Василий Щепетнев
Посредник Драконов

1

Он очнулся внезапно, вдруг, за мгновение до пробуждения узрев извечный кошмар бортмехаников – течь гатрамонной камеры.

Фу, опомнись. О течи камеры на корабле не успеют узнать ни бортмеханик, ни командор, спи, не спи, одно. Вспыхнет синим пламенем на всю округу, миллиардов на сто кубических километров, только и всего. Маленькая сверхновая. Тем более, что он не на «Королёве», не в Пространстве. На Земле он. Точнее, под землёю. И не в каюте, а в посольских покоях. Ничего удивительного, где ж ему и быть, он теперь не бортмеханик межзвёздника, а чрезвычайный и полномочный посол Крепости Кор в Навь-Городе. Самое обыкновенное дело – из бортмехаников в рыцари, а потом и в послы. Любой бортмеханик может научиться управлять государством – в свободное от вахты время. Сколько часов он провёл за «Революцией», транжиря драгоценное время цифрового вычислительного агрегата. Ничего, агрегату полезно думать. Вот Изя Мейер и написал забавную модель человеческих отношений, лучшую игру межзвёздника «Королёв».

Но довольно воспоминаний. Почему он проснулся? Так запросто послы, рыцари и уж тем более бортмеханики не просыпаются. Вина он не пил, пива тоже, хотя навьгородское пиво знатное, трудно, начав, остановиться. Он и не начинает. Иначе не сон будет, а сплошная беготня – в закуток хухриков и обратно.

Люма светила едва-едва, как раз чтобы поймать чёрную кошку в тёмной комнате. Но кошки не было.

Вместо неё в локте от ложа висела огненная медузка.

Однако! Гостья глубин. Звали мы вас, скучали мы без вас?

Фомин нащупал кинжал. Серебряный. Представительский. Подарок леди Ди, супруги паладина Ортенборга. Для битвы с привидениями. Но медузка, пожалуй, похлеще, нежели любой призрак. В ней энергии хватит сжечь храм Артемиды Эфесской, а уж его, Фомина, и подавно. Славы в сжигании посла, правда, никакой, но ей, медузке, слава не нужна.

Огненная клякса медленно двинулся в сторону Фомина.

Вот так и горят на службе люди. Только не хочется гореть. Совершенно не хочется.

Он застыл. Даже дышать перестал. Памятник самому себе. Отчего-то памятники всё больше стоят, в крайнем случае сидят. На кресле, лошади, драконе. А вот памятника в постели он не припомнит. Никто не поставит памятника рыцарю, бесславно погибшему в постели.

Медузка подплыла прямо к лицу. Сабелькой её, сабелькой. Или хотя бы кинжалом.

Но он не двигался. Тут не смелость нужна.

А что?

Знать бы. Хорошо магам, заклинания творят. Тип, топ, медузка, стоп.

Он скатился в сторону – тело оказалось умней головы.

Перина вспыхнула, но жара он не почувствовал. Холодное пламя. И жадное. Постель превратилась в пепел. Но само ложе не загорелось. Очень локальный пожар.

Фомин приготовился. Если медузка поплывёт к нему, то будь, что будет, а он её ударит. Пусть знает.

Но огонек, спалив постель, полётел к противоположной от Фомина стене. Лети, лети.

Но – не пускает стена. Серебряная оплётка, всё-таки посольство. В одно место сунулась медузка, в другое. Наконец, нашла щель. Дефект в охране, нужно приметить.

Огонёк погружался в стену медленно, с трудом. Сухой треск, тихий, но отчетливый, прошелестел по покою. Верно, появлялась медузка с подобным же треском, вот он и проснулся.

Мог бы и не проснуться. Тогда пепла было бы больше. А послом меньше.

Медузка, наконец, скрылась, только её и видели – оба глаза.

Он медленно поднялся на ноги. Странно, но держат.

Хороша была перинка. Нежная. Невесомая, не рыцарю – принцессе впору. И вот вместо неё – не пепел даже, а пыль. Сажа.

Дела…

Он походил по покою, адреналин требовал движения. Самое время схватиться с каким-нибудь чудовищем средних размеров. Какая отвага пропадает!

Это он так, для самоутверждения. Сейчас, поди, даже с крысюком не справится, не попадет просто саблею, скорее, себе ногу оттяпает.

Фомин выставил перед собою руки. Нет, не дрожат. Наружно он вполне бесчувственен. Хоть сейчас на пьедестал – он от подвигов устал.

Фомин распахнул шторку. За окном – ночь. Глубокая, тёмная, лишь звезды мерцают кокетливо. Хорошее окно, даром, что до поверхности добрых пять кабельтовых породы. Чудо навьгородской магии.

Он думал о пустяках, чтобы отвлечься. Стать бесстрастным не только снаружи. А то сгоряча наворотишь чище медузки. Поэтому лучше подумать, как, каким способом здесь, в подземелье, он видит панораму поверхности. Телеизображение? Вряд ли, во всяком случае, электроника на поверхности практически не действует. Система зеркал? Волокнистая оптика? Изображение было идеальным: объёмное, четкое настолько, насколько можно было судить невооруженным глазом. Да и вооруженным, что саблею, что арбалетом, тоже. Он даже подзорную трубу хотел заказать у навьгородских мастеров, да передумал. Не гоже ронять честь Крепости Кор. У нас там, наверху, подзорных труб изрядно. У каждого по две, по три, а у благородных рыцарей так и по целой дюжине.

Всё, раз появились потуги шутить, будем считать, что успокоился. Наши рыцарские шутки страшнее бобов.

Итак, в апартаменты посла проникла медузка. Магматическое существо, порождение огненных глубин. Глупое, вероятно, совершенно безмозглое существо, как и её водяные родственники. Так как же она, огневушка-поскакушка, попала в хорошо экранированные апартаменты посла? Сама? Или кто пособил?

А если пособил, то зачем? Кому он, доблестный рыцарь Кор-Фо-Мин, мешает здесь, в Навь-Городе?

Выходит, мешает.

Фомин перебирал навьгородских знакомцев. Паладин Ортенборг, хранитель Туглон. Доктор Гэрард. Магистр Хаммель. Инженер Юнни. То, что эти люди благосклонно относились к нему, роли не играет. Интересы Навь-Города выше личных симпатий и антипатий. Но все эти люди так или иначе заинтересованы в контактах с Крепостью Кор, и смерть посла им совершенно ни к чему.

Тогда нужно искать среди малознакомых. Их больше, дюжина дюжин имен – от уборщиков апартаментов до Канцлера Навь-Города Унмарка. Область их интересов он может лишь предполагать. Например, изоляционисты, которые полагают, что Навь-Городу не нужна поверхность, и ещё меньше – всякие послы с этой поверхности.

И, наконец, имеются тысячи, быть может, миллионы навьгородцев, о которых он не знает ничего и мотивов не способен представить совершенно.

Скверный он аналитик. А другого-то нет.

Как они, неведомые противники, поведут себя, узнав, что посол Крепости Кор жив и здоров? Повторят попытку? Затаятся?

Ладно. Ваши действия, господин посол. Заявить Ноту Протеста? Или же сделать вид, будто ничего не произошло, просто перепил на ночь огненной воды и уснул с папироской?

Он думает, или, во всяком случае, изо всех сил пытается думать, ищет подвохов. Не исключено, что медузка случайно пробралась в покой. Сам ведь отказался от навьгородского экрана, поставил свой, из Крепости. Защита от существ измерения Зет. И от прокладывателей Ходов. Но не от медузок. Когда организовалось посольство, он и не видел ни одной медузки, не знал даже о них. Он и сейчас очень мало знает о подземных существах.

Нужно спрятать апломб под ложе и попросить хранителя Туглона, пусть апартаменты экранируют навьгородские мастера. А если они напичкают экраны ушками да глазками, что ж с того? Окно, поди, тоже в обе стороны показывает. Нам, послам, от народа нечего скрывать. Душа нараспашку. Приходи к нам и смотри на нас.

Но… Он почти упустил ещё одну возможность – вдруг целью было не убить, а попугать?

Опять же, зачем? Чтобы стал сговорчивее. Следовательно, впереди ждёт нечто, требующее сговорчивости.

Гадать надоело – он был в положении игрока Раа, который видел лишь крохотный участок поля боя.

Не бывает таких игроков.

А вот послы бывают. По крайней мере, один посол.

За окном начало сереть. Скоро и солнышко взойдет.

Он прошёл в кабинет. Сразу с этого надо было и начать – вдруг медузка и здесь побывала, пожара наделала, секретные документы уничтожила.

Не побывала. Никаких следов. Да и нет у него секретных документов. Так, всякие ритуальные свитки, придуманные наскоро для порядка. Нужно же создавать прецедент. Пока, насколько известно, он единственный посол в Навь-Городе. И стал он послом по собственной инициативе. Разошелся во мнениях с Крепостью Кор. Не настолько разошелся, чтобы порвать с экипажем совсем. Но нужно пожить врозь. Он и ушёл под землю, благо Навь-Город выразил желание установить полноценные и всеобъемлющие добрососедские отношения.

Теперь старается быть добрым соседом. Сахарно-медовым. Он да младший рыцарь Туун-Бо, вот и всё представительство дома Кор в Навь-Городе.

Кстати, нужно проверить и Туун-Бо.

Рыцарь прошёл коротеньким коридором, вошёл в спальню младшего рыцаря. Спит, ничего ему не сделается. Третьи сутки спит, согласно своей природе. Впрок забирает.

Пойти и самому доспать, что ли.

Фомин вернулся в кабинет. Вдоль стены стоял диван, массивный, в лучших посольских традициях. Он покосился на диван, но знал – не уснёт, нечего и пытаться.

Сел за письменный стол, двутумбовое чудовище. Вот с какими чудовищами приходится сражаться. Куда одолеть, остаться бы живу.

Изложив события ночи и свои соображения, он свернул пергамент, поместил в цисту и проверил почтовый канал. Дипломатическое отправление. Хорошо было бы, конечно, иметь курьера, да не гонять же Туун-Бо по пустякам. всё равно без проводника-навьгородца наружу не выйти. Доверимся пневматической почте. И кодексу чести навьгородцев. Чужие письма читать? Доблестный рыцарь даже помыслить об этом не может в силу врожденного благородства.

Фомин поместил цилиндрик цисты в камеру, закрыл её, повернул рычажок. Похоже, всё в порядке – место спокойное, подвижки редки, труба цела. Выскочит послание прямо из-под земли, а его уже ждёт наземный посыльный. Пневмотруба выходила в особый пункт, что был в склянке скачки аллюром три креста от крепости Кор. Связь с Родиной. Наверное, что-то подобное есть и в посольстве навьгородцев, что располагалось в трактире в полудне пути он стен Крепости. Навьгородцы не могли постоянно жить на поверхности – если верить их словам. Правда, и желающих долго жить здесь, на глубине, среди рыцарей сыщется немного. Он, Фомин, исключение, поскольку родился и вырос в марсианском подземном городе. Как бы тоже навьгородец. Свой среди чужих. Летучая мышка среди драконов.

Выскочила маленькая капсулка. Наверху подтвердили, что получили послание.

Фомин аккуратно вложил подтверждение в соответствующую папку. Завзятый бюрократ, но иначе нельзя. Служба такая…

А раз служба, то следует привести себя в надлежащий вид. Посольский мундир полупарадный, серебристая гамма, свободные очертания, приталенный кафтан. Смешно, а пришлось изучать портняжное дело и моделирование одежды. Овчинка выделки стоила – леди Ди тому подтверждение. Первая красавица Навь-Города явно благоволила послу с поверхности. Хотя слишком уж губу раскатывать нечего – прежде патрицианки благоволили к гладиаторам, что сути рабовладения не меняло.

Он осмотрелся в зеркале, подозревая, что с обратной стороны на него тоже смотрят. Паранойя – профессиональная дипломатическая болезнь, вроде течефобии у бортмехаников.

Парадные сабли, кинжал – все при нём. Эх, свиты не хватает. Человек десять, расфранченных, надушенных, гордых и величавых.

Увы, он да Туун-Бо, вот и всё посольство. Потом, лет через пятьдесят, или даже через пятьсот, тогда да, появятся и всякие советники, атташе, просто дипломаты, шифровальщики, связисты, стражники…А пока довольно их двоих. Каждый дюжины стоит.

Можно идти к магистру Хаммелю. Час ранний, да и он без предуведомления, но магистр – официальный друг Крепости Кор. Другом его назначили власти, кем бы они ни были – Фомин до сих пор не был твердо уверен в том, что знает истинную расстановку сил Навь-Города. Удачно назначали – из магистра вышел отменный Вергилий подземного царства. Или Иван Сусанин, думалось порой. Но, во всяком случае, к нему всегда можно обратиться за консультацией по поводу нравов и обычаев навьгородцев, а также особенностей жизни здесь, в подземной стране. Вот пусть и расскажет, что происходит в коридорах власти, и не оттуда ли, из этих самых коридоров, выплывают огненные медузки.

2

– Неприятность – недостаточно объемлющий термин, – магистр Хаммель, несмотря на ранний час, выглядел устало. Был ли час ранним и для него? Или, напротив, поздним? – Мы безусловно сегодня же экранируем посольство самым надежным способом, но сам факт появление магматических организмов на верхних уровнях есть факт крайне тревожный. Земля просыпается. Наши специалисты следят за активностью инферно, но ждали пробуждения не раньше, чем через пять зим. Вряд ли это послужит вам утешением, но за двадцать склянок мы зафиксировали шесть медузок. Серьезно пострадали три человека.

– Приношу искренние соболезнования, – пробормотал Фомин.

– Нам нужна помощь, и мы рады, что у нас есть такой союзник, как вы, ваше превосходительство, – магистр Хаммель говорил совершенно серьезно.

– А уж я-то как рад быть полезным, – притворно возликовал Фомин. И действительно, в чём его польза? Повздыхает, слезу уронит?

– Ваше превосходительство – просиял магистр Хаммель,– Навь-Город никогда не забывает добра! Не говорю уже о том, что в вашем лице мы видим саму Крепость Кор, и у неё не будет более преданного союзника, я бы даже сказал – друга, чем Навь-Город!

– Но… – Фомина ошеломил поток признательностей. И это – за дежурное выражение сочувствия?

– Позвольте немедленно проводить вас к Канцлеру Унмарку. Канцлер ещё давеча хотел пригласить вас. Но открою секрет: просил меня приватно узнать, как вы отнесётесь к этой несколько необычной просьбе. Я-то конечно не сомневался в вашем отношении к Навь-Городу и рад, что вы превзошли все наши ожидания, предложив свою помощь.

– Помочь союзнику – дело замечательное и всем, чем смогу в моем положении, помогу, – Фомин понимал, что магистр готовит какую-то ловушку. Дипломатия пока простая – Хаммель надеется, что рыцарь непременно выполнит необещанное – из чувства гордости или боязни оказаться смешным. Но слова «в моем положении» позволяли делать только то, что подобает послу – поучаствовать в траурной церемонии, речь произнести. А если что не понравится – увольте, не посольское то дело.

Хаммель повёл его настолько поспешно, насколько дозволял этикет. Хочет ошеломить, не дать опомниться. Вот так и женят простачков из марсианских дурачков.

И всё-таки какой такой помощи ждут от него? Действительно, не женитьбы же на вдове убиенного огненной медузкой сановника. Вдруг им нужна помощь – продовольственная, например. Или материалы с поверхности… Лес, пенька, ворвань… Вряд ли. Грибные плантации обеспечивают население по потребности. Сколько нужно, столько и вырастят грибочков. Технологии навьгородцев намного превосходили императорские. Фомин подозревал, что и крепость Кор могла бы многому у навьгородцев поучиться. Да – не учат! Любезно водят по избранным местам Навь-Города, показывая семижды семь чудес Тьмы – от подземного Тёмного Моря, тысяча сто кубических миль нефти в одной пещере, до Аленького цветка – магматического растения в нижних горизонтах Навь-Города, у самого Инферно, в двенадцати милях от поверхности. Всё это страшно интересно и ужасно познавательно, да только Крепости Кор важнее узнать технологию изготовления нео-астика, древовидного материала, соперничающего по прочностью со сталью.

Канцлер Унмарк, вероятно, был кем-то предупреждён о визите посла. Во всяком случае, был он при полном параде, одного серебра и золото на шитье пошло, чай, пуда полтора. Не только из желания выглядеть покрасивее: золото и серебро были надежной броней против всяких магических трюков – ментального зондирования, вампирской инфекции и прочих напастей.

Он поднялся навстречу прибывшим.

– Рад видеть вас, доблестный рыцарь Кор-Фо-Мин! – как человек сугубо штатский, канцлер полагал – или дела вид, что полагает, – будто нет ничего выше, чем звание доблестного рыцаря. Чин превосходительства можно выслужить в кабинете, рыцарство же исключительно на поле боя, среди опасностей и приключений, Ин-Ста бы их побрал.

Фомин поклонился, как и полагается кланяться рыцарю перед шпаком, пусть этот шпак и могущественный канцлер – легко, непринужденно и с достоинством.

Канцлер взял Фомина под локоть и провёл к удобному креслу перед окном – широким, впятеро большим, чем в апартаментах Фомина. Окно открывалось на берег моря: пальмы, песок, набегающие волны и низкая огромная луна над водой.

Канцлер, верно, из романтиков.

Магистр Хаммель сел на стуле попроще. Магистр – чин невеликий, мог бы и вовсе постоять, но, как официальный друг посла, имел право на определенное уважения.

– Мы, навьгородцы – народ чрезвычайно приверженный традициям, – канцлер решил начать издалека. – Наши предки с первых дней существования человечества обживали дарованный провидением рай. Но и в рай порой забредают враги. Таковыми для нас являются магматические существа, населяющие инферно. Обычно они живут в огненных пучинах, но порой поднимаются на поверхность – редко, очень редко, – Канцлер сделал пауза и посмотрел на Фомина.

– Я рад, что мне посчастливилось познакомиться поближе с этим уникальным явлением, – ответил Фомин.

– Вот вы шутите, доблестный рыцарь, а я медузок не видел ни разу, хотя считаюсь специалистом по небелковым формам существования, – едва поднял уголки губ в скупой улыбке канцлер.

Как это расценить? Предложение перевести отношения в более личные? Мол, и я, и вы – люди, пусть и очень разные, но ничто человеческое нам…

Или канцлер дает понять, что запросто медузки не заскакивают. Тем более в посольство.

– Коперник ни разу не видел Меркурия, достопочтенный Канцлер, но это не помешало ему постичь таинства движений Небесных тел.

– Пан Коперник мог себе это позволить, доблестный рыцарь. Он – титан, имя которого прошло сквозь Потоп. Но позвольте перейти к делу. У нас возникла надобность связаться с нашими братьями на других планетах.

Вот тебе и канцлер. Недолго ходил вокруг да около. Хватил быка обухом. Да куда хватил, ах, озорник.

– Связаться – оно, конечно, отчего ж… Особенно если братья, – забормотал Фомин, приходя в себя.

– Признаться, это не такая простая задача для Навь-Города, – вежливо не обращая внимания на лепет Фомина, продолжил канцлер. – После известных событий связь между планетами оборвалась, и вот уже сотни поколений, как мы лишены вестей о колониях Навь-Города на Луне, Марсе и в иных местах.

Фомин сдержался и готовый вырваться наружу лепет пресек. А трудно, ох как трудно выказывать невозмутимость, узнав о

«известных событиях» – раз, и о колониях навьгородцев на других планетах – или правильнее «в других планетах»? – два.

– Мы снарядили миссию на Луну. Начинать нужно с ближнего, не так ли? Но у нас в прошлом – весьма отдаленном прошлом – были трения с Небесами. И мы были бы весьма признательны, если бы вы, доблестный рыцарь, стали посредником между нами и Небесами, приняв участие в лунной миссии навьгородцев.

– Этот вопрос я должен обсудить с Крепостью Кор, – наконец, ответил Фомин.

– Разумеется. Но мы можем надеяться на ваше участие при положительном отзыве из Крепости Кор?

– Надеяться можете, – разрешил Фомин. Ой, чует кошка от сала крошки. Похоже, канцлер обо всем за его спиной договорился. – Вам нужен наш катер?

– Благодарю за любезное предложение, но Навь-Город обладает собственными средствами перемещения в межпланетном пространстве, – в который уже раз за аудиенцию огорошил канцлер Фомина.

– Тогда я немедленно свяжусь с Крепостью Кор, – Фомин едва держался на ногах, но хранил невозмутимость и спокойствие. Подумаешь, невидаль – межпланетники у Навь-Города.

– Мы будем с нетерпением ждать, – канцлер проводил Фомина до самой двери, давая понять, как он дорог для Нави, доблестный рыцарь Кор-Фо-Мин.

За дверью секретарь канцлера передал Фомину памятную записку, в которой расписывались вещи, слишком низменные в беседе двух высокопоставленных особ, но, тем не менее, необходимые. Ничего, в посольстве прочитаем. И без того новостей больше, чем можно было ожидать. Не расплескать бы.

Магистр Хаммель стал на порядок почтительнее, не пускался в откровения и поглядывал на Фомина как на памятник, вдруг сошедший с пьедестала. Церемонно раскланявшись у порога посольства, он церемонно же отклонил предложение зайти на рюмку-другую аквавита, мол, ваше время, ваше превосходительство, настолько дорого и для Крепости Кор, и для Навь-Города, что он просто не смеет покуситься и на мгновение, а расстается с чувством подлинного счастья, поскольку был свидетелем исторического шага, который удается увидеть лишь немногим на протяжении веков, потому что – и дальше следовало тоже нечто вычурное и витиеватое, Фомин с истинным облегчением расстался с другом крепости Кор. Аквавит можно пить и в одиночестве.

Но он повременил с аквавитом, прошёл в кабинет и развернул свиток памятной записки.

Итак, лунная миссия. Вылет тотчас по получении согласия доблестного рыцаря. Продлится около трёх недель. Доблестного рыцаря просят употребить его авторитет и влияние с тем, чтобы получить от Небесов право свободного пролёта к Луне каравелл Навь-Города. При любом исходе переговоров Навь-Город будет вечно признателен крепости Кор. Как жест доброй воли Навь-Город просить Крепость Кор принять дар – три тысячи унций навьгородского серебра.

Подмазка хороша – сейчас серебро было в цене, всяк под предлогом защиты от существ измерения Зет готовил антимагическое оружие. Серебро в войне против магов (или между магами) – что уран в войнах Межпотопья. Стратегический материал, значение которого не переоценить. Три тысячи унций. По странному совпадению, именно столько он сейчас и весит.

Фомин неодобрительно посмотрел на живот. Как не маши мечами перед зеркалом, не прыгай и не отжимайся, а настоящей нагрузки нет. Другое дело – поход к Чёрным скалам, шесть суток без крошки во рту, какой живот…

Да, за три тысячи унций его не на Луну – к Плутону отправят. Пешком. Чтоб саван принести для суженой.

Он написал отчёт о встрече, запаковал теперь уже в красную цисту, знак экстренности, и отправил наверх. При виде красной цисты дежурный помчится, не щадя лошадиных ног, прямо к командору. Посмотрим, каков будет ответ. И когда. Фомин готов был биться об заклад, что угадает, да не положено послам – о заклад-то. И не с кем спорить. Спит Туун-Бо.

Две следующие склянки он провёл в гимнастическом зале, сгоняя лишние унции. Теперь можно, награда уже назначена. Бегал, прыгал, размахивал саблями, лупил мешок с песком всеми конечностями – в общем, дурачился вволю. Потом отмокал в горячей ванне. Чем особенно хорош Навь-Город, так это минеральными источниками. Тут тебе и боржом, и нарзан, и ессентуки. Пей, лечись, набирай силу впрок.

Ума бы набрать.

Он вылез из ванны распаренный, полный подземной энергии. После такой ванны и есть не нужно, но он всё-таки поел, ограничивая себя. Кто его знает, какая каравелла у навьгородцев, вдруг каждая унция полётного веса на счету. Однако… Сидят себе под землёю, роют кривые ходы, строят санатории, выращивают мясные и молочные грибы, часть которых перегоняют в аквавит, добывают всякие полезные ископаемые – и мастерят межпланетные каравеллы! И здравница, и житница, и кузница!

А ведь лететь на чужом неизвестном корабле, пожалуй, пострашнее будет, чем с вурдалаками сражаться. Какая-нибудь тележка на гептиловом ходу… Отовсюду дует, трясет немилосердно, да ещё какой бортмеханик попадется…

Он начал напевать под нос песенку про бортмеханика, которому велено не напрягать зря гатрамонные двигатели, ибо их мир, мир, откуда они стартовали к Маленькому Муку, ушёл вперёд на тысячелетия, и спешить, собственно, некуда.

Тут и пневмоприемник зазвенел – почта сверху прибыла. Циста самого высшего порядка, все дела побоку, пока не ознакомишься с посланием.

А у него и дел-то никаких. То есть дел куча, но – мелких, повседневных, которые вполне могут и подождать.

Он вскрыл цисту.

Писал сам Командор! Поздравление… оказанное доверие… редкий случай сблизиться с навьгородцами… укрепить влияние Крепости… с честью нести…

Если перевести на язык простой, обывательский, ему предписывалось а) – лететь с навьгородцами, б) быть в курсе переговоров Навь-Города и Небесов, в) причём стараться, чтобы Крепость Кор набрала как можно больше баллов и обеспечить постоянное участие Крепости Кор в дипломатическом процессе, г) узнать побольше о подземных поселениях Луны, буде они существуют – и завязать с ними отношения тож.

Только и всего.

Одевшись максимально парадно – золотое и серебряное шитье, вместо сабель – шпажонка, дарованная ему герцогом Ан-Жи как символ Рыцаря Империи (таких вообще насчитывалась дюжина, включая герцога). Шляпа с плюмажем редкого подземного существа, золотые шпоры с бриллиантиками, в общем – самодвижная новогодняя ёлка. Навьгородцы это ценят.

Сейчас на улицах Навь-Города редкие прохожие взирали на него с почтительным изумлением. Хорошо, детишки толпою не бегут вслед.

По улицам посла водили…

Канцлер встретил его на пороге. Дважды за день встретиться с Унмарком – удовольствие ещё то. Но тяготы службы положено стойко превозмогать.

После пышных и утомительных приветствий (положение обязывает, исторический момент) он передал согласие Крепости – чрезвычайный и полномочный посол Крепости Кор примет участие в Лунной Мисси в качестве гаранта переговоров и генерального посредника.

– Мы очень рады. Миссия отбывает через шесть склянок, – сегодня Унмарк был в ударе. Сюрприз за сюрпризом.

– Очень хорошо, – ошеломленный Фомин поспешил откланяться.

3

Инстинктивно он ждал перегрузки и сейчас был растерян – не внешне, даже не внутренне, а на уровне подсознания.

Может, и не летим мы вовсе никуда?

– Вам, доблестный рыцарь, сей вид, полагаю, не в диковинку, – паладин Ортенборг едва заметно шевельнул бровью. И стюард, выросший невесть откуда, разнес бокалы с амброзией.

Внизу проплывала Земля – фраза банальная и отчасти неправильная, но по сути верная. Вернулась эра Монгольфье. Диалектика. Развитие по спирали. Воздухоплавание, затем аппараты тяжелее воздуха, ракеты химические, ионные, гатрамонные, и вот – космоплавание. Магия. Или, если угодно, гравитоника.

Иллюминатор роскошный, большой, даже страшно – не лопнет ли? Или шальной метеорит, брошенный сорванцами из пояса Койпера, расколотит красотищу?

Он успокоил себя надеждой, что иллюминатор, верно, ложный, как и окна в посольстве.

– За космический флот! – паладин, как искушенный дипломат, выбрал тост, приятный всем – навьгородцам, поскольку именно их каравелла несла Миссию, Фомину, бортмеханику межзвёздника «Королёв», и уж конечно Небесам, флот для которых воистину был всем.

Фомин медленными глотками выпил до дна – как и полагается пить амброзию по навьгородскому этикету. Это-то он знает. Перенял.

Фомин оглянулся. Кают-компания навьгородского межпланетника мало чем отличалась от малого салона леди Ди. Кругом все свои – паладин Ортенборг, хранитель Туглон, магистр Хаммель и доктор Гэрард. Такая вот Миссия отправилась к Луне. Ещё стюард Гар-Ра, и слуга-на-все-руки Сойер, что трудится в каютах – раскладывает вещи, стелет постели и что там ещё положено делать по корабельному уставу.

Экипаж, командир и штурман там, куда пассажирам соваться нечего – в КУПе. Кабине Управления Полетом. Всех перебрал, никого не забыл. А толку-то? Судовую роль пусть капитан ведет, или вот паладин Ортенборг, как глава навьгородской миссии. Он, Фомин, генеральный посредник и гарант переговоров, должен посредничать и гарантировать, когда время придет. А сейчас…

Он в свою очередь мигнул стюарду Гар-Ра, и тот вынес на подносе рюмки с аквавитом. Рыцарские рюмки, на три унции.

– За тех, кто нас провожал! – сказал тост и он. Коротенький тост, в Навь-Городе чем короче, тем лучше. Вышло, пожалуй, сносно, лишь немногим длиннее тоста паладина. И со смыслом удовлетворительно – провожал их Канцлер, но и Крепость Кор тоже – мысленно конечно.

Аквавит – это вам не амброзия. Сорок восемь объемных процентов спирта. Он крякнул, и навьгородцы вторили, занюхав косточкой, Уважают обычай Крепости Кор.

Минута, другая, и действие сорока восьми процентов присоединилось к действию амброзии. Скованность, натянутость, чопорность не исчезли совсем, но поблекли, отступили. Нет, языки не развязались, это всё-таки не салон, где к месту была бы лёгкая непринужденная беседа, беседа вроде бы и ни о чём, но исполненная глубинным смыслом, настолько глубинным, что запросто не донырнуть. Время бесед ещё не пришло, всё-таки старт есть старт, и они даже не в стратосфере. Но навьгородцы с виду спокойны, словно полёт для них – дело обыкновенное. А вдруг и обыкновенное? Кто их, навьгородцев, знает. Взлетели-то они тихонько, без ослепительного пламени и оглушающего рева двигателей. Рюмка аквавита не расплескалась. И вот так же тихонько уже вторую склянку скользят над землёю на высоте… Скажем, на высоте Арарата. Точнее и не скажешь – все приборы в пилотской кабине. А он, Фомин, не пилот. И даже не бортмеханик. Сейчас он пассажир. Ешь ананасы, пей аквавит, летчик в кабинке за нас порулит. А если есть не хочется, можно уйти в собственную посольскую каюту, где и предаться размышлениям или поупражняться в политических кознях.

Макиавелли-то он читал, только Макиавелли пишет больше о жизни идеальной. Теории, сфероид в вакууме.

Сейчас, после произнесенных тостов, всяк был волен пить и закусывать кому как заблагорассудится – правда, соответственно чину, с оглядкой на начальство, не позволяя себе слишком уж отрываться от патрона.

Но Фомин что кот, который гуляет сам по себе, и никто ему указом не был.

Отчего-то вспомнился спутник Панночки. А потом и сама Панночка. Э, нет, хватит воспоминаний.

Он поманил стюарда.

– Прикажите аквавита? – спросил Гар-Ра

Они в Навь-Городе, верно, думают, что в Крепости Кор одним аквавитом и живут. В посольстве он аквавит и вправду изводит бочонками, но на кого – на гостей! А сам ни-ни, простою аквой перебивается. Престодижитация, и никакой магии.

– Воды. Минеральной, белого источника, любезный Гар-Ра.

По вкусу она напоминала Ессентуки, четвертый номер. Воду эту он помнил – или воображал, что помнит – потому, что три месяца перед отлётом «Королёва» к Маленькому Муку они провели в Кисловодске, в Кавказском Центре подготовки космонавтов. Помимо всего, бегали кроссы по парку и пили минеральную воду. Нарзан ему отчего-то не глянулся, и с позволения медикуса он заменил его ессентукской водичкой, солёной, почти домашней, марсианской.

Вода Белого источника напоминала и предотлётный Мир, и родной Марс – что ещё можно ждать от воды? Не аквавит.

Он залюбовался бокалом. Достоин лучших музеев Межпотопья: Эрмитажа, Лувра, Оружейной палаты, Воронежского краеведческого. Слева – ваза работы Бенвенуто Челлини, справа набор пасхальных яиц Фаберже, а в центре – бокал с космической каравеллы работы неизвестного навьгородского ювелира. А теперь, товарищи экскурсанты, перейдем в зал фламандской живописи…

С чего это живопись, да ещё фламандская, на ум пришла? Вот она, волшебная сила союза амброзии и аквавита – ассоциации возникают самые немыслимые. Тут уж скорее нужно думать о Византии – стены оббиты золотою и серебряной парчой, кресла красного дерева – то есть не дерева, астика, но не отличишь. И массивный золотой бокал. Чем хороша каравелла навьгородцев – нет ограничений по массе. Гравитоника. Сила воздействия гравитационных полей пропорциональна массе, и потому безразлично, унцию весит бокал или двадцать, ни на скорости, ни на маневренности это не сказывается.

Правда, по сравнению с византийскими дворцами хоромы тесноваты – но только по сравнению с дворцами. А по сравнению с катером… Круглый шарик, объёмом… Как там, четыре третьих пи эр в кубе… Эр пусть будет восемь метров.

Каравелла побольше даже, чем гондола самого крупного воздушного судна Межпотопья, дирижабля «Максим Горький». Знаменитый перелёт через Ледовитый океан в Америку, на две недели раньше встречного перелета Линдберга. Ну, он не так стар, чтобы помнить эти перелёты. Дирижабль он видел в Музее Авиации и Космонавтики, когда их класс поехал на экскурсию в Калугу. В две тысячи двенадцатом году. И тогда громада «Максима Горького» его поразила, и он решил стать летчиком.

А стал послом.

Летели они всё медленнее и медленнее, словно что-то выискивали. Он посмотрел вниз. Судя по двум озерам, аккуратнейшим овалам по две версты, находились они над Голубым урочищем.

Крепость Кор отстояла от урочища на пять сотен лиг, но всё равно, стоило подуть ветру с запада, приходилось принимать антирад, впрочем, более из перестраховки.

За две склянки долетели. Скорость приличная. А вот если идти пешком… А если на Бышке… Сколько потребуется туров, чтобы обогнать каравеллу навьгородцев на середине пути к Луне?

Похоже, он явно недопил. Минимум рюмки три, если бессмысленные расчеты лезут и лезут в голову.

А почему бессмысленные? Всё-таки нужно знать, на чём и куда плывешь. Король Испанский на горшке решил поплавать по реке. Будь поустойчивей горшок, длиннее выдался б стишок. Итак, шар объемом две тысячи кубических метров с гаком. Не так уж и много – но ведь никаких баков с горючим, силовых установок и прочих непременных агрегатов времен Межпотопья. Сто кубических метров на брата. В кубических футах куда больше. Но ощущение простора ещё и заслуга конструктора.

– Мы подлетаем к фонтану, – возвестил тем временем паладин Ортенборг. Навьгородцы, отставив кто воду, кто амброзию, (и даже не «кто»: паладин Амброзию, а хранитель Туглон, доктор Гэрард и магистр Хаммель воду, подметил Фомин с зоркостью захмелевшего человека, которому всё кажется значимым, исполненным особого смысла) уставились в иллюминатор.

Фомин почувствовал, как чуть-чуть, а всё же прижало к креслу. Ускорение пустяковое, но зато дармовое. Каравелла, описывая узкую спираль, начала восхождение.

Хорошая штука гравитоника, особенно если знаешь, что это такое. В Межпотопье монопольный гравимагнит был штукой чисто умозрительной, вроде корня квадратного из минус единицы. А навьгородцы возьми, да извлеки этот корень в реальный мир.

Сквозь облака прошли быстро, вертикальная скорость, почитай, уже четверть звука.

Небо потихоньку темнело. Будто вечереет. А он и встал рано, да ещё на медузку адреналину извел. Подремать, что ли? В конце концов, он опытный летчик, для него одним взлетом больше, одним меньше… Верх профессионализма – спать во время полёта, ежели тебе делать нечего. Или пойти погулять по галереям, их две, галереи для прогулок, одна – экватор, другая – меридиан. Ходи и смотри под ноги.

Но неудобно. Подумают – пренебрегаю. Лучше подремать наяву, погрезить, благо этому искусству его обучил друг Крепости Кор магистр Хаммель.

Он подавал реплики в ответ на простые, вежливые слова навьгородцев и дремал. Потом встал. Прошёл в КУПе, благо недалеко, тут всё недалеко. Переход выполнен в традиционном навьгородском стиле – блестящий, но нескользкий пол, ровные стены и сводчатый верх. КУПе. Никакой двери, зачем навьгородцам двери в КУПе? Опять же жизнеспособность каравеллы возрастает. Постучать? Нет нужды. Фомин вызвал в памяти потаенную мелодию перехода в зет-измерение. Верстовые ходы он прокладывать не может, но вершок-другой переборки одолеет.

Командир поприветствовал посла неформально, кивнул в сторону свободного кресла, и только. Всё-таки активная, атмосферная часть полёта.

Здесь вся наружная стена была прозрачной. Вид потрясающий. Появились звезды – и не удивительно, солнце было вне поля зрения, а высота километров сорок восемь. Аквавитная высота.

Он осмотрел КУПе. Три кресла. Для командира, для штурмана а третье – для гостя? Или в иные полеты экипаж каравеллы составляет три человека. Или… Ну. Это он уж разошелся.

Из любезности его не предупредили, не трогай, мол, рычагов управления. Их, рычагов, было по два у каждого кресла. Разумно. Если у человека две руки, то и рычагов должно быть ровно два. Приборная панелька тоже совсем простенькая, только не понять пока, что означают светящиеся секторы.

– Все выше, и выше, и выше… – замурлыкал командир древнюю песню межпланетчиков.

– Стремим мы полёт наших птиц, – подхватил Фомин. Здесь и сейчас командир каравеллы, и штурман, и чрезвычайный и полномочный посол крепости Кор, доблестный рыцарь Кор-Фо-Мин были членами Братства Межпланетчиков, братства не менее крепкого, нежели рыцарский орден или даже Лига Магов.

– Командир-пилот Юр-Ти, шестой заатмосферный полёт, первый лунный.

– Штурман-пилот Фор, шестой заатмосферный полёт, первый лунный – представились навьгородцы.

– Бортинженер Фомин, на гравимагнитном корабле лечу впервые, – честно сказал Фомин.

Следующие две склянки штурман рассказывал о способах поисков гравитационных потоков, Фомин – о полёте к Маленькому Муку, принципах реактивного движения и основах эксплуатации гатрамонных двигателей, а командир-пилот настоял на том, чтобы Фомин собственными руками контролировал восхождение в спирали. Последнее было проще простого – правую рукоять вправо и вперёд, главное – соблюсти меру и не выскочить из потока.

Время шло замечательно. Но…

Но пришло время возвращаться в пассажирское сословие.

Фомин вздохнул и грезить перестал. Он остался в кресле, но не пилотском, а своём законном, пассажирском. Обмен незначащими фразами шёл вяло. Говорили об удобстве и приятности путешествия на каравелле, о пользе путешествий вообще и межпланетных в частности, о возможности – не сейчас, но когда-нибудь – использовать магические силы для мгновенного преодоления пространства.

Подоспело время трапезы. Отдали должное и трапезе. Избегали лишь одного – разговоров о предстоящей миссии. Суеверие, боязнь сглаза? Скорее, боязнь уха Небесов. Сейчас они в космосе. Кто их знает, Небесов, на что они способны.

Перемежая беседу приёмом аквавита (за трапезой его подавали в крохотных посольских, в полглотка рюмочках, и потому ясность головы держалась долго), посматриванием в иллюминатор и вкушением очередного блюда, он чувствовали, как облегчение охватывает их. Самое настоящее облегчение. Это вам не баллистический полёт, где либо перегрузки, либо невесомость. Ошибка Жюля Верна здесь ошибкой не была. А, может, Верн, описывая в знаменитом романе полёт к Луне, опирался на собственный опыт? Вдруг он летал на каравелле? Писал же он в другом романе о путешествии к центру Земли. Прямо к навьгородцам.

Притяжение Земли уменьшается по мере удаления от неё. Уже сейчас он чувствовал себя вновь марсианином, а вскоре станет ещё легче.

Наконец, графин аквавита опустел. Пора по каютам обдумывать слова сказанные и ещё больше слова умолчанные.

Откланявшись, Фомин пошёл в свой покой. Условно свой – хотя теоретически его каюта являлась продолжением посольства и обладала экстерриториальным статусом. Но трудно быть суверенным на чужой каравелле. И, вполне возможно, его слушают, а то и смотрят. Пусть их. Лично он за собой шпионить бы не стал. Скучно и бесполезно. Но есть такое слово – долг.

Скинув одни лишь сапоги и пояс с кинжалом в ножнах он, как есть, прилег на диван. Ничего, одежда немнущаяся, а броню и сабли он загодя оставил в шкафу. Здесь, в полёте обстановка всё-таки менее официальная, чем в Зале Приёмов.

Иллюминатора в каюте не было, но был перископ на гибких трубочках. Почти сферический обзор. Навьгородская оптоволоконная магия. Солнце, приглушенное встроенным светофильтром, было в десяти градусах от Луны. Наверное, вскоре сориентируются на него, на наше солнышко. Оно уж потянет, так потянет.

Нечего лениться. Раздевшись основательней, он принял ионный душ и лёг в заботливо приготовленную слугой постель.

Время спать. Ещё с прошлой ночи должок, недосып.

Уснул он не сразу. Лучшее времяпровождение на чужом корабле – отдых во всех проявлениях. Да и что он может делать наяву-то? На саблях рубиться не с кем, у него и сабли парадные. Зачем боевые, посла охраняет нечто более действенное, чем сабля. Традиция.

Хотя для медузок традиции не существует. Только ли для медузок…

Для ускорения засыпания он и расчеты проверил. Плыть до Луны каравелле семь дней. Всё-таки не ракета. Но вот на дистанциях больших за кем была бы победа, за каравеллой или за «Королёвым»? Здесь же не просто законы Ньютона, притяжение, отталкивание. Гравилинзы, гравитоннели…

Так, в вычислениях он и уснул, и снились ему столбики цифр и цепочки уравнений. Навигаторский сон. К бортмеханику попал по ошибке. После того, как на «Королёве» цифровые машины стали выдавать совершенную белиберду, всем пришлось вспомнить науку математику. И пошла считать губерния! Он, правда, внёс вклад скорее физический, чем умственный – стал делать логарифмические линейки. Изделие пошло на «ура!». Ура и кричали, когда «Королёв» вышел-таки на околоземную орбиту. Не придётся ли мастерить линейки и на каравелле?

Силой воли он сменил сон, сколько можно, станки да станки. Но новое видение было тоже не сахар – он бродил по лесу в поисках пары вурдалаков, накануне утащивших из хутора ребенка. По крайней мере, он надеялся, что утащили, а не сожрали по дороге. Семью-то пацаненка вурдалаки выели, одни кости оставили. Но детских костей среди них не нашлось. Иногда вурдалаки воруют детей. И, говорят, иногда их, детей, можно спасти.

Он и пытался. Случилось чудо – ребенка удалось отыскать. Не ему, а Бышке, тот учуял запах. Бой с вурдалаками был коротким и отчаянным, но те отяжелели после давешнего, и двигались медленнее обычного. Опять же Бышка помог.

А потом в логове, под вывороченным бурею дубом он нашёл ребенка. Нашёл и понял, зачем вурдалаки крадут детей…

4

Били рынду, и звук этот казался нежнее зова сирен. И то, кто их знает, как манили Одиссея сирены, может, вопили так, что небо в овчинку съеживалось.

Фомин взглянул в перископ. Земля огромна, но всё-таки отплыли они порядочно. Луна же если и стала крупнее, то малость. Репки быстро не растут!

Растут, ещё как растут, дай срок.

Он попытался вспомнить сон. Обычно сновидения жили склянку-другую, но сейчас стерлись почти мгновенно. Что-то… что-то странное. Будто стена распахнулась, и через неё в каюту вломилось чудовище.

Обыкновенная тревога. Незнакомая технология, которую он не знал, а доверять слепо не мог. Потому и тревожится, не сгинет ли каравелла, не распадется ли на куски.

А чудовище – символ враждебности Пространства.

Истолковав сон по академику Павлову, он совершил обычные рыцарские процедуры. В рыцаре все должно быть прекрасно – и лицо, и одежды, и привычки, и мысли. Особенно у рыцаря Крепости Кор. Поэтому, причесав волосы, непременно нужно тут же, не отходя от зеркала, причесать и мысли.

Соответствующим гребешком.

Облачась в посольские одежды, он прошёл в кают-компанию. Завтракать в одиночестве не многим лучше, чем в одиночестве пить аквавит.

Пришёл он, как и положено степенному человеку, предпоследним. Паладин Ортенборг поприветствовал его с учтивостью, Фомин ответил не менее учтиво, в общем, какое-то время отсутствие доктора Гэрарда выглядело почти приличным. Мало ли что может задержать ученого человека. Вдруг он новый закон природы открыл, принимая ионный душ. Не ванна, но тоже хорошо. Действительно, куда девается пустота, вытесненная из пространства плывущей каравеллой?

Но вскоре пустое место за столом стало зиять. Дело даже не в аппетите, хотя Фомину есть хотелось изрядно, просто послы не терпят отклонений от этикета. Если миссия на второй день пошла частью в лес, а частью по дрова, в лесу волки всех и задерут.

Сойер, слуга-про-все, показался в проеме. Вид у Сойера, прямо скажем, не посольский, да ведь он и не посол.

Сойер, превозмогая путы этикета, подошёл к хранителю Туглону и прошептал ему что-то на ухо.

Туглон отослал его, а затем наклонился к паладину. Опять шёпот. Что-то случилось. Нашли Гэрарда опившимся аквавитом до первобытного состояния? Такие штуки случаются даже с самыми достойными личностями. От аквавита многие теряют голову. Герцог Ан-Жи даже недоволен, если наутро после пира трех-четырёх советников не приходится протрезвлять. Весело так, окатыванием из ведра ледяною водой. А барон Уль-Рих, в пьяном виде обладавший способностью к пророчествам и стихосложению, в трезвом был скучнейшим человеком. Таков парадокс. Или…

– Господа, я должен сообщить вам… – паладин Ортенборг сделал паузу, то ли чтобы придать сообщению большую весомость, то ли просто подыскивал подходящие слова. – Сообщить о чрезвычайном происшествии. Доктор Гэрард найден в своей каюте.

Ну, это не новость. Где ж ему и быть, как не в своей каюте.

– Найден мёртвым, – добавил после длинной паузы паладин.

Вот так так… Неужели, действительно, перебрал аквавита?

– Убитым, – выдержав очередную паузу, закончил паладин.

– Как убитым? – воскликнул магистр Хаммель.

– Кем убитым? – подал свою реплику и Фомин. Показалось, будто метеорит пробил каравеллу насквозь, и космический сквозняк пробирает до костей.

Паладин Ортенборг с ответом замешкался, взглянул на хранителя Туглона. Кому, как не хранителю везти на себе этот воз.

– Полагаю, вы должны увидеть всё собственными глазами, – пришёл на помощь паладину хранитель Туглон.

Понятно. Как писали в древних романах, читанных Фоминым на «Королёве», «Понятых просят пройти в комнату».

– Увидеть? – магистр Хаммель сглотнул слюну.

Есть, значит, ещё на земле – и над землёй, и под землёй – люди, бледнеющие при одной мысли увидеть убитого человека. Вероятно, их не так уж мало. Быть может, даже большинство.

Фомин только склонил голову. Если в этом заключается долг генерального посредника и гаранта, что ж, он готов.

Идти пришлось путём кружным – по коридору, по экваториальной дорожке (она с золотыми стенами), по меридиональной (стены серебряные) ещё ход, ещё. Просто лабиринт. Не посол, вот и живёт на отшибе, каждый учёный в душе отшельник.

– Пожалуйста, ваше превосходительство, – хранитель Туглон чуть посторонился, давая Фомину обзор.

Дверь в каюту была закрыта.

– Я её такой и нашёл, – сказал Сойер. – Постучал. Никто не ответил. Я ручку повернул, вошёл. И увидел… Попятился, закрыл дверь обратно и поспешил доложить.

– Правильно, – одобрил действия Сойера хранитель. Затем отпер дверь, касаясь ручки рукою в перчатке, и вошёл вовнутрь, оставляя Фомина на пороге. Что они, про отпечатки пальцев не слышали?

Откуда. Они ж Овалова не читали.

Кабинка доктора Гэрарда была едва в четвертушку посольской. Шаг вправо, шаг влево – переборка, прыжок на месте – потолок. На узкой, видимо, откидной койке лежал доктор Гэрард.

Доктор действительно потерял голову. Совсем потерял. Во всяком случае, ни на полу, ни на столике, ни под койкой хранитель Туглон её не нашёл. Перемазанный кровью, он вышел из каюты, держась немного в стороне, чтобы не перепачкать кровью остальных и. извинившись, оставил их. Принять душ, переодеться, а заодно захватить и походный бювар.

Управился хранитель быстро, за четверть склянки. Пришёл если не посвежевший, то чистый, разложил на столике пергамент и записал события, диктуя сам себе вслух, чтобы слышали и остальные. Фразы чёткие, ёмкие. Видно, привычен.

Фомин засвидетельствовал написанное. Внезапно заикающийся магистр Хаммель тоже. Паладин Ортенборг подписал свиток последним. Слуге и стюарду подписывать не предлагали. Зачем, когда есть люди благородные? Подпись посла стоит ста.

Туглон аккуратно сложил свиток в цисту.

– Теперь позвольте вас спросить, не слышал ли кто чего-нибудь необычного.

Теперь начинать пришлось Гар-Ра и Сойеру, но они не слышали ничего. Равно как и магистр Хаммель, паладин Ортенборг и добровольно согласившийся помочь хранителю его превосходительство доблестный рыцарь Кор-Фо-Мин.

– Я, скажу откровенно, тоже ничего не слышал. Да и не мог слышать, – каравелла сделана добротно, – сказал хранитель. – Спрашивал больше для порядка.

Против порядка никто не возражал. Каждый должен делась своё дело. Стюард – кормить и поить, слуга – убирать, командир – летать.

– Кстати, а… А командир и штурман? – решил осведомиться Фомин. Раз уж он не прибег к дипломатическому иммунитету и согласился на сотрудничество со следствием (а что хранитель Туглон проводил следствие, не было никакого сомнения), есть смысл сотрудничать активно. – Не следует ли спросить их?

– Разумеется, ваше превосходительство, разумеется. Правда, КУПе не сообщается с остальной частью каравеллы, но отчего ж и не расспросить, вдруг…

– Не сообщается?

– Да. Теоретически, конечно, можно проникнуть в КУПе и выйти из него, но это сопровождается явлениями, которые оставляют следы, а я их не заметил. Но вы правы, вы правы, спросим…

– Но сначала потрапезничаем, – предложение паладина Ортенборга граничило с приказанием.

Фомин ел из чувства долга. Мало ли что случится в дальнейшем, а рыцарь должен быть сильным. Паладин Ортенборг придерживался того же мнения. Магистр Хаммель едва притронулся к еде, но выпил три рюмки аквавита. Посольские рюмки, крохотные, так что вышло – пустяк. Хранитель Туглон ограничился бокалом минеральной воды.

После трапезы Туглон никуда не ушёл. Откинул панельку в переборке, достал трубку и на глазах у всех (Гар-Ра и Сойер в число «всех» не входили, обслуге работать положено, а не бездельничать) связался с КУПе.

Слышно было хорошо, видно, командир с той стороны переговорной трубки кричал столь же громко, как и хранитель Туглон с этой.

Слышали все. Экипаж из пределов КУПе не выходил, никаких летающих объектов поблизости от каравеллы не наблюдал, плавание продолжается штатно.

– Вот, – сказал хранитель Туглон, возвратив переговорник в нишу и закрыв панельку. – Экипаж тоже ничего не знает.

– Но такого не может быть, – ободрённый аквавитом, магистр Хаммель увидел несуразицу. – Кто-то ведь должен был убить доктора Гэрарда!

– Вы правы, почтенный магистр, – невесело улыбнулся хранитель Туглон.

– Значит, кто-то из находящихся на каравелле говорит неправду.

– Точнее не скажешь, почтенный магистр.

– И… И значит, среди нас – убийца!

– Я тоже начал склоняться к этой мысли, магистр, – хранитель Туглон, пожалуй, был рад, что магистр Хаммель первым высказал вслух то, что думал каждый.

– Но – кто? – магистр оглядел присутствующих.

Все невольно сделали то же. Да, выбор небогатый. Каждый, кроме убийцы, исключает себя, и кто остаётся? Фомин прикинул.

– Никак нельзя исключать и Гар-Ра, и Сойера, и даже командира и штурмана, – слова хранителя Туглона разрядили обстановку.

– Конечно, конечно, – после короткого раздумья согласился с хранителем паладин Ортенборг.

– Иначе и быть не может, – от радости магистр Хаммель потянулся к графину аквавита, предусмотрительного оставленного Гар-Ра перед уходом. Паладин нахмурил брови, но чуть-чуть. Легкое недовольство, но Хаммель руку тут же отдернул. – Пожалуй, мне пока достаточно, – чувство собственного достоинства магистра уместилось в коротенькое «пока».

– Ваше превосходительство, а каково ваше мнение – хранитель Туглон не спрашивал Фомина, а – советовался.

– Мнение? Возможно, прежде чем отвечать на вопрос «кто», следует задать другой – «почему»? Почему доктор Гэрард был убит? Но я слишком поверхностно знаком с доктором Гэрардом, чтобы задавать подобный вопрос.

– Почему… – медленно проговорил хранитель, словно пробуя слово на вкус. – Почему…

– Я всегда относился к доктору Гэрарду с уважением, – магистр Хаммель отёр платком пот со лба. А тут вовсе и не жарко. – Достойный человек, большой учёный, знаток во многих областях… – он смешался, заметив насмешливый взгляд Фомина.

– А я её выбросил в окошко, – тихонько сказал Фомин.

– Простите, что? Что выбросили? – магистр Хаммель растерялся. Неужели его подозревают?

– Косточку сливы. Ничего, друг Хаммель, это я вспомнил древнюю историю, – Фомин взял графин с аквавитом, налил и себе, и другу Крепости Кор. – Вам действительно не следует волноваться. Глоток-другой аквавита вас успокоят, да и меня тоже. Не каждый день убивают члена Миссии. Я думаю, что и Миссию на Луну снаряжают не каждый день.

– То есть вы хотите сказать, что убийство направлено не сколько против доктора Гэрарда, сколько против нашей Миссии? – хранитель Туглон схватывал не лету.

Ещё бы. Они тут все делают на лету – пьют, едят, спят. Ведь каравелла хоть и в плавании, а в полёте. Нет, скверный каламбур, четвёртого разряда.

– Примерно так, – согласился Фомин. – Вряд ли кто-то ненавидел или боялся доктора Гэрарда настолько, что решил убить его прямо во время плавания. И хлопотно, и неудобно, и круг подозреваемых слишком узок. Мог бы потерпеть до возвращения на Землю.

– Психика убийц отлична от психики обыкновенного человека, – Хаммель не мог поступиться истиной. – Возможно, убийца не боится разоблачения, возможно, он даже хочет, чтобы его разоблачили.

– Вот как? – хранителю Туглону слова магистра пришлись по душе. – Тогда пусть он нам поможет.

– Он и помогает – на свой манер. Иначе зачем убийце похищать голову доктора Гэрарда?

– Да, действительно…– протянул хранитель.

Кто голову спёр, тот доктора и укокошил. Фомин едва не сказал это вслух, лишь приобретенный с годами такт удержал от желания блеснуть начитанностью. Вместо цитирования авторов Межпотопья он, кашлянув, сказал:

– Хотелось бы знать, в какой мере смерть доктора Гэрарда влияет на Лунную Миссию Навь-Города.

Паладин думал недолго:

– Выполнение нашей миссии, безусловно осложнилось, – он сделал упор на слово «нашей», понимай, как знаешь: то ли обиделся на то, что Фомин отделил себя от миссии, то ли напротив, признателен за щепетильность. – Доктор Гэрард выдаю… был выдающимся специалистом. Тем не менее, потребуется нечто большее, нежели смерть одного из участников миссии, чтобы сорвать её.

– Например? – спросил Фомин.

– Я неудачно выразился, – поправился паладин. – Миссия будет безусловно выполнена, вот что я хотел сказать.

– А убийца, кем бы он ни оказался, будет изобличен, – добавил хранитель Туглон.

– Нисколько не сомневаюсь, – Фомин представил себе семидневное, нет, уже шестидневное плавание: всеобщая подозрительность, само- и взаимослежка плюс невозможность куда-нибудь уйти. Воистину герметическое убийство.

Но худшие опасения Фомина не сбылись – приказ безотлучно находиться в кают-компании не последовал. Вряд ли причина тому нежелание паладина Ортенборга обеспокоить себя и остальных участников плавания круглосуточным лицезрением друг друга. Скорее, он считает, что изловить убийцу будет проще, не меняя условий плавания. Или даже знает, кто убийца и хочет расправиться с ним частным образом, не вынося сора из каравллы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.