Татьяна Апсит
Озеро молчания

1

Лерка заглянула без звонка, нарядная, беззаботная и веселая, как обычно. Меня всегда радовали гости, увы, нечастые, а видеть ее было приятно вдвойне: в наше обременительное время такая птичка-щебетунья редкий подарок. Я знала, что не услышу ни жалоб (на мужа, детей, безденежье), ни сетований (на судьбу, обстоятельства, эпоху), что она приходит поделиться цветной пыльцой своих впечатлений от поездок в прекрасные дальние страны или похвастать (но и это у нее получалось мило) очередной сногсшибательной обновкой. Вот и сейчас она покружилась передо мной в потрясающем кожаном пальто, счастливо улыбаясь на мои ахи, а потом сбросила его мне на руки и, прихватив принесенный пакет, порхнула на кухню.

– Я его еще не обмывала.

На столе появилась бутылка муската, семга, пунцовые яблоки, коробка конфет, багет и ароматный сыр с зеленой плесенью.

– Ну, хлеб-то у меня есть, – обиделась я.

– Ага, какой-нибудь прошлогодний сухарь. В холодильнике, небось, опять мышь с тоски удавилась? Нет, ну так и есть – вакуум!

– А это как же? – я ткнула пальцем в бутылку постного масла. – И внизу лук с морковкой, и еще рис есть.

Лерка безнадежно махнула рукой:

– Ты неисправима. Ты хоть картошку сварить можешь?

– А зачем? Ведь ее чистить надо, а рис помыл – и все.

– Веский довод. А морковь разве не надо чистить?

– Ни в коем случае, только хорошенько помыть и порезать.

– Ты мясо хоть когда-нибудь готовишь?

– Шутить изволите? Как подумаю, что эти окорочка или того хуже, рыбу, надо разделывать – б-р-р! Все холодное, скользкое, мокрое… Нет уж, лучше рис. А если добавить еще соевого соуса…

– Кончай агитацию, дай-ка лучше нож.

Мы учились в одном классе и знали друг друга так давно, что ее бесцеремонность не раздражала. После школы наши пути разошлись – я поступила в универ, а она в институт легкой промышленности, но уже года четыре после случайной встречи на улице мы виделись довольно регулярно.

– Хоть чайник поставь, – велела Лерка, нарезая сыр.

Пришлось признаться, что чая надо будет подождать: плита еле дышит.

– Все три конфорки? – изумилась подружка.

– Знаешь, они как-то по очереди…

– Я такой растяпы сроду не видела. А нож! Им же только лютого врага мучить. Ладно, черт с тобой, открывай мускат, будем пить вместо чая.

Раскрошив пробку и благополучно утопив ее в конце концов в бутылке («Очумелые ручки», – прокомментировала Лерка), я разлила вино по бокалам. Вообще-то я пила редко, но сегодня алкоголь пришелся весьма кстати: в последнее время жизнь совсем перестала мне улыбаться. Конечно, весна и авитаминоз, но все же… Естественно, обсуждать с Леркой свои проблемы я не могла: она бы только рукой махнула и объявила меня лучшим в мире производителем слонов из мух – сытый голодного не разумеет. Вот Кларе можно бы поплакаться, но у нее столько собственных заморочек, что неловко лезть со своими мушиными проблемками, они ведь только для меня Кордильеры, а для других так, грядки огородные.

– Слушай, ты хоть когда-нибудь по сторонам смотришь? – прервала мои размышления гостья.

– В каком смысле? – удивилась я.

– Да во всех. Я вчера тебя на проспекте увидела, сигналила, звала – ноль внимания.

– Вчера? Наверное, с лекции шла, думала.

– Задумчивая ты моя, тебе давно надо не о лекциях, а о собственной судьбе поразмыслить. Ну посмотри, как ты живешь?

Я огляделась: неказисто, что и говорить. И еще эта дурацкая плита… Я попыталась уйти от ответа:

– Чудный мускат, и сыр ужасно вкусный.

– Это «Дор Блю», дорогая.

– Никогда не пробовала.

Лерка покачала головой:

– Ну почему ты такая рохля?

– Ничего себе рохля, – возмутилась я, – в двух местах вкалываю.

– А толку?

С толком действительно выходила незадача.

– Все из-за квартиры, эти метры кучу денег съедают.

– И это ты называешь квартирой? – возмутилась Лерка. – Извини, но ты заблуждаешься. У тебя в ванной того и гляди трубы полопаются – им уже лет по сто, – раковина треснула, эмаль с корыта отлетела – можно так жить?

– Душ тоже загибается, – честно призналась я.

– И того чище! Ну как с этим можно мириться? Сейчас ведь столько всего – глаза разбегаются.

– Не разбегаются, а на лоб лезут, – уточнила я. – Ты цены видела?

– Но ты же два года проторчала в Африке.

– Понимаешь, когда мама к Ленке в Воронеж уехала за Митькой ухаживать и решила там остаться, ей на эти деньги купили квартиру.

– Ни хрена себе! Ты работала, а квартира ей!

– Так ведь я и поехала в Африку квартиру заработать. Вот и заработала. Вернулась, а мне: извини, дорогая…

Я вздохнула. Мускат и вправду был замечательный; Лерка принялась чистить яблоко, но долго молчать не смогла – просто не умела:

– Все же ты сама маху дала: мыслимое ли дело – оставить мужа одного на два года.

– Так ведь я не сама, мы вместе решали, к тому же он с мамой оставался.

– Вместе решали, с мамой – детский лепет. Нашла кому верить – мужику. Тебя в какой оранжерее выращивали? Ни одному, ни за какие коврижки, уж можешь мне поверить.

– Да я верю.

– И не живи задом наперед, хватит все время оглядываться, подумай о будущем. Ты что, так и собираешься куковать в этих руинах? Годы идут, посмотри на себя – много ты в жизни хорошего видишь? Если не пошевелишься сейчас – прохлопаешь ушами до пенсии. Хочешь оказаться бабулькой с сумкой на колесах? Нет? А что ты сделала чтобы этого избежать?

– Но я и так в двух вузах вкалываю.

– За такие копейки можно и в трех – толку все равно не будет.

– А что тут поделаешь?

Лерка грациозно изогнувшись поставила чашку в раковину и повернула ко мне свое прелестное умело подкрашенное личико:

– На меня посмотри: дважды в месяц летаю за товаром – и никаких забот.

– Но у меня же лекции.

– Что ты, не найдешь трех свободных дней?

– Почему, найти можно, но я никогда не занималась извозом.

– Так ведь и я когда-то в первый раз полетела.

– Да у меня и денег нет.

– Чудачка, а я, думаешь, на свои покупаю? Фирма выдает, я делаю закупки, возвращаюсь – тысяча баксов в кармане.

– За три дня? – я потрясенно уставилась на нее.

– Иногда и больше. Хочешь, я за тебя поручусь?

– И что покупать?

– Шубы.

– Господи, я же в этом ничегошеньки не смыслю.

– Поработаем с каталогами, я помогу.

– Лер, но ведь вокруг столько меховых магазинов, я думала, сейчас челноки уже перевелись.

Она засмеялась:

– Мы не как все, мы ширпотребом не торгуем, у нас только эксклюзив. А за ним и поохотиться приходится.

– Но я не знаю языка, не знаю, куда сунуться…

– Ерунда, я тоже греческого не знаю. Тебя найдет человек из той фирмы, с которой мы связаны, и во всем поможет; грек, из бывших наших, по-русски как мы с тобой. Решайся, завтра конъюнктура может измениться. Тысяча зеленых в кадке не колосится.

Я кинулась, как в омут:

– Я хочу изменить свою жизнь. Я хочу попробовать. Я хочу поехать на землю Древней Эллады в прекрасный город Афины.

Лерка победно засмеялась:

– Может, ума у богини наберешься.

– Я очень постараюсь.

Она глянула на часы:

– Тогда начнем. Едем делать фотографию для паспорта.

Я растерялась – так сразу?

– Чего тянуть?

Я находилась в полном смятении: предложение было настолько неожиданным и заманчивым, что кружилась голова.

– Пойми, на свете очень мало людей, за которых я могла бы поручиться, но мы-то с тобой знакомы чуть не с пеленок. Сил нет смотреть, что ты с собой делаешь.

– Лерка, миленькая, а вдруг…

– Никаких «вдруг». Под лежачий камень, сама знаешь, не больно-то капает. Хочешь выбраться из этого болота и начать жить по-человечески – сделай шаг. Хочешь?

Завороженная напором, я прошептала:

– Хочу.

– Громче!

– Хочу! Но вот так, сразу?

– Что кота за хвост тянуть? Сегодня снимки, а в понедельник паспорт заказывать, на него месяц уйдет.

– Но я сегодня не в форме.

– Брось, на паспортных фотографиях все похожи черт-те на кого. Только темный свитер надень для контрастности.

– У меня нет темного, – переполошилась я.

– Айда посмотрим, что-нибудь да откопаем.

В спальне она повертела своей очаровательной стриженой головкой и закатила глаза в немом отчаянии:

– Ужас.

– Но у меня чисто, – попыталась я защититься. – А что обои сверху отклеились, так это…

– Мы зачем сюда пришли, горе мое? Открывай шкаф. Я так и знала. Это что?

– Свитер. Но он же зеленый.

– А на снимке каким, по-твоему, он выйдет? Надевай, поехали.

На обратном пути, едва я устроилась на сиденье маленькой красной «тоёты», Лерка тронула меня за руку:

– Об одном тебя прошу: не говори никому о нашем соглашении. Понимаешь, я не могу помочь всем, а отказывать тяжело, да и подлянку с досады могут устроить. В таком деле очень важна осторожность, ты не представляешь, какая сейчас конкуренция.

– Что ты, будь спокойна. Да мне, честно говоря, и рассказывать-то некому.

– И чтоб на работе не знали.

– Я там только «здравствуйте» да «до свиданья», я ведь все время в бегах, да и другие тоже, я никого не знаю, кто бы не подрабатывал. Не подведу, ей-богу. Только бы удалось.

Она засмеялась и до боли стиснула мои пальцы:

– Удастся. Мы же умные.

2

Все воскресенье я слонялась по дому как потерянная; дела валились из рук, пыталась читать, но не могла сосредоточиться на тексте. Душа была полна робости и надежды. Горячее участие Лерки в моей судьбе трогало до слез, но страх не справиться с задачей, подвести подругу, леденил спину. В голове плавали коротенькие мысли: где взять подходящую большую сумку? Что надеть – наверное, в апреле в Греции совсем тепло? Не сменить ли экстерьер – мои шмотки с головой выдают училку? Удастся ли выкрутиться со временем? Как этот человек меня найдет? А если не найдет? Куда ни глянь – одни вопросы.

Ясно было одно: в жизни наметился коренной перелом. Неизвестность пугала, но, если бы Лерка пришла и сказала, что все сорвалось, я почувствовала бы себя обкраденной. Предприятие было авантюрой чистой воды, и душа, казалось бы, смирившаяся с безнадежностью серых суетливых буден, затрепетала в предчувствии. Чего, вот в чем вопрос. Сигналы были беспорядочными и противоречивыми: я слышала манящий зов древнего города, убаюкивающую мелодию, невнятное обещание и тонкий, как звон тетивы, звук опасности, внезапной слабостью отдававшийся в теле. Я была сама не своя от этого раздрая, к счастью, в обед позвонила Лерка и велела приехать.

Все мои знакомые жили более-менее одинаково, то есть примерно, как я, с поправкой на функционирующую электротехнику, разумеется; Лерка обитала в ином мире.

– Как же у тебя красиво, сказала я, оглядываясь в ее фантастической кухне. – Знаешь, на земле есть одно место, где я хотела бы жить: твоя ванная, я поняла это пока плескалась в раковине.

– Да, – довольно согласилась она, – квартирку я себе сделала неплохую. – Вздохнула и добавила: Видела бы ты апартаменты моего шефа! Представляешь, двухэтажные, и вся мебель от Версаче – кожа в стразах и золото…

Я не представляла, чем и поделилась.

Стол на кухне уже был накрыт, и меня не пришлось долго уговаривать: свекольный салат с орехами и изюмом, золотистая курица под чесночным соусом – готовила Лерка божественно. А на десерт – восхитительный кофе по-турецки с белоснежными шариками «рафаэлло».

– Слушай, пойдем отсюда, – взмолилась я. – Нельзя столько есть. Как ты при такой диете форму держишь?

– Гантельная гимнастика, дорогая. Уже пять лет полчаса перед сном.

– Ну почему я так ненавижу физкультуру?!

– Попробуй, тебя потом не оттащишь. И еще ведро холодной воды по утрам – чудная вещь, скажу я тебе, рекомендую.

Я добросовестно пообещала приобщиться: уходя, Антон забыл свои гантели, и с тех пор я периодически на них натыкалась.

– Ладно, я тебя не для этого позвала. Я договорилась о тебе с Геннадием Ивановичем.

– Да ты что? Он согласился?

– А как же, он мне доверяет. Я таким соловьем пела, куда Алябьеву. Так что можно приниматься за дело.

На столе в гостиной ждала высокая стопа каталогов и модных журналов.

– Это последние. Полистай, я хочу посмотреть, что тебе понравится.

Легко сказать, полистай. Есть ли что-нибудь более притягательное, чем мир счастливых сияющих дев в элегантных мехах? Иногда Лерка благосклонно кивала, но чаще скептически хмыкала:

– Перепев прошлогоднего… Эти пелеринки – услада домохозяек… Свингеры отошли…

Потом толково и деловито принялась объяснять, что, как и почему; я внимала, стремясь впитать. Часа через два она притомилась.

– На сегодня хватит, пожалуй.

– Лер, а можно я просто погляжу?

– Ради бога. Нам, кстати, занятный каталог вчера на работу принесли, как раз для тебя. Где же он? А, вот, – и взяла с полки глянцевито блеснувший журнал с крупными белыми буквами на обложке: «Ваша ванная». Это было царство грез.

– Удивительно, но ни одна не похожа на мою, – печально констатировала я, перелистнув последнюю страницу.

– И что мешает сказку сделать былью?

– Большое количество разноцветных бумажек, точнее, их отсутствие.

– Тысяча баксов неплохие деньги, однако. Съездишь, настрижешь на ремонт.

– Ой, цемент, грязь, шум…

Лерка некоторое время потрясенно хлопала глазами:

– Ну ты даешь! Так тебе хочется новую ванную?

– Хочется, но, понимаешь ли, «гораздо проще отказаться от сапога, что носят, или от подоконника и пыли»…

Она безжалостно оборвала цитату:

– Отказываешься от пыли? Ладно, черт с тобой, проверну все в твое отсутствие.

– Что, за три дня?

– Будь спок, уложусь.

– Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда.

– Спорим?

– А на что? – полюбопытствовала я.

Лерка повертела головой:

– Что бы такое… Заставить тебя приготовить обед? Еще смастрячишь какую-нибудь отраву… А-а, вот: ты выкинешь на помойку своего шанхайского барса.

– Это же норка, я для ее покупки кредит брала, два года расплачивалась, – едва не заплакала я.

– Сколько лет назад это случилось? Она уже облезть успела. Не вой, сама вызвалась. К тому же будет стимул заработать на новую.

– Шутишь?

– Сроду не было, – Лерка заговорщически засмеялась и похлопала меня по руке. – Посмотрим, что ты запоешь, когда вернешься. Значит, задание пока следующее: паспорт. Подойди ответственно, чем быстрее ты его оформишь, тем раньше начнется новая жизнь.

Я смогла сдать документы на паспорт в среду, о чем тут же и доложила по инстанции, получив за это разрешение существовать в прежних рамках.

После универа я стала преподавать русский иностранцам, тогда их было много, но несколько лет назад они иссякли как вид, и мне пришлось переквалифицироваться на культуролога, благо кандидатская степень такую возможность обеспечивала. С тех пор я читала лекции в двух вузах и имела нагрузку восемнадцать часов в неделю. Лишь тот, кто гробит здоровье на ниве просвещения, понимает, как это много. Занятия укладывались в три дня, но в среду и четверг приходилось работать сразу в двух точках, поэтому расходы на такси занимали не последнее место в моем бюджете. Я крутилась, утешая себя тем, что в наше суровое время надо радоваться любой работе, однако, честно говоря, занятия отнимали столько сил, что каждый раз после этого марафона я часа два тряпочкой лежала на диване, а все остальное время приходилось отдавать подготовке к выходу на манеж. Мыслимое ли дело – за полтора часа рассказать о культуре древних майя или Возрождения? Я трудилась из последних сил, пытаясь заполнить пустоты в прелестных юных головках, иногда это удавалось, а иногда сопротивление оказывалось слишком упорным. Моя идея-фикс состояла в том, чтобы представить культурную историю системно, но о каком системном восприятии может идти речь, если процентов тридцать студентов посещают лекции по системе 0–1? Поначалу это меня просто убивало: я была в отчаянии, что не могу заинтересовать, увлечь, повести за собой в светлую даль. Потом оказалось, что на общем фоне мои проценты смотрятся более чем прилично, однако я по-прежнему ужасно волновалась перед каждой лекцией. Моим заветным – и недостижимым до сих пор – желанием была работа в одних стенах, и, если бы авантюра удалась, я смогла бы когда-нибудь осуществить эту мечту.

После памятного визита дел прибавилось: я стала запоем читать все, что касалось Греции. Леркин звонок на исходе третьей недели вновь выбил меня из привычного ритма:

– В субботу утром сиди дома, придет мастер обмерить ванную. А потом позвони, прошвырнемся по магазинам.

Я растерялась: за волнениями этих дней дурацкое пари совершенно забылось, да я и не думала, что Лерка предложила серьезно. Однако в указанное время на пороге возник деловой мужичок, который мигом обмерил помещение, обстучал, качая головой, трубы, исписал целую страницу в объемистой затертой тетради и удалился с думой на челе.

Я сообщила о визите тотчас же и получила распоряжение стоять в двенадцать ноль-ноль у дворца бракосочетания. По преподавательской привычке я подошла пораньше и принялась прогуливаться вокруг объекта, пересматривая концепцию предстоящей лекции о стиле барокко; никто не подходил, не беспокоил, и я уже стала прикидывать, как деликатно позвонить, чтобы перенести встречу – очень хотелось записать то, что пришло в голову. Едва я расстегнула сумку в поисках телефона, как кто-то резко дернул за ее ремешок, я сердито обернулась и увидела смеющуюся Лерку.

– Настасья, ты уникум: я дважды проехала мимо, посылала звуковые сигналы – никакой реакции, пришлось припарковаться во дворе. Чем только забита твоя голова?

Объяснять ей, почему о Балтасаре Грасиане следует рассказывать сразу после Караваджо, не стоило, она бы все равно не поняла, поэтому я поспешила занять место в машине и только после поинтересовалась, что же видится на горизонте. А там маячил визит в магазин «Пирамида»; название мне ничего не говорило, и, как оказалось, напрасно: зрелище было потрясающим. Осмотр экспонатов занял не меньше часа.

– Ну и что понравилось? – включилась Лерка.

– Все, – честно ответила я.

– С вами, гражданка, не соскучишься. Начнем издалека: ты видела каталоги, видела образцы – в каком интерьере ты себя представляешь?

– В твоем.

– Значит, тоже голубое?

Я задумалась: вопрос был поставлен ребром.

– Вообще-то мне больше всего идет светло-зеленое.

– Ну, слава богу, – и она повлекла меня к соответствующим стендам.

Почуяв поживу, к нам начали слетаться продавцы, их рекомендации лишь усугубили проблему выбора: оказалось, зеленое существует во множестве оттенков. В конце концов я остановилась на теплом и нежном, танцуя от него, Лерка с помощью парочки расторопных молодых людей подобрала бордюр, плитку для пола и панели, записала артикулы и потянула меня в отдел сантехники. Надо сказать, при отсутствии наличности я чувствовала себя очень неуютно, словно участвовала в каком-то жульничестве, и, если бы не Леркин напор, с удовольствием покинула бы гостеприимные стены. Она, однако, была как рыба в воде: махнув на меня рукой, выбирала, сравнивала, фиксировала в блокноте. Возвращение домой сопровождалось головной болью и уверенностью, что подобные антрепризы мне категорически противопоказаны.

3

Воскресенье, как обычно, следовало посвятить уборке. Город у нас полуторамиллионный, и хотя улица Урицкого, где я живу, довольно тихая, да и третий этаж все-таки, пыли за неделю набирается – замаешься тряпкой махать. Про себя я называла квартиру своим пенсионным фондом: ее всегда можно будет поменять с хорошей доплатой – самый центр – чтобы более-менее достойно продержаться на закате дней. Собственно, ничего менять мне не хотелось, я привыкла к дому с тенистым двором, к высоким просторным комнатам с большими окнами и лепниной на потолке – миру, который помнила с детства. Сейчас казалось даже странным сравнительно недавнее желание бежать отсюда, свить собственное гнездо. Мамин консерватизм и количество метров на душу населения не оставляли никакой надежды на отделение в обозримом будущем, поэтому мы с Антоном так горячо ухватились за возможность заработать валюту и откочевать. Мы подсчитали, что с учетом накопленного раньше сможем купить небольшую двухкомнатную и еще останется на обзаведение, мы учли все, кроме его способности выдержать разлуку. Что и говорить, процесс натирания полов настраивает на элегический лад…

Размышления прервал звонок в дверь, я открыла – на пороге стоял Саня.

– Егоров, ты ли? – обрадовалась я. – Какими судьбами?

– Да вот шел из гаража, подумал: давно не виделись.

– Раздевайся. Ты извини, я хозяйством занимаюсь, – вид у меня был самый тот: фланелевая рубаха навыпуск и старые леггинсы.

– Я не вовремя, – сконфузился он.

– Егоров, в этом доме ты всегда вовремя.

В общежитии физфака он жил в одной комнате с Антоном и был единственным мужичком, который навещал меня после развода. Увидев, как он потирает покрасневшие руки, я честно предупредила:

– Прости, чая предложить не могу: все печку до ума не доведу.

– Да я и зашел ее наладить.

– Егоров, что бы я без тебя делала!

– Известное дело – язву желудка наживала.

Он выложил из сумки инструменты и черные диски, я пристроилась рядом на табурете: мне всегда нравилось смотреть, как он что-нибудь ремонтирует – без суеты, но споро и аккуратно. Он привычно ворчал, однако я не обижалась: Саня был суров, но справедлив. Защищалась, конечно, но так, для порядка. С ним можно было говорить о чем угодно, мы не касались только двух тем: Антона и Гали. Саня женился на четвертом курсе, почти сразу после нас, по-моему, как-то скоропалительно, и, кажется, не был особенно счастлив в браке. С другой стороны, а кто так уж счастлив? Опять же, если люди столько лет несмотря ни на что живут вместе, значит, для этого есть причины. К тому же и Никитка…

Однако сейчас Егоров был настроен маленько побухтеть, я прослушала его монолог до первой паузы и встряла:

– Егоров, – сказала я проникновенно, – достали вы меня своими наставлениями. Вам хочется, чтобы я изменила личную жизнь? Ладно, не придется тебе больше с моей печкой возиться.

Отвертка, звеня, полетела на пол; Саня медленно повернул ко мне растерянное лицо.

– Честно, Егоров, за лето сделаю ремонт, все-все приведу в порядок.

Он глубоко вздохнул, вроде даже с облегчением, посмотрел по сторонам и покачал головой:

– Здесь же пахать и пахать. Как ты одна? Давай договоримся: ты позвонишь…

– Егоров, – сказала я кротко, – ты считаешь, у меня слишком много волос на голове?

Он понял намек, отвернулся и быстро закончил работу.

– Можно опробовать.

– Отлично, сейчас чай поставлю.

– А какую-нибудь глазунью сделать нельзя?

Ох уж эти мужики, вечно они есть просят.

– Егоров, ты же, вроде, умный. Ну подумай: зачем мне яйца, если печка не работает? У меня водится хлеб, сыр и малиновое варенье.

– Узнаю брата Колю.

– Я тоже кое-кого узнаю. Иди лучше руки помой, а я пока спроворю.

Санька скептически хмыкнул на мое «спроворю», а напрасно: к его возвращению стол был накрыт наилучшим образом – на самом-то деле я девушка шустрая. Иногда. Бываю.

Чайник закипел быстро – воды я налила немного, так что вскорости мы пили замечательный «липтон» и уплетали бутерброды. Едва перекусив, Егоров глянул на часы и поднялся:

– Извини, я обещал Никите…

Что поделать – окольцованная птица.

Уборку я так и не смогла закончить: позвонила Лерка, пришлось ехать к ней, но я была даже рада – после ухода Саньки сделалось почему-то жутко тоскливо, хоть вой. А тут снова альбомы, каталоги, разъяснения – глупости из головы вон. Прервал наши интенсивные занятия телефонный звонок; Лерка ответила, я смотрела, как она кивает перламутровому айфону – забавная картина.

– Не беспокойтесь, сделаю… Да… Настя, запиши. Э-э, чистый лист возьми.

Я послушно зафиксировала под ее диктовку на белоснежной странице: «Среда, 17–00, у киоска, Тагир». И не жаль изводить такую чудесную бумагу на ерунду! Как всякий пролетарий умственного труда, я бережно относилась к писчему материалу, но эти новые русские – что с них взять?

– Ладно, я притомилась, айда пожуем чего-нибудь, – объявила Лерка. Давай-ка я тебя к делу пристрою. Чай заварить сумеешь?

– Обижаете, ма тант, в этом вопросе я Эйнштейн. Где продукт?

Серебристая коробочка, вся в стремительных парусах, нашлась на полке.

– М-м, – я повела носом, – «Эрл Грей», вкус вашей мечты!

– Я тоже обожаю бергамот. Ты что предпочитаешь: икру или семгу?

– Икру, моя радость. И семгу.

Бутерброды Лерка делала виртуозно, я просто не могла отвести глаз: первое касание – тонкий слой масла, второе – ровный плотный слой икры – артистическая работа.

– Э-э, ты что сачкуешь? Яблоки помой.

– Отвлеклась, извини. А насчет плодов уговора не было.

– Могла бы сама догадаться.

– Инициатива, мой друг, всегда наказуема.

– Ты, Платон в юбке, не отлынивай.

– Что может быть приятнее задушевной беседы? Так, а складывать куда? Синее блюдо в сушилке, нашла. Знаешь, что мне пришло в голову? Я с тобой в полное буржуинство скачусь: мыслимое ли дело – вот так запросто потреблять семгу?

– Претензии к ассортименту?

– По совести говоря, рыбопродукт тает во рту, однако все же…

– А ты живи без «все же». Кто знает, сколько нам отпущено? Я как со своим любезным рассталась, дала зарок: больше никакого второго сорта, никогда.

– Такой некачественный попался? – полюбопытствовала я.

Лерка пожала плечами:

– Не сказать, чтобы уж совсем, скорее, планы переустройства мира одолели.

Я кивнула:

– Знакомо. Профзаболевание наших мужиков.

– Ага, тоже хлебнула? Я от этого прямо на стену лезла. Одни разговоры. Дитятке уже тридцать, а все в слова играет. Сядет напротив и пошло: этот не то, тот… А сам-то ты кто? Главное, знал ведь, что меня это бесит, но каждый вечер в одну дуду. Достал, «Челноком? Моя жена?» Футы-нуты!.. Представляешь, год после развода под одной крышей жили: квартирешка однокомнатная, разменять не могли, а уйти некуда. К счастью, ему парочка нашлась, так я у них эту клетушку выкупила. На Троллейном, ужас, как вспомню…

– Кто меня учил не оглядываться? Может, если бы не он, ты бы не взлетела так высоко?

– Стимул был, это точно. Веришь ли, я себя от счастья не помнила, когда сюда перебралась.

– Что и говорить, форменный рай.

Лерка огляделась и задумчиво проговорила:

– Да, ее можно хорошо продать.

– Зачем? – удивилась я. – Ты же не нуждаешься?

– Это конечно, – засмеялась она. – Я на днях такое колечко прикупила, пойдем покажу.

Кольцо и вправду было изумительным – продолговатый изумруд в бриллиантовом венчике. Лерка медленно поворачивала прекрасную холеную руку в лучах лампы, и я ахала, любуясь игрой света в гранях, – мне искренне хотелось доставить ей хоть какую-то приятность.

– Ладно уж, покажу свои побрякушки, – довольно проворковала она, вынула из ящика туалетного столика лаковую коробочку и принялась извлекать из нее сверкающие вещицы – их, наверное, хватило бы на витринку средних размеров. Украшения были изысканны и изящны, ничего купечески тяжеловесного.

– Слушай, поделись, куда ты такую красоту надеваешь?

Длинные пальцы, между которыми струилась золотая змейка, замерли, Лерка взглянула на меня с какой-то затаенной грустью:

– Я и не надеваю. Так только, самое простое. У нас действительно некуда. Да и опасно.

– Точно, к таким камням охранник нужен. Тогда зачем?

Ее глаза мечтательно сузились, словно она увидела в переливах света нечто прекрасное и знакомое:

– Может же быль в жизни поворот…

4

По дороге домой я почему-то думала над этими ее словами. Если уж она мечтает о повороте в судьбе, то что остается делать мне? Впрочем, какой такой немыслимый сюрприз может подарить мне будущее? Человеку с таким характером, таким менталитетом? Даже если авантюра удастся, и я заработаю грошиков – что это изменит? Ну, обустрою быт, а дальше? Я никогда не стану звездой даже районного масштаба, да и нужно ли мне это? Я человек тихий, детские грезы о невероятных приключениях, тайнах и безумной любви легли сухими лепестками в тома Майн Рида и Сабатини. Смешно вспомнить, когда-то я мечтала пережить кораблекрушение или землетрясение – что-то совершенно потрясающее – оказаться на необитаемом острове… Наивный сентиментальный бред. Поездка в Африку – уж куда экзотичнее – обернулась неизбывной тоской по дому, одиночеством в людском муравейнике, бессмысленной по сути работой: американизация страны была столь очевидной, что перспектив у русистики категорически не просматривалось. Два года жизни, полной запретов – Северная Африка не лучшее место для русской женщины, мне даже не хотелось вспоминать те дни. Одно дело – туристический вояж, и совсем другой коленкор – длительное проживание. А уж если приплюсовать последствия… Но об этом лучше не надо. Греция по идее нечто иное. Забавно: в жизни не знала ни одного грека – какие они? Ладно, повезет – поглядим.

Как я ни стремилась сбить волнение перед поездкой, как ни убеждала себя в том, что ничего особенного ждать не стоит, сердце – да что там сердце, все внутри – трепетало при одной мысли о будущем. Это беспокойство было и сладким, и мучительным, лишало сил и сна. А тут еще весна и этот воздух теплый и сырой, полный неясных обещаний – ежегодный обман, от которого нет защиты…

Дома я заставила себя вновь взяться за тряпку, но не надолго: позвонила Клара. Она работала в больнице скорой помощи, крутилась там с утра до вечера и уж если выбрала время повидаться, дико было бы упускать такую уникальную возможность. Какое счастье, что Егоров починил печь, не то бы я опять получила полноценную клизму. За те полчаса, что понадобились ей на дорогу, я более-менее подготовилась к встрече, однако радовалась рано:

– Слушай, мать, я думала только у меня дома полный аут, – проговорила она, выходя из ванной – как все врачи, она была крайне чистоплотной, – но ты меня переплюнула: у тебя же все на честном слове держится. Не сегодня – завтра трубы полетят, ей-Богу.

– Да я уже сама дозрела.

– Не тяни, по-моему, ситуация экстремальная. Сейчас такой выбор, если поискать хорошенько, сравнительно недорого можно сделать.

– Ох, видела бы ты, какая ванная у Лерки! – опрометчиво брякнула я.

– Ты что, была у нее?

– Да как-то встретились на улице, она и затащила.

Хотя в школе нас и называли неразлучной троицей, Клара всегда относилась к Лерке чуть ревниво, мне не следовало об этом забывать.

– И как она?

– Процветает, судя по всему.

– Знаешь, эти новые русские… Сдается, все они ходят по крайне скользкой дорожке.

– Да она, вроде, на самом деле вкалывает.

– Вкалывать тоже можно по-разному. У нас их столько перебывало – ты не представляешь, в основном, огнестрел. А уж какие крутые попадались – охрана круглосуточно в коридорах толклась. Только где эти добры молодцы были в нужное время?

– Типун тебе на язык, давай лучше чай пить.

– Все равно мне эти шальные деньги не внушают доверия. Ты вон колотишься, я кручусь – и что? А откуда на них золотой дождичек капает?

– Мы же бюджетники, а они в свободном полете.

– Повидала я этих летунов в реанимации – печальная картина.

– Да ладно тебе. Каждый живет как хочет.

– Ошибаешься, мать: не как хочет, а как умеет. Она замуж не вышла?

– Кажется, нет.

– Видишь, а ведь и красотка, и разодета в пух и прах, я ее в прошлом году в такой норковой шубе видела – закачаешься. А толку?

– Вот мы с тобой – другое дело.

Клара щелкнула зажигалкой и затянулась – после развода она дымила как паровоз:

– Что о нас говорить? Мы рабочие клячи, и мужики вокруг нас такие же, а тут и машины, и норки, а счастье где?

– Ну, его каждый понимает по-своему.

– Брось, счастье оно и есть счастье. Слушай, у тебя крепче чая ничего не водится?

Я удачно вспомнила про недопитую бутылку Леркиного муската, глотнув из бокала, Клара блаженно закатила глаза:

– Чудная вещь. Я дома не держу – мать с Машкой забодают, а иногда ох как хочется для разрядки. Да, о чем бишь я?

– О счастье.

– Как всегда, о дефиците.

– Так чего бы тебе хотелось?

Клара вздохнула:

– Как всем: чтобы дома все было в порядке, самой хоть маленько меньше вкалывать, ну и надежный мужик рядом.

– И только? – удивилась я.

Она засмеялась:

– Подробнее я бы обсудила этот вопрос под другой напиток и в другой компании – шепотом при свечах; ты, Анастасия, больно уж, как бы помягче сказать, абстрактная.

– Ясно, дура, то есть.

– Нельзя сказать, чтобы совсем, но некоторых вещей не понимаешь, извини.

Ее слова меня задели:

– Почему не понимаю?

– Потому что ты у нас этакий цветочек под названием "лопушок обыкновенный". Иногда я смотрю на тебя и думаю: таких не бывает. Какая судьба тебя хранит? Ведь по идее ни один прохвост просто морального права не имеет проплыть мимо и не урвать по максимуму.

– Сроду не бывало, – возмутилась я.

Клара скептически хмыкнула:

– Уверена, бывало и не раз, просто ты не заметила. Может, именно в этом твоя сила, а? Кто знает? Ну, что нос повесила?

– Обидно все-таки, согласись.

Клара засмеялась:

– Что обижаться – это правда. Такой я тебя сто лет знаю, такой терплю. Хотя малость поумнеть не помешало бы.

Заканчивая после ее ухода уборку, я с грустью думала: как настоятельно окружающие требуют, чтобы я изменилась. Зачем? Ведь если я изменюсь в заданном направлении, то буду уже не я, а какая-нибудь Катя Иванова. Отчего им этого так хочется? Вообще я действую на людей странным образом: едва оказавшись рядом, они с энтузиазмом принимаются меня переделывать. Можно сказать, гуру кучковались вокруг меня всю жизнь, и в конце концов я нашла надежный способ бороться с этой напастью – широко раскрытые голубые глаза. Я с готовностью записывала все кулинарные рецепты, твердо зная, что и под пистолетом не встану к плите; я обещала непременно начать смотреть "Черную вдову" или любую другую муть; я соглашалась заняться обливанием, зарядкой – чем угодно – и, довольные проделанной воспитательной работой, они на какое-то время оставляли меня в покое. Благодарная готовность – лучшая защита от навязчивой опеки.

5

С утра я рассчитывала поработать в библиотеке, однако Леркин телефонный звонок спутал все планы:

– Живо за паспортом, а потом ко мне.

И закрутилось: паспортный стол, Лерка, турфирма, каталоги, артикулы, занятия… Впрочем, впервые в жизни я почти не думала о лекциях: просматривала вечером записи и все – оказалось, так тоже можно готовиться. Голова была настолько забита, что я даже нервничать перед лекциями перестала – этакая работа на автопилоте. Прежние глобальные проблемы – где взять подходящую сумку, что надеть и прочее – взяла на себя моя подружка. Я видела, что она волнуется за меня, и была благодарна ей за это до бесконечности – я привыкла к нотациям, а не к реальной заботе. За день до отъезда Лерка завезла мне платежную карту и большую черную сумку, забитую упаковкой для будущей поклажи чуть не под самые ручки – пакет с моими вещичками едва в ней уместился.

– Ты с ней, пожалуйста, поаккуратнее, на транспортер у таможенника ставь ровно, а то там такие острые штырьки в камере – раздерут бок, и спросить будет не с кого.

Я клятвенно пообещала ей беречь имущество; и вот уже аэропорт, толпа с кофрами – вокруг в основном женщины, возраст от двадцати пяти до шестидесяти. Я смотрю, как таможенница с каменным лицом разговаривает о чем-то с полной блондинкой, и вдруг до сознания доходит, что у той такая же точно сумка, как моя. Смотрю по сторонам – аналогичный пейзаж. Лихорадочно пытаясь сообразить, как выпутаться из ситуации, начинаю шарить по карманам – ничего подходящего, кроме носового платка.

– Зачем это? – удивился форменный гранит, увидев, как я привязываю голубой лоскуток к ручке.

– Иначе я ее никогда не отыщу.

В проницательных глазах мелькнуло явное сомнение в моей полноценности.

– Первый раз летите?

Я поежилась:

– Вот решилась, боюсь до смерти.

Она взглянула на таможенную декларацию.

– Деньги с собой?

Я непроизвольно зашарила на груди под курткой, где была спрятана карта:

– Показать? Все в лифчике, извините.

Она махнула рукой:

– Следите лучше, воров полно.

Я перепугалась:

– Там тоже? Я ведь их назанимала (фраза от Лерки).

– Вот и осторожнее. За шубами?

– Откуда вы знаете? – поразилась я.

Она внимательно посмотрела на меня, покачала головой и повернулась к монитору:

– Ставьте.

Я аккуратно установила Леркино имущество на ленту транспортера, чтобы не дай Бог не повредить доверенные мне ценности, черные резиновые полоски сомкнулись, и я увидела на экране четкий контур, полный неясных теней. Неужели это мой банальный саквояж? Нет, конечно, это волшебная сумка иллюзиониста, полная чудес, и сейчас…

Сдержанный смешок вернул меня из мира удивительных превращений в будни, я увидела ироничный взгляд и смутилась:

– Так интересно…

– Идите уж.

Я заторопилась, сумочка слетела с плеча и грохнулась на пол, к счастью, она была закрыта. Позорище, типичная тетка с авоськами. Прочла в глазах таможни ту же мысль и, бормоча извинения, поплелась прочь. Дернула нелегкая ввязаться в эту аферу.

Полет прошел как во сне: я ни о чем не могла думать, кроме встречи. Велено было сидеть в гостинице и ждать. Кого? Как долго? А если?.. «Никаких «если», – сказала Лерка, – сиди в номере». Она даже не дала мне телефона, по которому можно в случае чего позвонить – посчитала, так я буду меньше дергаться. Стало быть, займемся спряжением глагола «ждать». Честно говоря, нервное занятие.

Потом была суета аэропорта, ожидание багажа и чей-то маленький спаниэль, который бегал около багажной карусели. Он был таким забавным: сел напротив меня, почесал за ухом, глянул совсем человеческими грустными глазами на то, как я снимаю с ленты сумку, неодобрительно покрутил головой и побежал по своим делам. А дальше километры плантаций цитрусовых, огромный яркий город под ослепительным солнцем и довольно неказистая с виду гостиница. Номер, однако, оказался чистым и вполне комфортабельным; меня поселили вместе с миловидной блондинкой, которая назвалась Леной, приняла душ и исчезла, как оказалось позднее, до аэропорта. Я тоже ополоснулась, но скорее для того чтобы снять напряжение: прошел уже почти час, а меня никто и не думал находить. Я сидела на кровати и тоскливо смотрела на минутную стрелку: ждать да догонять – последнее дело.

И все же желанный стук грянул как гром среди ясного неба, отчего-то я так испугалась, что даже встать не смогла, только подала голос. Дверь открылась, в комнате появился довольно высокий худощавый человек.

– Анастасия? – спросил он, улыбаясь.

Я кивнула. Он протянул руку:

– Никос.

Улыбка у него была замечательная – открытая, белозубая, рукопожатие энергичное и твердое. Подвинув стул, он сел напротив меня.

– Программу уже составили?

Я растерялась:

– Мне сказали, вы знаете, куда обратиться.

Он засмеялся:

– Знаю, конечно. Вы завтракали?

– Да, в самолете.

– Тогда поехали. Это ваша сумка?

– А куда мы поедем?

– В центр, на Плака.

В машине, изящной светло-зеленой «ауди», он попытался продолжить разговор, но я не была способна внятно отвечать на вопросы: шумный, пестрый, грязноватый и живой город за опущенным стеклом будоражил обрывками мелодий, незнакомыми запахами, яркими вывесками и витринами. Я пыталась разглядеть следы веков на тесноватых улочках, но античных колонн что-то не попадалось.

– Нравится?

– Кажется, здесь больше Востока, чем Греции.

– Еще бы, столько веков под турками, но я вам потом покажу Акрополь.

Я понимала, сколь безнадежна попытка зафиксировать цветные узоры этого безумного калейдоскопа, но не могла оторваться от окна. Никос, видно, почувствовал мое смятение и умолк. К тому моменту, как машина остановилась, я окончательно потерялась и, вцепившись в ремешок сумочки, проследовала за своим провожатым, как зомби.

Напряжение отпустило, когда он представил меня милой полноватой молодой женщине с некрасивым нежным лицом и ласковыми черными глазами. Ее звали Иви, она тоже неплохо говорила по-русски – училась в Москве – и прямые свои обязанности знала хорошо: на стол передо мною тут же легли каталоги.

– Как будем смотреть, сразу вместе или вы хотите сначала познакомиться лично?

Я предпочла личное знакомство; Иви принесла апельсиновый сок и стаканы, и я принялась делать отметки в блокноте. Никос исчез, предупредив, что заедет позднее. Какие-то люди входили и выходили, болтали, смеялись, звонил телефон – я работала не разгибаясь. Сначала отобрала около сорока номеров, потом пошла по второму кругу – в осадок выпало номеров двадцать. Когда мы с Иви перешли к примеркам, возник сияющий Никос и решительно прервал наши труды.

– Едем обедать.

В машине я спросила, где можно поменять доллары: Лерка выдала мне сотню командировочных. Он засмеялся и покачал головой:

– Фирма платит. Вы любите рыбу?

Честно говоря, я подумала, что он привезет меня в дорогой ресторан (халява, сэр!), однако над дверью, к которой мы подошли, не было даже вывески. Небольшой зал, вопреки ожиданиям, оказался очень чистым: белые стены без украшений, столы под бумажными скатертями, светлый каменный пол; народа было немного.

– Мне бы руки помыть, – попросила я.

По тому, как уверенно Никос подвел меня к двери с буквами «WC», я поняла, что он не новичок в этих стенах.

Выбор блюд я, естественно, предоставила ему; пока шел темпераментный диалог между моим спутником и шустрым улыбчивым пареньком, я вслушивалась в птичьи звуки чужой речи.

– Нэ, нэ, – энергично кивал буйными кудрями официант, и я решила, что «нэ» значит "да".

– Кофе? – спросил меня Никос.

– Нэ.

Они дружно засмеялись, сверкая однаково ровными белыми зубами; Никос наклонился ко мне и спросил что-то по-гречески, ласково заглядывая в глаза. Так, импульс называется «ключ под ковриком?» Я покачала головой.

– К сожалению, не смогла найти ни учебника, ни разговорника.

– Ничего, я хороший учитель.

– Не сомневаюсь, – вежливо ответила я и закрыла дверь: Африка все же кое-чему меня научила.

Он понял, что промахнулся, но настроения ему это не испортило. Рыба действительно оказалась замечательной, а порции просто огромными, и я сказала об этом.

– Обычно мы обедаем позднее, после девяти.

– А это что? – удивилась я.

Он пожал плечами:

– Так, полдник.

Кофе был чудесным, на этой волшебной батарейке я продержалась до вечера. Мы с Иви закончили дела к пяти часам, я оплатила покупки и вздохнула чуть свободнее.

– Товар привезут к самолету. Желаю вам хорошо отдыхать и гулять по городу.

Я растерялась, но Иви постаралась успокоить мои страхи:

– У нас не бывает ошибок, наша фирма очень надежная, мы бережем клиентов. Надеюсь, вы еще много раз обратитесь к нам.

Я поблагодарила, однако кошки на душе все же скребли: не проглядела ли я где-нибудь брак, успеют ли к самолету и прочее в том же духе. Я так устала за день, что отказалась и от ужина (обеда?) в ресторане, и от экскурсии по ночному городу. Заботливое внимание Никоса трогало, но на развлечения не осталось сил, я думала только о постели.

– Вы не можете уехать, не повидав Афин. Давайте договоримся: я заеду утром, и мы вместе посмотрим Акрополь.

6

Пятичасовая разница во времени дала себя знать: я проснулась ни свет ни заря и лежала, перебирая впечатления минувшего дня: шелковистый меховой ковер, милую улыбку Иви, ласковые глаза Никоса. Симпатичный экземпляр, что и говорить. Интересно, сколько ему лет? По виду, немного за тридцать. Плохо все же без языка, обязательно надо раздобыть хоть какой-нибудь разговорник: если бы не Никос, я бы пропала. Господи, что я лежу? Вокруг Эллада, а я мух по болоту собираю. Настасья Петровна, радость моя, подъем!

Преподаватель – профессия публичная, и если участь, что девяносто процентов моих слушателей всегда составляли весьма глазастые девицы, то ясно, отчего я не могла себе позволить даже малейшего расслабления. Быть в форме стало неистребимой привычкой: я слишком хорошо помнила собственный юношеский максимализм в оценках университетских научных дам, дававших, увы, постоянную пищу для скептических замечаний. Да, мы не знали снисхождения, и у меня были все основания полагать, что прелестные юные щебетуньи не оставят без внимания малейший промах дорогой наставницы. Пословица про одежку и ум не работает в молодежной среде; уважение – очень хрупкая штука, оно слагается из многих составляющих, и я не могла пренебречь ни одним. Упражнения в рисовании перед зеркалом давно стали обязательной утренней процедурой, я так поднаторела в этих занятиях, что укладывалась в пятнадцать минут и, кажется, могла бы выполнять привычные движения вслепую. На моем щите было выбито "Умеренность и аккуратность", хотя заветный кожаный мешочек на груди хранил совсем иные письмена. Только кому до этого было дело?

Никос приехал в девять; я уже позавтракала и стояла у окна, приноравливаясь к пестрому миру за стеклом. В этой стране грешно чувствовать себя иностранкой: ее культура создала и наш мир тоже, мысли и образы Древней Греции пронизывают сегодняшний день. Меня ждал Акрополь, архаические улыбки кариатид, мраморные плиты, к которым можно прикоснуться рукой, пробуждая генетическую память – что это, если не счастье? А когда при этом рядом с тобой такой обаятельный спутник и, похоже, ты ему нравишься? Вина не надо – душа и без того парит, как птаха в поднебесье.

Оставив машину на одной из тихих улочек – такие, наверное, есть в каждом городе – мы вышли наконец к истертым ступеням. Парфенон, нежно-кремовый в эти утренние часы, четко рисовался на плоской, как стол, вершине скалы, неожиданно взметнувшейся к небу в самом центре города, в сердце Педиэи – великой Равнины Аттики. Никос начал что-то объяснять, я вежливо кивала. Что он мог рассказать мне об Акрополе, где я, кажется, знала каждый камень? Сейчас слева от Священных ворот руины квадриги Марка Випсания Агриппы, справа – маленький храм Ники Аптерос – Бескрылой Победы (середина пятого века, ионический ордер, архитектор Калликрат). А потом Пропилеи, парадные ворота Акрополя (сочетание дорического и ионического ордеров, архитектор Мнесикл).

Мы медленно поднимались в гору, и вот он на самом деле совсем рядом – маленький изящный открытый храм богини Победы, и можно прикоснуться к шероховатому камню. Я закрыла глаза и ощутила кончиками пальцев острое ребро и длинный плавный изгиб каннелюры – так слепой узнает дорогое лицо. Я и была незрячей, чудо откровения являлось здесь и сейчас, и моя дрожащая от восторга душа скользнула между прутьями решетки и растаяла на золотистых теплых плитах. Я была пилигримом, достигшим обетованной земли и замершим на границе света.

Немецкая речь ворвалась в тишину, Никос протянул мне руку и повел прочь от подходившей тургруппы. Пройдя сквозь ряды колонн Пропилеев, мы оказались на площади Акрополя; впереди справа уходила в синеву громада Парфенона, и ноги сами понесли меня туда. Стройные десятиметровые колонны, несущие мощный антаблемент и сохранившиеся фрагменты фронтона, производили обманчивое впечатление: я знала, что на самом деле их едва можно обхватить вчетвером. Изуродованный периптер ограбленного и разрушенного храма был все же божественно прекрасен. Никос повернулся ко мне и зло проговорил:

– Английская работа. Они набросились на него, как волки на оленя.

Он говорил о храме, как о живом существе, и в этом была особая боль: греки давно и, кажется, вполне безнадежно бьются за возвращение украденных сокровищ – британцы, как водится, хранят ледяное молчание. Это на самом деле ужасно: парфенонские горельефы и скульптуру можно встретить и в Британском музее, и в Лувре, но в Греции их почти нет. Правды ради, я все же уточнила:

– Молотками работали еще венецианцы в семнадцатом веке – тоже были ценителями прекрасного и поклонялись античности.

– Они были варварами, – прозвучал гневный ответ.

Рана кровоточила – Никос весь горел. Я попыталась примирить его с действительностью:

– Любовь, знаете ли, принимает иногда причудливые формы. А что до варваров – вы правы, по сравнению с ними, – я кивнула на Парфенон, – мы и остались варварами. Можно стать на уши, можно вывернуться наизнанку, но достичь такого совершенства невозможно и сознавать это мучительно: ведь ты даже в самом лучшем случае можешь рассчитывать не более чем на второе место. Подумайте, каково это.

Не знаю, то ли пролитый бальзам подействовал, то ли поразила философская глубина моего суждения, но Никос успокоился и до Эрехтейона молчал.

В отличие от Парфенона, построенного из кремового (или нежно-золотистого, как считают некоторые) пентелийского мрамора, Эрехтейон выстроен из белого мрамора и темно-серого камня – изысканное сочетание цветов. Этот храм, посвященный мифическому царю Эрехтею, сыну Земли, воспитанному Афиной, отличается необычной асимметричной планировкой. Мы подошли к нему со стороны знаменитого южного портика – вот они, шесть стройных дев, торжественно несущих на голове архитрав. Мне всегда казалась странной одна вещь: обычно атланты и кариатиды статичны, если движение и присутствует, оно направлено вверх – это естественно, ведь фигуры всего лишь заменяют колонны. В Эрехтейоне кажется, что девушки не стоят, а идут, подчиняясь единому ритму; эта идея движения ОТ стены храма меня прямо-таки завораживала, когда прежде я рассматривала снимки, и сейчас хотелось получить ответ на тот давний вопрос. Да, они точно шли и выносили (выдвигали?) из стены кровлю портика – создатели чудес компьютерной графики следуют проторенным путем.

– Правда, они прелестны? – обернулась я к Никосу.

– Вот эта кора из цемента, – мрачно проговорил он, – оригинал в Британском музее.

Нет, чтобы насладиться чудом Акрополя, сюда следует приходить без греческого аккомпанемента. Я попыталась сойти с опасной стези:

– Интересно, где здесь была яма со змеями?

Никос удивился:

– Зачем?

– Ну как же, змея была знаком, а иногда даже воплощением царя Эрехтея, поэтому в храме содержали змей. А где-то рядом находилась Микейская цистерна – резервуар для сбора дождевой воды. И еще, говорят, здесь была могила Кекропа, первого царя Аттики.

Он чуть раздраженно покачал головой:

– Никогда не слышал.

Вот что получается, если больно много знаешь, рекомендую вам, Настасья Петровна, в дальнейшем демонстрировать эрудицию на лекции, а не в живой беседе. Гордого аборигена следовало умаслить: самолюбие штука деликатная, его надо щадить, и я пояснила, словно извиняясь:

– Я читаю курс культурологии, поэтому пересмотрела массу материалов. Знаете, как это у нас всегда было: теоретическая подготовка на высоте, а остальное – извините. Я, например, и надеяться не могла своими глазами увидеть то, о чем столько лет красиво рассказывала. Не знаю, как вас и благодарить, Никос, за этот подарок.

Мой спутник оттаял на глазах; мы еще побродили по Акрополю, он показал, где находились прежде жертвенник и гигантская статуя Афины Промахос (Воительницы) – блеск золотого наконечника ее копья был виден с кораблей в Пирейском порту – потом подвел к стене, окружающей цитадель. Город лежал внизу бескрайним морем – до горизонта. Я оглянулась на Парфенон; разрушенный с восточной стороны еще сильнее, он все же поражал своим величием. Боже мой, как мне хотелось вернуться сюда снова, чтобы увидеть это чудо при лунном свете, когда время замирает и оживают тени!

– Вы не устали? – заботливо спросил Никос.

– Что вы, как можно!

– Тогда нам пора, хочу показать вам театр Диониса, – он указал вниз, на огромную полукруглую чашу у юго-западного склона скалы.

Полчаса спустя мы бродили по истертым плитам проходов между скамьями, я садилась на теплые широкие сиденья, с разных точек разглядывая сцену, где когда-то проклинала изменника-мужа Медея, метался преследуемый Эриниями Орест, пророчествовала несчастная Кассандра – как давно и как вчера это было! Никос не торопил меня, и я была благодарна за это: я ведь понимала, сколько раз ему приходилось сопровождать гостей по этому маршруту.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.