленных из Польши, убедительно свидетельствуют о растущем отчаянии, которое команда Пия XII испытывала из-за невозможности помочь жертвам преследований. Их авторы обратились за помощью к Ватикану, чтобы эмигрировать в Палестину. На первом письме Тардини написал: «Что мы теперь можем сделать?» А на втором, от 20 июля 1939 года, но доставленном в Бюро только 18 октября, Делл’Аква оставил похожую исполненную отчаяния пометку: «Что касается ситуации в Польше, то тут ничего нельзя сделать»⁸.

Письмо Х. Кусовицкого из Польши на идише, 20 июля 1939 года⁹

Среди этих тысяч писем, хотя и очень редко, можно встретить обращения попавших в беду неевреев. Речь идет о таких же безотлагательных и исполненных надежды просьбах от людей, которые хотят эмигрировать, получить защиту или что-нибудь разузнать об исчезнувших членах семьи.

К их числу относится Антон Каличинский, австрийский католик. Из его досье мы узнаем, что по матери он приходился племянником монсеньору Фердинанду Павликовскому, ординарию австрийской епархии Грац-Зеккау. В 30-х годах ХХ века Антон принимал активное участие в деятельности католических организаций и состоял в «Отечественном фронте», австрийской фашистской партии¹⁰. После аншлюса Австрии в 1938 году «Отечественный фронт» был распущен. Журналистская деятельность Антона в «Фольксблатт», католическом журнале Граца, вызвала подозрения у нацистов и навлекла на него опасность. Так австрийский националист стал жертвой религиозных преследований со стороны нацистов. Оказавшись в отчаянной ситуации, он не испытывал иллюзий относительного судьбы, которая ждала его, останься он в Австрии, поэтому он отправился в Рим, где нашел поддержку в католических кругах. У Ватикана Антон попросил три вещи: «Рекомендательное письмо для англичан и французов, чтобы пройти международный контроль, рекомендацию для скорейшего получения бразильской визы и деньги, чтобы добраться из Генуи в Рио-де-Жанейро, а затем в Лажис, в Бразилии». Ему повезло – он знал четырех клириков, которые располагали связями в Риме и поддержали его просьбу¹¹. Однако окончательно чашу весов в его пользу склонила рекомендация от епископа бразильского города Лажис, францисканца, который предложил Антону совместно отправиться в Южную Америку¹². Можно представить себе, какое облегчение он испытал, узнав эту новость.

В подобной ситуации оказался композитор Сергей Куфферов, православного вероисповедания. После начала войны он попытался пересечь французскую границу, но столкнулся с трудностями лишь потому, что был русским. Кардинал Джованни Баттиста Назали, архиепископ Болонский, сообщил о нем Делл’Акве, уточнив, что не знает лично этого человека, но не может оставаться равнодушным к его положению. На той же неделе кардинал Мальоне написал письмо Валерио Валери, нунцию во Франции, с просьбой вступиться за 76-летнего композитора¹³.

Польская еврейка Эрика Кадиш обратилась в Ватикан в сентябре 1942 года в поисках сведений о судьбе ее родителей, Рихарда и Эльзы Сарне, и сестры (имени которой она не приводит), оставшихся в Польше. В 1941 году они были арестованы и отправлены в гетто города Избицы, близ Люблина, и об их дальнейшей судьбе она ничего не знала¹⁴. Эрика жила в Риме по адресу Пьяцца Сикули, 2. Она крестилась в 1939 году, явно чтобы не попасть под действие дискриминационных законов, введенных фашистским режимом. В 1941 году она получила диплом медика в римском университете Ла-Сапьенца. Тардини написал на ее досье: «Монсеньор Делл’Аква, можем ли мы сделать что-нибудь (Кадиш)?»¹⁵ Из данных, собранных Делл’Аквой, мы узнаём, что Государственный секретариат уже выделил Эрике 500 лир (около 320 евро), которые она должна была отправить родителям, и попытался получить разрешение на переезд в Италию членов семьи, оставшихся в лоне иудаизма. К сожалению, эти усилия оказались напрасными. В конце июля 1941 года Эрика выслала деньги в юденрат, еврейский совет Избицы, с просьбой передать их семье, находившейся в лагере. Через некоторое время она получила печальный ответ: ни ее сестры, ни родителей в лагере не было. С тех пор она ничего о них не знала. Казалось, они бесследно исчезли в нацистской черной дыре.

В 1942 году она снова обратилась в Ватикан с просьбой помочь разузнать, что с ними сталось. Тогда от ее имени Бюро запросило у Орсениго, нунция в Берлине, «любую достоверную информацию о ее родителях и сестре, которые не так давно находились в концентрационном лагере в Избице»¹⁶.

В досье Эрики нет больше никакой информации о ее семье после этой даты. В Ватикан не было доставлено никаких сведений об их судьбе, и нам остается только предположить, что она была трагичной. Но можно надеяться на то, что сама Эрика выжила. В интернете мы узнаем, что некая Эрика Кадиш, вдова Дзумальини, скончалась в Италии, в генуэзской больнице, 28 сентября 2012 года, в возрасте девяносто семи лет¹⁷. Наша Эрика, окончившая в 1941 году медицинский факультет в Риме, родилась 14 февраля 1915 года, ровно девяносто семью годами ранее. Возможно, речь идет о той самой Эрике?

* * *

Serie Ebrei неоспоримо доказывает, что Пий XII и его команда сделали все возможное, чтобы оказать помощь и евреям, исповедовавшим иудаизм. Однако зачастую эти искренние и последовательные усилия наталкивались на внешние препятствия и не приносили результата. В такой ситуации оказалась еврейка Эльза Кац, мать четырех детей, которая попросила помочь ей с эмиграцией в Палестину. Вот что она написала 9 февраля 1940 года из Вроцлава, находившегося тогда под немецкой оккупацией:

«Ваше Святейшество, смиренно прошу меня простить за то, что я осмеливаюсь обратиться к вам со следующей просьбой: я немецкая еврейка (мои бабушки и дедушки были римскими католиками). Мой муж, участник Первой мировой войны, после долгих страданий скончался в 1920 году от тяжелого ранения – ему прострелили легкие. Мои дети Макс, Отто, Иоганн и Дитрих, а также невестка Анна и внук Михаэль уже несколько лет живут в Палестине.

У меня имеется консульское удостоверение – я прилагаю его, – которое по причине войны не было включено в мой паспорт.

Я опасаюсь, что срок действия удостоверения истечет. Я уже сообщила об этой проблеме в палестинские бюро, расположенные в Берлине, Женеве и Триесте – последнее располагается по адресу Виа дель Монте, 7, – но не добилась никакого результата.

Ваше Святейшество уже помогли многим моим собратьям по вере, и сегодня к вашему заступничеству обращается отчаявшаяся мать, чье единственное желание заключается в том, чтобы воссоединиться со своими детьми.

Быть может, Ваше Святейшество сможет получить для меня “королевское удостоверение” от короля Англии [в те годы Палестина была подмандатной территорией Великобритании].

Все наши усилия – мои и моих детей – добиться возможности эмигрировать потерпели неудачу, и заступничество Вашего Святейшества для нас – последний луч надежды. Эльза Кац, вдова ветерана войны»¹⁸.

Монсеньор Делл’Аква немедленно подготовил послание монсеньору Орсениго, апостольскому нунцию в Германии, в котором сообщал, что «Ватикан скорбит о том, что не может выдать [г-же Кац] запрашиваемые документы. Дело в том, что иммиграция в Палестину регулируется нормами, которые нельзя нарушать и которые британские власти не могут изменить»¹⁹.

* * *

Некоторые ходатайства ставили Ватикан перед непростым выбором, иногда связанным с вопросами нравственности. Таким был случай Лилли Вейсс, католички еврейского происхождения из Парижа. Она была разведена, жила со своим возлюбленным и работала в театральной труппе. Лилли обращалась за помощью ко многим людям, в частности к викарному епископу Парижа, который связался с монахом-бенедиктинцем Одо фон Вюртембергом, возглавлявшим организацию католической помощи в Швейцарии. Судя по всему, фон Вюртемберг знал, что посольство Бразилии в Ватикане могло предоставить Святому Престолу три тысячи виз, и написал в диппредставительство от имени Лилли²⁰. Но в досье указано, что посол ответил, что «сначала документы нужно направить в Государственный секретариат Его Святейшества». Эта деталь раскрывает последовательность процедуры: во избежание риска посольство Бразилии при Святом Престоле не принимало прошения о визах, не связавшись предварительно с Государственным секретариатом, потому что, хотя визы выдавало бразильское правительство, распоряжался ими Пий XII по своему усмотрению.

Лилли и ее возлюбленный направили подобные запросы в другие консульства, но и там столкнулись с бюрократическими проволочками. Когда их ходатайство было доставлено в Ватикан, Бюро, следуя обычной процедуре, поручило нунцию в Париже заняться их делом. Однако нунций, у которого, по-видимому, были причины сомневаться в нравственности Лилли и ее возлюбленного, написал в Рим, что «они не заслуживают помощи». Такой вердикт может показаться жестоким, особенно сегодня. Но слишком уж силен был страх того, что один спорный случай может стать препятствием для удовлетворения других запросов на получение паспорта. Бразильское правительство уже вежливо отказывалось выдавать документы под предлогом того, что Святой Престол слишком активно предоставлял их некатоликам. Мы знаем, что Пий XII какое-то время держал у себя этот отчет и письмо Лилли²¹. В апреле 1940 года, пока шло рассмотрение ее запроса, Лилли была арестована полицией Виши по обвинению в том, что она произносила «пораженческие речи относительно Франции», и отправлена в концентрационный лагерь. Несколько недель спустя, 5 июня 1940 года, прибыл новый запрос, который на этот раз был передан через посредника и в котором она ходатайствовала о получении одной из тех виз, «что предоставлялись католикам еврейской расы, проживающим в Лиможе», для въезда в Бразилию. В этом запросе содержатся сведения о театральной труппе, в которой она работала, и о довольно своеобразном образе жизни, который она вела до того, как ее жизнь оказалась под угрозой. У Лилли, которой тогда было сорок лет, был сын. Она жила с одной из своих коллег по сцене, шестидесятивосьмилетней Матильдой Эрманн, с ее дочерью и со своим возлюбленным тридцати четырех лет от роду, по имени Макс Кундерграбер. Все пятеро ходатайствовали о получении визы.

В первом запросе не говорилось, что их было пятеро. Впрочем, просители часто опускали детали. Но в отсутствие полной и честной картины выдача виз могла застопориться и поставить под удар репутацию Святого Престола. Именно поэтому нунциям часто поручалось оценить досье. К сожалению, их изучение часто требовало много времени, а как раз его у беженцев было крайне мало.

Последнюю запись в досье Лилли сделал монсеньор Делл’Аква: «Стоит принять к сведению, что́ нунций во Франции написал об этих людях». Тем самым он давал понять, что гражданское состояние Лилли – в те времена оно считалось спорным с точки зрения нравственности – могло повредить окружающим ее людям²². На этом архивное досье Лилли закрывается.

* * *

Запросы поступали даже из самого Рима, особенно ближе к концу войны. Мы обнаруживаем письмо, написанное итальянкой по имени Инес Стаме в ноябре 1943 года, через месяц после облавы в римском гетто, в ходе которой гестапо схватило 1259 евреев – 1023 из них были немедленно депортированы в Освенцим, и лишь 16 из этих несчастных выжили.

Когда Инес обратилась к Пию XII, ее, наверное, мучила мысль о том, что скоро придут и за ее семьей. Письмо как будто написано второпях, в исступлении, как если бы она переживала сильное потрясение. Чувства вполне понятные, ведь ее спокойная и, по-видимому, безопасная жизнь вдруг оказалась разрушена. Инес объясняла, что она замужем за арийцем, а ее семья и сама она исповедовали католицизм. Но мать, уже полвека как в могиле, была еврейкой – именно поэтому ее тоже зарегистрировали как еврейку²³. Вот ее письмо:

«Нашему горячо любимому Святому отцу, нашему верховному понтифику.

В самое отчаянное, самое страшное мгновение, когда самый дикий и бесчеловечный ужас терзает мой дух, меня, перепуганную мать, настигает худшее из несчастий. Я совершенно теряю голову от страха перед грядущей несправедливостью, ведь скоро меня ждет депортация!

Быть депортированной в шестьдесят четыре года, оказаться невинной жертвой, мне, католичке от рождения, с 1907 года в христианском браке с арийцем из очень набожной католической семьи, матери двух замечательных детей, Габриэллы и Раффаэлло, – я дала им имена двух божьих архангелов, которые защищают и ведут их по жизни!

Габриэлле 36 лет, она чудесная мать, мы воспитали ее в духовной чистоте и в соответствии с христианскими принципами. Как и моего Раффаэлло, который еще малышом пошел в начальный класс школы Святого Иосифа на площади Испании и проучился там все семь лет, а потом окончил Институт де Мероде.

Вся моя семья католическая и очень набожная. Я много лет состояла в конгрегации Сан-Винченцо²⁴при приходе Санта-Мария-делле-Грацие, в районе Трионфале.

С великой болью я выражаю свою веру и свою благочестивость: мои постоянные молитвы и обеты, моя вера в благого Господа принесли мне “нежданное число милостей”от Мадонны делле Грацие [Милостивой Богоматери], перед которой столько раз заступалась за меня святая Рита.

Тревога, слезы и страх – мои постоянные спутники на протяжении этих трех лет жизни, потому что мой Раффаэлло в далекой Хорватии; исчез много месяцев назад. Около восьми дней назад надежда было оставила меня насовсем… Но Мадонна делле Грацие привела ко мне моего драгоценного Раффаэлло совершенно здоровым, несмотря на бесчисленные опасности, которые ему пришлось преодолеть во время путешествия, продлившегося восемнадцать дней.

Душа моя преисполнилась радости и умиротворения… однако очень скоро кошмар и неистовство начавшейся расовой трагедии ввергли мою семью в самое жестокое отчаяние, и все из-за иудейского вероисповедания моей матери Эриастины, скончавшейся пятьдесят лет назад!

Недавние жестокие расовые законы затрагивают нас напрямую. Посреди этого ужаса лишь один луч света иногда освещает непроглядную тьму моего страха: это ласковый, чистый лик нашего любимого понтифика. И я вижу его руку, поднятую в знак благословения, ободрения и помощи! Именно перед этим ангельским понтификом я осмеливаюсь преклонить колени и ухватиться изо всех сил за единственный, божественный, якорь спасения.

Святой отец, сжальтесь над двумя моими детьми, от которых они хотят оторвать их старую мать, чтобы подвергнуть пыткам. Смилуйтесь, спасите меня, Святой отец, примите меня там, где это будет возможно, дайте мне убежище в Вашем “неприкосновенном городе Ватикане” или в монастыре, неважно в каком. Не оставляйте меня в руках этих безжалостных палачей…»²⁵.

К письму Инес приложила личную рекомендацию от монсеньора Бруньолы. Архивные документы показывают, что ее запрос обсуждался со Святым отцом 21 ноября 1943 года и что Пий XII поручил Бюро определить, что может предпринять монсеньор Делл’Аква.

На следующий день Делл’Аква объяснил, что ответил монсеньору Бруньоле, что «она не может приехать в Ватикан, но может обратиться к сестрам из конгрегации Мария-Бамбина [Марии-Ребенка] или из конгрегации Аддолората [Богоматери Скорбящей]. Бруньола поблагодарил за эти советы и заявил, что сделает все возможное. Он встретится с сестрами, поговорит с ними и найдет убежище, где Инес сможет провести хотя бы несколько дней». В архивных документах не указывается, согласились ли сестры принять Инес и ее детей, чтобы успеть спасти их жизни. Но это возможно, ведь так было во многих других случаях.

В связи с наличием Serie Ebrei возникает множество других вопросов. Почему эта деятельность Ватикана до сих пор оставалась засекреченной? Почему Святой Престол не воспользовался ею, чтобы защитить Пия XII от несправедливых обвинений в том, что он проявлял симпатии к нацистам? Истории, заключенные в архивных досье, сотни фотографий, портретов, рассказов о семьях, о пропавших близких – это свидетели лишь нескольких из миллионов жизней, перемолотых жерновами расизма. На фоне одного из крупнейших нравственных кризисов в истории важно и нужно рассказать о нескольких человеческих судьбах, потонувших в пучине хаоса. О Пауле Оскаре Кристеллере, Мине Куттен, Марии Герде и Оскаре Ференци, Марии Адлер и восьмилетней девочке Майе Ланг. Речь о них пойдет в «Рассказах», которые основаны на материалах, собранных в Serie Ebrei. Само их наличие в Историческом архиве Государственного секретариата проливает свет на другую тайную историю – историю Пия XII и его деятельного молчания, преисполненного отваги и сострадания.

3. Рассказ о двух детях света

17 февраля 1940 года, Нью-Йорк.

Сегодня в полдень г-н Тейлор на борту лайнера «Рекс», на котором он следует к новому месту службы в Ватикане, заявил о своей уверенности в том, что «координация усилий двух великих лидеров может способствовать достижению полезных целей»¹.

Это лаконичное коммюнике для прессы от Национального католического совета по социальной помощи, основанного в 1919 году, открывало новую эру в дипломатических отношениях между Соединенными Штатами Америки и Святым Престолом: президент Рузвельт назначил Майрона Тейлора, одного из своих ближайших друзей, личным специальным посланником в Ватикане.

Прежде дипломатические отношения между США, страной по большей части протестантской, и Святым Престолом были, мягко говоря, сложными. Их основы были заложены в 1784 году торговым договором, который обеспечивал доступ американским судам в итальянские порты Чивитавеккья и Анкона[4]. В 1867 году американская миссия была закрыта, «но не по вине или вмешательству Святого Престола. Американский конгресс просто отказался продлевать бюджет американской миссии»².

Однако в конце 30-х годов ХХ столетия, когда уже чувствовалось приближение войны, началось восстановление отношений. В 1939 году, за год до назначения Тейлора, конгрессмен Эмануэль Селлер писал:

«На мой взгляд, решение, принятое нашим правительством [в 1867 году], было несколько поспешным и неблагоразумным. Это была неподобающая реакция на добрую волю, которую Святой Престол всегда проявлял к нашему народу и его руководителям. Я считаю, что настал момент восстановить дипломатические отношения, прерванные без каких бы то ни было причин. Такой шаг возвестил бы цивилизованным народам мира, что религиозные и личные свободы являются неотъемлемой частью нашей демократии»³.

Действительно, на неделе, предшествовавшей Рождеству 1939 года, президент объявил о восстановлении отношений в личной телеграмме, в которой он называл папу своим «давним добрым другом»⁴.

Так и было. Папа Пий XII и Рузвельт сильно сдружились в 1936 году, в ходе пастырского визита Пачелли, тогда кардинала и государственного секретаря, в Америку.

Они сразу нашли общий язык и заложили основы стратегической и личной дружбы, которая продолжилась и после избрания Пачелли понтификом. Во время торжеств по случаю интронизации Пачелли сблизился и с другим американским политиком – Джозефом П. Кеннеди, отцом Джона и Роберта Кеннеди, тогда занимавшим должность американского посла в Великобритании: «Присутствие г-на Кеннеди позволило подчеркнуть тесные дружеские связи, которые всегда существовали между нашим правительством и Святым Престолом».

Рузвельт и Пачелли регулярно переписывались. После войны их письма были опубликованы в мемуарах Майрона Тейлора⁵.

Их переписка свидетельствует не только об искренней взаимной симпатии, но и о том, что оба прекрасно осознавали исключительную историческую ответственность друг друга. Ясно читается огромное желание морально поддерживать друг друга и при этом работать для достижения общей цели – защиты цивилизации от варварства.

Эта дружба представляется тем более неожиданной, что один из них возглавлял католическую Церковь, а другой был протестантским лидером «свободного мира». Но именно их близость помогает понять, почему Рузвельт выбрал Тейлора на непростую должность посланника в Ватикане.

Тейлор был не только старым другом президента, но и могущественным промышленником, сначала президентом, а затем генеральным директором US Steel Corporation. Его назначение для президента было исключительно личным решением, которое встретило сильное сопротивление как в правительстве, так и в американских СМИ. На том берегу Атлантики Ватикан не любили, особенно представители мощного протестантского лобби, о чем сообщали и апостольский нунций⁶, и пресса фашистской Италии, например газета «Мессаджеро», которая вышла с заголовком «Американские протестанты выступают против возобновления отношений с Ватиканом»⁷.

Сегодня Исторический архив Государственного секретариата раскрывает новые детали, касающиеся невероятной дружбы между американским президентом и папой. Кроме того, они показывают, что внутри администрации и в США, и в Ватикане – особенно в Бюро – их совместные шаги приветствовались не всеми. В стенах Апостольского дворца их тесные отношения рассматривались как угроза для политической беспристрастности Ватикана. Некоторые боялись, что американские власти воспользуются ими для того, чтобы навязать Святому Престолу свою позицию.

Опубликованная переписка показывает, что Рузвельт лично разделял желание папы, чтобы Соединенные Штаты принимали больше беженцев, но был вынужден отступить, поскольку отдельные представители его администрации противились увеличению квот.

Вот что заявил Майрон Тейлор Национальному католическому совету по социальной помощи⁸ на борту судна, на котором он плыл в Рим:

«Президент Рузвельт попросил меня отправиться в Италию как его личного представителя при папе Пие XII, который согласился меня принять в этом качестве.

Мы рассмотрим все возможности, которые откроются перед представителем, с тем чтобы выполнить стремление Соединенных Штатов и лично президента к восстановлению мира на основе свободы и независимости всех народов. Не только живая заинтересованность, которую выразил Его Святейшество во всех шагах на пути к этой цели, но и его заявления от имени страдающего человечества, вне зависимости от расы или религии, позволяют нам надеяться, что координация наших усилий послужит осуществлению этих полезных задач.

Настал важный, переломный в истории мира момент, и я намерен сделать все, что в моих силах, чтобы положить конец дальнейшим страданиям».

Для только что назначенного дипломата было очевидным, о чем говорил Пий XII, выступая «с заявлениями от имени страдающего человечества, вне зависимости от расы или религии». Проще говоря, по мнению Тейлора, не могло быть сомнений в том, что папа имел в виду все народы, попавшие в беду, прежде всего евреев. Тот факт, что американское правительство «намерено» сделать все, «чтобы положить конец дальнейшим страданиям», показывает, что оно видело в сотрудничестве с Ватиканом наилучший инструмент для достижения этой цели.

Действительно, если бы у президента США или его администрации возникли малейшие подозрения в том, что Пий XII испытывает симпатии к Гитлеру или к нацистской идеологии, они бы никогда не пошли на установление дипломатических отношений с ним. Тем, кто в наши дни верит в мифы и критику в адрес Пия XII, стоит над этим задуматься. Но даже если не брать в расчет дружбу между папой и президентом, оттепель в двусторонних отношениях началась намного раньше.

Это дипломатическое потепление напоминает события 1914 года, когда британское правительство впервые за несколько столетий направило своего дипломатического представителя в Ватикан. Пачелли в то время был «министром иностранных дел» Святого Престола. До Второй мировой войны было предпринято по меньшей мере две попытки наладить диалог между Ватиканом и Соединенными Штатами, но каждый раз переговоры заканчивались безрезультатно. По мнению Кристины Росси, причиной тому могли быть особенности «американского менталитета, который не был расположен признавать Ватикан вследствие присущих ему сильных антикатолических предубеждений»⁹.

Однако и в рядах католической Церкви многие в те годы считали протестантов еретиками и полагали, что папа действует слишком решительно. Их раздражало все, в том числе и титул Тейлора, который именовался «личным специальным посланником», а не «государственным послом», как того требуют дипломатические нормы.

В Историческом архиве Государственного секретариата хранится немало оригиналов писем Рузвельта Пию XII (а также машинописных распечаток и фотокопий). Особое внимание обращает на себя одно письмо, которое Рузвельт написал присущим ему изысканным слогом через несколько часов после утверждения Тейлора в новой должности:

«Я поручаю эту особую миссию г-ну Тейлору, моему старому другу, которому я всецело доверяю. Его гуманитарная деятельность в пользу тех, кто лишился крова из-за политических столкновений, хорошо известна Вашему Святейшеству.

Я рад тому, что у нас появится канал общения, по которому мы сможем обмениваться идеями в интересах достижения согласия между народами мира.

Я прошу г-на Тейлора передать мои сердечные приветствия Вам, моему давнему доброму другу, и мои искренние надежды на то, что общие религиозные и гуманистические идеалы смогут объединиться в деле установления длительного мира на основе свободы и надежды на жизнь и целостность для всех народов, опекаемых Господом.

С уважением, Ваш друг

[Подпись] Франклин Д. Рузвельт»¹⁰.

Это письмо отличает то, что, будучи двумя мировыми лидерами, здесь они общались просто, как два человека, которые испытывают глубокое и искреннее уважение друг к другу. Письмо словно служило продолжением их личных встреч и бесед.

Если же учесть их положение, нельзя не удивиться, что оба они смогли перешагнуть через теоретические и догматические устои своих религиозных убеждений, чтобы найти почву для сближения. Для обоих Бог был источником человеческой жизни и целостности. Сегодня эта мысль не кажется такой уж уникальной, однако в 30–40-х годах ХХ века она была довольно радикальной и для протестантов, и для католиков.

Эти письма раскрывают Пия XII с неизвестной стороны и показывают, насколько глубоким было его понимание экуменизма. На мой взгляд, именно оно проложило путь для некоторых из тех масштабных изменений, касавшихся диалога между различными христианскими конфессиями, которые были одобрены в 60-х годах Вторым Ватиканским собором. Это заслуживает более детального анализа.

По прибытии в Рим Майрон Тейлор и его жена Анабель поселились на окраине Рима, на вилле эпохи Возрождения, украшенной прекрасными фресками и пропитанной ароматами большого сада. После приезда первой обязанностью для Тейлора было личное посещение государственного секретаря, кардинала Мальоне.

Кардинал хотел быть уверенным, что все встречи и беседы с новым послом будут протекать в положительном ключе. Поэтому он поручил молодому американскому священнику Джозефу П. Хёрли, смышленому и расторопному, взять на себя роль главного связующего звена для Тейлора, быть его переводчиком и посредником. Это было еще одним новшеством: Хёрли стал первым американцем, получившим официальную должность в Ватикане.

Хёрли тщательно записывал все переговоры и передвижения Тейлора. Эти скрупулезные отчеты, хранящиеся в Историческом архиве, дают полную картину повседневной работы Тейлора в Риме, в том числе и дипломатических действий. Среди стенографических записей Хёрли есть и подробный отчет о первой беседе Тейлора с кардиналом Мальоне, состоявшейся 8 марта 1940 года¹¹. Тейлор рассказывает, что непосредственно перед его отъездом из Вашингтона президент Рузвельт вручил ему записку об антисемитском движении в Бруклине, Балтиморе и Детройте. Начало этому движению положил отец Чарльз Кофлин, человек с неоднозначной репутацией: откровенный антисемит и популярный в 1930-х годах скандальный радиоведущий. В этих городах Кофлина поддерживали многие католики, и Тейлор высказал опасение, что там поднимутся антикатолические настроения, если его не одернуть.

Мальоне попросил Тейлора предоставить ему информацию об антисемитской деятельности Кофлина и торжественно пообещал изучить вопрос.

Из стенографических отчетов Хёрли мы узнаём, что в ходе этой первой встречи посол Тейлор упомянул о судьбе трех сотен евреев, бежавших из Польши и застрявших в Триесте, на севере Италии. Эти беженцы хотели получить разрешение на выезд в Палестину, которая тогда была британским протекторатом. Тяжело вздохнув, Мальоне ответил, что «проблема беженцев значительно усугубилась после объявления войны». Кардинал подчеркнул, что лишь немногие страны, в том числе США, проявляли готовность принимать больше беженцев. Американский дипломат нашелся что ответить: «Я знаю, что это прежде всего проблема британского правительства, но я хотел донести ее до сведения Святого Престола»¹².

Почему Тейлор поднял вопрос о беженцах, просивших разрешения у англичан, в то время как американцы отказывались увеличить собственные квоты на въезд? Несколько цинично высказывать заботу о беженцах, не предпринимая при этом конкретных действий. Ответ кардинала указывает на то, что это противоречие не ускользнуло от его внимания.

После долгого насыщенного разговора Тейлор попрощался с кардиналом Мальоне и пригласил его на ужин с участием всех послов, аккредитованных при Святом Престоле, с целью «укрепления сотрудничества». Тейлор явно не желал терять драгоценное время. Кардинал, человек всегда серьезный, с радостью принял приглашение, уточнив, что он предпочел бы прийти на обед, а не на ужин.

Слово свое Мальоне сдержал. На следующий же день, во время аудиенции у папы он поднял вопрос о радиопроповеднике Кофлине, сбившемся с пути истинного. Внутренняя стенограмма их беседы свидетельствует о том, что понтифик был в ярости и выразил «явственное желание, чтобы Кофлина призвали к порядку»¹³.

Пий XII охарактеризовал Кофлина как «смутьяна», чьи выступления на радио «лишь разжигают страсти определенных классов, оказавшихся в бедственном положении. За ним идут не честные люди, а лишь те, кто охоч до скандалов»¹⁴.

С первых же дней своего пребывания в Риме специальный представитель Тейлор трудился без устали, ежедневно организуя на своей вилле или в римских ресторанах завтраки и ужины, на которых собирались послы, дипломаты и другие ключевые персонажи международной политики.

Однако вскоре к дипломату, прибывшему в Рим с искренней надеждой воспрепятствовать расширению войны, пришло чувство разочарования. Он признался Мальоне, что его многочисленные встречи внушали ему глубокий пессимизм: «У меня складывается отчетливое впечатление, что на настоящий момент почти все они убеждены, что ничего невозможно предпринять для достижения мира»¹⁵.

Несмотря на то, что уже год назад, в мае 1939 года, Италия и Германия заключили военно-политический союз, получивший название «Стального пакта», специальный посланник Тейлор все еще наивно верил, что участие Италии в войне может носить ограниченный характер. Он даже спросил у Мальоне: «Если в данный конкретный момент ничего нельзя сделать, как президент Рузвельт может способствовать тому, чтобы Италия не столкнулась с опасностью вовлечения в войну на стороне Германии?»

В стенограммах Хёрли сохранилась примечательная история, произошедшая в бельгийском посольстве при Святом Престоле во время одного ужина, на котором Тейлор долго беседовал с Андре Франсуа-Понсе, послом Франции в Италии¹⁶. Дегустируя превосходное итальянское вино, Франсуа-Понсе сказал Хёрли, что «французское правительство готово обсуждать с итальянцами все проблемы, возникающие между двумя странами. Нет никаких неразрешимых вопросов, за исключением Туниса. В остальном французы готовы общаться с итальянцами в духе взаимопонимания»¹⁷.

Из этого заявления Тейлор сделал вывод, что союзные страны «готовы пойти на серьезные уступки ради того, чтобы предотвратить участие Италии в войне на стороне Германии»¹⁸.

Этот разговор доказывает, что вплоть до апреля 1940 года союзники все еще пытались идти на уступки для того, чтобы не допустить превращения уже начавшейся войны в мировой конфликт.

В конце марта неутомимый Тейлор давал ужины повсюду в Риме и, пытаясь воплотить в жизнь свою идеалистическую стратегию, обсуждал идею, которая, судя по всему, исходила от президента Рузвельта: организовать конференцию премьер-министров Франции, Италии, Великобритании и Германии. Тейлор предполагал, что «конференция могла бы состояться на корабле близ Азорских островов, а Рузвельт присутствовал бы на ней в качестве представителя нейтральных стран. Перед созывом конференции Рузвельт обратился бы за поддержкой к Его Святейшеству, нейтральным державам и протестантским церквям»¹⁹.

Отметим, что Рузвельт хотел заручиться поддержкой основных церквей, прежде чем приступать к осуществлению своего плана. Тейлор прямо сказал, что план пока находится в зачаточном состоянии, и предлагал узнать мнение понтифика относительно его целесообразности в ходе аудиенции, назначенной на следующий день. При этом Тейлор дал понять, что сам он не очень верит в идею Рузвельта, и даже заявил: «Такую конференцию мы соберем не сегодня».

В эти сумасшедшие дни римские гостиные стали сетью, внутри которой велись международные переговоры. Несмотря на строгую непредвзятость в своей политике, Ватикан так или иначе оказывался вовлеченным в этот водоворот событий.

Хёрли, молодой американский священник, очутившийся в новом для себя мире благодаря знанию языков, пытался понять все, что он видел и слышал. В служебном отчете, который он подготовил для руководства 24 апреля 1940 года²⁰, он сообщает детали своих личных бесед со специальным посланником Тейлором (о себе он говорит в третьем лице):

«В ходе одной из бесед с монсеньором Хёрли Тейлор высказал предположение, что Соединенные Штаты могут быть вовлечены в войну, если в ответ на расширение конфликта в Европе Япония решит попытаться изменить статус-кво на Тихом океане. Результатом подобного вмешательства стало бы присоединение США к союзникам в европейской войне. Владеющие ситуацией американские генералы полагают, что подобное вмешательство ограничится военно-морскими операциями»²¹.

Тейлор предугадал бомбардировку Перл-Харбора. Удивительно, ведь это позволяет предположить, что уже в марте 1940 года у американцев мог быть план, суть которого заключалась в провоцировании конфликта с Японией на море, чтобы получить предлог для вступления в войну на стороне союзников. Кроме того, тот факт, что Тейлор доверял Хёрли настолько, что откровенно разговаривал с ним вне официальных встреч, подсказывает, что их связывали дружеские отношения и что они придерживались близких взглядов.

Молодой Хёрли обладал блестящим умом, но характер у него был довольно вспыльчивый. Перед тем как стать священником, он почти попал в Вест-Пойнтскую военную академию. Неудачная попытка вступить в ряды вооруженных сил, должно быть, стала для него сильнейшим разочарованием. Однако теперь возможность быть свидетелем того, как у него на глазах вершится история, и участвовать в дипломатических переговорах на самом высоком уровне будоражила его и внушала чувство гордости. Точность его отчетов позволяет предположить, что он вел не только официальные записи, но и свой личный дневник.

Вдали от все более бурной римской дипломатии американские СМИ оживленно обсуждали назначение Тейлора. Обозреватели высказывали диаметрально противоположные мнения. Тогда некоторые американские католические епископы начали кампанию по завоеванию сердец и душ. В открытом письме главному редактору газеты «Нью-Йорк Таймс» Джеймс Х. Райан, епископ Омахи, штат Небраска, восторженно оценил новые прямые дипломатические отношения между Ватиканом и Соединенными Штатами:

«Конфликт уже достиг финальной стадии и обещает стать одной из крупнейших в истории битв за человеческую свободу. Нацистская и фашистская идеологии, беспрестанно поощряющие расизм, бросают перчатку католицизму, который верит в единство человечества. Капитуляция перед этими новыми теориями означала бы для католиков отказ от основополагающего принципа веры, столь же древней, как и само христианство. Демократия и католическая Церковь объединены в противостоянии тоталитарным доктринам – этот факт был твердо установлен в выступлениях и покойного папы Пия XI и провозглашен в первой энциклике вновь избранного понтифика Пия XII в качестве базового положения его политики. Никто не знает, чьи принципы в конечном итоге возьмут верх в этой борьбе»²².

Письмо стало прямым ответом методистской церкви, заявившей незадолго до того о том, что она «решительно выступает против» установления отношений между США и Ватиканом.

В одном из эпизодов кампании «за сердца и души» Национальный католический совет по социальной помощи процитировал заявление нью-йоркского судьи Джона Ф. О’Брайена, специалиста по международному праву, который считал, что только Ватикан, придерживающийся принципа равноудаленности, может поддерживать связи со всеми сторонами.

«По мере падения одной за другой “великих протестантских стран” в Европе религия оказывается во все более опасном положении. Разве для Америки не важно поддерживать дипломатические отношения с древнейшим институтом, который обладает большим международным весом и придерживается принципа беспристрастности в своих интересах? Лига Наций мечтала возложить эту роль на Постоянную палату международного правосудия, однако данный институт значительно превосходит ее по благородности своих целей, древности, личным качествам, стабильности и доверию, которое он внушает всем странам.

Католическая Церковь последовательно утверждала, что человек обладает достоинством, личностью и неотъемлемыми наднациональными правами, которыми наделил его Господь»²³.

Эта беспристрастность и наднациональность Ватикана объясняет, почему Рузвельт, пусть даже и связанный личной дружбой с Пием XII, счел оправданной политическую стратегию, направленную на восстановление отношений со Святым Престолом. Созданная после Первой мировой войны Лига Наций оказалась не у дел после того, как ее покинули Германия и Италия. Не существовало никакого другого международного органа, помимо Ватикана, который был бы способен поддерживать отношения со всеми воюющими сторонами в Европе.

Рузвельт был непоколебимо убежден в том, что присутствие Тейлора в Риме могло сыграть важную роль в предотвращении дальнейшей эскалации конфликта.

Однако судьба распорядилась иначе.

* * *

На протяжении первых трех месяцев после прибытия в Рим Тейлор трудился не покладая рук. Однако в июне 1940 года он тяжело заболел – сказались осложнения после операции на мочевом пузыре²⁴. Растерянный Хёрли сообщил кардиналу Мальоне: «Тейлор в клинике, завтра утром его прооперируют. Надежд на то, что он выживет и справится с болезнью, мало»²⁵.

Бюро неустанно молилось о спасении Тейлора. Американец был приветлив и дружелюбен и, хотя в профессиональном плане к нему могли быть нарекания, в личном плане его ценили все.

Тейлор выжил, но был слишком слаб для того, чтобы продолжать свою миссию.

Спустя месяц после обострения болезни Тейлор, охваченный горьким разочарованием, сидел в саду своей виллы. Вдыхая воздух, напоенный ароматом летних цветов, он писал письмо Тардини, министру иностранных дел Ватикана:

«Болезнь прервала столь приятное мне общение с Вами. Я не смогу навестить Вас в Ватикане до моего отъезда в Америку. Однако я хочу, чтобы Вы знали, как я ценю тот дух сотрудничества, который в последние месяцы проявляли Вы и Ваши соратники».

Не имея возможности лично попрощаться с Тейлором, Тардини направил ему телеграмму с выражением своей «искренней благодарности»²⁶.

По жестокой иронии истории Тейлор отбыл на той же неделе, когда Италия окончательно вступила в конфликт, – американец так настойчиво пытался этого не допустить²⁷. Обязанности Тейлора временно взял на себя посол Соединенных Штатов в Италии Бенджамин Уэллс, которому помогал Гарольд Титтман, генеральный консул в Женеве и одновременно атташе при миссии Тейлора²⁸. Оба сделали все, что могли, но кипучая энергия, которую продемонстрировал Тейлор за несколько недель своего мандата, просто улетучилась.

Однако дружба и личная переписка между папой и президентом США продолжилась. В письме от 1 октября 1940 года Рузвельт писал:

«Мы особенно оценили заверения в том, что Ваше Святейшество и далее будет стремиться изыскивать пути к миру, который обещает быть не только вечным, но и свободным от постоянного беспокойства и обеспечит духовный и материальный прогресс человечества. Крайне важно, чтобы эти поиски не прерывались, какими бы тяжелыми ни представлялись нынешние испытания… Весь мир нуждается в Вашем содействии на пути к миру и доброй воле»²⁹.

А подпись он сопроводил словами «с моими наилучшими личными пожеланиями».

Однако Бюро это не успокоило, наоборот. В архиве мы находим клочок бумаги с заметкой Тардини, который со свойственным ему сарказмом отмечает: «Ничего, что г-н Тейлор – лишь личный представитель Рузвельта и что отношения между Рузвельтом и Его Святейшеством носят личный (а не официальный) характер. Но такой клочок бумаги… micragnoso [жалкий], в адрес папы… на мой взгляд, это уже слишком…»³⁰

Гнев Тардини вызвал неформальный характер, который приобретали эти отношения, развивавшиеся в обход официальных путей и норм. Он еще мог допустить, что Тейлор был специальным посланником, но откуда такая фамильярность по отношению к папе у президента, как если бы речь шла о дружеской переписке? По мнению Тардини, это было на грани дозволенного.

С другой стороны, это, возможно, отчасти отражает давление и одиночество, с которыми сталкивались папа и президент, – посредством переписки эти люди пытались приободрить друг друга.

Обмен письмами продолжился. 3 марта 1941 года Рузвельт, незадолго до того переизбравшийся на новый срок, писал:

«Пользуясь этой возможностью… я вновь выражаю надежду на то, что благодаря дружескому сотрудничеству тех, кто повсеместно стремится к свету и миру, удастся воссоздать в мире прочную основу для долговременного согласия между людьми и нациями. Лишь тогда, когда утвердятся принципы христианства и право всех народов на то, чтобы жить, не опасаясь внешней агрессии, будет установлен мир, которого мы – Ваше Святейшество и я – так страстно желаем»³¹.

Читая эти письма, я всегда поражался силе духовной связи, объединявшей католического папу и протестантского президента. Их отношения зиждились на доверии, уважении и взаимопонимании. Однако именно в этот насыщенный событиями период на сцене появляется Джозеф Хёрли, который в будущем станет одним из самых ярых обличителей беспристрастной политики Пия XII.

Столкнувшись с хитросплетениями военной дипломатии, темпераментный юноша не мог понять позицию, которую занимал понтифик в определенных ситуациях. Непосредственно после войны он громко заявил об искреннем разочаровании в том, что он воспринимал как бессилие Пия XII, воздерживавшегося от четких заявлений. Его пламенная критика может рассматриваться как пролог к пьесе «Наместник» Рольфа Хоххута, получившей широкое распространение.

Ни один из членов ближнего круга Пия XII не присоединился к хору обличителей. Из основных участников событий той поры лишь Хёрли обвинил понтифика в бездействии. Этот воодушевленный молодой человек, который, прежде чем стать священником, хотел быть солдатом, дошел до того, что впоследствии опубликовал свои личные дневники и превратился в одного из главных обличителей Пия XII.

Главный упрек Хёрли заключался в том, что папа мало выступал с заявлениями против Гитлера. В своей книге «Тайная дипломатия Ватикана: Джозеф П. Хёрли и папа Пий XII» иезуит Чарльз Р. Галлахер приводит такие высказывания Хёрли:

«Перед лицом столь очевидного зла папа должен был без всяких колебаний указать путь тем, кто был готов идти за ним. Ему следовало бы занять четкую позицию относительно происходившего и без обиняков осудить зло. Перед лицом массовых убийств, достигших беспрецедентных масштабов, неверие и отрицание – естественные человеческие реакции. Однако понтифик – высший нравственный авторитет на Земле – должен был бы прямо осудить их, чтобы простые смертные могли осознать происходящее и следовать нравственному христианскому долгу»³².

Однако недовольство Хёрли, возможно, обусловлено личными причинами и берет свое начало с отъезда Майрона Тейлора. Ровно через два месяца после отъезда специального посланника в Соединенные Штаты Хёрли также пришлось уехать из Рима во Флориду, где он стал епископом города Сент-Огастин.

Вспыльчивый Хёрли все чаще настораживал Ватикан своей неуправляемостью. После отъезда Тейлора его перевели работать в газету «Оссерваторе романо», однако на новой должности он рьяно принялся писать тексты, направленные против фашистов и в поддержку союзников, что Бюро посчитало крайне рискованным для стратегии нейтралитета Ватикана. Хёрли этот принцип не разделял, поэтому его «повысили» и отправили подальше от Рима. Впрочем, некоторые историки утверждают, что во Флориду его перевели, чтобы он мог поддерживать связь с болевшим Тейлором³³.

В рецензии на книгу Галлахера о Хёрли Эндрю Палмер предлагает более комплексный анализ:

«Трудно положить конец спорам о политике папы Пия XII в отношении диктаторов стран “оси”. Для Хёрли все было ясно. Его удручала противоречивая позиция папы. В начале 30-х годов, работая в Государственном секретариате Ватикана, он был пламенным сторонником папы Пия XI, выступавшего против зарождавшейся фашистской угрозы. Когда в 1939 году Пий XII был избран понтификом, Ватикан стал проводить более гибкую политику, отражавшую его убежденность в том, что коммунизм представлял собой куда более серьезную угрозу.

Хёрли тоже был решительным противником коммунизма, но он по-прежнему воспринимал фашистов как более непосредственную угрозу и намеревался действовать соответствующим образом. В той относительной свободе, которой пользовался “Оссерваторе романо”, печатный орган Ватикана, он увидел возможность распространять пропагандистские сообщения. После тайной встречи в посольстве США в Италии, состоявшейся уже после завершения его миссии при Святом Престоле, Хёрли добился того, что в газете, традиционно придерживавшейся умеренной позиции, появились материалы и против фашистов, и за союзников, за что удостоился личной благодарности президента Рузвельта. Поэтому в 1940 году Пий XII отправил Хёрли на “повышение” подальше от Рима – в далекую епархию Сент-Огастин, штат Флорида»³⁴.

Выражение «тайная встреча» несколько преувеличенно. Хёрли участвовал в дипломатических дискуссиях по решению госсекретаря кардинала Мальоне, второго человека в иерархии Ватикана. Это было бы невозможно, если бы Пий XII и кардинал Мальоне не доверяли ему.

Следует отметить, что намного позднее, уже после войны, Хёрли вернулся в Европу, став апостольским нунцием на Балканах. Коварство и двуличие политики в этом регионе его шокировали и несколько открыли ему глаза. Здесь он понял, что дипломатия не так проста, как может показаться на первый взгляд. И, возможно, он по-иному взглянул на ту тонкую грань, на которой Пий XII был вынужден балансировать в течение всей Второй мировой войны.

* * *

В 1941 году Майрон Тейлор выздоровел. В сентябре он вернулся в Рим ради частной аудиенции у папы, но написал заранее, что собирается прибыть в компании трех других представителей американского правительства. Личная аудиенция Тейлора превращалась в официальный дипломатический визит, который американские власти пытались скрыть. Разгневанный Тардини отметил по этому поводу:

«Приедет Тейлор, личный представитель президента – по крайней мере, так говорят; прибудет также г-н Уильямс, тайный посланник Рузвельта, которого будут сопровождать г-да Стаффорд и Уэст, судя по всему, желающие нанести папе частный визит. Я задаюсь вопросом: почему вдруг… тут высаживаются все эти американцы? Что скажет итальянское правительство, которое уже высказало беспокойство относительно прибытия Тейлора? Разве они не могут делать все с меньшей оглаской? Эти американцы, которые на самом деле уже воюют со странами “оси” (Рузвельт публично говорит о том, что хочет покончить с тоталитаризмом), должны понимать, что Ватикан находится в непростом положении – он стоит над политическим и военным конфликтом, но при этом не может быть равнодушным к ошибкам учения и к практическим последствиям для Церкви»³⁵.

В результате Тейлор приехал один. Тардини не без удовлетворения отметил внизу того же документа: «В итоге эти господа так и не приехали».

И ответ на вопрос о том, что скажет итальянское правительство, Тардини тоже получил. В 11 часов утра того же дня итальянский посол, г-н Аттолико, который узнал из газет о возвращении Тейлора, немедленно обратился к Тардини, чтобы «выразить свое беспокойство относительно возвращения г-на Тейлора, о котором было заявлено в прессе». Итальянское правительство опасалось, что Рузвельт использует Тейлора для того, чтобы склонить Ватикан к союзу с Великобританией, США и Советским Союзом.

Заметки, сделанные Тардини в ходе беседы с послом Италии, показывают, как трудно было Святому Престолу придерживаться официальной политики беспристрастности в то время, как разные стороны пытались использовать его, чтобы заработать себе очки в противоборстве с врагами. Тардини записал то, что пришло ему в голову: «Как заявил мне… посол… не лучше было бы, если бы [Святой Престол] выступил против большевизма? Тем более что война против России обещает быть долгой и трудной. Гитлер сообщил Муссолини, что надеется взять Ленинград до начала зимы… Не было бы правильнее, чтобы итальянский народ, борющийся с большевизмом, услышал слово Святого Престола по этому поводу?»³⁶

Очевидно, что, требуя от папы высказаться против большевизма, посол пытался добиться, чтобы Ватикан помог его правительству в пропаганде против СССР. Хитрый Тардини не попался в эту ловушку:

«Я ответил послу, что нет нужды в том, чтобы Святой Престол снова выразил свое отношение к большевизму. Святой Престол отверг, осудил и предал анафеме большевизм и все его заблуждения. К сказанному нельзя ничего ни добавить, ни отнять. Любое осуждение сейчас будет иметь политический характер, в то время как Святой Престол уже ясно высказался – tempore non suspecto»³⁷.

Тардини воспользовался возможностью, чтобы изложить послу свою личную точку зрения: «Что касается меня, то теперь… я был бы рад, если бы коммунизм вышел из игры. Это худший враг Церкви, но не единственный. Нацизм подверг и продолжает подвергать Церковь настоящему преследованию. Поэтому свастика – это… не совсем тот крест, под которым ведутся крестовые походы. Справедливости ради, первыми термин… “крестовый поход” [против коммунизма] использовали немцы (а не Муссолини)»³⁸. Здесь Тардини открыто и отважно осуждает нацизм перед итальянским послом. Аттолико не отступал, продолжая настаивать на том, что папа должен подтвердить доктринальную позицию католической Церкви относительно большевизма. Не поддаваясь давлению, Тардини заметил, что «если бы Святой Престол публично перечислил ошибки и ужасы коммунизма, он не смог бы… оставить в стороне заблуждения и преследования нацизма».

С каждой минутой спор становился все более ожесточенным. Атмосфера в кабинете царила крайне напряженная. Посол Аттолико ответил, что «в Москве религиозная ситуация намного хуже, чем в Германии: там запрещено отправление обрядов, а в Берлине нет». На этом Тардини завершил встречу, сказав напоследок: «Ходят слухи, что в ближайшем будущем Германия придет к тому же и даже пойдет еще дальше»³⁹.

Рукописные комментарии к этой беседе были отправлены в личные покои Пия XII. Папа прочитал их полностью и сделал свои замечания. Он согласился с мнением Тардини, что «со времени [последнего] визита Е[го] П[ревосходительства] Аттолико в Берлин положение религии в Германии ухудшилось».

Однако посол Аттолико и все правительство Италии по-прежнему были крайне обеспокоены возвращением Майрона Тейлора. Тардини отмечал: «Я успокоил его, сказав, что временное и краткосрочное возвращение не имело… особого значения. Что нельзя забывать, что г-н Тейлор – друг президента Рузвельта и был его личным представителем при Святом Престоле. Что президент США с глубоким почтением и искренней – для протестанта – привязанностью относится к августейшей персоне Его Святейшества. Кроме того, ему нужно было уладить некоторые личные дела в Италии…»⁴⁰

Разумеется, к этому времени Тейлора уже связывала дружба с Тардини, однако последний, будучи опытным дипломатом, не знал себе равных в умении скрывать свою точку зрения и свои чувства к американцам, когда общался с итальянцами.

Из безупречных заметок Тардини мы также узнаем, что Тейлор действительно воспользовался возвращением для того, чтобы уладить личные дела – он подарил свою прекрасную виллу XV века во Фьезоле, близ Флоренции, Святому Престолу, который пообещал в будущем преобразовать ее в культурное пространство, где могли бы проживать американские студенты, оказавшиеся в Италии на стажировке.

В сентябре 1941 года Тейлор дважды подолгу разговаривал с кардиналом Мальоне (10-го и 11-го числа) и три раза лично встретился с Пием XII (11-го, 16-го и 21-го числа), после чего 22 сентября уехал в Великобританию⁴¹. Эти беседы в Апостольском дворце легли в основу программы поездки Тейлора в Лондон. Совершенно очевидно, что у Святого Престола, американцев и союзников было много тем для обсуждения.

В ходе одной из этих встреч в кабинете кардинала Мальоне Тейлор сказал:

«В США все без исключения убеждены, что Гитлер проиграет войну… и американцы единодушно желают не вступать в войну, если только: 1) Гитлер не спровоцирует США посредством какого-нибудь инцидента, 2) союзникам (Великобритания и т. д.) не будет грозить поражение, которое означало бы конец христианской цивилизации”.

Здесь, подобно своему итальянскому коллеге, требовавшему от папы публичного выступления против коммунизма, Тейлор стал настаивать на том, чтобы Святой Престол официально осудил нацизм:

“Для Ватикана настало время высказаться – в США все ждут открытого заявления, потому что только два человека могут призывать к триумфу справедливости: папа и президент США”.

Мальоне и Тейлор пустились в такую долгую дискуссию, что налитый им чай успел полностью остыть. От Мальоне не укрылся истинный смысл слов Тейлора: США пытаются перетянуть Святой Престол на свою сторону и получить от него поддержку своим военным и политическим замыслам – ровно этого же ранее добивались итальянцы. Мальоне отметил: «Если коротко, то, по-видимому, цель миссии Тейлора заключалась в том, чтобы добиться от Его Святейшества одобрения англо-американской декларации»[5]⁴².

Спустя неделю в разговоре с Тардини Тейлор упомянул о возможности вступления США в войну на стороне Великобритании и союзников. Не видя ничего хорошего в такой эскалации, Тардини с грустью ответил: “Это приведет к бесконечной и трудной войне”.

«Долгой и трудной», – согласился Тейлор.

Сохраняя осторожность, Тардини сначала высказал гипотезу:

«Предположим, что коммунизм выживет, а нацизм будет разгромлен. Тогда Европа окажется в следующем положении: все страны (балканские, латинские и Германия) будут на коленях. Торжествующий коммунизм закрепится повсюду. В континентальной Европе мы будем иметь дело с новой огромной военной державой (потому что коммунизм показал свое желание и умение вооружаться), которая будет не менее агрессивна, чем нацисты (потому что прекрасно известно, что коммунизм имеет склонность распространяться повсеместно).

Осознают ли Соединенные Штаты вероятность такого развития событий? Смогут ли они ему воспрепятствовать? А если они этого не сделают, не окажутся ли они через несколько лет лицом к лицу с новым врагом, возможно, более могущественным и намного более опасным, чем Гитлер?

Тейлор был удивлен моими вопросами. Казалось, он никогда о них не задумывался. Тогда он спросил меня: “Вы полагаете?” Я ответил: “Убежден в этом”. Пораженный Тейлор не нашелся, что сказать или добавить»⁴³.

Слова Тардини оказались пророческими: он предугадал и будущую холодную войну между Соединенными Штатами и Советским Союзом, и, прежде всего, создание Организации Варшавского договора.

Едва Тейлор покинул Рим 22 сентября, как итальянский посол Аттолико поспешил к Тардини, который и на этот раз остудил его пыл. Кардинал писал об этой встрече:

«Посол хочет составить довольно пространный отчет для своего правительства, он крайне обеспокоен. Судя по всему, я развеял его опасения, вызванные возвращением Тейлора. По-видимому, итальянцы боялись, как бы его неожиданный приезд не стал прелюдией к вступлению Америки в войну»⁴⁴.

Цель визита заключалась не в этом, но, как предугадал Тейлор, Америка действительно вскоре вступила в войну.

* * *

Другим острым дипломатическим вопросом, который обсуждался на аудиенциях Тейлора у папы в сентябре 1941 года, была вероятная бомбардировка Рима англичанами.

Тейлор сообщил Тардини, что англичане «в очередной раз» заявили, что если страны «оси» (Германия, Италия и присоединившаяся к ним несколько позднее Япония) подвергнут бомбардировке Афины или Каир, то они в качестве ответного удара будут бомбить Рим. В своих очень подробных записях Тардини отмечал: «Тейлор объяснил мне так: “Каир… такой же священный город для мусульман, как Рим для католиков”. Он назвал мне точное количество каирских мечетей (я уже не помню сколько…). “Так вот, – добавил г-н Тейлор, – в последние дни страны «оси» бомбили пригороды Каира… Англия хотела бы избежать бомбардировок Рима, однако для этого страны «оси» не должны бомбить Каир”. Так просто воздержаться от бомбардировок Каира!»

Тардини не мог удержаться от язвительных замечаний относительно этих политических игр во время войны. Он ответил Тейлору, что сообщит послу Италии о своих опасениях относительно ударов по Каиру. «Однако, – добавил он, – я не могу сказать это немцам, потому что они воспримут это как повод для бомбежек Каира…»

И, продолжал Тардини, «Святому Престолу следует рассматривать этот вопрос в другом свете. Ватикан – это самое сердце Рима, где также находятся учреждения, произведения искусства и здания, которые принадлежат не Италии, а Святому Престолу. Разве папа сможет хранить молчание, если по одному из этих зданий будет нанесен удар? Можно ли избежать подобных действий, учитывая хорошие отношения, сложившиеся между Великобританией и Святым Престолом?»⁴⁵ Тейлор пообещал обсудить эти вопросы с президентом Рузвельтом.

Позднее, когда Тейлор готовился покинуть Рим, он получил от Пия XII личное послание для президента, в котором папа напоминал об ужасной участи всех людей, подвергавшихся преследованиям и депортации и оставшихся без крова:

«В этих трагических обстоятельствах мы прикладываем все имеющиеся силы для того, чтобы обеспечить материальное и духовное утешение множеству невинных и безоружных жертв. Мы хотели бы воспользоваться этой возможностью, чтобы выразить Вашему Превосходительству наше сердечное признание за великодушную поддержку, которую американский народ оказал и продолжает оказывать в осуществлении этой милосердной миссии. Тем самым он еще раз проявляет милосердное понимание нужд своих страждущих и благородное желание облегчить их участь»⁴⁶.

Опасность разрушения черной тучей нависла над Римом еще в самом начале войны, когда англичане пригрозили Италии воздушными налетами, если она вступит в войну на стороне нацистской Германии⁴⁷. Тогда бомбежек удалось избежать лишь благодаря тому, что Пий XII попросил Францию пощадить «город Рим в случае войны»⁴⁸.

Черновик личного послания папы Пия XII Франклину Рузвельту, президенту Соединенных Штатов⁴⁹

Вопрос вновь всплыл в ходе личной аудиенции в октябре 1940 года, на которой Пий XII передал через британского представителя Д’Арси Осборна⁵⁰«просьбу к Лондону воздержаться от воздушных атак на Рим», подчеркнув, что речь шла о «папской епархии, богатой памятниками старины и истории всемирного значения…»⁵¹.

Месяц спустя, в ноябре 1940 года, в Бюро из Афин была доставлена телеграмма с просьбой, чтобы папа защитил греческую столицу от вероятной бомбардировки со стороны Италии⁵².

Папа поручил Тардини организовать встречу британского представителя Д’Арси Осборна и итальянского посла Аттолико для «достижения желаемого результата»⁵³.

Однако британское правительство не оценило этот шаг и заняло жесткую позицию по отношению к Ватикану. В одной памятной записке точка зрения посла излагается следующим образом:

«Поскольку итальянские пилоты приняли участие в бомбардировке Лондона, мы оставляем за собой свободу действовать против Рима. Усилия Ватикана достойны сожаления не только потому, что наше правительство нисколько не намерено поддаваться его уговорам, но и потому, что вмешательство Ватикана, желающего защитить город Рим (который следует отличать от Ватикана), создает неблагоприятное впечатление, будто папа заступается за итальянское государство, чтобы уберечь фашистское правительство от последствий… предпринятых им бомбежек Лондона…

En passant [заодно] стоит отметить, что Лондон сильно разочарован тем, что папа публично не осудил немецкие бомбардировки – в которых неоднократно участвовала итальянская авиация – таких англиканских святынь, как собор Св. Павла в Лондоне, Вестминстерское и Кентерберийское аббатства, Ковентри и т. д. и т. п.»⁵⁴.

В своих записях Тардини так передал содержание своего напряженного разговора с Осборном:

«1) То, что британское правительство, раздраженное реальными бомбардировками немцев и… устными нападками Муссолини, намеревается бомбить Рим, вполне понятно.

2) То, что оно выговаривает папе за попытки защитить Рим – епархию, пастором которой он является, – непонятно.

3) Обвинять папу в том, что он таким образом поддерживает фашистское правительство, недопустимо, потому что это совершенно не соответствует действительности»⁵⁵.

В третьем пункте Тардини отмечает, что британский посол Д’Арси Осборн ответил, что «не задумывается об этом».

Явно взбешенный Тардини сделал выпад в сторону англичан, сказав Осборну: «Если вы хотите сделать что-то, чтобы помочь Муссолини и навредить самим себе, пожалуйста, бомбите Рим».

Также он напомнил Д’Арси Осборну, что Ватикан дает пристанище множеству неитальянских церковных и папских учреждений (базиликам, семинариям, дикастериям и дворцам). На что Д’Арси Осборн ответил с чисто британским сарказмом: «Но если епископ позволяет бандиту обретаться в своей епархии…»⁵⁶

Мне шутка Осборна представляется неуместной с учетом того, что британская миссия и сам он пребывали в зданиях, принадлежавших Ватикану.

Препирательства между Великобританией и Святым Престолом на этом не закончились. Осборн передал некоторые новые сведения, которые якобы получило его правительство:

“Итальянские власти держат наготове орудия и снаряды, судя по всему, британского производства, при помощи которых они могут нанести удар по Ватикану в том случае, если королевские ВВС подвергнут бомбардировке Рим. Так они смогут обвинить англичан в этой бомбежке и предоставить “доказательства”»⁵⁷.

У Тардини эти данные вызвали сомнения: “Чего хотят англичане? Найти любой повод, чтобы разбомбить Рим”⁵⁸.

Вернувшись в свой кабинет, Тардини расположился в кресле и стал размышлять. Затем он инстинктивно вытащил из ящика рабочего стола чистый лист бумаги и взялся за перо, самое мощное оружие, имевшееся в его распоряжении… Прошли минуты, часы. На страницах, покрытых множеством черных строк, папский министр иностранных дел постарался вспомнить все факты и комментарии последних дней и предложить свою интерпретацию:

“Святой Престол (если быть точнее, то сам папа) заступился за Рим, священный город и папскую епархию, где сосредоточено столько произведений искусства, памятников истории и папских учреждений. Английское правительство не проявляет… понимания к таким доводам, поскольку, по его мнению (как и по мнению всех… англикан), Лондон важнее Рима. Поскольку первый подвергся бомбардировке, они не видят причин, по которым нельзя бомбить второй”.

У него в ушах все еще звучал угрожающий тон Осборна. Он продолжил: “Но в этом деле есть и другой аспект. Поскольку Италия отправила своих пилотов через Ла-Манш, британское правительство открыто заявляет о своем праве бомбить Рим. Однако эти итальянские пилоты вернулись обратно… не причинив особого вреда Лондону… Затем началась война между Италией и Грецией. Британское правительство опять заявило: если итальянцы будут бомбить Афины, то королевские ВВС будут бомбить Рим… Итальянцам хватило ума… не бомбить Афины”.

Тем самым почти что детская настойчивость англичан становилась логичной, а их угрозы в адрес Рима приобретали исключительную отчетливость. Тардини отметил в присущем ему телеграфном стиле:

«Однако в настоящее время между Германией и Грецией идет война. Поэтому Англия просит Ватикан донести до сведения Италии, а через нее – Германии: если немцы будут бомбить Афины, королевские ВВС будут бомбить Рим.

Когда несколько дней назад британский посланник поделился со мной мыслью (которая показалась мне личной!) о том, что англичане подвергнут бомбардировке Рим, если немцы разбомбят Афины, я был ошеломлен. Затем я спросил: “А при чем тут Рим?”

Посол объяснил мне, что поскольку немцы – союзники итальянцев, а англичане – союзники Афин… Я заметил ему, что такие рассуждения звучат не очень убедительно и годятся разве что в том случае, если это просто повод разбомбить Рим».

Тардини, разумеется, понимал, что Ватикан подвергается все большей угрозе:

«Теперь предположите, что немцы, мастера разрушать города, начнут бомбить Афины, после чего англичане подвергнут бомбежкам Рим: что произойдет? Итальянцы возложат ответственность на англичан, которые, в свою очередь, обвинят немцев, а немцы переложат все на греков… и снова нанесут удар по Афинам. В ответ англичане опять будут бомбить Рим. Какая участь ждет Ватикан при таком развитии событий? Возможно, разрушение церквей и базилик… и превращение Ватикана в руины?»

Стремясь положить конец этим переговорам, усталый Тардини написал:

«Если предположить, что под давлением британского правительства Святой Престол через итальянцев сообщит Германии, что в случае бомбежки Афин англичане будут бомбить Рим, спасет ли это Рим или, напротив, станет причиной его разрушения? Город был бы спасен:

если бы немцы проявили особое почтение к достославному городу Афины;

если бы немцы действительно заботились о благе Италии;

если бы немцы были благожелательно настроены по отношению к Ватикану;

если бы немцы были заинтересованы в том, чтобы не подталкивать англичан к совершению варварских поступков.

А кто может ответить ДА на все эти ЕСЛИ?»⁵⁹

В своем анализе Тардини особо выделяет два пункта. Во-первых, англичане пытались использовать Святой Престол, чтобы передать сообщение Германии. Во-вторых, немцы, «разрушители городов», ни при каких обстоятельствах не стали бы соблюдать базовые правила дипломатии; они не вызывали ни малейшего доверия, и никто не думал вовлекать их в переговоры относительно возможных бомбардировок. Все четыре «если», разумеется, предполагали отрицательный ответ. Наконец Тардини встал, оставив на столе листы бумаги, на которых он изложил свои мысли, чтобы в будущем их могли прочитать другие люди, такие как мы. Кардинал взял плащ и черную шляпу и вернулся в гущу повседневной жизни, размышляя о том, как американцы могут повлиять на всю эту историю.

* * *

В августе 1941 года американский поверенный в делах Гарольд Титтман, сменивший Тейлора, посетил Тардини. Титтман должен был отправиться в Швейцарию, в Женеву, чтобы перевезти оттуда в Рим жену и детей. Тардини, никогда не упускавший возможности подтрунить над собеседником, сказал ему шутливым тоном: «Опасайтесь бомбежек!»

Тардини рассказывает:

«Я поделился с ним своей обеспокоенностью, уточнив, что, несмотря на наши хорошие отношения с Великобританией, папа заявит протест, если под удар попадет какое-либо учреждение или базилика. Это причинит страдания католикам всего мира… и… мне показалось, что г-н Титтман также сразу забеспокоился (я думаю, скорее о своих дочерях, чем о базиликах) и спросил, может ли он передать это своему правительству, чтобы оно обсудило этот вопрос с англичанами… Я разрешил ему это (именно с этой целью я и пригласил его на встречу)»⁶⁰.

Разумеется, Тардини был тем, кем был: его уловка, равно как и решение провести встречу с Титтманом перед отбытием последнего, были хорошо просчитаны заранее.

Тардини действительно был талантливым дипломатом, как никто умевшим сообщить о пожеланиях и намерениях Ватикана в неформальном ключе, не прибегая к официальным каналам.

* * *

В сентябре 1941 года Майрон Тейлор ненадолго вернулся в Рим; проблема вновь обострилась, когда радиостанция Би-би-си заявила о неминуемой бомбежке города британской авиацией⁶¹.

В дипломатической ноте на имя Тейлора Святой Престол предельно ясно обозначил свою позицию:

«Государственный секретарь сообщил господам Осборну и Титтману, что, если град-государство Ватикан или принадлежащие ему здания, базилики, церкви или иные строения на территории Рима (их очень много, и они обладают большой исторической и художественной ценностью) подвергнутся удару, Святой Престол не сможет хранить молчание. Это будет тем более досадно, что может повлиять или испортить существующие сердечные отношения между Святым Престолом и Великобританией».

Тейлор пообещал передать эту ноту президенту Рузвельту⁶².

Пий XII лично затронул этот вопрос в ходе аудиенции, предупредив устно Тейлора, что «если бомбы упадут хотя бы на одно здание, принадлежащее Ватикану, папа не сможет хранить молчание».

Тейлор ответил лаконично: «Это может стать проблемой»⁶³.

Тем не менее угрозы не прекратились; англичане были на редкость прямолинейны: «Премьер-министр [Черчилль] не видит причин, по которым следовало бы церемониться с Римом, который стал столицей фашистского государства»⁶⁴.

Пий XII, ожидавший скорой бомбардировки британских ВВС, приказал фиксировать, классифицировать и архивировать каждое устное или письменное слово, касавшееся этого вопроса. Задача была возложена на монсеньора Сиджизмонди⁶⁵. Результатом его труда стали «Белые тома» (Volumi Bianchi), которые содержат всю важную документацию по выступлениям Ватикана в защиту Рима в период с 1939 по 1945 год. Потому что эта история продолжилась.

Сегодня можно рассказать обо всех деталях этих дипломатических переговоров, которые оставались неизвестными до настоящего времени.

23 ноября 1941 года в Государственный секретариат была доставлена строго конфиденциальная вербальная нота⁶⁶ американского правительства: «В телеграмме, которую Его Превосходительство г-н Тейлор отправил из Лиссабона 1 октября, т. е. после возвращения из Лондона и непосредственно перед возвращением в США на самолете “Клиппер”, сообщалось, что у г-на Тейлора сложилось впечатление, что Рим не будет подвергаться бомбардировке английской авиации в том случае, если страны “оси” не будут [снова] бомбить Каир».

Далее в ноте сообщалось: «Тем не менее г-н Тейлор добавляет, что, по его мнению, итальянцам стоило бы воздержаться от налетов на Лондон».

Англичане демонстрировали сдержанность, но, судя по всему, не отступали от своей позиции по вопросу – на это указывают и другие фрагменты переписки, относящиеся к последующим месяцам и хранящиеся в архиве⁶⁷.

Неизвестно, что побудило Тардини четыре года спустя, когда война подходила к концу, сесть за стол и вернуться к вопросу, который ставился в этом последнем документе.

Он собственноручно записал: «Тейлор выехал из Рима в Лиссабон. Затем из Лиссабона он отправился в Лондон, где разговаривал с правительством о бомбежках Рима»⁶⁸.

Легко представить, что этой записью Тардини хотел сообщить своим преемникам, что миссия Тейлора в Лондоне была напрямую обусловлена действиями Ватикана, стремившегося воспрепятствовать разрушению Рима и всех сокровищ, произведений искусства и исторического наследия, хранящихся в Вечном городе.

* * *

Ближе к концу Второй мировой войны, 26 мая 1944 года, Тардини и Титтман снова встретились в приемной Государственного секретариата. В тот день американский поверенный в делах назначил официальную встречу на 11:15. В программе их встречи значилась проблема преследований евреев – американцы снова обратились к Ватикану с просьбой выступить с заявлением против Гитлера. Вопреки обыкновению Тардини не стал прибегать к саркастическому тону. Он отмечал:

«Я ему говорю:

1. что Святой Престол по-прежнему заинтересован в оказании помощи преследуемым евреям. Пий XI начал эту благотворительную деятельность, а Пий XII ее продолжает;

2. что Ватикан всегда охотно принимает советы и рекомендации американского правительства. Однако даже если его действия будут параллельны действиям США, Святой Престол по разным причинам все же должен сохранять независимость»⁶⁹.

Эта встреча, состоявшаяся на завершающем этапе войны, важна потому, что отражает все то, что произошло между США и Ватиканом в годы войны. На мой взгляд, здесь Ватикан в очередной раз напомнил американцам: «мы сотрудничаем с вами, но действуем по отдельности».

И президент, и папа были убеждены, что на них, «сынов света», была возложена общая миссия борьбы с силами Зла. Их переписка, равно как и подробные отчеты Хёрли показывают, что оба последовательно пытались воспрепятствовать эскалации конфликта. Кроме того, они испытывали одинаковое отвращение и ужас по отношению к бесчинствам нацистов.

Их мнения расходились относительно того, должен ли был папа высказываться против Гитлера. На протяжении всей войны американцы требовали от папы выступить с заявлением, игнорируя обязанность Святого Престола хранить беспристрастность.

Многие люди не понимают, почему Святой Престол так и не согласился выполнить это требование американцев.

Однако, возможно, детали разговоров, приведенные в этой главе и раскрывающие тонкость дипломатического искусства, в определенной степени прояснят причины, по которым Ватикан старательно избегал ловушек, которые расставляли ему другие страны – даже те, чьи ценности он разделял, – чтобы сохранить свой беспристрастный имидж и тем самым иметь возможность общаться со всеми сторонами конфликта и оказывать на них влияние. Кроме того, Ватикан должен был заботиться о том, чтобы не выдать свои сети и отважных людей, которые спасали чужие жизни.

Святой Престол не располагал ни вооруженными силами, ни возможностью накладывать экономические санкции на другие страны. В его арсенале, помимо ежедневных молитв и негласной деятельности по установлению мира между народами, были лишь тихие коридоры и залы Ватикана, где постоянно бывали дипломаты. И возможность шепнуть на ушко нужным людям, когда представится случай.

То есть «мягкая дипломатия» в ее самом ярком проявлении.

4. Рассказ о добре, которое «делается без лишнего шума»

1940-й год. Непривычно холодная и тоскливая осенняя погода, стоявшая в Бухаресте, словно отражала трагическую ситуацию, в которой оказался нунций Кассуло. Уже больше месяца он был занят проблемой Трансильвании, предметом конфликта между Румынией и Венгрией. Его был призван решить Венский арбитраж 30 августа 1940 года. Однако принятое на нем соглашение, – если его можно так назвать (Румыния, по словам ее посла, была вынуждена подписать документ, чтобы не лишиться независимости¹) – только усугубило проблему как для Румынии, так и для Венгрии² и усилило напряженность в двусторонних отношениях.

В середине октября государственный секретарь кардинал Мальоне попросил нунция Кассуло проверить поступившую в Рим информацию о «травле, которой румыны подвергаются со стороны Венгрии»³. На следующий день монсеньор Кассуло составил отчет о «весьма трудной ситуации, которая местами приобретает трагический характер» ввиду того, что «многочисленные акты хищения и жестокости стали практически регулярными и весьма серьезными»⁴.

Отправление состава, на котором были депортированы трансильванские румыны⁵

В отчете нунция речь шла не только о преследованиях духовенства, но и румынского населении региона. Он приводил примеры очевидного насилия, в частности эпизод, когда представителей Церкви и «сотню, а то и больше других арестованных людей заставили пройти по улицам города, среди ошеломленной толпы, до вокзала, где их без всякой жалости погрузили в товарный поезд. Я не привожу деталей путешествия, равно как и телесные и нравственные страдания, которым подверглись эти люди»⁶. Нет, на этот раз он не стал пускаться в длинные описания, а лишь приложил фотографию поезда, на который, скорее всего, погрузили арестованных⁷.

Поразительная фотография, подумал Кассуло, ведь, будучи совершенной с эстетической точки зрения, она рассказывает о массовом выселении куда больше, чем тысячи слов. Молчаливо, но красноречиво она говорит о людях, вынужденных внезапно все бросить и погруженных в поезд, словно скот, для отправки в «неизвестном» направлении. В то же время это просто поезд. Однако он напоминает о других поездах, например тех, на которых депортировали евреев по всей Европе. Преследования евреев, которые уже давно возмущали монсеньора Кассуло, осенью 1940 года были еще одной раной его души.

Месяц спустя, 14 ноября 1940 года, Кассуло сделал целый ряд записей в своем дневнике. Он вспоминал одну особенно непростую ситуацию, получившую развитие «после праздника в честь короля в бельгийской миссии, состоявшегося в узком кругу… В ходе беседы были затронуты различные темы, которые вызывали интерес у архиепископа [Чисара]. В частности, обсуждался вопрос о крещении маленьких бельгийцев перед отъездом и целой еврейской семьи, прежде проживавшей в Иране. В первом случае требовалось согласие родителей и обязательство прилагать все усилия, чтобы дети получили христианское воспитание. Но что касается еврейской семьи, то от нее следовало потребовать подтверждения, что она получает надлежащее образование».

Как он писал в своем дневнике, «я попросил архиепископа подготовить для меня записку о школьниках из семей крещеных евреев, которую я мог бы представить главе правительства»⁸.

Спустя несколько недель нунций Кассуло добавил: «Некая г-жа Маноли вернулась вместе с еврейской девушкой, желавшей креститься. Я им передал ответ, полученный из Рима, и подтвердил наше согласие на то, чтобы этим вопросом занялся отец Мантика [приходской священник итальянской католической Церкви]. После г-жи Маноли и девушки пришел отец Клемент Корен с семьей обращенных евреев: пять братьев и их тетушка. Образование, которое они получили в школе и от тетушки (она уже была католичкой), стало тем средством, которое благодать избрала, чтобы привести семью к католической вере. И, поскольку в эти трудные для евреев времена я, по просьбе отца Клемента, согласился заверить их свидетельство о крещении, они пришли поблагодарить меня и получить мое благословение. Кроме того, они подарили мне букет гвоздик. Дав им несколько отеческих советов, я пригласил их посетить часовню. Цветы были поставлены перед дарохранительницей в знак благодарности. После благословения они ушли очень довольные»⁹.

* * *

9 декабря 1940 года нунций Кассуло вновь взялся за перо и продолжил записи в своем дневнике: «После прогулки, около 18 часов я принял отца Мантику. Мы поговорили о еврейской девушке Михаловичи, которая хотела креститься. Я сообщил ему ответ из S. Officio

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Все примечания, отмеченные цифрой, см. в конце книги. Здесь и далее в постраничных сносках – примечания редактора.

Вернуться

2

Здесь и далее в квадратных скобках – примечания автора.

Вернуться

3

Почетный титул высокопоставленных священников римской курии, c 1968 года используется наименование «почетный прелат».

Вернуться

4

В то время оба города находились на территории Папского государства.

Вернуться

5

Т. е. Атлантической хартии.

Вернуться