Мария Ордынцева
Звон английского золота

Как-то на одном из книжных развалов мне на глаза попалась книга под названием «Цареубийство 1801 г.», в которой были собраны воспоминания современников о событиях, происходивших на рубеже эпох галантного 18-го и классического 19-го веков.

Читая это издание, с «ятями» и точками над «i», я все больше понимала, как мало мы знаем о прошлом страны, в которой живем, как сильно погрязли мы в стереотипах, вбитых нам официальной исторической наукой, как однобоко представляем себе тех, кто вершил судьбы нашего государства или помогал этому. Мы привыкли, например, что Александр I – победитель Наполеона, любимый внук Екатерины Великой, принес освобождение России от своего отца, узколобого коротышки-тирана. Мы судим о нем по лесковскому «Левше», романтичным гусарским балладам…

Не обещайте деве юной

Любови вечной на земле…

А что мы, в сущности, о нем знаем, кроме того, что после его смерти «декабристы разбудили Герцена»? И что мы знаем об его отце Павле Петровиче, кроме фильма «Суворов», снятого еще при Сталине для агитации масс?

Страшно сказать, но мы НИЧЕГО о них не знаем. Нам достались лишь загадочные песочные стены Гатчины, дивные парки Павловска и память об убийстве недолго правившего императора в виде трех окон Михайловского (ныне Инженерного) замка, выходящих на Марсово поле.

…………………………………………………………………….

В 1865 г. в лондонском журнале «Fraser`s Magazin vor town & country» была опубликована статья «Воспоминания о дворе и временах императора российского Павла I до эпохи его смерти. Из бумаг умершего русского генерала». Извлечения из этой статьи вскоре попали в русскую и французскую печать, где и было впервые указано имя автора – Николай Александрович Саблуков.

В те времена, о которых пойдет речь, фамилия Саблуковых была хорошо известна в свете. Сенатор Александр Александрович Саблуков, сын коллежского советника, стоял у истоков создания Государственного совета, возглавлял государственное казначейство, а затем стал вице-президентом мануфактур-коллегии. За свою многолетнюю службу на благо государства он получил чин действительного тайного советника и орденов святого Владимира и святой Анны.

Не менее удачно сложилась и семейная жизнь. Жена Екатерина Андреевна подарила мужу сына Николая и дочь Наталью. Женщина весьма образованная, она особое внимание уделила изучению детьми иностранных языков.

Положение обязывало Саблуковых к жизни насыщенной. Принимать у себя министров и дипломатов было нормой в их доме, и юный Николенька Саблуков, с детства вращаясь в высшем свете, уже не мыслил своих интересов без политики и государственной службы.

Завершить свое великолепное образование, как и всем великосветским недорослям со времен Петра Великого, ему пришлось, мотаясь по дворам лоскутной тогда еще Европы. Мещанские нравы германских и итальянских государей не слишком влекли Николая, привыкшего к роскошному Петербургу, и он с радостью поспешил вернуться домой, где его принял блестящий конно-гвардейский полк.

Гвардейцы с интересом встретили нового товарища, любившего передразнивать прусских офицеров, которых он навидался в Берлине. Попав сразу в ординарцы к самому фельдмаршалу Салтыкову, новоиспеченный унтер-офицер стал часто бывать в императорских покоях и на приемах стареющей Екатерины.

Там же Саблуков впервые увидел цесаревича – веселого, курносого, строго следующего французскому этикету мужчину. Поговаривали, что Павел был без ума от фрейлины Екатерины Нелидовой – маленькой и остроумной брюнетки с живым взглядом, которая не смотрела на кавалера как на августейшую персону и могла запросто запустить в него туфлей. Впрочем, Саблуков чаще видел цесаревича целомудренно ухаживающим за собственной женой – красивой, но скучной в соблюдении добродетели великой княгиней Марией Федоровной.

Саблуков по молодости лет был далек еще от интриг и сплетен дворцовой жизни.

Отец Николеньки возил цесаревичу скудное денежное содержание и брал с него расписки для счетной книги казначейства. Иногда в этих поездках его сопровождал и сын.

Потом хорошее воспитание, добрый нрав, приятная внешность и добросовестная (как учил отец) служба сыграли с Николаем странную шутку: получив в двадцать лет чин подпоручика, он сменил балы на караульную службу и редкие дежурства в Гатчине. Там-то впервые молодой человек осознал истинное положение российского престолонаследия.

Несмотря на превосходное образование, знание нескольких иностранных языков, блестящие способности в математике, истории, литературе, географии, бойкий и открытый нрав, Павел никогда не пользовался любовью матери. А после знакомства и сближения цесаревича с Фридрихом Прусским, которого Екатерина почитала за «ирода», это равнодушие переросло в отчуждение, иногда граничащее с неприличием. Различия в политических взглядах сына и матери привели к тому, что императрица, а с ней и весь дипломатический корпус стали считать цесаревича весьма недалеким в делах большой политики.

– Этот олух царя небесного не способен усвоить ни одной возвышенной мысли, – говорила она, не стесняясь в выражениях.

О политике она предпочитала говорить с внуком Александром. А Павел узнавал о новостях вместе с остальными.

Ходили упорные слухи, что вскоре будет подписан манифест об ограничении самодержавия, против чего, несомненно, Павел должен был бы возражать, верный своей увлекающейся и нетерпеливой натуре, и потому Екатерина хочет отстранить сына от престола в пользу Александра.

Из офицерской комнаты, дежуря в Гатчинском замке, Саблуков нередко слышал вздохи набожного цесаревича, стоявшего на молитве часами и обливавшегося покаянными слезами. Паркет в месте его молитв был протерт великокняжескими коленями до дыр.

Все изменилось 6 ноября 1796 года, когда на «ночной вазе» Екатерину застал апоплексический удар.

Саблуков узнал о смерти императрицы за игрой в лото с дочерью Кириллы Разумовского, Натальей Загряжской, и поспешил домой.

На улицах уже начиналась суета: все куда-то спешили, рыдая, обнимали друг друга, лошади беспокойно ржали, чувствуя окружающую нервозность. Дома отца Николай уже не застал: тот уехал в Сенат. Все ждали манифеста.

Цесаревич приехал из Гатчины около полуночи и первым делом вместе с Безбородко заперся в кабинете Екатерины. В течение ночи был составлен манифест о вступлении на престол императора Павла I, который огласили в Сенате. Народ присягнул на верность новому монарху.

……………………………………………………………………

Гатчина была великолепной деревенской резиденцией. Скромное здание из тесаного камня, менявшего цвет при смене погоды, представляло собой образец прекрасного готического замка. Обширный парк со множеством старинных деревьев, прозрачные ручьи и пруды, в которых даже на глубине нескольких футов можно сосчитать камешки и разглядеть замешкавшуюся форель. От этого места веяло духом рыцарства, и Павел, склонный к романтизму, обожал его, со всеми его причудливыми тайнами, мрачными подземными ходами, аскетичной строгостью и легким налетом средневековья.

Здесь было удобно проводить и военные маневры, и праздненства, и театральные представления, но «малый двор», постоянно нуждавшийся в деньгах, никогда не мог себе этого позволить.

И все же Павел, ожидая здесь престола, не тратил время зря. Никогда не одобрявший излишней и ненужной роскоши, всегда в душе не согласный с политикой матери, он стремился всем сердцем улучшить жизнь страны, решить проблемы экономики, армии, государственного управления. И, получив престол, он немедленно принялся воплощать в жизнь все реформы, задуманные им за долгие годы гатчинского уединения.

……………………………………………………………………

Перемены начались уже на следующий день.

Утром гвардии было приказано явиться на парад перед Зимним дворцом. Выпавший за ночь глубокий снег таял в утренней оттепели. Офицеры, не привыкшие увязать в снежной жиже под мелким моросящим дождем и мочить дорогой плюмаж и расшитые золотом мундиры, топали три мили от самых казарм до дворца и понимали, что это не есть хорошее предзнаменование для нового царствования. На Дворцовой площади войскам были объявлены новые правила службы: «ни один офицер ни под каким предлогом не имеет права появляться куда бы то ни было иначе, как в мундире; офицерам запрещено ездить в закрытых экипажах, а только верхом или в санях, или в дрожках» и так далее.

При Екатерине-матушке офицер гвардии должен был иметь шесть или четверик лошадей, новомодную карету, много мундиров (каждый стоимостью не менее 120 рублей – огромные деньги!), несколько модных фраков, жилетов, множество шелковых чулок, башмаков, шляп, много слуг, егеря или гусара, «облитого» золотом или серебром. Из-за этих велений государыни гвардия всегда была по уши в долгах.

Вводимый Павлом мундир стоил не более 22 рублей. Шубы и муфты носить запретили вообще (представьте-ка себе офицера в муфте!). Под камзолы предложено было надевать фуфайки, камзолы подбивать мехом и крыть стамедом. Мундиры были широкие и застегивались сверху по пояс. Ими возмущалось все разбалованное офицерство. Но когда Александр Павлович реформировал обруганный павловский мундир, эти же самые «возмущенные» не знали, как и «похвалить» обрезанные по пояс полы и воротники, задевающие за уши.

С модой, впрочем, немного переборщили и при Павле: запретили даже завязки на башмаках, велев носить пряжки, и прически теперь предписывалось зачесывать назад, а не на лоб.

Беспристрастные современники безжалостно отзывались о екатерининской гвардии:

– В России достаточно быть кавалерийским офицером, чтобы не уметь ездить верхом.

Кавалерия была отвратительна. Лошадей плохо кормили и плохо взнуздывали, большинство из них были старыми клячами, изнуренными и беззубыми, видевшими, наверное, еще штурм Измаила. Русские кавалеристы едва могли держаться в седле и не знали, с какой стороны подойти к сабле. Из всех офицеров лишь четверо (!) полковых командиров умели ездить верхом.

В армии процветали вопиющие казнокрадства. При Потемкине умудрились разворовать целый рекрутский набор, причем единственный за несколько лет! Разворованных рекрутов вместе с женами обращали в крепостных. По свидетельству Безбородко, только в 1795 году разными способами из полков растащили 50 000 человек – и это при общей численности армии в 400 000 солдат!

Гвардейская служба представляла собой кукольную комедию. Даже гвардейские секретари были настолько влиятельны, что жаловали кого хотели за деньги. Бывать в казарме для офицеров было дурным тоном. Над «гатчинцами», которые несли службу по-настоящему, смеялись. Конечно, солдаты цесаревича по большинству состояли из малороссов и изяществом манер не отличались, но, обижаемые изнеженными гвардейцами, в долгу не оставались и все отзывы о себе доносили Павлу и его окружению.

В гвардию записывались еще младенцами. В одном только Преображенском полку числилось несколько тысяч унтер-офицеров и сержантов!

Придя к власти, Павел, обожающий военное дело, припомнил все это кому следовало. И начал борьбу с роскошью, негой и ленью гвардейцев.

Он заставил офицеров вставать рано, еще до света быть в мундире, наравне с солдатами ежедневно быть в строю, жить в казарме. Всех «отлучных» гвардейцев он приказал созвать на смотр.

Во всех губерниях и уездах поднялся вой. Дороги забились кибитками с матерями, волокущими своих чадушек на смотр к императору. А недоросли, числившиеся в бумагах гвардейской канцелярии совершеннолетними увальнями, на деле часто еще играли в куклы и сосали леденцы у нянек на коленях. И наблюдая такую картину, читатель, невольно думаешь, что Павлу в уме, чести и справедливости не откажешь. Не каждый монарх смог бы так наказать бессовестных и бесстыдных подданных за обман и злоупотребление.

Стремясь дать армии прочную организацию, какой она уже давно не видела, Павел по примеру западных образцов ввел систему инспекторов, которая в свое время считалась совершенной. Система эта сохранялась и два последующих царствования. Пороки инспекторской системы, впрочем, проявились через некоторое время и вызвали определенное недовольство армейских чинов, но за эти пороки Павел не был ответственен, поскольку автором системы не был.

Но все же стремительный характер Павла и его чрезмерная придирчивость и строгость к военным делам делали гвардейскую службу весьма неприятной. Нередко за ничтожные недосмотры и ошибки в команде офицеры прямо с парада отсылались в другие полки и на большие расстояния. Это случалось так часто, что у гвардейцев вошло в обычай, будучи в карауле, класть за пазуху несколько сотен рублей ассигнациями, чтобы не остаться без денег в случае внезапной ссылки. Саблукову лично пришлось три раза давать взаймы денег своим товарищам, которые забыли принять эту предосторожность. Офицеры из-за этого жили в постоянном страхе и беспокойстве, потому многие совсем оставляли службу и уезжали в поместья, или переходили на гражданскую службу. По этой же причине производство в чины шло очень быстро, особенно для тех, кто имел крепкие нервы. Саблуков нервы имел, а потому продвигался очень скоро, так что из подпоручика конной гвардии, каким он был в 1796 году, в июне 1799 года уже был полковником, миновав все промежуточные ступени. Из 132 офицеров, бывших в Конном полку в 1796 г., всего двое, включая Саблукова, остались в нем до кончины Павла.

В то утро, стоя на Дворцовой, гвардейцы еще не подозревали, насколько велики предстоящие перемены и как круто повернулась жизнь. Они лишь роптали на новый мундир и на ранний смотр.

Великие князья Александр и Константин поспешили явиться к отцу в гатчинских мундирах, напоминая собой старинные портреты прусских офицеров, выскочившие из рамок.

Павел, принимая парад, отдувался и пыхтел от неудовольствия. А потом поехал встречать приближающихся «гатчинцев», которых велел называть «преображенцами». Александр и Константин следовали за ним во главе «Семеновского» и «Измайловского» полков, так же состоящих из «гатчинцев». Эти «полки» были включены в состав одноименных гвардейских полков.

Саблукову удалось достать отрез кирпичного цвета и за день сшить себе виц-мундир квакерского покроя, в котором он сразу же и явился на службу. Оценив исполнительность подпоручика, командование отправило его нести караул. Вот тогда и пригодилось юному офицеру умение изображать пруссаков. На параде он так отличился, что Павел лично подъехал к нему с похвалой и потом в течение дня несколько раз заговаривал с Саблуковым.

Стоя в тот день в карауле, наш герой наслушался и насмотрелся столько, что помнил это всю оставшуюся жизнь.

Императорское семейство металось из комнаты в комнату, рыдания чередовались самодовольными улыбками. Павел, оставив тело матери на оплакивание родни и придворных, спешно уничтожал вместе с графом Безбородко бумаги, касающиеся его рождения и прав на престол. Алексею Орлову было велено вынуть тело Петра III из могилы в Невской лавре и перенести во дворец, положив рядом с телом Екатерины. Неожиданное призвание Орлова имело определенную цель – развеять миф о его виновности в смерти Петра (ведь его не было в комнате во время «геморроидальных колик»).

Происходящее не было фарсом или местью со стороны нелюбимого сына, читатель, как это могло бы показаться на первый взгляд. Надо помнить, что отец Павла намеревался объявить сына незаконнорожденным, а жену Екатерину прелюбодейкой и расторгнуть на основании этого брак, чтобы жениться на своей любовнице Лизке Воронцовой. Павел решил положить конец слухам о своем незаконном рождении, повелев перенести останки непутевого отца в Петропавловский собор и во время похорон обращаясь с Орловым как со своим спасителем от Шлиссельбургских казематов.

В эпоху вступления Павла на престол Петербург был одной из красивейших столиц в Европе. Как по внешнему великолепию, так и по внутреннему убранству, Северная Пальмира затмевала все другие города в глазах иностранцев, бывавших в российской столице. Очарованные русским гостеприимством и радушием, знаменитые европейцы проводили в Петербурге многие месяцы. Но вот свершилась метаморфоза.

После воплощения в жизнь новых распоряжений аскетичного Павла о быте, моде и прочих вещах, в мгновение ока блестящий Петербург преобразился в скучный немецкий городок, заплесневелый и опутанный паутиной тоски и серости. Агенты тайной полиции шныряли по всем закоулкам, забивая тюрьмы и гауптвахты недовольными. Арест стал не исключительной мерой, а чем-то обыденным. Применяли его ко всем подряд, не исключая и женщин. Саблуков тоже не избежал ареста – всего один раз, вместе другими девятью полковниками, за что – неизвестно. Но был он рад, что этот первый раз оказался и последним.

Павла обвиняли в подражании Фридриху – и отчасти это было так. Ему нравилась прусская дисциплина, форма, посадка на лошадях. Но он не разделял взглядов Фридриха и его упорного безбожия.

В своем стремлении улучшить жизнь страны и решить проблемы экономики Павел перегнул палку со свойственной ему горячностью. Впрочем, винить его одного в деспотизме не стоит. Вокруг любого лица, облеченного высшей властью, всегда находятся доброходы, готовые зайти дальше, чем требуется, и во всем ищущие подвох. Далеко за примерами ходить не надо. Живы еще в людской памяти сталинские лагеря и психбольницы времен застоя для инакомыслящих.

Преобразования Павла не были импульсивны. Еще в Гатчине Павел много времени уделял разработке будущих реформ по сбережению лесов, предохранению построек от пожаров, даже торговле с Америкой. Не было, наверное, ни одного более-менее важного аспекта государственного управления, который не захватил бы его внимания. Именно при Павле было, например, учреждено первое высшее медицинское училище, позже преобразованное в военно-медицинскую академию. При нем была создана российско-американская компания. Борьба с инфляцией у него свелась к огромному костру перед Зимним дворцом, который уничтожил пять с лишним миллионов обесценившихся ассигнаций, и переплавке пудов дворцовых серебряных сервизов в монету. Сенаторы срочно разгребали тысячи нерассмотренных дел, копившихся годами. Для уменьшения цен на хлеб и соль открыли для продажи казенные запасные магазины.

Мероприятия Павла были направлены против глубоких язв и злоупотреблений в государстве. За четыре года своего правления он успел в этом необыкновенно много, в значительной мере исцелив империю и особенно армию, сократив роскошь, облегчив тяготы народа, улучшив правосудие, упорядочив финансы.

В его реформах были и недочеты, иногда фатальные. Например, муштра и бюрократия. Или пудра и пукли, вызывавшие головную боль и ставшие клеймом всего царствования. И штиблеты, которые Суворов прозвал «гной ногам». Или цензура, запретившая ввозить все подряд, помеченное изданием Французской республики. Но можно с уверенностью говорить, что многие из его преобразований стали частью жизни Российской империи на десятилетия вперед. Уже за первый год правления Павла народ получил большее облегчение, чем за все годы царствования его матери. Солдаты, освобожденные от произвола командиров, почувствовали себя, наконец, на «государевой службе».

Спустя несколько дней после вступления Павла на престол во дворце было устроено окно, в которое всякий мог опустить свое прошение на имя императора. Оно помещалось в первом этаже, и ключ от комнаты, где было это окно, император хранил у себя. Каждое утро в 7 часов Павел лично отправлялся в эту комнату, собирал прошения, собственноручно их помечал и прочитывал или ему вслух читал кто-то из статс-секретарей. Резолюции или ответы на эти прошения всегда были написаны Павлом лично или скреплены его подписью и затем публиковались в газетах для объявления просителю. Это все делалось быстро, без замедления. Бывали случаи, когда просителю предлагалось обратиться в суд или иное ведомство, а затем известить его величество о результате этого обращения.

Таким путем обнаруживались многие злоупотребления, и в этих случаях Павел был непреклонен. Никакие личные или сословные соображения не могли спасти виновного от наказания. Иногда Павел действовал даже слишком быстро, не предоставляя наказания закону, который карал бы строже, чем сам император. И потому монарх не подвергался бы тем нареканиям, которые влечет личная расправа.

Попался как-то за лихоимство князь Сибирский, сенатор и генерал-лейтенант. Преступление его обнаружилось через прошение, брошенное в описанное уже окно дворца. Князя судили, разжаловали и сослали пожизненно в Сибирь к великому ужасу его многочисленных знатных родственников. Зато общество в целом осталось довольно сим публичным актом справедливости.

Впрочем, Павел, не подозревая двоедушия недовольных и видя лишь их лицемерные улыбки, говорил:

– Я всегда готов и рад доставить законный суд и полное удовлетворение всякому, кто считал бы себя обойденным или обиженным. Я не боюсь быть несправедливым.

Аристократия тщательно скрывала свое недовольство. Но иногда это чувство прорывалось наружу. Во время коронации в Москве Павел не мог этого не заметить. Дворянство встречало монарха холодно и недоброжелательно, что император, впрочем, объяснил нравственной испорченностью и «якобинскими наклонностями». Он роздал тысячи государственных крестьян важнейшим сановникам государства и всем «гатчинцам», которые сделались богачами. Но в благодарность услышал лишь упреки в неразумной трате. В ответ он заметил:

– Крестьяне гораздо счастливее под управлением частных владельцев, чем тех лиц, которые назначаются для заведывания государственным имуществом.

Крестьяне были полностью согласны с императором. Когда отцу Саблукова было, вместе с другими, пожаловано имение с пятьюстами душ в Тамбовской губернии, депутация от крестьян выразила новому барину полное свое удовольствие от такой царской милости.

Народ, далекий от дворцовых интриг, искренне радовался реформам нового царя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.