Джеймс Уиллард Шульц
В великом лесу Апачи

© Геворгян А. В., перевод на русский язык, 2022

© ООО «НТК «Дашков и К°», 2022, издание на русском языке, оформление

Знакомство с героем

История эта по праву принадлежит Джорджу Кросби, бойскауту-одиночке. Но, прежде чем привести её целиком, как он сам рассказывал вечерами у пылающего очага в моём охотничьем домике, необходимо сделать небольшое отступление.

Джордж Кросби, семнадцати лет, родился и вырос в Грире, небольшом посёлке первых поселенцев на берегу реки Литл- Колорадо, берущей начало на горном хребте Уайт-Маунтинс в штате Аризона, в ста восьми милях к югу от Холбрука – ближайшей станции железной дороги Санта Фе. Грир расположен на высокогорье, в 8500 футах над уровнем моря; южнее начинается подъём на вершину Маунт Томас – 11460 футов – протяжённостью более десяти миль. Склоны Уайт-Маунтинс со всех сторон покрывает первозданный лес, самый большой по площади на территории США за пределами Аляски – Национальный лес Апачи. Он достигает около сотни миль в ширину и много больше в длину; здесь произрастают многовековые калифорнийские пихты, веймутовы сосны и канадские ели. Деревья растут так редко, что при желании можно спокойно проехать на лошади. На территории леса расположено множество парков, отличающихся удивительным растительным разнообразием. К южному склону примыкает резервация племени апачей из Уайт-Маунтинс, за которой до сих пор пристально наблюдает несколько кавалерийских полков США из военного гарнизона Форт Апачи. Здесь, вдали от железных дорог, обитает огромное количество промысловых животных и птиц, а в чистой воде холодных рек водится лосось. Охотникам попадаются медведи гризли; некоторые особи поражают своим размером. В лесу в изобилии водится чёрный медведь, чернохвостый и мексиканский белохвостый олень, дикая индейка и дымчатый тетерев. Многочисленны пумы, волки, койоты и более мелкие ночные хищники, а практически в любом водоёме можно увидеть бобров, усердно строящих плотины и хатки.

Жители Грира – отважный и выносливый народ. Высокогорье накладывает свой отпечаток на их облик; все выросшие на этой земле мужчины, женщины и дети отличаются ростом выше среднего и небывалым объёмом лёгких. Жизнь их проходит в постоянной борьбе за выживание с природой, ведь здесь, в самом сердце Аризоны, преобладает субарктический климат. Заморозки случаются даже в августе и порой губят посевы овса, а холодной многоснежной зимой нередко погибает скот. Но горцы не падают духом. Несмотря на гибель урожая и животных, в их сердцах живёт надежда. Принимая во внимание удалённость от цивилизации – некоторые из них никогда не видели железной дороги – осведомлённость жителей Грира в вопросах последних событий в мире просто поразительна. Почту они получают три раза в неделю; они подписаны на лучшие журналы и некоторые ежедневные газеты, которые прочитывают внимательнейшим образом. В них сильно чувство долга перед родиной: когда началась война, мужчины немедля записались добровольцами, не дожидаясь призыва, и в нужный час сразились с гуннскими войсками[1] во Франции. С каким самозабвением трудились женщины и девушки под знаком Красного креста – с почтового отделения в Грире были отправлены сотни умело связанных свитеров и шерстяных чулок, – а мужчины работали над выпуском облигаций свободы, подписаться на которые каждый считал своей первостепенной обязанностью!

Когда разразилась война, Джордж Кросби почувствовал непреодолимое желание проявить себя во благо своего народа. Поначалу в свободное время он помогал тем, чьи сыновья ушли на фронт, но душа требовала великих свершений. Если бы у него только была возможность сделать значимый вклад! С давних пор мечтая присоединиться к движению бойскаутов, он не пропускал ни одной заметки об их деятельности в журналах и газетах. Узнав о том, сколько полезного они делают для победы, он окончательно уверился в своём решении вступить в организацию. Но как? О создании отряда бойскаутов в Грире не могло быть и речи: он был единственным мальчиком, не считая двух-трёх малышей, едва научившихся ходить. Этот вопрос занимал все его мысли несколько дней, и однажды вечером, ни слова не сказав матери и отчиму, он написал мне – единственному знакомому человеку во всём необъятном мире за пределами Грира, в далёком Лос-Анджелесе, – трогательную просьбу:

Дорогой друг!

Я так к вам обращаюсь, потому что знаю, что вы питаете ко мне дружеские чувства. Ваш охотничий домик сейчас выглядит совсем заброшенным – окна заколочены, и дым не поднимается из печной трубы. Мы все надеемся, что вы скоро вернётесь. Вам следует приехать как можно скорее – только позавчера я ловил нескольких наших лошадей в паре миль вверх по реке и заметил свежие следы медведя гризли, а ведь вы давно за ним охотитесь. А у ручья совсем недалеко от вашего домика – за ближайшим холмом – я видел несколько огромных индюков.

Дядя Клив Уилтбэнк ушёл на войну, а ещё Марк Хойз, Генри Батлер и лесник Биллингсли. Мы очень по ним скучаем. Мне хотелось бы пойти с ними, да меня не возьмут из-за возраста. Будь я бойскаутом, получилось бы немного помогать, в меру моих сил. Так я хотя бы мог следить за подозрительными людьми, что недавно появились в горах, но избегают встречи с нами. Ведь мы даже не знаем, где они обосновались. Очень надеюсь, что вы поможете мне стать бойскаутом. Уверен, что для вас это не составляет труда.

Ваш друг из Уайт-Маунтинс,

Джордж Кросби

Получив это письмо, я незамедлительно переслал его другу из Финикса в Аризоне, заинтересованному в формировании движения бойскаутов, и после непродолжительного обмена письмами Джордж Кросби стал членом отряда Американских бойскаутов Финикса.

Шло время. Настало лето 1918 года, пора лесных пожаров, приближения которых все опасались каждый год. Большинство лесников, дозорных и пожарных ушли на войну, а занять их место было некому – у главного лесничего Национального леса Апачи не было на примете достойных людей. Когда весть об этом достигла Грира, жители были серьёзно обеспокоены. Вот что сказал Джон Батлер, отчим Джорджа Кросби:

– Плохо дело. Начнутся грозы, и молния может попасть в дерево, или неосторожные путники ненароком подожгут лес, а сообщить о начинающемся пожаре будет некому, он разойдётся по всему лесу и уничтожит скот. И тогда мы все разоримся.

– Я мог бы стать пожарным наблюдателем, если главный лесничий возьмёт меня, – сказал Джордж.

– Точно, как раз для тебя работа! – подхватил Джон, но в это время материнское сердце не выдержало:

– Нет, нет! Джордж ещё слишком молод и неопытен, чтобы подвергаться такой опасности. Совсем один на самой вершине горы, где бушуют грозы и бродят эти ужасные медведи гризли, где скрываются какие-то подозрительные, нехорошие люди – иначе они давно уже бы вышли к нам – нет, я не хочу, чтобы мой мальчик был пожарным наблюдателем!

– Но эти странные люди уже ушли! – воскликнул Джордж. – Рой Холл нашёл их заброшенный лагерь. А что касается гризли – если я не буду их трогать, то и они меня не тронут. И я прекрасно знаю, как нужно вести себя в грозу, – пожарный наблюдатель должен покинуть вышку и спуститься в свою хижину. Мама, не переживай, со мной ничего не случится!

– Он прав, – обратился к ней Джон. – Только подумай, жена, он поможет своей стране в час нужды! Теперь он бойскаут, и для него настало время подвигов. Это отличная возможность проявить себя!

Мать вздохнула.

– Беру свои слова обратно, – произнесла она. – Мне не стоило возражать. Мой младший брат сражается с гуннскими войсками во Франции, не жалея живота своего, и будет вполне справедливо, что мой юный сын встретится лицом к лицу с гораздо меньшей опасностью в лесу Апачи!

Главный лесничий Фредерик Уинн тоже вздохнул, получив от Джорджа письмо с просьбой записать его в пожарные наблюдатели, но то был вздох облегчения. Он сразу направился домой, чтобы сообщить миссис Уинн, что Джордж Кросби станет дозорным пожарной охраны, а затем вскочил на свою крепкую вороную лошадь и проскакал восемнадцать миль через лес и пески от Спрингервилла до самого Грира. Нужно было дать Джорджу все необходимые указания и сообщить, что его жалование составит девятнадцать долларов в месяц.

Но довольно с меня! Самое время передать слово Джорджу Кросби, чтобы он мог сам поведать свою историю – на мой взгляд, весьма увлекательную.

Глава I
Один на вершине Маунт Томас

Двадцать восьмого мая главный лесничий Уинн прибыл к нам из Спрингервилла и сообщил, что берёт меня в пожарные наблюдатели, и работать мне предстоит на вершине Маунт Томас. А ведь это самый высокий наблюдательный пост во всём лесу, и я не осмеливался даже просить о таком назначении, хотя и мечтал о нём! Я был уверен, что его отдадут какому-нибудь опытному пожарному. Мне довелось побывать на вершине Маунт Томас лишь дважды, и каждый раз я провёл там не более часа, но это удивительное место манило меня, и мне очень хотелось остаться там на несколько дней. Первого июня все наблюдатели пожарной службы должны находиться на своих вышках и ровно в девять утра связаться по телефону с главным лесничим в Спрингервилле, рапортовав о готовности к работе. Таким образом, у меня оставалось два дня на сборы и день на дорогу до небольшой хижины, расположенной почти на самой вершине Маунт Томас. Мать и сестра Ханна собрали всю необходимую одежду, банные и кухонные полотенца, провизию, а сам я сшил вместе одеяло и два стёганых покрывала, обмотав их снаружи парусиной, – получился отличный спальный мешок. До этих пор я держал в руках только небольшое ружьё двадцать второго калибра, из которого можно было подстрелить индейку, белку или даже койота. Но теперь мне нужно было настоящее оружие, и мать разрешила взять винчестер калибра 30–30, принадлежавший дяде Кливленду. Он оказался хорошо смазанным, а ствол изнутри блестел, как новенький серебряный доллар. Я пообещал, что таким он и останется.

В последний день мая сразу после завтрака мы с дядей Джоном – так я зову отчима – нагрузили двух крепких лошадей моими вещами и затем, сами взобравшись верхом, направились к Маунт Томас. Поднявшись на Амбурон Пойнт, что на краю нашего овсяного поля, меж восточного и западного рукавов реки, и пройдя ещё семь миль по лесу и долине, мы вышли к восточному рукаву, где течение, освободившись от тесных оков горного каньона, извивается в сочной луговой траве на протяжении мили. Здесь, к западу от долины, из пологих, покрытых сосновым бором склонов поднимаются Красные, или, как их называют многие местные жители, Цветные, горы. Это огромные застывшие потоки красной лавы, в которых попадаются отверстия, служащие, по словам некоторых наших охотников, берлогой медведям во время зимней спячки и надёжным убежищем для горных львов, выкармливающих там своих детёнышей.

Огибая небольшую полосу леса у подножия холмов, мы увидели, как в паре сотен ярдов впереди внезапно выскочили три койота и бросились наутёк прямо по открытому лугу – так быстро, что казались длинными серыми змейками, расчерчивающими зелёную траву. Они всё время оборачивались прямо на бегу, но смотрели не на нас, а в сторону леса, откуда выскочили.

– Что-то их хорошенько напугало. Давай-ка посмотрим, – обратился ко мне дядя Джон; да мне и самому стало любопытно. Мы оставили вьючных лошадей пастись на лугу и, не успев пройти и пятидесяти ярдов вглубь леса по следам, оставленным койотами, вышли к роднику, в котором кто-то совсем недавно взбаламутил воду, а на покрытом густой чёрной грязью берегу увидели огромные отпечатки лап медведя гризли. В нескольких ярдах от родника мы обнаружили наполовину обглоданный скелет крупного самца чернохвостого оленя. Но медвежьи следы заинтересовали дядю Джона намного больше:

– В этих горах только один медведь может оставить такие огромные следы – старина Двойная Порция.

Внезапно ветер переменился, и нам в лицо ударил резкий медвежий запах; почуяв его, лошади взвились, и мы оба чуть не выпали из седла. Удержать их было невозможно; они вынесли нас из леса также стремительно, как оттуда чуть раньше убежали койоты. Успокоить напуганных скакунов удалось лишь у берега ручья, а затем мы заставили их вернуться к вьючным лошадям, которые тихонько паслись и, по-видимому, не подозревали о близости огромного медведя.

– Опять везёт как покойнику! – проворчал дядя Джон, когда мы снова вышли на тропу. – Старина Двойная Порция устроил себе отменную трапезу – уверен, он утащил оленя у горного льва, – а у меня нет времени, чтобы подождать, когда он вернётся закончить свой ужин! Да и если бы было время, что толку – ружья-то с собой нет!

– Я могу дать тебе свою винтовку, и ты подстережёшь его сегодня вечером, – предложил я.

– Времени нет! Ты ушёл из дома, и теперь доить десяток коров по утрам и вечерам – моя забота, – ответил он. – А то была бы прекрасная возможность подстрелить старого мясоеда!

После непродолжительного молчания он добавил:

– Ставлю десять к одному, что он не вернётся к оленьему трупу до ночи, по крайней мере, пока не стемнеет, но выслеживать его в одиночку совсем не хотелось бы – в темноте немудрено и промахнуться. А если выстрел просто ранит его, придётся иметь дело с разъярённым чудовищем! И вряд ли это закончится для меня благополучно.

Медведь этот бродил по нашим краям около семи лет. В первый раз его заметил Генри Уиллис из посёлка у подножия Эскудильи; сомнений нет, что тот пришёл с хребта Могольон в Нью-Мексико. Однажды Генри отлавливал заблудившийся скот и заметил небольшое стадо, мирно пасущееся на лугу. Внезапно из леса выскочил медведь и ринулся в самую его гущу, одним махом убил лежащего на земле молодого бычка, а затем набросился на корову, которая в этот момент пыталась встать, сбил её с ног, снова повалил на землю и прикончил одним ударом своей огромной лапы. Тут ветер донёс до него запах Уиллиса, и медведь скрылся в лесу. Уиллис поспешил домой за подмогой и пришёл обратно выслеживать медведя, который, по его расчётам, должен был вернуться к своей убитой добыче, но тот появился, лишь когда уже совсем стемнело, долго водил их за нос и скрылся, громко сопя, и никогда больше не возвращался на это место. Только некоторое время спустя поселенцы поняли, что у этого медведя есть особая привычка – проголодавшись, убивать сразу двух животных, – и потому его прозвали Двойной Порцией. Ему не каждый раз удавалось прикончить двоих – второй жертве порой удавалось убежать, отделавшись парой глубоких царапин, либо израненной настолько, что она впоследствии погибала. Те, кто лучше всего знал все проделки Двойной Порции, утверждали, что за год он съедает говядины на две тысячи долларов. И, конечно, многие пытались положить конец его кровавой карьере. Но тот прекрасно умел обходить ловушки, даже самые изощрённые, никогда не прикасался к отравленному мясу и быстро оправлялся от лёгких ран, нанесённых случайно заметившими его наездниками. Все, кому довелось его увидеть, утверждали, что это зверь огромных размеров, которого невозможно спутать ни с каким другим. На голове и груди у него красовались белые пятна. Ассоциация скотоводства округа Апачи назначила награду в размере двух сотен долларов тому, кто убьёт медведя. Я задал себе вопрос – осмелюсь ли я попытаться получить её, если увижу старину при свете дня?

Мы продолжили путь по лугу, пересекли протекавший в конце него ручей и вступили в густой ельник, покрывавший крутые склоны Маунт Томас. Местами ещё лежал снег, порой глубиной в пять или шесть футов. Но рабочие из Лесной службы, занимавшиеся починкой телефонной линии, уже побывали на вершине с вьючным обозом, поэтому дорога была хорошо утоптана, и ехать по ней было одно удовольствие. Внизу виднелся сосновый лесок, который мы недавно миновали; трава была усыпана яркими цветами, а на ветвях щебетали разноголосые птицы. Но здесь, под тяжёлыми кронами устремлённых ввысь молчаливых сосен, сгущался мрак, и меня поневоле пробирала дрожь. Отдельные поваленные деревья походили на обглоданные кости, разбросанные по усыпанной опавшими иголками земле. Ничто не цвело, за исключением лишь редких черничных кустиков, и ни одна птица не нарушала покой леса, кроме пары тихих и неприметных канадских кукш. Я вздохнул с облегчением, когда на высоте приблизительно 11000 футов мы вышли на гребень, и яркий солнечный свет брызнул нам в лицо. Над нами высилась совершенно голая и вытянутая вершина горы, окаймлённая сверкающим на солнце снегом. Мы пересекли небольшую полянку и вышли к крошечной хижине. Вокруг неё цвели цветы и пели птицы, сновали белки и бурундуки. Мы спешились у самого крыльца, четыре на шесть футов, и, разгрузив лошадей, свалили мои пожитки в кучу. Ключом, выданным мне в Лесной службе, я отпер тяжёлый висячий замок, и мы оказались в маленькой комнате размером десять на двенадцать футов, в которой едва можно было развернуться. Хижина была сколочена из тонких брёвнышек – единственного строительного материала, доступного на такой высоте. В ней было два небольших окна, в одном углу стояла маленькая дровяная плита, напротив – узкая койка из жердей. У стены, на которой висел телефон, разместился столик. Большую часть пространства занимал огромный сундук для провизии из оцинкованного железа, служившего надёжной защитой от белок и крыс.

– Ну вот и добрались. Славное местечко! Тепло, светло и мухи не кусают, – произнёс дядя Джон, хорошенько осмотревшись. – Правда, свежего воздуха тут хоть отбавляй – через щели в стене и кошка пролезет! Надо бы их заткнуть.

– Это совсем ни к чему – свежий воздух мне как раз нравится, – ответил я, даже не подозревая, как скоро изменю своё мнение о просветах в стенах. Мы внесли вещи внутрь и разложили их по местам, а затем наскоро приготовили обед. Было около двух часов дня, когда дядя Джон сообщил, что ему пора возвращаться домой, чтобы успеть подоить коров. В этот момент раздалось два коротких телефонных звонка. Я посмотрел на висящую рядом с аппаратом карточку, понял, что звонок предназначался мне, и снял трубку.

– Это ты, Джордж? – громкий голос лесничего Уинна был слышен даже дяде Джону.

– Да, я на месте, – ответил я.

– Рад слышать. С Грине Пик сообщают о пожаре на 38-м градусе. Сходи на вершину и сообщи, что увидишь.

– Уже иду, – ответил я и положил трубку.

– Ха! Вот и работа нашлась. Ну, мне пора, – сказал дядя Джон.

Я помог ему вывести освобождённых от груза лошадей на тропу и вполне бодро попрощался. Но как только он скрылся из виду за карликовыми елями, моя хижина перестала казаться мне уютной и наполненной тёплыми солнечными лучами, как представлялось поначалу. «Ну, хоть ты и один, это не повод чувствовать себя одиноким!» – отругал я сам себя, вернулся в хижину за винтовкой и направился к вершине по круто уходящей вверх тропинке, петляющей среди редких потрёпанных ветром сосен. По пути мне попадались глубочайшие сугробы – некоторые из них достигали тридцати и более футов.

Голая каменистая вершина этой горы достигает четверти мили в поперечнике, а в центре находится небольшое углубление, вроде седловины. На юго-восточном краю имеется каменный выступ округлой формы, доходящий до пятидесяти метров в высоту, – на нём и расположена пожарная вышка. С другого края – крутой обрыв, но меньшей высоты. Я направился прямиком к вышке – восьмиугольному и восьмиоконному строению с конической крышей. Места в нём было ровно столько, чтобы уместились центральная картографическая стойка, крошечная печка и стул. Я отпер дверь, вошёл внутрь и, оглядевшись, сразу увидел пожар: огонь полыхал на севере, приблизительно в пятнадцати милях от моей вышки, возле озера Конаро. Я подошёл к картографической стойке с южной стороны. Она представляла собой подставку, на которой закреплена круглая медная пластина диаметром в фут, разделённая на триста шестьдесят градусов, с вращающимся прицелом в центре, очень напоминающим геодезический уровень. Я поворачивал его до тех пор, пока он не указал точно в направлении поднимающегося от пожара столба дыма. Отметка в триста шестьдесят градусов соответствует северу. Сейчас стрелка уровня указывала на деление в десять градусов, о чём я и сообщил в управление по телефону. Наблюдатель с Грине Пик видит тот же самый огонь в направлении тридцати восьми градусов. Главному лесничему остаётся лишь найти на карте леса точку пересечения линий, соответствующих десяти и тридцати восьми градусам, и послать туда пожарных. Вскоре я услышал телефонный звонок с пожарной станции Синеги. «Пожар в самом Шип Спрингс. Отправляйтесь туда как можно скорее», – прозвучали слова лесничего. Шип Спрингс находится примерно в миле от озера Конаро.

Теперь можно было спокойно возвращаться в хижину, но я немного помедлил, разглядывая открывшийся мне с вершины пейзаж, – целый огромный мир вдруг предстал перед моими глазами. Далеко на севере, за простирающейся на несколько сотен миль пыльной пустыней, я видел острые выступы Хопи Индиане, а чуть ближе, к северо-востоку, – Зуньи Баттс. На востоке, со стороны Нью-Мексико, насколько хватало глаз, угрюмо тянулся покрытый тёмными лесами хребет Могольон. Раскинувшийся на сотни миль к югу лес окружали зыбкие очертания Грэхэм- Маунтине, прятавшие страну раскалённых песков, иначе моему взору предстали бы пустыни Олд-Мексико, расположенные более чем в трёхстах милях от моего пункта наблюдения. К западу, за хребтом Сьерра-Анча скрывалось огромное водохранилище Рузвельт. Я видел его на фотографиях: и огромную дамбу, и бескрайние поля зерновых, люцерны, хлопка, и рощицы фруктовых деревьев – всё это питали его воды. Мне было известно, что наши солдаты днём и ночью охраняли дамбу от немецких разведчиков. А мы, пожарные наблюдатели, построили на вершинах хребта дозорные башни, чтобы беспощадный огонь не смог уничтожить великий лес и осушить реки, сплетающиеся в эту удивительную оросительную систему. Прямо подо мной устремлялись к востоку потоки Блэк-Ривер, а течение Уайт-Ривер, разделившись надвое, направлялось к западу и к югу – то были основные артерии, наполняющие озеро Рузвельт Лэйк живительной влагой. Я дал себе слово, что никогда не допущу, чтобы по моей вине огонь уничтожил лес, давший жизнь многочисленным истокам этих рек.

Мои предшественники-пожарные рассказывали о своих находках под каменным выступом, на котором установлена наблюдательная вышка, – крошечных кусочках бирюзы и бусинах из чёрного сланца. Я вышел наружу и остриём ножа принялся скоблить глинистую землю и песок, занесённые ветром и дождями в расселины между камнями. Не прошло и пары минут, как мне попались две чёрные каменные бусины, – одна из них была так мала, что я сумел подцепить её только при помощи ножа, и не решался положить рядом на камень, боясь снова потерять. Свою добычу я отнёс на вышку и начал измерять размеры бусин с помощью диска картографической стойки. Диаметр бусины достигал шестнадцатой доли дюйма, а толщина стенки – менее тридцать второй. Через такую маленькую дырочку обычная иголка не пройдёт. «Вот это уже интересно!» – подумал я. Почему индейцы оставили тут бусины – и что это были за индейцы?

И как они мастерили такие крошечные вещицы? Я убрал свои находки в конверт с печатью Лесной службы и вышел наружу в надежде отыскать ещё бусин. Было около пяти часов вечера; я продолжал свои раскопки до тех пор, пока не стемнело и пришлось оставить это занятие. Зато теперь у меня в руках были настоящие сокровища: два наконечника для стрел, причём один из них из чего-то наподобие стекла, а второй – кремнёвый, пятьдесят три бусины из камня чёрного, серого, красного и жёлтого цветов, размер которых не достигал и четверти дюйма, а в большинстве своём был вполовину меньше. От таких находок я был в полном восторге. Теперь будет чем заниматься целыми днями, пока слежу за лесными пожарами! Во мне разгоралась уверенность, что, приложив силы, я смогу найти ценные изделия древних индейских мастеров. Но надвигалась ночь, и я поспешил по круто уходящей вниз тропинке к своей хижине, однако, не дойдя до неё, внезапно застыл как вкопанный: еле различимая тень проскользнула между сосен за хижиной, и тень эта, несмотря на размытые очертания, без сомнения, принадлежала человеку!

Глава II
Горная пещера

Испугался ли я увиденного, спросите вы? Да не то слово! Сердце выпрыгивало у меня из груди, дыхание перехватило; казалось, я вот-вот задохнусь! Конечно, тень принадлежала человеку! И вряд ли настроенному дружелюбно, иначе зачем бы ему понадобилось прятаться от меня? Ступал он быстро, но совершенно бесшумно – я не слышал ни малейшего звука его шагов. Значит, апач, подумал я. Один из этих негодяев, что, несмотря на всю бдительность наших солдат, обзавелись оружием и патронами и тайно вступили на собственную тропу войны.

Совершенно растерявшись, я долго стоял, прислушиваясь к малейшим шорохам и вглядываясь в черноту надвигающейся ночи, пока, наконец, не сорвался с места и не ринулся к хижине, ворвался внутрь, громко захлопнув дверь, и тут же запер её за собой. Не успел я почувствовать себя в безопасности, как мне в голову пришло, что лампу зажигать нельзя. Окна можно завесить полотенцами для посуды, но предательски зияющие отверстия в стенах сразу выдадут меня, и вражеская пуля настигнет в ту же секунду, как я включу свет. Я сел на край кровати и снял ботинки, а затем, не выпуская из рук винтовку, обошёл всю хижину по периметру, выглядывая из щелей, но увидел не больше, чем если бы на голову мне надели мешок. Ночь стояла тёмная, хоть глаз коли; невозможно было разглядеть даже поленницу, сложенную из брёвен белой ели, не дальше десяти футов от южной стены дома!

Внезапно я услышал какой-то звук, похожий на шаги человека в мокасинах, осторожно ступающего по камням с восточной стороны моей хижины. Звуки становились всё тише и вскоре пропали. Я долго стоял, прислонившись к стене, ноги у меня дрожали; я на ощупь добрался до кровати и опустился на неё, боясь перевести дыхание и прислушиваясь к едва уловимому шаркающему звуку шагов. Должно быть, я провёл в таком состоянии несколько часов. Несмотря на голод, я не решался открыть железный сундук с провизией и взять немного сухарей и сыра, опасаясь, что меня могут услышать снаружи. Как же мне хотелось оказаться сейчас у себя, в тёплой постели! Это была моя первая ночь вдали от дома – за одиннадцать миль от родного посёлка и в такой опасности! Мне было искренне жаль себя. Сидя на кровати, я несколько раз крепко засыпал и просыпался в страхе, ругал себя и обещал больше не засыпать! Когда я проснулся в очередной раз, уже занимался рассвет; я лежал на полу, крепко сжимая в обеих руках винтовку. Я подскочил к окну, потом к другому, выглянул изо всех дыр, но не обнаружил ничего подозрительного. Свет нового дня рассеял мои ночные страхи. Я медленно отодвинул засов и вышел на крылечко. В двадцати футах от хижины дикобраз спускался с небольшой сосенки; её ствол был наполовину обглодан. Когда он наконец спрыгнул с дерева и вразвалку поплёлся к подножию холма, я услышал то же шарканье, что и ночью. «Так это ты грозный апач, что шныряет тут по ночам? Ты, мелкий любитель полакомиться корой!» – крикнул я ему вслед. Отзвук собственного голоса звенел у меня в ушах. Я схватил палку и, догнав его, ударил по голове. Все работники Лесной службы обязаны убивать дикобразов, поскольку те наносят колоссальный ущерб лесу.

Я вернулся в хижину, развёл огонь в печурке и умылся. Затем отрезал пару ломтиков бекона, открыл банку кукурузы, наделал сухарей, и в этот момент меня вдруг осенило: дикобраз вполне мог шуметь вчера ночью, но прячущаяся среди сосен тень принадлежала явно не ему! Тотчас вернулись мои ночные страхи, и сердце внезапно сжалось. Я едва сдержался, чтобы не схватить винтовку и не помчаться сломя голову вниз, к дому. Потом я сказал себе: «Я должен оставаться здесь! Я должен выполнять свои обязанности любой ценой! Мой дядя Клив не убегает от этих страшных гуннов во Франции, так и мне не пристало сбегать от крадущихся апачей!»

Я поспешил закончить со стряпнёй и в одно мгновение проглотил завтрак – в девять часов нужно доложить обстановку с вышки, а до этого времени я намеревался укрепить стены своего жилища, оградив его от любопытных глаз непрошеных ночных гостей. Собрав несколько небольших высохших еловых стволов, я разрубил каждый на четыре части и заткнул ими изнутри щели в стенах хижины. Я работал так быстро, как это только было возможно, но тем не менее к половине девятого были готовы только три стены. Положив топор, я взял винтовку, запер дверь и поспешил по тропинке на вершину.

Добравшись до вышки, я осмотрел лес, воспользовавшись выданным мне в Лесной службе полевым биноклем, и в девять часов сообщил, что с Маунт Томас пожаров не видно. После прослушал сообщения других дозорных – в том числе с самого юга, с Блю Рэндж, – которые также не обнаружили признаков пожара. Взгляд мой случайно упал на каньон Блэк-Ривер, лежащий прямо в полумиле или чуть дальше от вышки, и мне почудилось, будто оттуда струится слабый дымок. Но зрение – даже с биноклем – вполне могло меня подвести. Солнечные лучи ещё не добрались до его круто обрывающихся склонов, и покрывающие их густые еловые заросли казались особенно мрачными. Я обратил внимание, что в том месте, где мне почудился дымок, протекала речушка, и увидел узкую полосу окаймляющей её берега сочной травы. Тем утром я ещё не раз возвращался туда взглядом, но не обнаружил никаких признаков огня и убедил себя, что ошибся с самого начала. Местные говорили, что каньон Блэк-Ривер самый коварный – его резкие спуски и подъёмы не одолела бы ни одна лошадь или корова, и потому его всегда приходилось обходить вокруг. Поскольку добраться туда так сложно, а гроз уже давно не было – если предположить, что молния могла попасть в дерево, – я заключил, что мог видеть разве что холодный утренний туман, поднимающийся с водной глади.

В спешке покидая хижину, я забыл захватить с собой обед и к полудню страшно проголодался. По уставу я мог оставить пост с двенадцати до часу, чтобы перекусить. Но, несмотря на голод, я бы не решился вернуться к хижине без особой надобности. Меня постоянно преследовали воспоминания о промелькнувшей вчера возле моей хижины тени. Здесь, на вершине, я чувствовал себя в полной безопасности: ни один человек не смог бы подкрасться к моей вышке незамеченным.

В обеденный перерыв я решил осмотреться на вершине, начав с самого гребня, – так мне были прекрасно видны оба склона.

На востоке сбившиеся в кучки ели покрывали сотни ярдов склона, почти до самой вершины; западный же склон был совершенно безжизненным: ни на одном деревце не было ни единой веточки – почти круглый год, не считая трёх летних месяцев, вершину не покидают суровые ветра.

На юго-восточной оконечности горы сформировалась неровная каменистая возвышенность; подножие под её седловиной – сплошь выветрившаяся порода, а на протяжении последней пары сотен ярдов на пути к северо-западной оконечности всё усеяно каменными глыбами разной величины. Подойдя к ближайшей из них, я заметил в пятидесяти ярдах к западу сложенные полукругом, который изгибался в противоположную сторону от меня, камни высотой несколько футов, и одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что не природные силы, а человеческая рука выложила их таким образом. Я поспешил спуститься и чуть не провалился в узкую, но очень глубокую расселину в камне, которую окаймлял увиденный мной узор. Трудились здесь, без сомнения, сильные руки индейцев, о чём свидетельствовали разбросанные повсюду осколки ярко раскрашенной посуды. Расселина проходила с севера на юг, достигая шести футов в длину и приблизительно четырёх в ширину, и углублялась на десять футов до уступа с западной стороны. Здесь проход сужался настолько, что человеку уже было не протиснуться, и вёл дальше в кромешную темноту.

Радости моей не было предела. «Моя собственная пещера!» – восклицал я снова и снова. Мне доводилось слушать рассказы тех, кто служил пожарным наблюдателем на этой вышке ранее, – каждого из них я хорошо знал, – и все они говорили о найденных индейских бусинах и черепках, но никто ни разу не обмолвился об этом месте. Опустившись на колени с северо-западной стороны отверстия, я посмотрел вниз; на противоположной стене футах в десяти я увидел чёрную дыру, через которую вполне мог пролезть человек. Должно быть, это проход в большую пещеру, где жили люди, пользовавшиеся посудой, осколки которой были разбросаны возле моей вышки. И если мои догадки верны, то какие сокровища ожидают меня в пещере! Тонкой работы посуда, оружие и, конечно же, одежда! Не исключено, что я найду золото и серебро! Если бы только у меня были верёвка и какой-нибудь источник света, можно было бы как следует изучить проход.

Обеденное время подходило к концу, но я снова опустился на колени, на этот раз в паре футов под отверстием, и в расселинах меж камней почти сразу нашёл одиннадцать бусин, в том числе одну из бирюзы диаметром около четверти дюйма. Затем я поспешил обратно к вышке, вызвал Спрингервилл и сообщил, что пожаров не обнаружено.

Я снова вышел на поиски бусин, которые тут же увенчались успехом: в первой же небольшой расселине, где я поскрёб ножом, мне попалось сразу семь штук. Неподалёку от неё в разломе скалы не более фута в длину и пары дюймов в ширину я обнаружил ещё девять бусин и кремнёвый наконечник стрелы белого цвета. Очевидно, в трещинах скалы шириной не более сотни футов таится бесчисленное количество бусин и обломков стрел – сотни или, может, тысячи. Интересно, почему я нахожу их в таком изобилии только здесь, вблизи моей пещеры, а больше нигде на вершине нет ни бусинки? Была ли то великая битва между племенами, после которой победители развеяли по ветру то, что принадлежало поверженному врагу? Нет, это совсем неразумно. Они забрали бы трофеи с собой, не оставили бы ни одного ожерелья, ни единого наконечника стрелы. Похоже, пока это так и останется для меня неразрешимой загадкой. Я говорил себе, что пора перестать думать о ней, но эти мысли никак не выходили у меня из головы. И эта горная пещера! Я непременно должен туда попасть. Вот только бы позвонить домой по телефону и попросить дядю Джона принести мне верёвку. Впрочем, на это рассчитывать не приходилось – этим летом в Лесной службе остро не хватало людей, и на станции в Риверсайде, что в полумиле к северу от моего дома, не было ни души. Можно звонить туда целыми днями, не получая ответа, если только по счастливой случайности в этот момент не зайдёт кто-нибудь из пожарных.

К середине дня у меня было уже более ста бусин, и я продолжал поиски, когда услышал телефонный звонок. Я сразу вернулся на вышку и взял трубку:

– Алло!

– Алло! Это ты, Джордж? Как ты там? – услышал я голос своей сестры Ханны. Как же я был рад её слышать!

– Всё нормально, – ответил я. – Но как тебе удалось пробраться к телефону? В Риверсайде новый лесничий?

– Нет. Я влезла через окно. Мы с мамой беспокоимся о тебе и просто хотим узнать, как ты там устроился. Расскажи нам всё!

Пару мгновений меня одолевали сомнения. Говорить ли о человеке, который вчера вечером пробрался к моей хижине? Нет, со своими сложностями я разберусь сам. Я ответил, что дела идут отлично, и поделился радостью от находок, подробно рассказав о бусинах, о входе в пещеру и о том, как мне хотелось бы забраться в неё, если бы у меня были верёвка и свечи. Ханна была в восторге от моего рассказа, она подробно расспрашивала меня о пещере – как та выглядит и где находится. Наконец сестра пообещала принести все необходимые вещи и помочь мне исследовать пещеру. Завтра в полдень мне нужно будет её встретить. Я ни секунды не сомневался, что она сдержит обещание, – это было у неё в крови. Будучи на два года моложе меня, Ханна уже считалась одной из лучших наездниц, и мужества ей было не занимать.

Вечер прошёл в приподнятом настроении: я мечтал о том, что ожидает нас в пещере. В шесть часов я сообщил об отсутствии пожаров и направился к своей хижине. И с каждым шагом мои вчерашние страхи становились всё сильнее. Я сошёл с тропинки и крадучись пробирался меж сосен. Добравшись до северной стороны поляны, я осмотрелся. У крыльца беззаботно порхала канадская кукша, а на крыше сидел бурундук, тщательно пережёвывая какую-то пищу, которую он держал прямо в крошечных лапках. Их вид внушил мне уверенность, что опасаться нечего. Я вышел на поляну, отпер дверь и, войдя внутрь, посмотрел по сторонам. По-видимому, за время моего отсутствия ничего не изменилось. Я взял ведро и направился к ручью за водой, а по возвращении заткнул оставшиеся в стенах дыры. Несмотря на проделанную с утра работу, в некоторых местах всё ещё оставались просветы, но если залепить их грязью, стена станет совершенно непроницаемой для посторонних глаз. Я вырыл небольшую ямку, наполнил её принесённой с родника землёй, полил водой – получилось превосходное липкое месиво. Я загребал его пригоршнями и заполнял оставшиеся в южной стене щели. Наконец стена была готова, и до наступления полной темноты у меня ещё оставалось время на приготовление ужина. Я не хотел зажигать лампу до тех пор, пока в стенах оставались просветы, которые могли привлечь сюда непрошеных ночных гостей.

Я умылся и развёл на плите огонь, раздумывая, что приготовить на ужин. Заключив, что ломтик ветчины, варёный картофель и хлеб с маслом и джемом составят вполне сносную трапезу, я открыл сундук с провизией и начал в нём рыться, раскидывая мешки и свёртки. Но огромного окорока, ещё не распакованного, будто след простыл! Я начал припоминать, видел ли его сегодня вечером или вчера утром? Я мог с почти полной уверенностью сказать, что видел, как утром дядя Джон внёс его в хижину вместе с другими вещами. Мне казалось, что в какой-то момент он точно был в сундуке, но не взялся бы утверждать наверняка. В течение всего дня я пытался убедить себя, что тень человека, прячущегося в ельнике, была лишь плодом моего воображения. Но сейчас… Уходя, я всегда запирал за собой дверь. Подойдя к окну, я увидел, что рама крепко прибита гвоздями. Я ринулся к другому окну: нижняя рама легко поддалась! Значит, окорок могли украсть! Тотчас вернулись все мои опасения. Я не стал тратить время на картошку. Вместо этого я запер дверь на засов, быстро поджарил пару ломтиков бекона и съел их с остывшими сухарями, оставшимися от завтрака, а затем забрался в постель, не выпуская из рук винтовку. Едва ли на всей территории Соединённых Штатов можно было найти более напуганного одинокого бойскаута, чем я, пожарный наблюдатель на вершине Маунт Томас, где в радиусе одиннадцати миль вокруг нет ни одной живой души.

«Если такой есть, пускай расскажет мне, каково ему!» – сказал я и, несмотря на мучившие меня тревожные мысли, крепко уснул. Однако вскоре вздрогнул и проснулся, прислушался, но то всего лишь мыши бегали по полу и по столу, и я снова заснул. Как только забрезжил рассвет, я быстро натянул одежду, умылся и приготовил завтрак. Мне не хотелось ни на секунду больше оставаться в этой одинокой хижине, затерянной меж сосен. Нужно как можно быстрее добраться до вершины, где вся местность просматривалась на большое расстояние во всех направлениях. Идти было недалеко, но по пути мои страхи лишь усилились: на мокрой и грязной от растаявшего снега тропе я обнаружил свежие следы огромного медведя. Сомнений нет, это старина Двойная Порция! Конечно, он уже доел остатки того оленя и теперь бродит в поисках очередной жертвы. Мне вспомнился случай, произошедший несколько недель назад со стариком Лилли из Блю Рэндж, когда такой же огромный медведь неожиданно вышел ему навстречу из зарослей, но тот не растерялся и принялся палить в него из своего винчестера, выпустив всю обойму. Последний выстрел сразил зверя наповал, и тот упал к его ногам. Медведь оказался что надо – шкура его достигала одиннадцати футов в длину и восьми в ширину!

Я был уверен, что Двойная Порция был таким же огромным, ничуть не меньше того гризли с Блю Рэндж. Если он сейчас выйдет из-за этих сосен, то с моим скромным винчестером тридцатого калибра о спасении нечего и думать. Не останавливаясь больше, я бежал до самой вершины так быстро, как только мог. С седловины я посмотрел вниз на безлесый западный склон, рассекающий стремительное течение Уайт-Ривер надвое. Там, где рукава реки с крутыми берегами, покрытыми густым лесом, сходились, я увидел, как Двойная Порция бродит среди камней на самой вершине.

Я стремглав ринулся на вышку, схватил полевой бинокль и принялся за ним наблюдать. Он переворачивал камни и иногда принимался нюхать открывшуюся сырую землю, по-видимому, слизывая обитавших там муравьёв. Ему, убивавшему здоровенных быков одним ударом, это было на один зубок! Я подумал, что муравьи для него что для нас конфеты – не настоящая еда, да и совсем немного, но тем не менее очень приятно. Он находился примерно в полумиле от моей вышки – на таком расстоянии его не пристрелить. Через пару минут он начал спускаться по хребту и скрылся в густом ельнике – конечно, для дневного сна.

Он переворачивал камни, слизывая обитавших там муравьёв

Я пришёл на вышку так рано, что западный склон всё ещё лежал в тени. Взяв бинокль, я огляделся, не обнаружив признаков пожара, затем обернулся к каньону Блэк-Ривер и, как и прошлым утром, увидел, что с небольшой полянки на берегу реки поднимается лёгкая дымка. Она была едва заметна, и нельзя было с уверенностью сказать, что это дым от костра. Но и на водяной пар совсем не похожа; казалось, то был солнечный зайчик, пробравшийся ранним утром с востока в темноту каньона сквозь небольшой просвет в скалах.

Выйдя наружу, я принялся изучать расселины в скале и тотчас же нашёл ещё два наконечника стрел: один, побольше – кремнёвый, с зазубринами, второй, поменьше – из похожего на стекло камня, такой прозрачный, что сквозь него можно было смотреть. Казалось бы, тот, что с зазубринами, сделан очень искусно, но если подумать, второй – гораздо более страшное оружие, – насколько глубже он входит в живую плоть… Хотелось бы мне знать, поразил ли он однажды сердце чьего-то заклятого врага?

В девять часов я сообщил, что пожаров не видно, после чего позвонил на станцию Риверсайд в надежде, что там находится пожарная охрана, но трубку поднял главный лесничий и гаркнул: «Кем бы вы ни были, освободите линию! Разве непонятно, что в Риверсайде никого нет? Хватит мешать работе Лесной службы!»

Пришлось повесить трубку! Я хотел передать Ханне, чтобы она не приходила. После пропажи окорока я задумался об опасности, которая может ей грозить, когда она пойдёт по пустынной дороге длиной одиннадцать миль совсем одна. Если в этой части леса скрываются какие-то подозрительные люди, нельзя подвергать её риску. Я пытался успокоить себя мыслью, что окорок могли забыть дома, но в глубине души знал, что он был в сундуке. Нет сомнений, сейчас Ханна уже на пути к моей хижине, и если ничего не случится, около двенадцати часов она должна появиться. К этому времени мне нужно спуститься к хижине, и если до часу дня она не появится, то, будут пожары или нет, придётся её искать. Я решил, что если она придёт к полудню, то этой же ночью после окончания дежурства провожу её до дома и вернусь в хижину. На обратном пути возьму её лошадь, а потом отпущу, и та сама возвратится в табун.

Я продолжал поиски – весьма успешные – бусин и наконечников от стрел, пока глаза у меня не разболелись от напряжения. Тогда я вернулся на вышку. Телефон издал протяжный гудок – звонок предназначался для главного лесничего, – и я принялся слушать. А что тут такого? Ведь дела Лесной службы касаются меня лично, и мне нужно быть в курсе всего происходящего. Итак, Уильям Хэммонд, владелец небольшой лесопилки на дороге Оушен-ту-Оушен Хайвэй, что в пяти милях от моего дома, почти на самом северном краю леса, сообщил лесничему о двух незнакомцах, пришедших неделю назад в их края в поисках работы и создавших серьёзные сложности. На поверку они оказались агитаторами ИРМ, организации Индустриальных рабочих мира, и после безуспешных попыток завербовать рабочих лесопилки в своё общество потребовали жалованье, причём в троекратном размере, а в случае неуплаты пригрозили сжечь лесопилку и весь Национальный лес Апачи.

– Где они сейчас? – спросил главный лесничий.

– Собрали свои пожитки да отправились восвояси.

– Оставайся на лесопилке, а если объявятся эти поджигатели, стреляй, стреляй на поражение. Я отправлю к тебе патрульных, они сразу накроют их, если те попытаются развести огонь!

Я продолжал подслушивать и услышал, как главный лесничий приказывает нескольким патрулям направиться к лесопилке, объясняя им, зачем это нужно, а также что они должны быть хорошо вооружены и не церемониться с поджигателями.

Тут он обратился ко мне:

– Джордж, ты слышал, что двое уоббли[2] грозятся поджечь лес?

– Да, слышал, – ответил я.

– Что ж, придётся попросить тебя подольше подежурить наверху, пока мы с ними не расквитаемся, – продолжил он. – Оставайся на вышке весь день, даже во время обеда. И не спускай глаз с леса, особенно со стороны лесопилки.

– Да, так и сделаю, – ответил я, – но сегодня в полдень мне нужно спуститься к хижине, потому что моя сестра должна принести кое-какие вещи.

Тут я замялся. Стоит ли рассказывать ему о своих страхах относительно скрывающихся где-то поблизости подозрительных людей? Нет. Не в этот раз.

– Хорошо, встретишься с сестрой и сразу возвращайся на вышку, – ответил он и повесил трубку.

Глава III
Поджигатели наступают

Теперь я пуще прежнего сожалел, что позвал Ханну. Порученная работа не оставляет мне возможности проводить её до дома, а в свете последних событий девушке слишком опасно идти через весь лес в одиночку. Да и от вещей, которые она собиралась принести, всё равно сейчас не будет никакого проку: пока по утрам и вечерам мне нужно быть на посту, до исследования пещеры дело не дойдёт.

В полдень я спустился, твёрдо решив сразу же отослать Ханну обратно, чтобы она добралась до дома так скоро, как только сможет унести её лошадь. Но, выйдя на поляну перед хижиной, я сразу понял, что уже слишком поздно: Ханна сидела на крылечке в окружении мешков, верёвок и свёрнутого матраса, а рядом лежали скаковое и вьючное сёдла, из чего ясно следовало, что лошадей она отпустила.

– Давно ты пришла? – спросил я.

– Около часа назад. А что? Кажется, ты не слишком рад меня видеть.

Вырвавшиеся в ответ слова сразу выдали меня с головой:

– Большой окорок, который мы с дядей Джоном собирались взять сюда, – он остался дома?

– Нет, конечно. Я сама его упаковывала. Ты что, потерял его?

– Хуже! Его украли! Прямо из моей хижины! У нас тут большие неприятности. Не стоило тебе сейчас приходить. Я хотел сразу отвести тебя обратно, но твои лошади, наверное, уже на полпути к дому!

– Ха! Как будто я уйду, так и не посмотрев твою пещеру! – воскликнула она.

– Сейчас не до пещеры! – ответили и рассказал о крадущейся тени и словах главного лесничего. Это сразу охладило её пыл.

– Кроме того, – добавил я, – в окрестностях рыщет старина Двойная Порция. Я видел его сегодня утром – могу показать тебе следы на тропе, ведущей к вершине горы.

– Дела и вправду плохи, – сказала она. – Но я уже здесь – и, значит, остаюсь. Что тебе по силам, то по силам и мне. К тому же, как тебе известно, я неплохо стреляю!

Она похлопала себя по кобуре, в которую был упрятан её автоматический кольт 38-го калибра.

– Да, придётся тебе остаться тут, пока я не найду возможность поговорить с дядей Джоном, чтобы он пришёл за тобой, – сказал я, втайне восхищаясь её мужеством.

– О, Джордж, пообещай, что ты не станешь звонить им! Только подумай, если мама узнает об украденном окороке и о Двойной Порции, она сразу заберёт отсюда не только меня, но и тебя, – взмолилась она.

Об этом я не подумал, а ведь она была права. Мы и глазом моргнуть не успеем, как мать вернёт нас домой. Для меня это будет настоящим позором. Все решат, что я, бойскаут, испугался трудностей!

– Ладно, посмотрим, – сказал я вслух. – Но пора возвращаться на вышку. Переложим вещи в хижину и пойдём наверх.

Мы затащили снаряжение внутрь, захватили с собой немного сухарей и сыра, флягу с водой и без двадцати час были уже на вышке. Раздался звонок, который был адресован мне. Я снял трубку.

– Рад снова слышать. Лесопилка не горит? – спросил главный лесничий.

– Нет, огня нигде не видно.

– Отлично. Продолжай смотреть в оба, – ответил он и повесил трубку.

– Видишь? Ни на минуту не могу отойти, с рассвета и до заката. Даже думать нечего о том, чтобы исследовать пещеру, – сказал я Ханне.

– Вот ещё! – воскликнула она. – Ты можешь в неё забраться, пока я буду тут смотреть за пожарами. Но сначала сама хочу её увидеть – покажи мне вход.

Она была права – я мог бы спокойно разведать пещеру, если она останется на посту. Но верёвки и свечи остались внизу, а спускаться за ними мне сейчас совсем не хотелось. Я указал Ханне путь, который вёл к пещере. С вершины горы её скрывал изгиб западного склона, но я рассказал, что вход обозначен выложенным из камней полукругом, и сестра поспешила вниз. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду, после чего взял в руки полевой бинокль и внезапно обнаружил на юге столб дыма – где-то в районе Блю Рэндж. Сделав измерения, я сообщил о возгорании по телефону: «Пожар в Блю, 182».

Через пару минут я услышал, как дозорные из Ханимун Мидоус и Сэддл Маунтин сообщают вычисленные ими координаты пожара, а главный лесничий отдаёт приказы патрульным в той части леса.

Взяв бинокль, я снова стал пристально всматриваться в каньон Блэк-Ривер и сокрытую в его глубине лужайку с сочной травой. Ни дыма, ни единой живой души. Обратившись к северу, я увидел, что к западу от лесопилки поднимается тонкая струйка дыма. И ещё одна на милю дальше: поджигатели уоббли принялись за свои грязные делишки. Я тут же сделал необходимые измерения, сообщил об увиденном и, не вешая трубку, слушал, как о своих наблюдениях доложили с Грине Пик; главный лесничий приказал бросить силы пожарных С.С. Ранч и Синеги на тушение огня в Шип Спрингс и в миле поодаль, а также отправил туда патрульных с лесопилки. Затем произошёл разговор с её владельцем мистером Хэммондом, который пообещал послать своих людей в помощь, оставшись вдвоём с женой присматривать за своим имуществом. Если бы только они убили этих жестоких людей прежде, чем те нанесут ещё больше вреда лесу! Больно смотреть, когда вековые деревья погибают в огне случайных пожаров, будь то удар молнии или неосторожность путника, но видеть, как их намеренно уничтожают враги нашей страны, было просто невыносимо. Я сжал винтовку и проговорил: «Дружище, как бы мне хотелось выпустить твою обойму в этих варваров, что помогают гуннам!»

На душе у меня кошки скребли, и было совсем не до поиска новых бусин. Спустившись с вышки, я обошёл её со всех сторон, то и дело поглядывая в сторону Шип Спрингс, но очаги пожара только разрастались. Что ж, патрульные, должно быть, ещё не успели добраться до места возгорания. Им предстояла нелёгкая работа: дул сильный западный ветер. В этот момент я увидел Ханну: она бежала ко мне, то и дело останавливаясь и размахивая руками, указывая на дым, пока, наконец, не приблизилась достаточно, чтобы услышать, как я кричу: «Да, вижу! Уже сообщил!»

Она взобралась на вышку, запыхавшись и чуть не плача:

– Ужасные уоббли! Это они поджигают лес!

Она с трудом глотала воздух.

– Конечно! И они не остановятся, пока патрульные не убьют их, – ответил я и рассказал ей о произошедшем.

– Не понимаю, как у людей может быть такая чёрная душа! – воскликнула она.

Прошёл час, за ним ещё один. Мы увидели, что дым постепенно рассеивается. Всё под контролем, совсем скоро пожарные полностью потушат огонь. Мы сидели у телефона, с нетерпением ожидая новостей о двух поджигателях, которые должны получить по заслугам.

Постепенно разговор перешёл на другие темы. Конечно же, мы заговорили о пещере. По мнению Ханны, я нашёл замечательное место, где наверняка обнаружится множество удивительных вещиц, оставленных древними народами. Один исследователь, останавливавшийся на пару дней в наших местах, рассказывал о пещерах Нью-Мексико, где он нашёл идолов и посуду, изготовленные из золота, а кроме того, прекрасные образцы керамических изделий. Здесь я тоже нашёл немало осколков глиняной посуды. Может быть, в нашей пещере окажется и золото? От одной только мысли об этом дух захватывало. О древних мастерах гончарного дела нам было известно ничтожно мало. В пяти милях от нашего дома вниз по Литл- Колорадо мы видели полуразрушенные стены их домов, возле которых было разбросано огромное множество черепков. В окрестностях можно было проследить расположение их оросительных сооружений, а на камнях неподалёку мы видели высеченные их руками изображения – людей, животных и ещё каких-то предметов или существ, распознать которых было не под силу ни одному из местных жителей. Кое-кто поговаривал, что эти приспособления для полива урожая соорудили здесь вовсе не индейцы, а некие еврейские народы, ушедшие задолго до их появления на этих землях. Мы говорили и говорили, припоминая всё, что было нам известно, пытаясь понять, что было правдой, а что – лишь выдумкой, и разрабатывали план исследования моей пещеры. Так наступил вечер, и ровно в пять я сообщил главному лесничему, что Шип Спрингс больше не горит, и по всему лесу не осталось ни единого очага возгорания.

– Отлично. Но всё же оставайся на месте до девяти. Помни, сейчас судьба всего леса зависит от бдительности двух вышек – твоей и Грине Пик. Если бы патрульные схватили этих поджигателей, об этом уже было бы давно известно.

Он был прав. Не прошло и пятнадцати минут после его звонка, как один из патрульных позвонил и сообщил, что все очаги пожара уничтожены, но зачинщики так и не были найдены. Также сообщалось, что на лесопилке будет установлено круглосуточное дежурство, а группа людей во главе с помощником шерифа отправилась из Спрингервилла на поиски двоих поджигателей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Гуннская речь» – резкая по своему содержанию речь императора Германии Вильгельма II, произнесённая 27 июля 1900 года в Бремерхафене. Вильгельм II хотел представить себя в качестве защитника ценностей Старого Света, однако позднее, в Первую мировую войну, ему напомнили снова и «гуннскую речь», и воинственный тон. Сравнение с гуннами использовалось как метафора ведения жестокой войны. – Примеч. переводчика.

Вернуться

2

Уоббли – члены организации «Индустриальные Рабочие Мира (ИРМ)». – Примеч. переводчика.

Вернуться