Казанский альманах 2020. Лунный камень
Составитель Ахат Мушинский

время собирать камни…

© Татарское книжное издательство, 2020

© Мушинский А. Х., сост., 2020

Иллюстрации: M. Akhat

* * *

Булат Окуджава
До свидания, мальчики

Ах, война, что ж ты сделала, подлая:
Стали тихими наши дворы,
Наши мальчики головы подняли —
Повзрослели они до поры,
На пороге едва помаячили
И ушли, за солдатом – солдат…
До свидания, мальчики!
Мальчики,
Постарайтесь вернуться назад.
Нет, не прячьтесь вы, будьте высокими,
Не жалейте ни пуль, ни гранат,
И себя не щадите вы,
И всё-таки
Постарайтесь вернуться назад.
Ах, война, что ж ты, подлая, сделала:
Вместо свадеб – разлуки и дым,
Наши девочки платьица белые
Раздарили сестрёнкам своим.
Сапоги – ну куда от них денешься?
Да зелёные крылья погон…
Вы наплюйте на сплетников, девочки.
Мы сведём с ними счёты потом.
Пусть болтают, что верить вам не во что,
Что идёте войной наугад…
До свидания, девочки!
Девочки,
Постарайтесь вернуться назад.

Подари мне лунный камень

Мало кто в нашей стране не знает этой строчки, вынесенной в заголовок, – разве что совсем юн и никогда не слышал песни Аркадия Островского на стихи Инны Кашежевой:

Отыщи мне лунный камень,
Сто преград преодолев,
За горами, за веками,
В древних кладах королев.

Отыщи мне лунный камень,
Талисман моей любви,
Под Землёй, за облаками,
На Луне, в любой дали.

Что приносит он несчастье —
Лгут! Счастливый камень он.
Раздели Луну на части
Между всеми, кто влюблён.

Отломи кусочек крайний
Самой грустной из планет…
Подари мне лунный камень,
Подари мне лунный свет.

Её, иногда чуть меняя текст сообразно собственным предпочтениям, пели многие. Кто всерьёз – как Майя Кристалинская или Эдуард Хиль, кто нарочито манерно, иронизируя по поводу старого песенного формата, – как Лайма Вайкуле. Но и в том, и в другом случае это была песня о Любви и Мечте. Которые как нельзя лучше олицетворял для авторов и исполнителей лунный камень – он же адуляр, лабрадор, таусин, селенит, павлиний глаз, гиперборейская радуга.

Греки в древности именовали его афроселеном в честь богинь Афродиты и Селены. Римляне считали, что богиню Диану можно увидеть в каждом лунном камне. В Индии почитали его как символ третьего глаза и верили, что сделанное из него украшение отгоняет болезни. В Азии говорили, что это луч лунного света, наполненный положительной энергией. В арабских странах лунный камень являлся символом плодородия. А европейцы в средние века глядели в него с целью вызвать духов или вещие сны.

Основным родовым признаком этого минерала всегда считалась «иризация», то есть радужные цветовые переливы на поверхности.

Первое из вышеупомянутого перечня имён незаурядный полевой шпат приобрёл благодаря горам Адула в Швейцарии. Именно там в XVIII веке кому-то встретился весьма любопытный по внешним характеристикам камень. Впрочем, за первенство в открытии может поспорить и канадский полуостров Лабрадор, где самоцвет был найден в 1770 году. Существует также легенда, что лунный камень подарен землянам жителями Гипербореи – потомками богов, мифическим северным народом, когда-то обитавшим на нашей планете.

Вскоре адуляры-лабрадоры были – в процессе сооружения дороги из Санкт-Петербурга в Петергоф – обнаружены в Российской империи. Камень быстро набрал известность среди знати. Из-за расцветки его поначалу называли «таусином» («тауси» в переводе с персидского – «павлин»). Затем на земле сегодняшней Украины были разведаны его солидные залежи; в результате переизбытка минерал тогда упал в цене и даже использовался некоторое время для облицовки.

Месторождения лунного камня есть во многих уголках земного шара: в Шри-Ланке, Австралии, Бирме, Бразилии, Индии, на Мадагаскаре, в Танзании, в американских штатах Пенсильвания и Виргиния, в Финляндии, Норвегии… В России – в Карелии и на Кольском полуострове, на Южном Урале и в Прибайкалье – добывают самоцветы с голубой, перламутровой и серебристой иризацией.

Адуляр нередко подделывают, применяя, как правило, мутное стекло и пластмассу. Однако определить подлинный самоцвет вполне можно:

• в отличие от имитации настоящий лунный камень прозрачен или полупрозрачен;

• иризация (цветовой блик, обычно голубого, серебристо-белого или красного цвета) не должна присутствовать на всей поверхности – только в некоторых местах;

• структура камня такова, что иризация видна лишь под углом зрения примерно 10–15 градусов. Если вы наклоняете его в разные стороны и отсветы остаются неизменными – перед вами подделка;

• истинный селенит от нахождения в руках нагревается дольше, а на ощупь похож на шёлк;

• и, наконец, в воде цвет натурального камня становится ярким и насыщенным.

Известный французский ювелир прошлого века Рене Лалик, чьи изделия сейчас находятся главным образом в музеях и частных коллекциях, во всех своих работах использовал лунный камень. И, конечно, в настоящее время изделия с самоцветом также пользуются большой популярностью. Цена на них зависит от цвета, размера и прозрачности камня.

Говорят, что эти украшения не только красивы, но и обладают мистическими свойствами: улучшают интуицию, помогают человеку справиться с эмоциями, снять напряжение, избавиться от гнева, пробудить воображение, вдохновение. А вот предполагаемые лечебные свойства: минерал снимает усталость и стресс, усиливает либидо, лечит гормональный дисбаланс у женщин, бесплодие, патологии почек, печени и желчевыводящих путей, не говоря уже об элементарной простуде.

В заключение – несколько любопытных фактов.

• В знаменитом классическом детективе Уилки Коллинза «Лунный камень» речь идёт вовсе не о селените, а о жёлтом алмазе.

• В поэтическом цикле Даниила Андреева «Лунные камни» каждое стихотворение-«камень» представляет собой как бы драгоценное подношение автора его возлюбленной; таким образом, понятие «лунный камень» здесь становится романтическим сравнением.

• Сходная метафора иногда используется литературными критиками для образной характеристики творчества своеобразного писателя – например, автора «Улисса», великого ирландца Джеймса Джойса, – как обозначение предельной таинственности объекта.

• Лунный камень упоминается в одном из романов Алана Фревина Джонса из серии книг «Талисман» («Тайна священной горы») и в фэнтезийных романах Лизы Джейн Смит «Дневники вампира».

• В серии приключенческих книг Эрин Хантер «Коты-воители» описывается некая местность под названием Материнский Исток, где находится мистический, священный Лунный Камень.

• Адуляр является важным сюжетным элементом известного мультипликационного фильма «Феи: Потерянное сокровище»…

Мимо лунного камня не могла пройти русская поэзия Серебряного века – например, в лице Константина Бальмонта:

Лунный камень, тихий пламень, тихий пламень, не простой.
То прозрачный, то туманный, сребротканый, золотой.
То скользящий, словно в чаще луч-фонарик светляка,
То грозящий, словно в чаще ждёт колдун исподтишка.

То как тайна Океана, что седой, бессмертно-юн,
То как ранний свет тумана, то как звоны дальних струн.
То как раковина Моря, что как будто бы горит,
А как будто не для глаза, а для слуха говорит.

То как змейный свет опала, то как сказка жемчугов,
Как церковный звук хорала в час спасенья от врагов.
То как верба в ночь ущерба, или в первый миг серпа,
Лунный камень, струнный пламень, от тебя в тайник тропа.

И наконец под знаком лунного камня вы, дорогой читатель, держите в руках этот выпуск «Казанского альманаха».

Борис Вайнер
Родники. Переводы из татарской поэзии

Посвящается 100-летию образования Татарской АССР

Известный казанский поэт, Заслуженный деятель искусств РТ Борис Вайнер много лет переводит с татарского стихи для детей. Но его перу принадлежит и немало переложений на русский язык поэтических произведений, адресованных взрослым, – как лирических и драматических, так и написанных с улыбкой.

Свою подборку переводчик посвятил 100-летию образования ТАССР.

Габдулла Тукай
Бабай

Он прожил много дней, он нажил сто друзей,
Он не открыл ещё пред немощью дверей,
Осталась до сих пор улыбка молодой,
И с губ его слова струятся, как ручей.

Но шепчет седина о грустном рубеже,
И говорят глаза, что грустно на душе:
Он столько повидал, нашёл и потерял,
И стольких из друзей на свете нет уже…

Гумер Баширов
Родник – звезда

Родник – звезда, и семь её лучей
Потоки серебристые струят.
Звенит ручей, и птица меж ветвей,
И всё ж душа печалится моя.

В родник прозрачный опущу кольцо,
Чтоб увидали звёзды с высоты,
Чтоб озарилось милое лицо,
Когда кольцо на дне заметишь ты.

Ручей легко наполнит до краёв
Простой кувшин хрустальною водой.
Не на минуту к нам зашла любовь —
Навеки полюбили мы с тобой.

На берегу волнуется тальник —
По лесу бродит лёгкий ветерок.
Вам оставаться и хранить родник,
А нам идти, и путь у нас далёк.

Гариф Ахунов
Родному краю

О край мой! Беде вопреки
И доле сиротской назло,
Как прежде Апуша, меня
Твоё согревало тепло.

Написано мне на роду
В родные стремиться места —
Пока не закрылись глаза,
Пока не умолкли уста.

До Арска дорога ровна —
Надёжней не знаю дорог…
С годами и наши дела
Вернутся туда, где исток.

Разиль Валеев
«Всегда поэты сыщутся меж нами…»

Всегда поэты сыщутся меж нами,
Покуда есть на свете жизнь и смерть.
Но с юных уст слова слетают сами,
А если сед – попробуй песню спеть,

Помчись попробуй снова за мечтою
Под грузом тяжким каравана лет;
И всё ж спеши, не медли нажитое
Раздать идущим за тобою вслед.

С небес высоких льётся свет Тукая,
Туфана свет… Что рядом с ними твой?..
Судьба моя так схожа с облаками,
Где лишь порою блещет луч сквозной.

Я был влюблён в весеннее кипенье
И в миражи у лета в вышине.
Те, кто любви изведал притяженье,
Не позабудут, верно, обо мне;

Уйду я – и над озером Лебяжьим
Взойдёт, как дымка, ласковая грусть…
И, может быть, издалека однажды
Я лебедем к воде его вернусь.

Харрас Аюпов
«Осенних листьев запах от земли…»

Осенних листьев запах от земли,
Привычный вкус прощанья и прощенья,
И стаи птичьи в голубой дали —
В небесную дорогу приглашенье.

Летят они от сёл и городов,
Перекликаясь – или окликая
Не всякого, кто слышит этот зов,
А только тех, в ком сердце замирает.

Вползает вечер, как туман стелясь, —
Мечты мои туманны оттого ли?
Я со скалы готов в поток упасть
Души девичьей, будто из неволи

Спастись. Но ничему доверья нет
У нас, в земной обители тревожной…
Куда бежать и где искать ответ:
Как сделать невозможное возможным?

Фанис Яруллин
Ключ

Не льётся песня из груди —
Ключом бурливым бьёт.
И день и ночь к его воде
Торопится народ.

Гурьбою девушки родник
Певучий навестят,
Наполнят вёдра до краёв
И жажду утолят.

Усталый путник припадёт,
И чистому ручью
Доверить сможет тайну он
Заветную свою.

Над ним влюблённая душа
Раскроется, легка,
И в сердце юное войдёт
Кипенье родника.

Старик молитву здесь прочтёт,
Монетку бросит он…
Ты слышишь в пении ключа
Чулпы негромкий звон?

Марсель Галиев
С реки

Я помню: мама с берега домой
Идёт с гусиным пёрышком в руках
И, словно снег, пушинок тёплый рой
Кружит над ней, лежит на волосах.

Как много лет ей наш родник знаком,
Как много раз по тропкам старым шла.
Наверно, грусть о времени былом
Её сюда, на берег, привела.

А кони мчатся по лугам окрест,
Меня с собою в детство унося.
Но не узнать уже родимых мест
И не вернуть родные голоса…

Я помню: мама с берега домой
Идёт с гусиным пёрышком в руках
И, словно снег, пушинок тёплый рой
Кружит над ней, лежит на волосах.

Равиль Файзуллин
Два цветка

Как солнце, саранка сияет весь день,
К закату, устав, закрывает ресницы,
И снятся ей звёзды в ночной высоте,
И месяц рогатый ей снится.

А рядом не спит незабудка всю ночь
И смотрит, и смотрит бессонно,
Как тьма час за часом уносится прочь
И звёзды скользят с небосклона.

Шаукат Галиев
«Хорошую девушку с ласковым взглядом…»

Хорошую девушку с ласковым взглядом
Привёл я домой, собираясь жениться;
Отец говорит – да, невеста что надо,
А мать говорит – никуда не годится!

Я новую девушку с ласковым взглядом
Домой привожу, собираясь жениться;
Отец говорит – да, невеста что надо,
И мать говорит – да, невеста что надо,
Сестра говорит – никуда не годится!

Ещё одну девушку с ласковым взглядом
Семье представляю, надумав жениться;
Отец говорит – да, невеста что надо,
И мать говорит – да, невеста что надо,
Сестра говорит – да, невеста что надо.
А брат говорит – никуда не годится!

Невесту свою обещали мне сваты —
И вот наконец подыскали девицу;
Отец говорит – да, невеста что надо,
И мать говорит – да, невеста что надо,
И брат, и сестра – да, невеста что надо…
А я поглядел – никуда не годится!..

Вот так я, братишки, раздумал жениться.

Клара Булатова
Ивы

О чём вы, ивы милые,
Над Заем всё гадаете?
Зачем над речкой тихою
Косицы распускаете?
О чём спросить хотите вы,
Плакучие, печальные?
Зачем свой гребень бросили
Вы в глубину зеркальную?

Ах, ивы, ивы милые,
Зачем с судьбой играете?
Зачем влюблённым скорую
Разлуку предвещаете?
И сами вы не знаете,
Красавицы прибрежные,
И сами вы не знаете,
Мои подружки нежные…

Лена Шакирзян
За водой

Я за водой спустилась к роднику.
Но где же он? Неужто замолчал?
Здесь только грусть бежит по желобку,
Здесь тополя укутаны в печаль.

И некуда глядеться небесам,
И вёдер, что дорогой песню пели,
Весёлые умолкли голоса,
И коромысла краски побледнели.

Я по горам ищу родник другой —
Как без воды домой мне возвращаться?
По вёдрам, полным влаги ключевой,
Уже успели плечи стосковаться.

Или на ключ такой я набреду,
Чтоб жажду мог любую утолить,
Иль песню я волшебную найду,
Чтоб мой родник сумел заговорить.

Эхо Великой Отечественной. 75

Ксения Васильева
Горыныч

Родилась (1988) в Казани. Окончила среднюю школу № 65, затем – Казанский институт экономики, управления и права по специальности маркетолог. Работает консультантом в сфере коммуникаций. Увлекается литературой. Ксения – большой почитатель (в смысле – читатель) «Казанского альманаха». Особенно ей нравятся прозаические произведения. Пробует перо и сама. Этот рассказ – первый её литературный опыт, опубликованный в печати.

* * *

В доме Хасана этот старик поселился зимой и сразу получил прозвище «Горыныч». Был он высоким, худым и сутулым, носил кургузое тёмно-зелёное пальто, давно потерявшее первоначальный цвет. Из порыжевшего мутонового воротника торчала длинная шея, запахнутая в клетчатый шарф. Шея силилась выбраться из шерстяного плена, вытягивалась и клонилась вперёд, будто дед что-то высматривал, выискивал под ногами. Его узкое, щетинистое, горбоносое лицо ещё больше сплющивала драповая шапка-пилотка. Ну, чисто Змей Горыныч! Сходство дополняла застывшая в уголке тонкого рта папироса, извергавшая порой облака нестерпимо вонючего дыма, который сопровождал Горыныча во время его шествия через двор.

Пацаны с первых дней невзлюбили нового жильца, неприглядный ли вид стал тому причиной или какие другие обстоятельства, они и сами не знали. Вроде бы старик ничего худого не делал, но дразнить и преследовать его стало делом обыденным. Хасан здесь преуспел. Это он сравнил соседа со Змеем Горынычем и дал меткое прозвище, одобрительно принятое дружками, а потому больше других усердствовал в нападках. Они выглядели в глазах мальчишек вполне безобидными. Подумаешь, покричат деду дразнилки, поскачут вслед, слегка припадая на одну ногу и вытягивая головы, как гуси. Когда же Горыныч принимался отвечать сиплым голосом, они кидались врассыпную и уже из укрытия подразнивали его высунутым языком, потешаясь над бессильными попытками поймать хоть одного из них.

И в этот воскресный день всё начиналось, как обычно. С утра они погоняли шайбу во дворе, потом взялись строить снежную крепость. Сугробы за ночь заметно выросли, и липкого кристально-чистого материала, сверкавшего на солнце тысячью звёздочек, оказалось предостаточно. Старик появился на крыльце своего подъезда, как обычно, к обеду, видимо, собрался за продуктами. В руках его болталась неизменная авоська, а изо рта торчала привычная папироса.

– Пацаны! – завопил Хасанов дружок Мишка. – Глядите, Горыныч!

В Хасане в момент пробудился боевой дух. Только в этот раз он решил не бежать за соседом, подначивая его обидными словечками и посмеиваясь над ответным хриплым ворчанием. Новое развлечение придумалось мгновенно. Крепость была почти достроена, и Хасан скомандовал:

– Готовь снежки! Защитим нашу цитадель от Горыныча!

Старик на крепость и её защитников нападать не собирался, но кто бы стал разбираться в его помыслах. Воинство, загоревшееся идеей забавной игры, кинулось лепить снежки. В Горыныча они полетели вслед за дружной командой: «Пли!» Половина из снарядов долетели до цели, попав в спину соседа. Тот обернулся и погрозил костлявым указательным пальцем, раззадорив мальчишек ещё больше. Хасан схватил очередной ком снега, торопливо смял его, превратив в плотный увесистый кругляш, и, размахнувшись, швырнул в Змея. Снежок попал прямиком в глаз не вовремя обернувшемуся Горынычу. Старик схватился за лицо, согнулся и как-то неловко расставил локти по сторонам.

– Ух, ты! Здорово! – пихнул Хасана в бок Мишка.

– Снайпер! – похвалили и другие.

Хасан криво улыбнулся, ему бы порадоваться, но на душе словно кошки заскребли. Незаметно для мальчишек он проводил соседа взглядом. Тот побрёл дальше, отирая лицо большим носовым платком и прижимая его к глазу. В груди Хасана как-то неприятно защемило, он и сам не знал, куда делись прежние ухарство и весёлый запал. Внимание дружков переключилось уже на другое занятное дело – обстрел наглого дворового кота Пирата, охотившегося за голубями. Но Хасан от игры отстранился. Он ещё некоторое время старательно укреплял угол крепости, хотя мысли витали далеко, пока Мишка не толкнул его:

– Смотри, Горыныч назад топает.

Старик нёс полную авоську с бумажными кульками и половинкой ржаного хлеба, время от времени утирая платком зашибленный Хасаном глаз. Пацаны взглянули на своего предводителя, ожидая дальнейших команд, но старик до линии огня не добрался, неожиданно свернул к подъезду Хасана и вошёл в него. Мишка охнул:

– Жаловаться пошёл!

Этой фразой он напугал друга не на шутку. Не зря томили его предчувствия, разве дед простит такое, так просто спустит им многодневные издевательства, а теперь и подбитый глаз? Колючим ледяным снежком он мог старика и зрения лишить. Мать у Хасана строгая, задаст сыну, бесполезно оправдываться. Хасан уже представил себе, что его ожидает дома. Для подобных дел имелся тяжёлый солдатский ремень с железной бляхой и потускневшей звездой на ней. Ремень остался от отца, которого семья схоронила несколько лет назад. Главы семьи не стало, а его ремень продолжал висеть на вбитом в стену гвозде как неизменное орудие наказания.

– А может, к кому другому? – стремясь успокоить переменившегося в лице вожака, предположил Мишка.

Но всем было без слов понятно, что в подъезде Хасана из их компании проживал только он. И именно Хасан залепил старику снежком в глаз, а потому жаловаться Горыныч мог только на него. В рядах бойцов воцарилось молчание, а потом уныние, вслед за которым мальчишки один за другим, еле слышно прощаясь, разошлись по домам. Побрёл и Хасан, загребая валенками снег. Не помнил, как на свой второй этаж поднялся.

Дверь открыла сестрёнка и взглянула на него, как показалось мальчику, осуждающе. Мать сидела на стуле и штопала носки. Хасан бросил осторожный взгляд на стену – ремень висел на гвозде и не думал покидать своё постоянное место.

– Иди поешь, – произнесла мать, не поднимая головы. – Суп на плите. Целыми днями на улице, никакого сладу с тобой!..

«Сейчас начнётся, – подумал Хасан, скидывая пальтишко. – Заведёт про соседа, станет упрекать, заплачет…»

Слёзы матери мальчик не выносил, лучше уж ремень… Хотя ремень – он так, больше для острастки. А от маминых слёз становилось так больно, что, думалось порой, грудь разорвёт на части.

Но она продолжала спокойно штопать носки, сестрёнка возилась в углу с куклой, укладывая её спать на старый, обитый железными полосами сундук, а из кухни тянуло аппетитным ароматом куриного супа. Голод переселил всё на свете, Хасан устроился за столом на сколоченном ещё отцом табурете, и тарелка опустела в три счёта.

Но к кому мог пойти Горыныч в их подъезде? И что, если он всё же лишился глаза?!

Хасану стало плохо. Он отказался от чая, налитого сестрёнкой в любимую чашку с блюдцем, и, как был в одежде, повалился в постель.

– Не заболел ли, улым[1]? – встревожилась мать.

Он пробормотал что-то в ответ и провалился в бездну сна, где Горыныч с перевязанным по-разбойничьи глазом принялся гоняться за ним. Вдруг повязка спала с лица старика, и Хасан увидел вместо глаза зияющую пустоту. Мальчик закричал от ужаса и проснулся.

– Плохой сон приснился, сынок? – Тёплая рука матери убрала с его влажного лба непослушную чёлку. – Пойди умойся, скажи воде, пусть заберёт всё нехорошее.

Не тут-то было. Ни холодная вода, ни горячий чай, ни ещё вчера интересная книжка – ничто не могло вернуть его в обычное состояние.

Неделя тянулась непривычно долго. Это и потому, что Хасан отказывался появляться на улице. В школу он, конечно, ходил, но после во двор ни ногой, как не зазывали его дружки-товарищи.

К середине второй недели нежданно нагрянула весна. Она пришла по календарю ровно с первым днём марта, но людям, привыкшим к снежным завалам и морозам, побежавшие ручьи казались радостным чудом. В школе начали готовиться к грядущему празднованию Дня Победы, как-никак наступала 25-я годовщина. В школу стали приходить ветераны, увешанные орденами и медалями. Мальчишкам было интересно разбираться в их наградах. У этого орден Красной Звезды, а у того Боевого Красного Знамени…

Постепенно Хасан стал забывать о случившемся, тяжёлое воспоминание поблёкло и редко напоминало о себе. Он снова превратился в весёлого озорного мальчишку, заводилу и неистощимого выдумщика. Опасался только встреч с соседом-стариком, но тот на улице как-то не показывался. Зато в доме, прямо в их подъезде, только этажом выше, поселился одноклассник Хасана – Сашка Макаров, дед которого оказался настоящим генералом.

Когда генерал Макаров в светлом кителе с орденскими планками на груди пришёл к ним на классный час, у Хасана дух перехватило. Генерал был невысокого роста, но голос у него – о-го-го! – по-настоящему генеральский – густой, с грудным металлическим рокотом. Однако говорил он не очень интересно, как по учебнику истории, пока не коснулся темы армейской разведки и конкретно одного разведчика по фамилии Булатов.

– У него и позывной был «Булат» – сказал генерал. – Он целую армию, можно сказать, от погибели спас. Я его недавно в клубе ветеранов войны разыскал. Я же не здешний, пригласили на преподавательскую работу. А разведчик наш, – улыбнулся гость, – и после войны остался разведчиком – хорошую квартиру для нашей семьи разведал. Теперь мы тут совсем рядом живём. Не так ли, Саша?

Сашка, сидевший за второй партой у окна, довольно закивал головой:

– Так, так…

– А что, ребята, давайте я с ним, нашим разведчиком, приду на следующей неделе. И мы продолжим разговор.

Генерал своим предложением заинтриговал ребят. Они всю неделю строили предположения о неведомом герое-разведчике. Каким только бравым ветераном ни представал легендарный Булат в мыслях Хасана – то в солдатской гимнастёрке цвета хаки, то в офицерском мундире, увешанном звёздами и орденами, то в строгом костюме со скромными орденскими планками на груди, но зато с весёлой улыбкой в чапаевских усах.

Атмосфера накалилась до предела, все активно готовились к встрече героев. Ребята купили цветы, приготовили подарки – поделки и рисунки на военные темы.

В классе в назначенный день было не протолкнуться. Пришли ребята и из других классов. Мишка толкнул в бок зазевавшегося Хасана. Он повернул голову и обомлел. У распахнутой двери рядом с классной руководительницей и генералом Макаровым стоял Горыныч. На нём был серый пиджак довоенного покроя с орденскими планками, в значении которых Хасан, к сожалению, не шибко разбирался. Голова Горыныча из-за частокола седых волос тоже казалась серой. Но гордая выправка, молодецкая подтянутость сразу выдавали в нём военного человека, фронтовика, немало повидавшего на своём боевом пути. И ростом он был почти на голову выше генерала. А где его привычная щетина? Выбрит, как молодожён перед свадьбой! Неужели это тот самый Горыныч, тот самый сутулый старик в полинявшем пальто с мутоновым воротником, которого они дразнили всю зиму, а недавно обстреляли снежками?!

Генерал своим рокочущим голосом представил гостя:

– Подполковник Альберт Каримович Булатов, фронтовик-разведчик, тогда ещё капитан, известный командованию по подпольной кличке «Булат». А вы знаете, что означает слово «булат»? Это сталь высокой прочности, из которой в старину клинки ковали.

Хасан сквозь землю готов был провалиться. Уши его вспыхнули, вскоре и всё лицо сделалось пунцовым. Взгляд блуждал по классу – то на Горыныче остановится, то на букете красных гвоздик, который он должен был вручить фронтовику-разведчику. Рассказы ветеранов он почти не слышал, и учительнице пришлось потрясти его за рукав, напомнив, что пора вручать цветы. Одноклассница Эльвира уже вручила букетик генералу, многие уже передали свои поделки гостям, а он всё тормозил.

Наконец Хасан встал из-за парты и шагнул навстречу своему позору. Еле дотащился до доски, у которой гости принимали подарки. В этот момент ему хотелось сделаться невидимкой или неузнаваемой маской. Он поднял глаза на Горыныча и увидел лучившееся улыбкой лицо. «И вовсе не похож он на Змея», – подумал Хасан.

Сабельно возвышавшийся над всеми в классе фронтовик с интересом посмотрел на мальчика с красными гвоздиками. Узнал ли своего обидчика армейский разведчик, уцелевший от фашистских пуль, но словивший снежный снаряд в мирное время, было не понятно. Хасан безмолвно протянул именитому гостю букет. Подполковник Булатов принял цветы, крепко пожал дарителю руку и многозначительно подмигнул – тем самым глазом, в который прямой наводкой попал недавно дворовый стрелок. Мир перевернулся в глазах мальчишки вверх тормашками. Хасан промямлил что-то невнятное и метнулся вон из класса…

Ольга Ефимова
Неистовый Тёмин
(очерк)

Виктор Тёмин. 1945

Они создавали фотолетопись нашей страны в годы Великой Отечественной войны. Они оказывались в числе первых с теми, кто освобождал осаждённые города, брал приступом извергавшиеся смертоносным огнём крепости и здания. В землянках, на полях сражения, на бортах самолётов и танков – повсюду они были со своими боевыми соратниками «фэдом» или «лейкой». Это военные фотокорреспонденты, чей подвиг мог кому-то казаться не столь заметным, незначительным, а ведь ради единственного снимка они порой отдавали свою жизнь. Сегодня мы можем видеть историю их глазами, знаменитые события и героев войны, благодаря их фотографиям…

Виктор Антонович Тёмин (1908–1987) – легендарный военный фотокорреспондент, первым сфотографировавший Знамя Победы над Рейхстагом. Уникальный снимок был напечатан уже на другой день, 2 мая 1945 года, в газете «Правда», а затем широко опубликован газетами и журналами десятка стран мира.

А начинал свою журналистскую карьеру Виктор Тёмин в Казани, в газете «Известия ТатЦИКа» в 1922 году. Для подростка, родившегося в семье священнослужителя в Царёвококшайске (ныне Йошкар-Ола), увлечение фотографией казалось странным и нелогичным, но именно оно стало любовью всей его жизни.

Знамя Победы над Рейхстагом

Свой первый снимок Тёмин сделал в Мензелинске, когда ещё учился в школе. Так и пошёл он по жизни с фотоаппаратом в руках. В 1929 году Виктор получил задание от газеты «Красная Татария» («Известия ТатЦИКа» переименовали в «Красную Татарию») сфотографировать самого Максима Горького, который по приезде в любимую Казань посетил и редакцию газеты. Желая поддержать увлечённого своим делом молодого человека, знаменитый Буревестник подарил ему «лейку», немецкий портативный фотоаппарат Leicа. С ним Тёмин не расставался долгие годы. И уже по заданию московской газеты «Правда» его объектив запечатлел и знаменитых папанинцев, и военный конфликт на озере Хасан и реке Халхин-Гол, и финскую войну.

В 1941 году Виктор Тёмин ушёл на фронт сразу после объявления войны и прошёл её до самого победного конца, до Нюрнбергского процесса. И воевал он, как всегда, со своей неразлучной «лейкой», сделав сотни фотографий, остановив мгновения выдающихся событий. Но самой известной его работой считается снимок «Знамя Победы над Рейхстагом».

История, связанная с этим снимком, увлекательна, поразительна и разноречива. Во многих источниках её трактуют по-своему, и, пожалуй, это свойство неординарного происшествия обрастать домыслами и становиться легендой ещё при жизни героя. А мы изложим версию, рассказанную самим Виктором Антоновичем, хотя, по словам писателя Юрия Гладкова, бравшего у него интервью, наш герой был скуп на подробности и больше за него говорили его жена и дочь.

Вот как это происходило по их общему рассказу. В Берлин капитан Тёмин ворвался на танке Т-34. Экипаж вынужден был взять настырного фотокора, который воспользовался вещью почти магической – пропуском за личной подписью Сталина.

Ответчики при вынесении приговора на Нюрнбергском процессе

Надо заметить, что Виктор Антонович, получивший у коллег прозвище «Неистовый Витя», беззастенчиво пользовался этой волшебной бумагой, чтобы оказываться в самых горячих точках фронта. Уличные бои в Берлине он снимал в числе первых, но и на том не унялся. Все ждали долгожданного известия о водружении Знамени Победы над Рейхстагом. Сообщение пришло ночью 30 апреля, когда снять символ Победы не было никакой возможности. И с рассветом 1 мая капитан Тёмин бросился на аэродром и завладел личным самолётом маршала Жукова По-2, уломав лётчика – младшего лейтенанта Ивана Вештака (по некоторым сведениям, Ветшака) посредством всё того же магического пропуска. Впрочем, азарт и желание увидеть наше знамя на Рейхстаге овладело на тот момент обоими – и фотокором, и лётчиком.

Увы, при подлёте к Рейхстагу их ждало разочарование, из-за множественных пожаров и беспрерывной стрельбы дым застилал почти всё огромное здание. Самолёт дрожал от близких разрывов снарядов и едва смог сделать круг на значительном расстоянии от купола. Тёмину удалось щёлкнуть «лейкой» лишь три раза, а с земли уже доносился яростный приказ: «Немедленно возвращайтесь! Трибунал!» Тёмина с Вештаком после посадки самолёта сразу арестовали. Фотокор едва успел передать авиатехнику кассету с запиской, кому её переслать.

Тёмин (слева) с коллегами – военными корреспондентами

Кем в этом случае плёнка была оперативно доставлена в Москву, Виктор Антонович так и не поведал Гладкову. Но существует ещё одна, вполне правдоподобная версия о доставке материала в редакцию «Правды», рассказанная самим Неистовым Витей. И вот что писал по этому поводу журнал «Международная жизнь»: «Выбраться из Берлина было очень сложно, предстояла пересадка на ночной бомбардировщик в Польше. Но случилось непредвиденное. Чтобы не терять времени на посадку и новый взлёт, Тёмин по рации стал запрашивать разрешение на прямой полёт до Москвы. Ответа не было. Тогда он принял командование на себя. Чтобы перелететь границу Советского Союза, нужно было ракетами сообщить зенитчикам пароль, который менялся ежедневно, естественно, лётчик его не знал. С борта По-2 Тёмин отправляет радиограмму в ставку Верховного Главнокомандующего о том, что везёт важные документы о взятии Берлина и просит пропустить самолёт через границу. Но приказ пришёл слишком поздно. Когда самолёт приземлился, на нём насчитали 62 пулевые пробоины. Как он вообще долетел с такими повреждениями, осталось загадкой».

Наутро 2 мая «Правда» вышла с уникальным снимком. Знамя Победы красовалось на первой полосе газеты рядом с приказом Сталина о взятии Берлина. 3 мая капитан Тёмин на самолёте отправился обратно в Берлин с драгоценным грузом – тысячами экземпляров «Правды». Лондонское радио с удивлением сообщало, что русские уже печатают свою газету в Берлине. Они даже не могли предположить, что материал мог быть так оперативно доставлен в Москву и отпечатан там.

Позже в своих воспоминаниях Тёмин писал: «Я думал, что мой полёт уже забыт, но оказалось, что нет. Главный редактор газеты сообщил мне, что Жуков велел расстрелять меня за такое самовольство. Зная крутой нрав Георгия Константиновича, я порядком струсил. Мы встречались с ним на Халхин-Голе, поэтому рискнул поговорить с ним раньше, чем меня арестуют. Жуков принял меня. А я без слов положил перед ним газету «Правда» с моим снимком. Когда Жуков увидел фотографию, лицо его просветлело. «За такую работу ты достоин звания Героя Советского Союза, – сказал он. – Но за то, что угнал самолёт, получишь орден Красной Звезды».

Кстати, во время интервью Тёмин, по словам Гладкова, признался, что флаг на его фотографии дорисовали ретушёры. На снимке он по неизвестным причинам не был виден, и художник-ретушёр постарался – поместил его на самом видном месте, только не рассчитал параметры, сделав его гораздо больше настоящего. А уже после был сделан постановочный снимок Евгения Халдея, на котором знаменитый Кантария укрепляет Знамя Победы на куполе Рейхстага. Но разве может постановочный снимок сравниться с «правдой войны», с тем самым кадром, сделанным капитаном Тёминым через несколько часов после героического водружения Знамени.

Подписание акта капитуляции Японии на американском линкоре «Миссури»

Неистовый Витя отличался от многих коллег по цеху. Это отмечал и легендарный генерал-майор Давид Ортенберг, бывший ответственным редактором «Красной звезды». У него в редакции работали знаменитые писатели и публицисты, среди них Михаил Шолохов, Константин Симонов, Василий Гроссман, Алексей Толстой и не менее опытные и выдающиеся фотокоры. Однако генерал предпочитал брать с собой во фронтовые командировки именно Тёмина, работавшего в газете «Правда».

Вот как он рассказывал о Викторе Антоновиче в своих «Воспоминаниях»: «Отправился я в Краснодар со своим неизменным спутником – фотокорреспондентом Виктором Тёминым. <…> Пробираться в дивизию надо было тропками и дорожками, которые отчётливо были видны в перекрестии стереотруб и в бинокль неприятелем. Солдатский юмор окрестил эти дорожки названиями: «Пойдёшь – не пройдёшь», «Ползи брюхом», «Пропащая душа» и т. п. Под огнём миномётов и бомбардировщиков нам не раз приходилось прижиматься к матушке-земле. А Тёмин, который всегда был рад запечатлеть своё начальство в неудобных позах, сделал несколько такого рода снимков Леселидзе (в то время командующего 18-й армии Закавказского фронта), Гречкина (командующего десантной группой войск 18-й армии) и меня…»

Вот так вот под градом пуль фотокорреспондент Тёмин делал правдивые снимки без прикрас, не боясь начальственного гнева и не теряя чувства юмора.

Тему Великой Отечественной войны фотокор Тёмин закрыл своими работами на Нюрнбергском процессе. Те редкостные фотографии Виктор Антонович в своё время подарил первому секретарю Татарского обкома КПСС Рашиду Мусину. И, по воспоминаниям зятя Мусина, профессора Нефедьева, Рашид Мусинович гордился встречей с Тёминым, ценил знакомство с ним не менее чем, скажем, знакомство с Гагариным.

* * *

С окончанием Великой Отечественной войны не закончилась Вторая мировая война. И хочется тут рассказать ещё об одной знаменательной истории, которая случилась с Виктором Антоновичем.

2 сентября 1945 года. Подписание акта капитуляции Японии. Церемония эта происходила в Токийской бухте на американском линкоре «Миссури», и на ней, кроме высших военных чинов армий союзников присутствовали несколько сотен корреспондентов из разных стран. Среди них и наш Виктор Тёмин. Места для прессы были строго определены, и военную полицию с агентами американских спецслужб, на которых лежала ответственность за безопасность мероприятия, мало волновало, насколько удачны эти места для съёмок. Тогда этот строгий порядок и нарушил лохматый человек, обвешанный фотоаппаратурой, бесцеремонно проталкивавшийся вперёд. Кое-где он прорывал цепь охранения, подкупив американских моряков банками с чёрной икрой, а в стан корреспондентов из американского агентства, занявших наиболее удачные места, проник с помощью бутылки русской водки. Наш Неистовый Витя руководствовался лишь одним правилом – ему необходимо было сделать наиболее удачный снимок, а какими путями это достигалось, его не интересовало.

Иного мнения придерживались распорядители важного мероприятия, и к Тёмину подошли два американских офицера с требованием вернуться на своё место. Виктор Антонович возмутился, почему, мол, американской прессе можно находиться на этой удобной для съёмок площадке, а советскому фотокору нельзя. На что получил ответ вполне в духе американцев: «Это агентство заплатило 10 000 долларов за место, а вы, если не удалитесь, будете выброшены за борт!» Дело принимало такой оборот, что наш фотокорреспондент рисковал искупаться в водах Токийского залива и упустить исторический момент. Правда, на борту находился ещё один его коллега по цеху – Петров, который наотрез отказался участвовать в авантюре Тёмина и остался на том самом неудобном пятачке, отведённом советской прессе. Какие снимки мог сделать Петров из-за спин десятков других репортёров, нетрудно было догадаться.

Тёмин спорил, тянул время, мучительно ища выход из положения, как вдруг увидел нашу делегацию, поднимавшуюся на борт, во главе с генерал-лейтенантом Деревянко, с которым был знаком. Виктор бросился к нему и, пристроившись рядом, зашептал:

– Кузьма Николаевич, мне не дают места, съёмка обречена на провал.

– Следуйте за мной, – не оборачиваясь, приказал Деревянко.

Офицеры бросились наперерез нарушителю спокойствия, но советский генерал уже представлял Тёмина американскому генералу Макартуру как специального фотографа Сталина. Имя Сталина возымело своё действие, и Макартур предложил фотокорреспонденту встать на любое удобное место. Он не мог себе даже представить, что это будет за место! Тёмин взобрался на ствол корабельного орудия и стал подползать по нему ближе, нацеливаясь объективом на стол с разложенными документами. Не прошло и минуты, как он свалился на этот самый стол, не удержавшись на орудии. Рассвирепевшие охранники схватили Неистового Витю за руки за ноги и хотели выбросить за борт вместе с аппаратурой, но вновь вмешался Деревянко. В результате исторический кадр, как генерал-лейтенант Кузьма Николаевич Деревянко последним поставил подпись под актом безоговорочной капитуляции Японии, был заснят. Вторая мировая война закончилась!

Борис Полевой позже писал в «Нюрнбергских дневниках»: «Тёмин, единственный из фотокорреспондентов <…> почти в упор снял подписание Акта о капитуляции Японии на борту американского линкора «Миссури», хотя за это чуть было не был сброшен за борт американскими офицерами. Он рисковал искупаться в океане вместе с аппаратурой, зато потом его снимок обошёл всю прессу». Это действительно оказался практически самый удачный снимок того дня, напечатанный в газете «Правда», а после он вошёл во все военные сборники и в один из томов «Великой Отечественной войны».

За своё самоотверженное служение Родине, высокий профессионализм и оперативность фотокорреспондент Виктор Антонович Тёмин был награждён тремя орденами Красной Звезды и орденом Отечественной войны II степени. В мирное время он продолжал заниматься любимым делом, работая в газетах и журналах. В течение 35 лет регулярно снимал писателя Михаила Шолохова. В Казани, где так удачно начиналась его карьера, Тёмин побывал в 1967 году. С человеком-легендой хотели пообщаться многие, но в Доме печати на улице Баумана собрались и те, кто знал Виктора Антоновича лично. Один из участников этого мероприятия, журналист Юрий Фролов вспоминал, что на официальной части встречи Тёмин показал около сотни своих снимков, но после, в узком кругу, вынул снимки «не для печати», то, что не прошло по цензуре или иным соображениям. С этими снимками оказалось связано множество занимательных историй, которыми Виктор Антонович с удовольствием поделился.

Вот таким был Виктор Антонович Тёмин! Простым в общении, не зазнавшимся от общения с сильными мира сего, человеком-легендой, настоящим профессионалом! Коллеги давали ему прозвища одно звучнее другого: «Ртуть», «Вездесущий», «Король фоторепортажа», «Неистовый Витя». Ему удалось выжить на полях сражений, хотя он никогда не прятался, не отсиживался в окопах. Десятки его соратников по фотоделу и перу сложили головы на этой войне, в опасных ситуациях им нечем было защитить себя, ведь их оружием был блокнот с карандашом и объектив фотоаппарата. Мы, их потомки, видим те исторические события глазами ушедших кинооператоров и фотокорреспондентов. За четыре года они сделали сотни тысяч фотоснимков и отсняли три с половиной миллиона метров киноплёнки. Десятки тысяч лиц запечатлела кино- и фотолетопись войны, и вечно живыми остались люди, не вернувшиеся домой.

Ибрагим Биектаулы
Синие туманы
(отрывок из повести)

Ибрагим Биектаулы (Ибрагим Нафиков) родился (1937) в д. Биектау Рыбно-Слободского района ТАССР. Окончил Казанский авиационный институт. После института был направлен на ижевский завод «Радиоприбор». Один из организаторов Татарского общественного центра, татарской газеты «Яңарыш» («Возрождение») и теле- радиопередач на татарском языке в Удмуртии. Поэт, публицист, общественный деятель, член Союзов писателей Татарстана и Удмуртии. Автор десятка поэтических сборников на татарском и русском языках. Его стихи легли на музыку многих популярных в народе песен.

* * *

Нередко бывает – накануне знаменательных дат в редакцию начинают поступать интересные материалы, которые специально не закажешь. Они плывут в общем потоке необязательных текстов само собою, успевай вылавливать и запускать в печать. Так случилось и с рукописью автобиографической повести-эссе Ибрагима Биектаулы «Мой путь». В редакции мы с интересом прочитали её и к юбилею Великой Победы выбрали для публикации первую главу «Синие туманы», где рассказывается о нелёгком детстве деревенского мальчика в годы Великой Отечественной войны. Хорошо бы почитать эту публикацию нашим мальчишкам и девчонкам и сравнить свою жизнь с той, суровой и нещадной, которая выпала на долю маленького героя «Синих туманов»

Начало начал

Да! Ощупью, своими крошечными устами начал я освоение этого бесконечного мира – не любопытства ради, а от великого приступа голода. Повезло мне, я нащупал сладкий сосок тёплой груди моей мамы и крепко присосался к нему. Вволю наглотавшись божественного нектара, я уснул богатырским сном. Так повторялось потом много-много раз.

Вскоре я начал видеть лицо моей мамы, замечать её улыбку, слышать её голос и её песни. День за днём мой мир расширялся. Я уже узнавал папу, бабушку, дедушку, многих-многих людей, животных… Я ползал, вставал, падал, начал делать свои первые шаги. Ощупывал вещи и ручками, и ножками, и язычком. Я радовался лучам солнца, ночным светилам, огню свечи. Ощущал запахи и краски, слышал шорохи и звуки непознанного мира.

Всё это – правда! Но всё это, конечно, не было тогда записано моей памятью, ещё не развитой при рождении. Это лишь логическое представление зрелым человеком смутного начала жизни.

Человеку много отпущено, но с него много и спросится!

Итак, послав поклон Всевышнему, оглянемся на пройденный жизненный путь и начнём, конечно, с подёрнутого синими туманами детства.

Детство

Проснуться утром, увидеть самое прекрасное в мире лицо матери, её улыбку, услышать её неземное пение, ощутить её тёплые и мягкие руки, которые как пушинку отрывают тебя от постели, прижимают к своей тёплой груди и нежно гладят – вот те мгновения, которые никогда не сотрутся в памяти!

Деревенские дети быстрее и легче входят в этот безбрежный мир, глубже понимают братьев наших – и старших, и меньших.

Я помню себя, трёхлетнего мальчишку, свидетеля глобальных событий, пережитых своим маленьким, вступающим в большую жизнь существом. Мой отец, работавший тогда колхозным конюхом, посадил меня на круп высокого старого мерина серой масти, который, вопреки всему, прожил три десятка лет. Я, конечно, испугался, но и пискнуть не посмел, обеими ручками вцепился в холку лошади. Отец взял мерина под узду, и мы тронулись в путь по бескрайней поляне, украшенной цветами. От лошади почтенного возраста не стоило ожидать ничего плохого. Нельзя отрицать, что и от молодого отца в эти мгновения не исходило ничего рискованного для жизни дитяти.

Таким образом, отец выполнял многовековую традицию, заложенную его дедами и прадедами в отношении юной поросли. Ведь, не бросив в воду, не научить человека плавать. Вскоре страх мой улетучился и сменился восторгом – с крупа лошади и мир стал видеться гораздо шире.

Второе событие, которое потрясло моё беспечное детство, была весть о войне. В тот день, 22 июня 1941 года, на центральной площади нашей большой деревни Биектау с утра до вечера шумел митинг. На наспех сооружённый постамент на средине площади выходили друг за другом взрослые дяди и о чём-то громко говорили. Женщины плакали навзрыд. Они понимали, что предстоит расставание с мужьями и сыновьями.

Минуя короткую июньскую ночь, обоз из колхозных лошадей со скрипучими телегами, нагруженными юными, ещё безусыми молодцами, потянулся к районному военкомату, расположенному в селе Кутлу-Букаш (в центре Кзыл-Юлдузского района) в четырёх километрах от нас. Обоз тронулся с щемящей сердце песней, под аккомпанемент милой для деревенской души тальянки:

Или вернёмся, или нет…
Родимые, прощайте! Всем привет!

Плач женщин разрывал сердца и уходивших на войну, и провожавших, и в особенности мою детскую душу. Рядом со мной утирали слёзы друзья, которые вмиг осиротели. В тот день я был ещё далёк от той напасти. Моего отца оставили пока, отправят на войну чуть позже.

В конце дня малолетний человечек, простоявший целый день под палящими лучами летнего солнца в толкотне взрослых людей, устроился верхом на спине отца, обхватил его шею и почувствовал великое блаженство. Конец мучениям – направляемся домой! Подальше от этой горькой площади!

Пламя войны обожгло большинство семей нашей деревни. От его горячего дыхания до сих пор свёртывается душа. Большая беда неумолимо ворвалась и в наш дом под соломенной крышей. Этот день, как один из самых чёрных, сохранился в моей памяти на всю жизнь. Летом ушёл на войну и мой отец. Мы с матерью долго шли рядом с ним и простились на четверти дороги, ведущей к районному центру. Дальше отец попрощался и попылил один. Мы с мамой стояли и смотрели вслед, пока он не скрылся вдали. На обратном пути мама шла медленно, собирала на обочине ветки полыни для связки домашнего веника. Мне четыре годика, разменялся пятый. Но я уже осознавал, что и на меня возлагается ответственность за благополучие нашей семьи, ведь дома есть ещё братик Исмаил, который только-только начал ползать…

К осени 1941 года война всосала в себя всё мужское население нашей деревни. И лошади, и единственная колхозная машина-полуторка тоже канули в её чреве. Лицом к лицу со всеми бедами и лишениями остались в деревне лишь дети, матери, бабушки и дряхлые старики. В селе воцарилась атмосфера унылого сиротства. Это был момент, как сказал поэт, «стариками рассеръёзничались дети, и, как дети, плакали седобородые».

С каждым днём становилось всё хуже и хуже. С фронта приходили вести о гибели или пропаже односельчан «без вести». Одно было утешение – война была от нас далека, и мы не слышали её грохота. Кроме того, в деревне не было радио, и известия – что добрые, что печальные – доходили до нас с большим опозданием. Каждая семья жила по-своему, кто-то, по меркам военного времени, более-менее сносно, а кто-то очень плохо. Были случаи смерти от голодного истощения. Многое зависело от количества детей (их возраста) и стариков, от наличия кормилиц (трудоспособной хозяйки, дойной коровы, домашнего скота), житейски зрелого руководителя района, колхоза, бригады и от многих других обстоятельств того безумного времени.

Колхозники и сеяли, и жали, и пасли… Труд был бесплатный. На заработанные трудодни хлеба не получали. Всё уходило на нужды фронта. Основным продуктом питания из овощей считался картофель (второй хлеб), выращенный на своих 25-ти сотках. Но многим семьям и его на весь год не хватало, поскольку немалая его часть потреблялась домашней скотиной. Без хлебной поддержки картофель таял на глазах.

Весной при сходе снега вся детвора выходила на поле в поисках гнилой картошки. Она состояла из крахмальной жидкости, пригодной для выпечки лепёшек и стала спасательным средством для вечно голодных желудков несчастной детворы.

Чёрны наши губы, руки,
но картошка хороша!
Все заботы позабыты —
голод прочь, поёт душа!

Зимой в годы войны стояли жуткие морозы, которые были выгодны тем, что сильно морозили солдат вермахта, но плохи, что быстро истощали крестьянские закрома, рассчитанные до весны. А вот лето облегчало наше положение. На еду годилась всякая трава (особенно лебеда и крапива), которой питалась вся сельская живность, а также грибы, ягоды, орехи…

Общая беда сплачивала людей. Главенствовало чувство локтя – ради выживания, ради победы, без которой никогда бы не высохло море слёз и горя. Конечно, нами, детьми дошкольного возраста, всё это воспринималось не так глубоко, как взрослыми. Мы оставались детьми, старались, как могли, скрашивать нашу жизнь разными играми, которые были позволительны при наших скудных возможностях. Но с нас не снималась обязанность постоянно помогать нашим кормильцам овладевать навыками разнообразных крестьянских работ. Мы обожали лошадей, по ночам пасли их на лугу, обращаясь с ними по-взрослому. Вспомните, каков был Некрасовский мужичок с ноготок! Но лошадей, после отбора на нужды фронта, оставалось на весь колхоз всего шесть-семь голов. В лошадиный труд приходилось впрягать не только оставшихся пятерых колхозных быков, но и наших частных бурёнок. Управляли ими наши матери, которых часто заменяли мы, маленькие труженики тыла.

Корова – дама вальяжная. Вот, шагаешь ты, важный малец, по свежевспаханной земле рядом со своей подругой, держа в руке её поводок, думаешь о жизни и… бац! Она наступает на твою босую ногу. Ты пищишь! Она убирает копыто. Но реакция у коровы, мягко говоря, не конская. Она понимает, что виновата, смотрит на тебя своими умными выразительными глазами и ждёт, что ты скажешь. Можешь, конечно, ударить. Она простит тебе это, слезу пустит. Но как же поднимется рука на свою кормилицу, на свою вторую мать! Тем более, нога твоя цела, она лишь впечаталась в пух земли. Да, таких слёзных моментов было много у наших бедных деревенских мальчишек военных лет.

Кроме пахотных работ, наши бедные коровы, как я уже говорил, впрягаясь и в оглобли, таскали возы сена или дров, как для колхоза, так и для хозяйки.

Наша корова Юлдуз (Звёздочка) прожила семнадцать лет. Мама говорила, что она у них – с момента розжига их семейного очага. Корова была бурой масти (с белой звездой на лбу), стройная и красивая, имела спокойный нрав, глубокий выразительный взгляд, хорошо развитые рога и обладала большой физической силой. Она была нежна и женственна. От неё постоянно пахло парным молоком. Видимо, благодаря своим житейски ценным качествам Юлдуз заслужила большое уважение своих сородичей – была одним из лидеров деревенского стада. Она имела отменное здоровье, хороший аппетит, щедро давала обильное и жирное молоко и была в состоянии прокормить не только себя, но и нас, присосавшихся к ней бедных её хозяев. Безусловно, она была великой коровой!

А война шла и шла! Казалось, не будет ей конца. Люди в тылу умирали от лишений, гибли от голода дети. А те ребятишки, которым удавалось выжить, взрослели…

Учительница первая моя

Три года войны прошли, как в замедленном кино. Наступило 1 сентября 1944 года, и я пошёл в 1-й класс Биектауской семилетней школы Кзыл-Юлдузского района ТАССР (ныне Рыбно-Слободского района Республики Татарстан). Моей первой учительницей стала Марфуга-апа Самигуллина, которая в своё время учила и моего отца. Она была чрезвычайно учёной женщиной, происходила из древнего рода татарских мурз, до Октябрьской революции 1917 года преподавала основы Ислама в разных медресе. Кроме того, она имела редкий мощный вокальный голос альт и прекрасно исполняла народные песни. В общем, Марфуга-апа радовала своих учеников и голосом, и своими уроками.

Её судьба оказалась нелёгкой: семья многократно подвергалась репрессиям, муж и два сына погибли в Великой Отечественной войне.

О её несчастьях я узнал гораздо позже, лишь после её смерти. К сожалению, со мною она занималась только последний свой учительский год перед пенсией. А ведь она, профессионал высшего класса, могла бы ещё работать и работать! Да, так было принято тогда, по достижении 60 лет работники обязаны были уходить. Таких учителей, как Марфуга-апа, бывает крайне мало! Став взрослым, я навещал её до самой смерти. Она была всегда рада моему приходу. Но, тем не менее, про репрессии своей семьи не проронила ни слова. Возможно, благодаря умению молчать прожила она долгую жизнь!

* * *

Весной 1945 года я заболел болотной малярией (частой болезнью детей войны) и лежмя лежал в течение двух месяцев в борьбе с мучительными ежедневными приступами судороги и озноба. Вот я влезаю под стёганое одеяло, мать сверху добавляет пару отцовых шуб, но это не спасает, меня колотит, я теряю силы, сознание, проваливаюсь то ли в небытие, то ли в сон.

Шайтан правит бал! Во сне ожидают меня все круги ада. Неземные шумы, страшные видения… Не выдерживая кошмара, приоткрываю занавес глаз – ад усмиряется, закрываю – чертовщина продолжается.

9 мая 1945 года ко мне, больному, пришли два моих товарища Ильдус и Наиль (мы в классе сидели втроём за одной партой). Наверняка, послала их ко мне наша любимая учительница Марфуга-апа, чтобы они взяли меня с собой на торжественную демонстрацию по случаю нашей долгожданной победы над фашистской Германией.

– Эй, лежебока, вставай! – закричали они с порога, – пойдём праздновать победу! Мы победили! Мы победили!

Я собрал остатки своих сил и при поддержке друзей направился в школу. Мне предстояло преодолеть расстояние более одного километра. Подташнивало, кружилась голова, но я крепился. Я жаждал поправиться и вместе со всеми порадоваться победе и будущей мирной жизни! Наша школьная колонна с красными транспарантами и с криками «ура!» прошла по главным улицам деревни приличное расстояние. Я выдержал этот экзамен на пути к праздничной площади и выздоровлению. На другой день я уже вернулся в класс.

Для меня 9 мая 1945 года стал днём двойной победы: наши отцы повергли фашистского монстра, а я победил болотную лихорадку.

Возвращение фронтовиков

Наконец закончилась война. Возвращались наши отцы и братья. Но не все вернулись. А среди тех, кто остался в живых, было много покалеченных. Даже оказавшись дома после ада войны, многие недолго затем прожили. Деревня из 400 дворов не дождалась около 200 своих сыновей, большинству из которых не было и тридцати лет. Таков был кровавый отголосок войны для нашей отдельно взятой татарской деревни, расположенной в центре России!

В середине мая 1945 года наша школа в полном составе торжественно встречала своего бывшего ученика, артиллериста Заки Шаймарданова, подбившего множество немецких танков и другой бронетехники, за что он был удостоен ещё в 1944 году (в возрасте двадцати одного года) высокого звания Героя Советского Союза. Ликовало всё население деревни, района, республики…

А мой отец вернулся весной 1946 года – без особой помпы, торжеств, рядовым солдатом. Но радости от этого в нашем скромном доме было не меньше.

Станислав Гордиенко
Девятаев, Стефания, космическая эра…
(очерк)

Станислав Гордиенко и правнучка М. Девятаева – Стефания Будник

Учебный год 2019 года начался как обычно. В Академический лицей имени Николая Ивановича Лобачевского на улице Миславского (что важно подчеркнуть, так как есть ещё один лицей того же имени, но при КГУ, то есть теперь уже КФУ) влился свежий состав. Особенно прибыло в шестом классе, где я преподаю.

Два раза в неделю я обучаю лицеистов основам изобразительного искусства и дизайна, а также мировой художественной культуры и – главное! – географии. Ведь по образованию я географ и преподаватель. Так записано в моём дипломе, выданном мне Казанским государственным университетом ещё в 1981 году. Почему я это подчеркиваю? Да потому что в советское время было совсем другое образование…

Программа изобразительного искусства шестого класса предполагает некоторое владение техникой рисования, что по нарастающей прививается с детского сада, а потом передаётся в первый класс и так далее.

Неожиданно среди новеньких обратила на себя внимание девочка с необычным именем Стефания. Меня удивила её техника штриховки цветным карандашом.

– Я вообще-то хожу в художественную школу, – призналась она.

Ну и что! У нас немало лицеистов посещали и посещают «художки», только не все они на моих уроках могут учиться на «отлично». Так что в этом смысле Стефания меня приятно удивила. Я поделился своим впечатлением о работах Стефании с директором лицея Татьяной Беспаловой. В конце концов «пятёрка» «пятёрке» рознь…

– А ты знаешь, – сказала она, – что Стефания правнучка Девятаева?

Прямо скажем, для меня это было сюрпризом. Дело в том, что я был знаком с Михаилом Петровичем Девятаевым, и произошло наше знакомство в далёком 1975 году.

Год 30-летия Победы… Её тогда ещё не называли Великой, просто – Победа в Великой Отечественной войне! Моя комсомольская организация была деятельной, оказалась на виду, и меня как её руководителя командировали «от имени и по поручению» на юбилейные торжества в Волгоград. Если бы я знал, какая встреча ожидала меня на пароходе, следовавшем в город-герой, я бы не стал так упорно сопротивляться!

Но делать нечего. «Нас было много на челне», как сказал бы классик… Прежде всего это ветераны войны, потом – комсомольские функционеры, музыканты, победители различных конкурсов, ну и я с одной девочкой из провинции, которая теперь мой директор. Путешествие было интересным. Волга неописуема по своей красоте и величию, особенно если «кулик» дальше своего «болота» ни шагу до этого. А тут на каждой остановке экскурсии, вечерами танцы, репетиции будущего концерта, беседы за «круглым столом», соревнования, а рано утром – выпуск с той самой девочкой из провинции «боевого листка»…

Как она танцевала по вечерам! Я стоял на верхней палубе и любовался этим маленьким танцующим чудом с белокурыми косичками. Татьяна, кстати, не случайно попала на наш пароход. В своей Лениногорской школе она была очень активна в общественной жизни, кроме того, вместе со своим военруком осуществляла постоянное шефство над ветеранами Великой Отечественной войны.

По утрам, часиков эдак в пять, мы встречались в кают-компании, она строчила тексты, я рисовал. Так и познакомились. Уже потом, когда Татьяна приехала в Казань поступать на истфилфак университета, наши интересы укрепились, мы и семьями стали дружить. Но вернёмся к повествованию.

Михаил Девятаев с пионерами. 1972. Фото А. Багаутдинова

…Тут и Волгоград показался, и пристань его, и… распределение обязанностей. Дело в том, что на борту парохода стояло Красное Знамя. Его нельзя было оставлять без присмотра, и во время экскурсий около него выставляли пост. Когда подошла моя очередь, мне тоже выдали форму защитного цвета, пилотку, даже красную ленту через плечо, чтобы выглядеть рядом с алым полотнищем соответственно. Неожиданно в кают-компанию вошёл небольшого роста, плотно скроенный человек в синем костюме. Посмотрел на меня, взял стул, сел к столу.

– Скучаешь?

Я пожал плечами. Скучно, конечно. Ни почитать, ни поговорить…

Перекинулись двумя-тремя фразами. Только тут я увидел у него на груди «Золотую Звезду» Героя Советского Союза. Вот это да! Я набрался смелости и спросил: за что такая награда?

– Самолёт угнал! – усмехнулся герой.

И до меня дошло: это же Девятаев! Я, конечно, читал о нём. А тут, на пароходе, как-то ненароком услышал разговор двух ветеранов-полковников. «Тоже мне, герой! – говорили они. – Посидел в плену, не то, что мы на передовой!» Два полковника оказались танкистами, дошедшими до Берлина: «А этот и повоевать-то не успел». Я тогда не знал, о ком идёт речь, а тут, встретив самого героя, сразу всё понял.

Михаил Петрович оказался человеком не разговорчивым. Это сейчас я знаю, насколько засекреченной оказалась биография Девятаева, а тогда он с улыбкой поведал лишь, что был в самолёте не один. Кроме него в новейшем немецком бомбардировщике «Хейнкель», нашпигованном невиданным оборудованием, было ещё девять узников.

– Без них я не смог бы поднять самолёт, слишком слаб был физически. Мы все вместе и навалились на штурвал… Чудом улетели!

Вот и весь тогдашний разговор.

Между тем судьба этого человека была удивительна. Родился он 8 июля 1917 года в Пензенской губернии. Рос тринадцатым ребёнком в семье мордовского крестьянина. У него и позывной потом был «Мордвин». Окончив семь классов, поступил в Казанский речной техникум. Одновременно занимался в аэроклубе, мечтал о небе. После окончания техникума в 1938 году был призван в Красную Армию и в 1940-м стал выпускником Первого Чкаловского военного авиационного училища лётчиков имени К. Е. Ворошилова. В действующей армии Михаил Девятаев оказался 22 июня 1941 года! То есть с первого дня Великой Отечественной! Ошибались мои полковники, ох, как ошибались!

24 июня он сбил в бою первый «Юнкерс», и на груди засверкал первый орден Красного Знамени. Случилось это под Минском. Были и другие победы (всего – девять), только вот уже 23 сентября 1941 года под Киевом при возвращении с задания был атакован вражеским звеном и ранен в ногу. Ранение исключило его из истребителей, переведя в тихоходную авиацию. А это сначала ночной бомбардировочный полк, потом – санитарная авиация. И только случайное знакомство с легендарным Александром Ивановичем Покрышкиным в мае 1944 года вернуло его в истребители.

13 июня 1944 года во время воздушного боя гвардии старший лейтенант Михаил Девятаев сбил последний (девятый) в своём боевом счету вражеский самолёт, но был сбит и сам. Это случилось в районе Львова. Истребитель загорелся… В последний момент Михаил Петрович смог покинуть с парашютом падающий самолёт, ударился о стабилизатор, потерял сознание и в таком состоянии попал в плен.

После первой попытки побега был отправлен в лагерь смерти Заксенхаузен. Вот тут случилось чудо. Лагерный парикмахер, кстати, подпольщик, заменил ему лагерный номер, превратив «смертника» в «штрафника», и его под другим именем отправили на остров Узедом, где в ракетном центре Пенемюнде велись разработки «оружия возмездия» под руководством эсэсовца фон Брауна. Это были знаменитые теперь и никому неизвестные тогда крылатые ракеты «Фау-1» и баллистические ракеты «Фау-2».

Прислуживая на аэродроме, Девятаев собрал группу единомышленников и после внимательного изучения немецкого бомбордировщика «Хейнкель HeIIIH-22» попытался его угнать. Попытка удалась. Избавившись от охраны, опередив зенитчиков, Девятаев повёл самолёт в сторону моря. За ним вдогонку бросился обладатель двух «железных крестов» и «немецкого креста в золоте», немецкий истребитель-ас Гюнтер Хоб. Но на счастье беглецов искать их пришлось наугад, и затея провалилась. (С этим немецким асом Михаил Девятаев встретился в Заксенхаузене на съёмках фильма о себе. Обнялись, приняли по сто грамм…)

Однако радоваться было рано. Приказ сбить угнанный самолёт получил другой ас – полковник Даль. Но счастье опять улыбнулось беглецам. У истребителя Даля закончились боеприпасы, и угнанный «Хейнкель» долетел до линии фронта, где его, приняв за врага, обстреляли свои же зенитки.

Девятаев вынужденно посадил бомбардировщик на брюхо в расположении части Красной Армии в Польше, уткнувшись носом в сугроб. Было это 8 февраля 1945 года. Таким образом, в плену он пробыл чуть больше полугода. Вспоминать об этом времени Девятаев не любил. Одно сказать, вернувшись к своим, он опять оказался в лагере, только уже у своих – в спецлагере НКВД. После многочисленных проверок вместе с соратниками по побегу Кривоноговым и Емецем оказался вне фильтрационного лагеря, но и не на фронте – офицеры до конца войны ожидали подтверждения своих званий. Остальных «беглецов» отправили в штрафные роты, где они «искупали свою вину» в смертельных боях.

Сам Михаил Петрович службу в армии закончил в ноябре 1945 года и сразу, учитывая «пленное» прошлое, попал в некий вакуум. Имея диплом капитана речного судна, в 1946 году он устроился грузчиком в Казанский речной порт и только в 1949-м стал капитаном служебного катера. Не прост был путь Девятаева в руководители экипажей-испытателей первых советских судов на подводных крыльях – «Ракеты» и «Метеора».

На пароходе. В центре М. Девятаев. Ниже (в очках) – С. Гордиенко

Итак. Волга. Волгоград. 1975 год. Девятаев сидит рядом, за большим столом кают-компании. Я стою у Знамени. Больше молчим. На улицах города зной, а здесь прохладно.

– Мне стукнуло сорок лет, и тут такой подарок! Орден и «Золотая Звезда»… – промолвил после некоторой паузы Девятаев.

– А сейчас вам сколько? – спросил я, переминаясь с ноги на ногу. Устал очень.

– Вообще-то, я ровесник Октября. Это мне постоянно пионеры напоминают. Спрашивают: вы Ленина видели? А я его не только не видел, но и не слышал про него. Какой там Ленин в деревне!

Где-то далеко слышалась музыка, речи… На празднике присутствовали Первый секретарь ЦК ВЛКСМ Евгений Тяжельников, лётчик-космонавт, дважды Герой Советского Союза Георгий Береговой. Кстати, первую геройскую «Золотую Звезду» Береговой получил ещё во время войны, будучи также фронтовым лётчиком, правда, бомбардировщиком.

Стоя у Знамени, я высчитал, что Девятаеву присвоили Героя Советского Союза в 1957 году. Мне в то время было пять лет. И где-то далеко, с земли Казахстана, в космос устремилась ракета с первым спутником Земли. И это самым прямым образом связано с именем Михаила Девятаева, бомбардировщиком «Хейнкелем» и ракетой «Фау-2». С 1957 года началась космическая эра человечества, а точнее, она зарождалась раньше, с 1945-го, с угона Девятаевым и его соратниками немецкого «Хейнкеля». Долго это держалось в секрете. Теперь можно и рассекретиться.

Михаил Петрович Девятаев волею судьбы оказался на островном полигоне, где испытывали ракеты «Фау-2». А самолёты «Хейнкель» были их навигаторами. Девятаев, нажимая на кнопки пульта управления, случайно осуществил запуск одной из ракет. Странно, что всё закончилось благополучно.

Его история побега, записанная следователями СМЕРШа, стала известна руководителю программы по освоению немецкой ракетной техники, конструктору Сергею Павловичу Королёву. Разведка донесла, что на базе Пенемюнде проводятся испытания какого-то нового оружия на реактивной тяге. Об этом знали и союзники. Они бомбили остров, но без толку.

Узнав про человека, улетевшего с этого острова, Королёв встретился с ним, и эта встреча решила многие проблемы как в советском ракетостроении, так и в личной жизни Девятаева.

Немцы очень хорошо маскировались. На аэродромах стояли фанерные макеты, их-то и бомбили американцы с англичанами. Сами установки прятались в другом месте.

Девятаев поведал Королёву многое из того, что знал о разработках реактивных снарядов нацистов. Это, в принципе, и стало началом космической истории Советского Союза. В преддверии запуска искусственного спутника Земли Сергей Павлович вспомнил о Михаиле Девятаеве, и Н. С. Хрущёв подписал Указ о присвоении боевому лётчику звания Героя Советского Союза.

Вот такая история. С помощью Девятаева советская наука получила доступ к новым ракетным технологиям и с некоторыми доработками осуществила прорыв в космос. Американцы раньше прорвались к немецким технологиям, они даже вывезли из Германии главного конструктора «Фау» Вернера фон Брауна, но всё равно были только вторыми, не понимая, как находившаяся в руинах страна смогла отряхнуться от пепла и осуществить мечту всего человечества.

Это сейчас я знаю кое-что о подвиге Михаила Девятаева. Не он один уходил из плена, улетая с соратниками на вражеских самолётах. За это не дают героев. Наоборот, недоумевают, а недоумевая, подозревают… А тогда, в 1975 году, я не смог разглядеть в простом, скромном человеке героя. И очень жалею об этом. Самое странное было потом. Прогулки по Волгограду, Мамаев Курган, дом Павлова, самодеятельный концерт для ветеранов войны, утренние выпуски боевых листков, дискуссии, соревнования, дискотеки, а Михал Петрович Девятаев исчез, словно бы растворился…

* * *

На этом можно было бы и закончить небольшой рассказ о человеке-герое, но как-то после одного из последних уроков в шестом классе, когда Стефания задержалась в классе с подружкой, мне удалось разговорить её про всякое разное. Вспомнили и прадедушку, и прабабушку Фаину Хайрулловну, родившую герою двух сыновей и дочку. Правда, сама Стефания появилась на свет через четыре года после смерти (2002) Михаила Петровича. Но память о нём бережно хранится в семье, укрепляется, она рядом с памятью всей страны. Оттого-то девочка и не любит всуе говорить о герое-прадеде. Не хочет примазываться…

Мама героя Акулина Дмитриевна была из крепостной семьи и совсем не говорила по-русски. На мокша-мордовском общался и маленький Мишка, хоть старший брат и убеждал его изучать русский, дескать, это язык большой страны, где живут всякие народы. И как с ними разговаривать, если не на русском? Однако мальчишка яростно отстаивал родной язык и дрался со всеми, кто дразнил его «мордвой». За драки он постоянно рисковал вылететь из школы.

Прапрадед Стефании Пётр Тимофеевич Девятайкин был тоже из крестьян, но не простым, а весьма сообразительным и мастеровитым. За эти качества барин направил его в командировку в Данию для повышения квалификации. Вернувшись на родину, Девятайкин, не уставая, рассказывал про город Копенгаген, отчего его и прозвали Копенгагеном. Вон, говорят, у Копенгагена опять дитя народилось! Уже тринадцатое…

Тут и революция случилась, а с ней и воля, и проблемы. От тех проблем-то подальше и отправился Пётр Тимофеевич на Урал, поддавшись уговорам брата. А там Колчак с белочехами, а Тимофеич-то на службе в Красной Армии… А там и возвращение многодетной вдовы со всей своей оравой обратно в Мордовию.

1919-й. Мише третий годок. Не сладкой была его жизнь – холодной, голодной… А у кого она тогда была сладкой? Хорошо, что родные не бросили, помогли. Хоть Торбеево по тем временам считалось небогатым рабочим посёлком и небольшой станцией на железной дороге, но как-то выжили. Сегодня Торбеево – заметный районный центр, куда можно добраться хочешь поездом, хочешь на автомобиле, полюбовавшись по пути с моста речкой Мокшей. И ещё примечателен районный центр Торбеево с прекрасным домом-музеем М. П. Девятаева.

До упомянутого разговора со Стефанией к нам в лицей приезжали на юбилей Николая Лобачевского, чьё имя носит лицей, его потомки из Санкт-Петербурга. Они попали как раз в наш шестой класс на урок географии. Директор лицея представила Стефанию Будник:

– Это правнучка Героя Советского Союза Михаила Девятаева.

Потомки великого математика, к сожалению, ничего не знали про нашего героя. Это несколько смутило и директора, и меня, но не Стефанию. На прощание дружно сфотографировались и благополучно расстались.

Да, подвиг Девятаева не общеизвестен, подобно подвигу Матросова. Но он не менее значим для нашей страны и всего мира, как это следует из истории и бесстрастных архивных документов. Есть статьи, книги, фильмы о нём. Но, видать, всего этого недостаточно. Надо расширять информацию о нашем герое, как документальную, так и художественную. Ещё немало белых пятен в биографии Девятаева. Некоторые события его жизни в энциклопедиях описываются двояко, со множеством вопросительных знаков. Или, скажем, известно ли вам, что в том же концлагере Заксенхаузен в плену томился и погиб сын Сталина Яков Джугашвили? И знал ли сам Девятаев об этом? Теперь не у кого спросить.

Или вот ещё интересный вопрос: почему Девятаев, а не Девятайкин? Ответ прост. Ошиблись при оформлении метрики о рождении. Вот и всё. У нас такое не редкость.

Вообще-то, девятаевская жилка в характере правнучки прослеживается – выдержанная, действенная и, когда надо, готовая постоять за себя, хотя это сейчас не смертельно, как это было во времена её прадеда.

Что от школьницы Стефании Будник требуется сегодня? Хорошо учиться, развивать свои способности, быть достойной великого предка. Что ещё? Да хватит, на мой взгляд, пока. Не надо заострять на ней особого внимания, она и без нас ощущает груз «родового наследия» и, что называется, держит марку и в учёбе, и в творчестве… А дальше видно будет.

Вера Арямнова
Жизнь мне регулярно снится

новые стихи

В Звенигове

Просветы меж сосен светлы, как стихи,
и воздух янтарный, дыханье златое.
Я знала, что счастье такое, такое…
Оно перевито бинтами покоя,
и здесь мне на время простятся грехи.
Здесь будут собака и кот у меня,
и берег с каёмкой всклокоченной пены.
А всё, что я знаю о жизни, нетленно
во вновь повторяемой сказке о бренной,
о тёплой, родимой, как эта земля…
И в паспорте вдруг, наконец, совпадут
моё проживанье с отметкой прописки,
и гости приедут: Звенигово близко!
И солнце над Волгой прокатится низко,
и звёзды над крышей напишут маршрут…

21. 11. 2018, Кострома

«Дворник шаркает лопатой…»

Дворник шаркает лопатой,
убирает белый снег.
Дворник, миленький, не надо!
Ты ж хороший человек!

Тишина кругом такая,
что и пушкой не пробьёшь:
бриллиантово-густая…
Только ты скребёшь, скребёшь…

26. 01. 2020, Звенигово

«Утро пахнет корочкой грейпфрута…»

Утро пахнет корочкой грейпфрута,
разогретой с вечера в духовке.
Больше ночи полюбила утро,
за его весёлую сноровку.
За капель и капельку надежды,
вместе с солнцем в комнатах парящей…
Этот угол добрый и медвежий.
Будет жизнь простой и настоящей.
Будет простодушной и уютной:
словно лучик на стене играет!
Так нетрудно перепутать с раем,
если б не покалывала смутно
мысль о том, что люди умирают.
Жаловаться и бояться – мелко.
Время льётся в жадную прореху.
Дали белке золотых орехов,
когда зубы выпали у белки.
Только утро тут не виновато,
и просторно, и светло с запасом.
Как дитя наивно и щербато
на пороге солнечного часа…

9. 03. 2019, Звенигово

«Вот строчки, написанные волной…»

Вот строчки, написанные волной,
а я не могу прочитать ни одной.
Зачем же трудилась над ними волна,
о чём же, о чём же её письмена?
О лете? О свете? О счастье вдали?
О том, что уплыли её корабли?
О том, что навеки останется сном?

«Я Богу благодарна за цветы…»

Я Богу благодарна за цветы
и за лазурное сверкающее море.
За то, что скоро выцветает горе,
уходит в область снов и немоты.
За лёгкий воздух, спелость облаков,
за две руки, подвижность чутких пальцев…
И эти чудеса – для постояльцев,
для нас, безумных, грешных дураков!
А что же там, где речки поворот,
где ничего уже вперёд не видно,
где радостно, мучительно и стыдно
попасть во временной водоворот,
и в нём пропасть нисколько не обидно.

10. 04. 2019, Звенигово

Одиночество

Дождь шёл всю ночь, а я спросила Бога:
зачем его ты дал мне слишком много?
Но поясню, не о дожде тут речь.
Попробуй устранить не в кране течь —
пробоину в судьбе, и уберечь
того, кого прибьёт волной к порогу.
Мой океан покуда пуст – до горизонта,
и нет границы дождевого фронта.
И, видимо, костьми придётся лечь,
кого-то ожидая у порога…
Наутро пасмурно, свежо. Какая тишь!
Над океаном птицею летишь…
Вода и небо – это не дорога:
ни путника, ни друга, ни врага.
Как мне была дорога дорога!
Осталось подождать совсем немного.
Путь не бывает бесконечно длинным.
В стихах у Гёте задрожат листы,
и гомоном наполнятся долины,
и вот тогда-то «отдохнёшь и ты»…
Пока скользишь в глуби бессмертных строк,
не веришь в несменяемость погоды.
Но это дар тому, кто одинок,
кого на берег не выносят воды.

16. 05. 2019, Звенигово

Утреннее

Запил молочник. За окошком дождь
и днём и ночью. Ничего не ждёшь.
Никто не позвонит в твою светлицу…
Но, впрочем, жизнь мне регулярно снится!
В ней рядом те, кого давно уж нет.
Проснусь, соображу: Тот или Этот Свет?
Живых иль мёртвых мне дороже лица?..
Жизнь неприглядна, коль смотреть с конца,
а как с начала – я уже не помню…
Помилуй, Боже, этот мир огромный!
Молочника, бездельника, творца,
ну, и меня – Тебе напомню скромно.

23. 05. 2019, Звенигово

«Я ловила бабочку – рукой…»

Я ловила бабочку – рукой.
Вдруг и потерялась за рекой…
Не отмоет чистая река —
вся пропахла крыльями рука.
Я ловила бабочку сачком.
И вспорола ноженьку сучком.
Нет курка у доброго сачка.
Милосердья нет и у сучка.
В дом приду и упаду ничком.
Пореву, усну – и всё молчком.
Нет подушки у того ничка,
как замочка у того молчка.

6. 05. 2019, Звенигово

Сюжет

Из чего творила тесто?
Чей рецепт старинный?
Было в тесной кадке место,
а месила – глину.
Чтобы вышел человечек,
словно на картинке:
палка, палка, огуречик,
новые ботинки.
Глина высохла, и вот
человечек бойкий
едет задом наперёд
в расписной ковбойке.
Подкрути ему усы,
Накорми малиной.
Не забудь надеть часы.
Обласкай, как сына.
Пусть гордится он собой
и стихи читает.
Дует ветер голубой,
кружит птичья стая.
Из ребра ему создай…
нету в глине рёбер!
Будет он шалтай-болтай
на большой дороге.

15. 06. 2019, Казань

Непогода

Вдруг стемнело, как будто нагрянули черти!
Это близость грозы или ливня наотмашь.
Как густа темнота – почерпни и намажь,
как гуашь на картину о жизни и смерти.
А вернее, о страхе одной пред другою.
Неизвестность терзает зелёные кроны.
Под могучей и ветреной чьей-то рукою
так деревьев отчаянны вскрики и стоны!
Не сбежать, не укрыться от бешеной силы.
Не спасти, не унять молодые побеги.
В этот час черноты и сближенья с могилой,
отведите её, опустите ей веки!
Пусть придёт, когда солнце сияет на небе,
и не страшно моим колокольчикам в поле.
Пусть внезапною будет, нечёткой, как небыль.
(Я скользну незаметно сквозь дырку в подоле
износившемся, выцветшем, словно желанье,
что за жизнь не сбылось, а теперь уж не надо…)
Пусть придёт не как смерть – как посланье
из небесного града.

29. 06. 2019, Звенигово

Ахат Мушинский
Запах анисовых яблок

Что ты будешь делать, опять приснилась!..

Он скинул с себя простынку, поднялся с постели и прошлёпал босиком на лоджию. Море вдали сливалось с небом – не разглядеть линию горизонта, то ли море уходит в бесконечную высоту, то ли без единого облачка небеса опустились по самые кипарисы владений пансионата. Утреннего солнца пока не видно, оно только-только выглянуло из-за дальних гор где-то сзади, со стороны парадного входа здания.

Третье его утро в Пицунде свидетельствовало: всё-то осталось тут неизменным, особенно этот ионизированный, пропитанный морскими солями, медузами, крабами воздух. Времена, конечно, меняются – исчезли в Абхазии дома творчества как таковые, превратившиеся в пансионаты, обветшали дороги, мосты, строения… Но море, но воздух, которым не надышаться, всё те же.

Сюда раньше Булат приезжал по путёвке писательского союза, почти бесплатно, не считая дороги. И Дом творчества встречал его с распростёртыми объятиями. А теперь вот пансионат…

Ну и что! Теперь и курортный отель по карману. Главное, здесь, на открытом воздухе, над бескрайним морским простором, в бархатный сезон пишется, как кое-кому в Болдинскую осень.

Сравнение, конечно, несколько претенциозное. Однако поэтический дар жильца гостиничного номера четырнадцать на его родине весьма почитаем. Кстати, над дверью комнаты Пушкина в Царскосельском лицее красовалась та же цифра 14. Да и сейчас красуется. Побывал Булат там недавно. И больше на этот раз принюхивался, чем рассматривал, как когда-то много лет назад, но ничего нового из пушкинских времён не вынюхал. Дело в том, что из всех пяти чувств у Булата наиболее развито обоняние. В его памяти – и запах детства, и запах армии, и первой любви, и любви последней и, как оказывается из очередного сна, – нескончаемой.

Мария… Они встретились пятнадцать лет назад в университете, куда его пригласили прочитать курс лекций по стихосложению и поэтической стилистике. И ничего удивительного, что ей, старшему преподавателю, специалисту по русской литературе первой половины XIX века, молодой, можно сказать, юной, но уже защитившей кандидатскую, на которую заглядывались студенты всех курсов, где она читала свои лекции, захотелось поприсутствовать на первом же часе литератора-практика.

Без особых предисловий новоиспечённый лектор начал своё университетское выступление с понятия рифмы, которую в оны годы называли краесогласием и которая является, наряду с размером стиха, важнейшей связующей стихотворения в русской поэзии, в отличие, скажем, от английской, французской, немецкой… Он говорил, что отглагольные рифмы – это позапрошлый век.

– Вот у Пушкина:

Тоска любви Татьяну гонит,
И в сад идёт она грустить,
И вдруг недвижны очи клонит,
И лень ей далее ступить…

– В те времена это было нормально, – продолжал Булат. – Да и сейчас тоже, учитывая, что перед нами сам Пушкин и что это «дела давно минувших дней». Но поэзия, как, скажем, и наука, и техника, и медицина, и спорт и многое другое, движется вперёд, совершенствуется. Коэффициент полезного действия паровоза XIX века был пять процентов, а КПД современных локомотивов доходит до девяноста. Так и в поэзии. Сравните рифмы: гонит – клонит, грустить – ступить… и к примеру, у Маяковского: носки подарены – наскипидаренный. Качество рифмы со временем, несомненно, выросло, как и требования к ней…

Молодой кандидат наук слушала с интересом, поскольку Пушкин в её лекционной программе был главным действующим лицом. Она боготворила его. Мало сказать, знала всего «Евгения Онегина» наизусть. После лекции, возвращаясь вдвоём по нескончаемым коридорам университета на кафедру, спросила с нотками обиды в голосе:

– Что ж так жёстко с Пушкиным?

– Совершенно не с ним и не жёстко, – ответил Булат. – Простая диалектика. Всё течёт и всё, скажем так, усложняется в нашем мире.

– Про паровоз – это убедительно, Булат Касимович, – улыбнулась она одними глазами цвета спелого ореха. Не то под стёклами очков, не то сам по себе взгляд её был необыкновенно живым и в то же время сосредоточен на какой-то своей неотступной мысли.

– Можно просто Булат, – заметил он.

– У нас так не принято… в университете.

– А у нас отчества не в ходу.

– Да, я знакома с особенностями вашего круга, однако мы находимся в другом месте.

– Я всё понимаю, Марья Иванна, но мы же не на кафедре сейчас.

– Раз так… – Кандидат наук поправила выбившуюся из-за уха каштановую прядку. – И меня тоже можно… без отчества.

– Прекрасно! – согласился поэт, временно здесь, в университете, превратившийся в учёного червя.

В бесконечном коридоре было многолюдно. Он искусно лавировал между летящими навстречу студентами, порой касаясь локтя напарницы, чтобы предупредить о встречном метеорите.

Она взглядывала на него не то с благодарностью, не то с интересом и возвращалась к начатой теме:

– В поступательном движении поэзии всё-таки формальная часть опережает содержательную. Хотя, может, я застряла в девятнадцатом веке?

Булат подумал, что она не похожа на синий чулок, впрочем, нечто такое проглядывало в её облике – на прямой пробор причёска с закрученной в «воронье гнездо» косой на затылке, очки, ниспадающие на кончик носа, форменный пиджачок стопроцентной училки с торчащим из нагрудного кармашка карандашом, юбка ниже колен, но… Но этот аромат анисовых яблок! Он исходил от неё, как от яблонь в саду его детства, волнами, лёгкими, еле осязаемыми порывами. Булат отвёл от собеседницы очередной метеорит и сказал:

– А приходите в пятницу на поэтический вечер в Дом издательств, отвлечётесь от позапрошлого века. Там будут современные поэты из Москвы, Питера, Таллина…

– И вы тоже свои стихи будете читать?

– Прочту парочку.

– Интересно! Всё-таки современную поэзию я знаю меньше, чем классику.

– Вот и совместим приятное с полезным! – сказал Булат, пропуская университетскую даму в дверь кафедры языка и литературы. В помещении двенадцатого этажа с окнами на главное многоколонное здание университета они оказались не одни, и разговор их естественным образом прервался.

* * *

На международном поэтическом вечере Булат по очерёдности шёл за своим другом из Москвы Сашей Ткачёвым. После первых произнесённых строф он увидел Марию. Она сидела совсем рядом, во втором ряду, в том же форменном пиджачке, с той же строгой причёской, только без очков. Булат, не отводя от неё взгляда и даже разглядев её ореховые, чуть раскосые глаза, не защищённые оптическими стёклами, продолжал читать:

Хватит быть нам самими собой,
заскорузлую шкуру к чертям!
Поиграем с банальной судьбой —
Не породы слепых мы котят.
Это просто, поверь мне, мой друг,
это славно, любимых любя,
заступить за очерченный круг,
взять и выпрыгнуть вдруг из себя.

– Как это: хватит быть нам самими собой? – спрашивала она, когда они вышли из Дома издательств в сумерки осеннего дня. – Всюду утверждают, что, наоборот, надо, во что бы то ни стало, самим собой оставаться, не быть флюгером и хамелеоном.

– Объяснять стихи?.. – Булат недоумённо пожал плечами.

– Прости, пожалуйста! Иногда вдруг попадаешь в наивный капкан – у прозаика, прочитав его рассказ, допытываешься: на самом ли деле это было? Или: откуда ты это взял? У поэта… Но тут, как у меня сегодня… Знала ведь, такое не спрашивают, ан нет, чёрт попутал.

Она не заметила, как перешла с ним на «ты». Булат тоже не заметил, хотя для него это было естественно. В их кругу не принято «выкать».

Оказалось, они живут в одной стороне, недалеко от Дома издательств, буквально в двадцати минутах ходьбы. Это для неё. Для него же – минут на десять дальше.

Поэтический вечер ей понравился. Она призналась, что раньше с его творчеством по большому счёту знакома не была. Разве что пару подборок в журналах видела. Оценку им не дала, но вот два сегодняшних стихотворения помянула.

Булата её цепкая память удивила – она цитировала целыми кусками, оценивала их, правда со своей колокольни. Он не вмешивался, не оправдывался и, упаси боже, не разъяснял, лишь хмыкал, кивал, не лез в бутылку, как бывало с иными собеседниками. В общем-то, вечер удался. Он избежал вселенской пьянки с закадычными коллегами, мило пообщался с «академиком в чепце».

Проводив её до подъезда, Булат прибавил шагу, задышал полной грудью, будто вагон угля разгрузил. Пахло вечерними туманами, палой листвой и новыми стихами.

* * *

Месяц лекций показался Булату вечностью. Во-первых, надо было ни свет ни заря вставать, во-вторых, не получилось у него контакта со студентами – то ли слишком в дебри забредал со своими амфибрахиями и анапестами, то ли просто скучно вещал, то и дело впадая в ступор от корявой речи будущих филологов… Одна отрада – Машенька. (Да, с некоторых пор Мария превратилась в Машеньку.) Она понимала его, выслушивала, по делу вставляла слово. Общение своё они продолжали и вне стен университета, благо что рядом уютный сквер, недорогие кафешки…

Раз за чашкой кофе в пиццерии он спросил:

– Раньше я тебя в очках видел, а теперь… Поправилось зрение?

Она смутилась, заморгала:

– Нет, не поправилось. Просто, мне кажется, в очках… – не то. Меня и в школе четырёхмоторной дразнили.

– Удивительно! А мне всю жизнь девочки-очкарики нравились.

На другой день он застал её на кафедре в одиночестве. Она сидела над своими бумагами, поправляя на курносом носике лёгкие, в тонкой оправе очки. Он подсел к ней и попросился на её лекцию. Она в стеснении опустила глаза, подняла:

– Хорошо… Я ведь у тебя была.

Потом он заметил, что это движение её глаз за стёклами очков стало повторяться. То поднимет на него свои орешки, то опустит, то опять поднимет и так пристально посмотрит – аж не по себе поэту становилось.

На лекции она была совсем другой. Одно слово: Пушкин. Её любимая тема. К тому же – «Евгений Онегин». Разбирали письмо Татьяны. Вдохновенная, она ходила меж рядов, излагая свою мысль, жестикулируя, цитируя:

Ты чуть вошёл, я вмиг узнала,
Вся обомлела, запылала
И в мыслях молвила: вот он…

Она взглянула на Булата, на секунду замерла, коснулась дужки очков и, поспешно переведя взор на аудиторию, продолжила движение. Что это? – забыла текст, перебила себя неожиданной мыслью? Нет, тут всё ясно было и очевидно…

Позднее её блуждающий взгляд при замирании на нём стал превращаться в умоляющий. Такого нескрываемого чувства к себе, такого преданного взгляда Булат никогда в своей жизни не испытывал.

Однажды вечером, когда на кафедре никого не осталось, и эти красноречивые взгляды повторились, он приподнял её со стула и притянул к себе. Это был их первый поцелуй.

Они стали встречаться в его однокомнатной квартире, увешанной живописными картинами друзей-художников, забитой книгами, журналами, заваленной блокнотами, рукописями, покоившимися всюду – на столах, полках, широкой спинке дивана, вокруг ноутбука и даже на полу.

При первой встрече у него дома она с нескрываем любопытством огляделась, взяла с полки том с золочёным профилем Пушкина и прочла вслух посвящение на обратной стороне обложки:

– Победителю заводского конкурса «Знаешь ли ты Пушкина?» – Подняла глаза: – Ты что, раньше на заводе работал?

– Довелось…

Это был трёхтомник, которым Булат как-то особо дорожил, который вдоль и поперёк испещрил карандашными пометками, нашпиговал закудрявившимися со временем закладками.

Она раскрыла книгу наугад:

Нас мало избранных,
          счастливцев праздных,
Пренебрегающих презренной пользой…

– А разве не так? – прервал Булат, отбирая Пушкина.

– Так, так… – промолвила она, снимая очки.

Без очков её глаза увеличивались чуть ли не вдвое. И каждый раз они не переставали удивлять его и завораживать. Быть может, потому-то очкарики и нравились ему – человек, сняв очки, будто обнажается. И не только физически. Он становится открыт, беззащитен и прозрачен до глубины души. И Машенька без этой стеклянной, деформирующей взгляд преграды была вся как на ладони.

Не девственную, но и, в общем-то, не сильно избалованную душу поэта ничто в ту минуту не сдерживало. Он потянулся к ней всем своим естеством. Но сказать себе, что это была любовь, не мог. Она проросла в нём не сразу. А всё-таки, что им в тот день двигало – инстинкт, тщеславие, отзывчивость? Или всё само собою произошло, просто шагнул навстречу?

В постели рядом с ней, после бурной и недолгой близости, он вдруг заснул, как младенец, сладко и безмятежно.

Проснулся оттого, что кто-то теребил его чубчик. «Кто-то»… Надо же так в небытие провалиться!

– Кажется, я уснул ненароком?!

– И довольно крепко, – промолвила Машенька. Глаза её за стёклами очков привычно уменьшились. Они были добрыми, любящими и спокойными. Что-то большое и значимое уже случилось, и все волнения были позади.

– От тебя пахнет анисовыми яблоками, – сказал Булат, поймав губами каштан её локона.

– А от тебя веет морем, – ответила она.

– Наверное, оттого что я там бываю почти каждое лето. – Взгляд его зацепился за крошечную родинку на её щеке, которую раньше не замечал. Булат разглядывал новую для себя Машеньку и чувствовал на себе тепло её дыхания. – А знаешь, твоим именем Пушкин назвал почти всех своих героинь и дочку в придачу?

– Знаю, конечно.

За окнами смеркалось. Поздняя осень. В окно, будто предупреждая о чём-то, стукнула ветка оголённого дерева.

– Мне пора, – сказала Машенька.

– Оставайся… – откликнулся он.

– Нельзя, мама будет волноваться. А обманывать я не привыкла.

– Утром вместе в университет пойдём.

– Представляешь себе, как это мы с тобой под ручку туда заявимся?!

– А что такого?

– Да ничего. Просто я к этому ещё не готова.

В окно опять стукнула ветка.

Да, первая близость с ней осталась в его сознании какой-то вспышкой. Не сказать, что очень яркой, но, как оказалось, под толщей времени упорно не потухавшей. Однако в тот осенний день он не придал событию особого значения.

Миновали лекции в университете, прошёл незаметно год. На каком же по счёту свидании он объяснился ей в любви? Впрочем, это не так важно. Важно, что объяснился. А она – нет. Ни слова о своих чувствах… Ни на первом свидании, ни на последнем, хотя было понятно, что чувства эти у неё были – и какие! Она ходила, как заворожённая. Это было видно невооружённым глазом.

Но однажды их застала его жена, проживавшая в другой квартире. Устроила скандал. Маша, и слова не промолвив, ушла. И всё. Как отрезало.

Поначалу он пытался объясниться. Сказать, что давно не живёт с женой, что супругами они числятся лишь в документах. Бесполезно. Она избегала встреч. Вскоре и из университета уволилась. Телефонные звонки оставались безответными, в подъезде дома её давно не видели. Был человек, и нет человека. Только в бесконечных снах его она продолжала жить, как ни в чём не бывало. Порой он просыпался: сон ли это? да сон! Переворачивался на другой бок, и прерванное видение продолжалось, как многосерийный фильм.

Однако тут, ранним черноморским утром, кроме видений и голосов появился запах, будто вновь повеяло на него ароматом анисовых яблок, и именно это подкинуло его в постели.

* * *

Вода в Чёрном море синяя-синяя, вдали она посветлее, вблизи, у пирса, – с зеленоватыми просветами. Булат закинул удочку, присел на швартовный гриб причала.

Октябрь уж наступил – уж роща отряхает
Последние листы с нагих своих ветвей.

Но здесь природа вечнозелёная. Ни дуновения календарной осени. Пахло безмятежной вечностью. Только безлюдное побережье выдавало время года. Или курортные потребности здесь изменились?

На пирсе, однако, он был не один. Тучный мужчина в белоснежной бейсболке с козырьком назад и шортах на ремешке под животом всё забрасывал и забрасывал спиннинг. Уж высоко поднялось солнце, но оба упорствовали.

– Не клюёт, – наконец обречённо заметил незнакомец.

– Да, не клюёт, – вздохнул Булат.

– Надо к самому рассвету подходить. Знал ведь, но всё равно припёрся.

– Может, здесь вообще рыбы нет?

– Не скажите… Вчера окунь шёл, точно угорелый.

Необязательно разговорились, как это часто бывает в поездах дальнего следования или, как теперь, на неудачной рыбалке. Выяснилось, что они из одного города. А вдали от дома любой земляк – человек родной. Кроме того, они оказались одногодками, и детство их прошло у перерезавшей городской район железной дороги, только по разные её стороны. И две враждебные ватаги тех лет осыпали друг друга из-за железной линии фронта голышом, как шрапнелью, шли в атаку с громким «ура!». Да, было время!..

– Мне разок в лоб попали, – показывал шрам под чёлкой Булат. – Теперь это смешно, а тогда «скорую» вызывали.

Земляки ещё немного потоптались на пирсе и, не прерывая воспоминаний, пошли в прибрежный бар.

Выпили по кружке пива. Его звали Кирилл. Заказали ещё…

– Знал бы – рыбы взял с собой.

– Можно купить.

– Это всё не то-о… – протянул новый знакомый. – Вот у меня дома кефалёк сушится! Это – да! И окунь морской сковородки дожидается. А пойдём ко мне. Я тут недалеко угол снимаю в одном домике. Двор, сад… Посмотришь, как местные живут. Я каждый год с женой приезжаю туда, бронь железная.

Булат нерешительно пожал плечами.

– Пошли, пошли! Пиво без рыбы – не пиво. – Кирилл достал мобильник. – Малыш, я сейчас с таким уловом вернусь! – И уже Булату: – Не переживай, жена у меня хлебосольная.

* * *

Двор за двумя белокаменными домиками-близнецами был просторный. В глубине, перед садом, вся в виноградной лозе – кухня под навесом, можно сказать, столовая. Через двор крест-накрест медная, тонкая проволока, увешанная серебристой рыбой. Булат спросил:

– Это и есть кефаль?

– Она самая, – ответил Кирилл, извлекая из сумки бутылки «Баварского», купленные по дороге, и расставляя на столе под навесом. Сняв несколько рыбёшек с проволоки, крикнул через плечо в сторону дома с распахнутой дверью: – Малыш, ну где ты? – Положил рыбу на стол и пошёл искать свою супружницу со словами: – А ты располагайся, Булат. Будь как дома.

Булат шагнул под навес, по-хозяйски взял с полки две гранёные кружки. Открывалку для бутылок не нашёл. Тут появился Кирилл:

– Сейчас будет она. Пожарит нам окуня. А так – я сам готовлю.

Вместо неё из другого дома появилась другая женщина – хозяйка «усадьбы» с распространённым в Абхазии именем Этери.

– Чем помочь, Кирилл Петрович? – спросила она и, услышав в ответ «спасибо, сами мы тут», удалилась, только окинула взглядом гостя и «праздничный» стол.

Кирилл оказался генеральным директором известного в родном городе крупного промышленного предприятия. Единственным отдохновением сверх занятого руководителя были ежегодные рыбалки на Чёрном море. Булат же не сказал, кем является на этом свете. Постеснялся. Объявить себя писателем, вычитал он где-то, – это всё равно, что назвать себя хорошим человеком. Представился лектором-филологом, что, в принципе, не противоречило действительности.

– А в какой области филологии? – поинтересовался Кирилл.

– В поэтической, – ответил Булат. – А что?

– А то, что, значит, кучу стихов знаешь! – А ну-ка, земеля, что-нибудь к месту и времени!

Булат склонил голову к плечу, взялся за пенную выше краёв кружку:

Друг мой, друг мой,
          я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль…

– О, люблю Есенина! – воскликнул Кирилл и добавил: – У меня в юности целый диск был с песнями на его стихи.

– Пономаренки музыка?

– Точно, Григория Фёдоровича! Как только он сумел подобрать музыкальный ключ к Есенину, уму непостижимо?! А знаешь, что для меня интересно, – это то, что мой отец в один год с ним родился и в один год умер. Нет, конечно, не поэтому я его так чту. Пономаренко, скажу, – это Есенин в музыке. И он затянул бархатным, низким голосом, так же не выпуская из крепкой руки гранёную кружку баварского:

Не жалею, не зову не плачу,
Всё пройдёт как с белых яблонь дым…

После двойного тоста глухо чокнулись. Несмотря на свой сухопарый вид, рыба оказалась жирной и вкусной. До этого Булат знал её лишь по песенке «Шаланды, полные кефали».

– Где ж ты столько наловил? – спросил он, рассматривая серебристые гирлянды на проволоках через весь двор. – Не на пирсе же…

– С яхты… Два дня с приятелем рыбачил.

Было тепло, но не жарко. Тем не менее Кирилл вытер полотенцем побежавший по шее пот, снял бейсболку, обнажив солидную лысину. Он был из тех крупных мужчин, которые одним своим видом внушали расположение к себе и доверие.

За первой бутылкой незаметно под стол ушли, облегчившись, и вторая, и пятая…

Сквозь виноградную лозу Булат увидел, что из дома, наконец, вышла супруга Кирилла. Она миновала двор, ступила под навес, тепло поздоровалась. Её ореховые, чуть раскосые глаза в очках тонкой оправы были спокойны и приветливы. В руках она держала какие-то банки-склянки:

– Знакомьтесь, это наш земляк Булат, – представил своего нового друга Кирилл. – А это моя супруга Мария Ивановна.

Булат и слова не смог вымолвить в ответ. Язык прилип к нёбу, дыхание сбилось, сердце затрепетало, словно птица, пойманная в сеть… Это была она, его, Булата, Машенька. А может, он всё ещё во сне продолжает её видеть? Но щипать себя не пришлось, реальность была до обидного приземлённая и по-житейски проста.

– Сейчас будем жарить морского окуня, – промолвила деловито она. – Кир, дорогой, где оливковое масло? Никогда на место не вернёшь.

Она, можно сказать, совсем не изменилась. Только «вороньего гнезда» на затылке не стало – короткая стрижка, загар, шорты…

– Масло в тумбочке, а лимон, розмарин – под салфеткой, – пояснил глава семьи. – Пойду схожу ещё за пивом.

Кирилл надел бейсболку, взял сумку и скрылся за воротами.

Зашипела на плите сковорода, солнечные зайчики перескочили с холодильника на столь родной и знакомый до крошечной родинки на щеке профиль, а Булат сидел ошарашенный и немой. Его ноздри, лёгкие невероятным образом переполнял аромат анисовых яблок. Рядом жарилась рыба, за рыболовными сетями – сад с мандаринами, персиками, цветами неизвестных названий, а у него тут – анисовые яблочки. Булат прервал затянувшееся молчание ни к селу ни к городу фразой:

– Я слышал, что если кто-то снится тебе, то и ты снишься ему.

– Не знаю, – ответила жена гендиректора. – Трудно проверить, если приснившийся не рядом с тобой.

– Машенька! – не выдержал Булат, подойдя к ней и тронув за локоть.

– Не надо, Булат, – отстранилась она.

– Куда ты пропала?

– Я не пропала, я вышла замуж, у меня сын… учится в Лондоне.

– Почему же тогда вы с Кириллом не у него там сейчас?

– Я очень хочу к Витеньке. Тем более, что у него завтра день рождения. Но Кириллу с его работой не часто удаётся вырваться сюда. А он любит морского окуня и кефаль. – Маша перевернула рыбину на другой бок. – Любит простую жизнь на берегу моря.

– Вижу, у тебя с Кириллом всё хорошо?

– Он прекрасный муж и отец…

Ответа её Булат полностью не расслышал – зашипела по-новому сковорода. А может, и не хотел слышать то, что знал наперёд. Он отошёл к рыболовным сетям, развешанным у выхода с веранды в сад, оглянулся:

– Как же так получилось?.. Без объяснений, без единого слова взяла и перечеркнула всё на свете.

– Заступила за очерченный круг, как сказал когда-то один молодой поэт. – Она выключила газ, выложила порцию жареной рыбы в большое блюдо, накрыла его. – Не люблю обмана, терпеть не могу лжи.

– Но я не обманывал…

– Умалчивал, что одно и то же.

– Я с ней давно уже не жил.

– После скандала в это трудно было поверить.

– Маша!.. – Он подошёл к ней, взял за руку. – Ты же не разлюбила меня?

Она подняла на него глаза, опустила, вновь подняла, как тогда на кафедре в университете, протяжно посмотрела… И промолчала.

– Да, верно, – вздохнул Булат, – ты же никогда не признавалась в своих чувствах.

– Теперь это не имеет никакого значения. – Она неспешно отняла руку. – Помоги стол накрыть.

Кирилл вернулся с батареей пива и бутылкой красного вина.

– Абхазское, – пояснил он, кивая на бутылку с сургучом на горлышке. – Маша пиво не любит. А ещё вот что приобрёл я для сына нашего Витьки. – Он достал из сумки большую морскую раковину, изогнутую в рог, поднёс к губам и зычно затрубил. – Пусть там разок подъём друзьям своим сыграет.

Где «там» – не пояснил.

«Скромный парень», – подумал Булат. Ему вдруг сделалось весело. Он взял раковину и тоже изо всех сил подул в неё, словно хотел избавить лёгкие от каких-то застоялых паров.

– Тише вы! – приструнила друзей Маша. – Раздуделись на всю округу.

Натюрморт из морского окуня в жареной корочке с овощами и различной зелени жалко было трогать.

– Это же произведение искусства, достойное Лувра! – не покидало Булата неизвестно откуда взявшееся приподнятое настроение.

Кирилл тоже веселился. Супруга его была сдержанна, услужлива – то салфетку подаст, то тарелки сменит… О чём она думала, глядя на них? Сравнивала, сожалела или ничего подобного? – кто знает!

– Попробуем всё-таки винца и мы с тобой, – предложил Кирилл, наполнил стопки, приобнял своего нового друга:

– Давай тост!

Булат помедлил, перевёл взгляд с супруги на супруга и…

Блажен, кто праздник жизни рано
Оставил, не допив до дна
Бокала полного вина.

– Откуда это? – спросил Кирилл.

– Это – концовка «Евгения Онегина», – ответила супруга.

– Ну да, вы же филологи! – Кирилл опорожнил стопку.

Не допив свою, Булат сказал, что ему пора.

Хозяин застолья удивился: хорошо же сидим! Стал уговаривать, но гость был непреклонен.

Кирилл пошёл провожать его, кивнув жене:

– Прогуляюсь, Малыш.

– Не долго, – ответила она.

На прощальный поклон Булата веки её еле заметно дрогнули, и она отозвалась каким-то далёким эхом: – Прощайте. – Кратко, бесстрастно, на секунду оторвавшись от кухонных дел, будто бывал он у них каждый день.

Покрасневший лик солнца клонился к горизонту. Через всё море к берегу побежала золотистая дорожка. Земляки неторопливо шли по побитой временем аллее вдоль пустынного пляжа и душевно разговаривали. Больше говорил Петрович. Он рассказывал, что впервые в Пицунду его привезли родители ещё мальчишкой.

– С тех пор, конечно, здесь многое изменилось и не в лучшую сторону, но всё равно меня безудержно тянет сюда. Здесь я впервые в жизни поймал свою серебряную рыбку. Не на Волге, не где-нибудь, а именно тут, с ялика в море.

Потом он стал объяснять, что на спиннинг лучше клюёт окунь, горбыль, а на удочку – кефаль, чёрный карась, барабулька…

– И на сеть идут они хорошо, – улыбнулся Булат.

– С сетью совсем другая рыбалка и очень интересная, замечу.

За реликтовыми соснами замаячило здание пансионата. Вечерело. Запустили свои молитвы неугомонные цикады. Прощаясь, Кирилл воскликнул вдруг:

– А приходи завтра! У нашего сына день рождения. И что из того, что он далеко! Устроим кир на весь мир. С абхазским вином и шашлыком! Идёт?

– Сколько ему стукнет-то?

– Пятнадцать. А что?

– Да нет, так…

– Круглая дата! Придёшь?

– Не знаю даже.

– А кто должен знать?! – хмыкнул он и уже не терпящим возражений тоном: – Часам к пяти.

* * *

На другой день Булат маялся, прокручивая в голове вчерашнюю встречу. Ходил из угла в угол, вглядывался в синюю даль моря, будто там что-то разъясняющее ситуацию было изложено. Решил: не пойду! Но Кирилл не тот человек, чтобы смиренно дожидаться у себя за столом веранды, нагрянет в пансионат, от него так просто не отделаешься. Можно, конечно, уехать на экскурсию куда подальше – в Новый Афон, на озеро Рица… Детский лепет! Вспомнилась Машенька, которую Кирилл ласково называет «Малыш»…

Знал бы, не приехал сюда, и осталась бы она для него навсегда белокрылым ангелом. А теперь?.. Ведь чист он перед ней, а она – вон как! Кто кого предал, кто больше виноват? Позвонить бы Кириллу с благовидным отказом, да, дурьи головы, номерами телефонов не обменялись. Ладно, он, витающий в облаках, но ведь Кирилл Петрович-то – с компьютером в черепной коробке.

В другую минуту опять вспомнилась Машенька, обновлённая, с неожиданной короткой стрижкой, и всё такая же стройная, красивая, будто вчера только расстались.

Пробовал читать – не читалось, пытался дописать начатое стихотворение – не получилось. Весь день пошёл наперекосяк. После полдника побрился, надушился, купил в фирменном магазине бутылку красного вина «Букет Абхазии», в другом – коробку конфет, и ноги понесли его к домикам-близнецам с уютной верандой во дворе. А точнее – к ней, к ней, которую можно было видеть не только во снах.

Летел на всех парусах, подгоняемый попутным ветром с моря. Ну и что, что так сухо с ним обошлась! Как же прикажете себе вести себя при живом муже?! Да она всегда была хара́ктерной, не напоказ, глубоко скрывающей свои переживания.

На подходе притормозил, чтобы отдышаться, принять приличный вид и с достоинством зайти на званый праздник. Сердце, однако, не приняло передышки, билось в груди, как затравленный зверёк. Наконец, Булат скрипнул дверцей ворот и увидел первым делом, что на проволоке крест-накрест через весь двор нет ни одной рыбёшки.

Навстречу вышла Этери:

– А они уехали рано утром. Решили сюрприз сделать сыну – поздравить с днём рождения. «Подарю ему морской рожок», – сказал Кирилл Петрович. Удивительные люди! – Она кивнула в сторону веранды. – Там они гостинец вам оставили и очень просили извинять их за неожиданный отъезд.

Булат шагнул под навес веранды, раскрыл плотный бумажный пакет с плетёными ручками. В нём поблёскивала душистая кефаль, и покоился вчетверо сложенный лист бумаги в клеточку. Булат развернул – да, записка.

«Дружище, прости! – снизу вверх летел неровный мужской почерк. – Пришлось срочно эвакуироваться. Маша решила воочию поздравить сына с днём рождения. Я сопротивлялся, сказал, что пригласил тебя на празднество тут у нас на дворе. Ни в какую. Пришлось взять под козырёк. Прими от нас абхазской кефали. Сам наловил, сам приготовил для длительного пользования и воспоминаний о море. Вернёшься из отпуска – встретимся. Кирилл».

– Классика! – только и вздохнул званый гость.

– В пять утра уже снялись, – продолжала Этери. – Сели в «мерседес» и укатили. Я знаю, чья это машина, он не раз бывал у нас.

– Ясно… – ответил Булат то ли хозяйке, то ли автору записки, то ли вообще всему, что произошло. Он сложил записку, сунул в карман и для того, чтобы что-то сказать, спросил: – Говорите, каждый год приезжают?

– Почти, – ответила с готовностью Этери. – Хорошие люди, добрые. Побольше б таких на белом свете. А Кирилл Петрович очень хвалил вас, говорил, что вы светлый человек, неспешный в нашей жизненной гонке. Так и сказал «неспешный». Странно.

– А Марья Ивановна что?

– Машеньке некогда было разговаривать. То одно, то другое… Непросто же в одночасье собраться.

– Это точно, – ответил Булат. – А рыбу, может, себе оставите?

– Нет-нет, это вам! – сказала Этери. – Петрович и меня не обделил. И окунька, и горбыля добавил. Дай бог им здоровья!

Она проводила его до ворот. Он поблагодарил её за всё, всучил «Букет Абхазии» с коробкой конфет и зашагал в сторону пансионата.

Пахло морем, сушёной кефалью и ничем другим более.

Юрий Смирнов
Как жаль порой, что редко мы летаем

Родился (1960) в деревне Большое Тябердино Кайбицкого района Татарской АССР. Окончил Ульяновское высшее военно-командное училище связи. Майор запаса. В настоящее время – инженер-конструктор. Живёт и работает в Казани. Автор поэтического сборника «Посвящения», увидевшего свет в казанском издательстве «Дом печати» под псевдонимом Т. Я. Бердинский.

«Мы ушли из тех садов…»

Мы ушли из тех садов,
Не отведав тех плодов.
Наш Эдем залит потопом
Наших прожитых годов.

Разве в первый раз всё это —
Что уходит город в лето,
Оставляя нам с тобой
Сны, рождённые весной,
Стихший ветер в голове
И синицу в рукаве.
Да прозрачные слова,
Огранённые едва.

«Здесь было море, и стояла дверь…»

Здесь было море, и стояла дверь,
За нею волны весело, игриво
Манили вглубь прекрасных вод, и дива
Мне дивные сулили. А теперь

Здесь тишина… Безмолвие отныне
Волною бьёт в расплавленный висок
Да времени струит песок
В души моей пустыне.

Моих страстей
здесь умер зверь —
Лишь потому,
что не открылась дверь.

Миг Вечности

Земля
Она же – Океан

Мы в пасмурном лесу
Снег, сосны на ветру
Не могут сбить с меня
Печали дальних стран

Весеннюю тоску
Седеющих голов
По белому песку
Волшебных островов

Где волосы солёные
Блуждающих ветров
Ласкают оголённые
Округлости холмов

Где солнце как желание
И в пальмах сорок лун
И волны как дыхание
Коралловых лагун

Бьют ласково и томно
По влажным берегам
И шепчут монотонно
О наслажденьях нам…

А я стою продрогший
В том мартовском лесу
По Вечности прохожий
Свою мечту несу —
Что может быть доверит нам
Планета – Океан
Свои ветра старинные
Свои теченья дивные
И вынесет однажды нас
К заветным островам

«Мой ангел спит Укрыта темнотой…»

Мой ангел спит Укрыта темнотой
Как рыцари храня её покой
Бесшумной поступью сменяются недели
И вещих снов её проносятся метели
Исполнены холодной красотой

Мой ангел спит Дрожание ресниц
Как тихое дыхание зарниц
Во тьме времён над бездной взора
Вдали людской вражды и вздора
Морали мира Рухнувшего вниз

Мой ангел спит и сны её легки
Как зимние кометы далеки
И страстный крик её и жаркое дыханье
В пылу погони крыльев колыханье
И торжество настигшей у реки

«Мы, в сущности, мотаем срок…»

Мы, в сущности, мотаем срок
По зоне бытия.
И генеральный прокурор —
Всевышний судия.

Мы заперты меж «да» и «нет»,
Меж «завтра» и «вчера».
Между всесилием монет
И краешком добра.

Мы от звонка и до звонка
Отмерянный нам срок
Здесь проведём, и нам пока
Не прозвенел звонок.

Так будем веселы, умны
«Паханы», «шестерня»
Пока в компании Луны…

«Огромный город, город-листопад…»

Огромный город, город-листопад —
Дней золотых горящие костры.

Огромный город, город-снегопад —
Печалью занесённые мосты.

Огромный город, город-солнцепад —
Моих желаний светлая тоска.

Огромный город, город-звездопад…
И я, в ночи идущий Вас искать.

«Казань. Зима. Безумствие метелей…»

Казань. Зима. Безумствие метелей.
Засилье шуб и шапок меховых.
Дрожанье предрождественское елей.
Отсутствие друзей как таковых…

Луна, снега, логистика «Героев»,
Тела драконов, павших от мечей
Во славу полуночного ковбоя.
«Ты чей, герой?» Я, собственно, ничей…

Мороз. Луна. Приятность темноты.
Отсутствие пространства между нами
И времени на острове, где ты
Спишь, отогрета от снегов Казани.

«Вода вошла в объятья берегов…»

Когда вода всемирного потопа…

В. Высоцкий

Вода вошла в объятья берегов.
Доверчиво, уютно
и привычно.
И берега
вдруг вспомнили из снов,
что, кажется,
всё так и было
вечно.

«Твой город – осень, но не зря…»

Твой город – осень, но не зря
Всеавгустейшим дозволеньем
Красоты лета украшеньем
Вошли в начало ноября.
Хоть ветры тёплые не дуют,
Почти зелёные дворы
Не властны хладу до поры
И греют душу молодую.

А дни короче, и зимы
Поутру чуем приближенье,
Как неизбежное явленье
Познаем вскорости и мы
Заиндевелых проводов
Седые волосы проспектов
Полузамёрзших городов,
Сны новогодние про лето.

Сны о весне, когда цвела
Любовь не в этом небе грубом,
Где облака, привязанные к трубам,
И облако – прямое, как стрела.

К эльфийке

Звенит июль эльфийской тетивой,
Стрелою прошлое уходит неоглядно
Куда-то вдаль, до цели неземной.
Там, верно, наши победят… но

Жизнь длинна, как сказка без конца,
Недели, как китайская стена.
И только манит магией кольца
Великая волшебная страна.

«Ты обожаешь сумерки и дождь…»

Ты обожаешь сумерки и дождь…
То – благодать, ниспосланная свыше.
Привычною дорогою идёшь,
Ворчания зонта почти не слыша.

Твоей души неизъяснимый нрав
Есть свет, зовущий в радостные дали,
Где запахи чудесных райских трав,
Забытые, как детские печали.

«Трактат о запахах» испанца Де Гутьерес…»

«Трактат о запахах» испанца Де Гутьерес
постулирует возможность припомнить

Тонкий парфюм новоглянцевой книги,
Детских картинок вкуснее ковриги
Сладостный дух и какой-то полынный
Школьной тетрадочки ветер пустынный;

Печатных листов типографскую свежесть,
Богатых журналов буржуйскую прелесть,
Засаленных книг библионную вонь,
Бьющую в ноздри, как скачущий конь;

Терпкой волною – под чёрного хлеба,
Зов к молоку и закатное небо,
Льющее лета не пыль золотистую —
Нежным дыханьем истому игристую,
достаточным условием лишь ставя,
вдохнуть поглубже.

Делаю так я.

Дозволишь ли и ты
Вздохнуть себе
И вспомнить
Все запахи игры,
Означенной
Как жизнь?

«Как жаль порой, мой свет, что редко мы летаем…»

Как жаль порой, мой свет, что редко мы летаем.
Всё больше как-то ходим тропою нужных дел.
А мир вокруг таков, каким его мы знаем,
И каждый видит то, что выбрал в свой удел.

Так сделаем же шаг с разбега в пропасть неба,
В единственную пропасть, которой дна и нет.
Мы, падая, парим, и пыль земная в небыль
Уходит от сближенья двух душ, как двух планет.

Двух ласковых миров, в которых, как и прежде,
Горят неугасимо два огонька в глуби,
Спокойными равнинами лежат моря надежды,
И веры чистый камень поёт всё о любви.

Мелодия та с нами, да и пребудет вечно,
По жизни продираясь сквозь матерную брань,
Услышим её мы, когда в сближеньи тесном
Нас время снова примет в назначенную дань.

Так будут дни легки и вечера уютны,
И будет ночь и пища, которою объелись
Насытные глаза, что в свете обоюдном
Горят – и в них читаемы: мене, текель, прелесть.

«Кирпичам в стене напротив исполнилось двести лет…»

Кирпичам в стене напротив исполнилось двести лет,
Не знали тогда – родится ль мой умерший в прошлом дед.

Хайям был поэт и философ, он знал про закон перемен.
Глиною станем, сказал он – и ушёл на создание стен.

Стена за волнами – берег, Ясон же хитрей врагов:
Поныне с волной набегают брызги с его «Арго».

Вода хранит былое, жидкий винчестерный блин.
Снежинка – твёрдая копия вечных хранителей нимб.

Пурга заметает стены, стирает следы людей —
Исследование магазинов есть поиск грядущих дней.

Шопинг моих желаний в блеске твоих очей.
Менеджмент мирозданий, оставленных без ключей…

А где-то глубинный космос пронзает солнечный свет
Времён, когда решалось – строить Землю иль нет.

«Пушистый, белый, чистый…»

Пушистый, белый, чистый
Твой мир с изнанки туч.
Там солнечный, лучистый
Свет ласково могуч.

Там ярок мир небесный,
И горы, словно пух —
От красоты нездешней
Захватывает дух…

Пушистый, белый, чистый
На грязь земных дорог,
Оттуда снег искристый
Приходит в Новый Год?

И даже серым снегом
Через порожек лет
Ступая, верь, что с неба
Придёт, чего здесь нет.

«За счастье отражаться в зеркалах…»

За счастье отражаться в зеркалах
Задумчивой загадочной планеты
Мы платим восприятием во снах
Изнанки существующего света.
Мы платим ощущеньем наяву
Провалов маски мирозданья,
Ужасным риском осознанья
Путей, открытых лишь Ему.
Удастся ль нам уйти людьми,
Познав реальность без личин,
Не по былой земле любви,
А по поверхности причин.
Что нам тогда слиянье тел,
В ночи раздетых догола,
Весна и утро, и капель,
И отраженье в зеркалах.

«У цивилизации есть привкус консерванта…»

У цивилизации есть привкус консерванта,
Того, что добавляют для храненья
Напитков в магазине, ценных связей,
Удачных сделок, перспективы дела —
Всего, что волей ушлых коммерсантов
Вошло в рецепт успеха и признания,
Но оседает в каждом изнутри,
Как плата за комфорт души и тела.

Придворный этикет – лишь способ выживания
В среде с ценой ошибок выше вышки,
Неприменимый для нормальной жизни…
В консервах чувства, что ни говори,
Не сохранить ни остроты желания,
Ни нежных взглядов. Ласки узнаванья
Не носят на себе наклейки бренда —
Мы в отношении этом дикари.

Цель айсберга не тропик, а экватор.
И сколько бы ни было во льдине консерванта,
Гора вплывает в жаркие объятья
И тает, тает… Новая весна
Цивилизованность заменит нагловатым
Безудержным гормоном, из-за леса
Прискачут принцы поцелуем страсти
Красавиц расколдовывать от сна.

«Вот женщина, она мила…»

Её глаза в иные дни обращены…

Б. Окуджава

Вот женщина, она мила,
Добра, красива, весела,
В немой восторг моей души облачена.
Лишь редко милые черты
В тенях житейской суеты
Вдруг явят складки изумлённого чела.

Что видно ей со склона дней
В минуты тяжести путей
Подъёма девочки на женские вершины?
Я не пойму, она молчит
И всё настойчивей хранит
Свои секреты от стороннего мужчины.

Она уже не ищет снов
В краю изменчивых основ,
Но свято верит в красоту и слов, и мыслей.
Её суждения резки,
Но будто скрыты ширмою тоски
От встреч утерянных или лишённых смысла.

Мне не понять, мне не объять,
Из глазах бездонных не узнать,
Где спрятан мир её безжалостно прекрасный.
Она и здесь, она – не здесь,
Она б хотела, чтобы весь
Прозрачным стал ток времени и ясным.

Тогда в тумане будних дней
Придёт видение, и ей
Предстанут взору – поздно или рано —
Цветущие поля
И долгожданная земля,
Врата и стены золотые Зурбагана.

«Если кто покинул дом…»

Если кто покинул дом,
Время рушится пластом.
Из незанятого места
Как-то веет холодком.

Непривычна пустота,
Ослепляет чистота,
Удручает невозможность
Жизни с белого листа.

Жаль песчаных крепостей,
Не пришедших новостей,
Нерастраченных улыбок
Дома редкостных гостей.

Сдавит горло коридор,
Как не явленный укор,
И постель не принимает
Утешений с неких пор.

Крыша съехала… Пока
Высь пугает потолка.
Может, это просто с неба
Вдруг уплыли облака?

«Четыре я привычных измеренья…»

Четыре я привычных измеренья
Отдал бы за желанное одно —
За миг, когда твоё прикосновенье
Затянет тихо омутом на дно
Реальности под буйное убранство,
За дымку исчезающей черты,
Где свёрнуты
         и время, и пространство,
И лишь одно мне
         измеренье —
                        ты.

«Детство и молодость учат нас правильно двигать предметы…»

Детство и молодость учат нас правильно двигать предметы.
Зрелость умению двигать события нас научает.
Мудрая старость, земные вбирая благие приметы,
Подвигу духа дорогу к высотам любви освещает.

«Ты знаешь, Прелесть, Город без тебя…»

Ты знаешь, Прелесть, Город без тебя
Совсем теряет голову – с Лебя —
жьим озером иль с базой «Голубой
Залив» уходишь – вечером тобой

Покинутый он, пленник темноты,
Кругами бродит по местам, где ты
Бывала с ним, и всюду фонари
В старании бестолковом до зари

Таскает… Не находит. В тишине,
Ворча остервенело в вышине,
Со звёзд счищает вечности налёт,
Пока их утром напрочь не сотрёт…

Он ненормален – я же вместе с ним
Здесь остаюсь, я вижу – он раним,
И думая, что движется к тебе —
Охвачен ужасом, он топчется в себе.

Он сумасшедший – знаем ты и я —
На крохотном кусочке бытия
Он аленький себе взрастил цветок
И жить уже без Прелести не мог.

«Спасибо, Дом, – ты был любезен к нам…»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Улым (тат.) – сын, сынок.

Вернуться