Олег Шепель
Божественная карусель

Физическое бессмертие на самом деле

На вечное заключение в ограниченном теле

Любую душу обрекает

И счастья бессмертный никогда не познает

Целитель
Рассказ

Игорь Водолеев обожал фантастику. Вернее, Игорь Владимирович Водолеев, потому что он был уже взрослым 40-летним человеком с небольшим брюшком и приличной залысиной, кандидатом наук, старшим научным сотрудником солидного академического института. Однако в душе это был ребенок, все время ищущий в этом мире и ждущий от него чего-то волшебного, необычного, доброго. Но поскольку Игорю ничего такого не встречалось ни в жизни, ни на работе, то он окунался в фантастическую литературу и там находил отдохновение. Жена и двое его сыновей снисходительно относились к этой слабости главы семьи. Как ни странно, но даже его дети, будучи еще школьниками, считали фантастические произведения несерьезными и даже неинтересными. Одним словом, единомышленников по страсти у Водолеева не было. Если не считать соседа по лестничной клетке Кирилла Николаевича Павленского, который не то чтобы разделял увлечение Игоря Владимировича, но всегда с неподдельным интересом слушал его пересказы прочитанных недавно произведений. Мало того, с удовольствием обсуждал содержание книжек, никогда, впрочем, не затрудняя себя их прочтением. Официально Кирилл Николаевич нигде не работал, но поскольку всему городу он был известен как хороший целитель, то в средствах никогда не нуждался. Жил один, хотя внешне был для женщин очень даже привлекателен. Смуглая кожа, темные волосы, стянутые на затылке косичкой, стройный торс и карие глаза, способные при необходимости излучать вожделение, делали его похожим на пылкого мексиканца. Говорят, что некоторые пациентки рассчитывались с ним телом, но Водолеев такими разговорами не интересовался. Бесплатно Павленский лечил только начальника местной налоговой службы, который за это, естественно, закрывал глаза на незарегистрированную деятельность целителя. Игорь Владимирович никогда не пользовался услугами Кирилла Николаевича, предпочитая традиционную медицину, тем не менее к его деятельности относился уважительно, полагая, что в ненаучной деятельности этого врачевателя есть и рациональное зерно – люди-то выздоравливали!

Однажды Водолеев накануне Нового года зашел к своему соседу узнать, где можно приобрести елочку недорогую, но попушистее. Павленский себе уже такую приобрел и вообще считался знатоком того, что, где, почем в городе. И, разумеется, Игорь не упустил случая рассказать Кириллу о космических приключениях, пережитых им вместе с героями недавно прочитанного научно-фантастического романа. Как всегда, они расположились на кухне за чашкой чая и Павленский, не перебивая, слушал эмоциональное повествование Игоря. Когда тот закончил, Кирилл вместо обычного высказывания своего мнения вдруг неожиданно спросил:

– А ты бы сам хотел полететь к другим планетам?

– Я? Да кто меня возьмет? – грустно улыбнулся Игорь.

– Спрашиваю вполне серьезно. Если у тебя будет возможность отправиться к другим планетам, полетишь?

– У тебя что, связи с космодромом?

– Нет, но такую возможность я тебе предоставить могу.

– Это как?

– Ты сможешь полететь один. Именно ты. Не твое физическое тело, оно останется здесь, а ты.

– Пока ничего не понимаю.

– Физическое тело останется здесь, а астральное… Слышал про такое?

– Да… Что-то нематериальное.

– Не совсем. Оно тоже материальное, просто пока недоступно для наблюдения официальной науке.

– Интересно… А еще какая наука бывает? Неофициальная?

– Оккультная. Но дело не в этом. Твое астральное тело вместе со всем интеллектом сможет полететь туда, куда его направит твое сознание.

– И это не опасно? – скорее иронизировал, чем спрашивал всерьез Игорь.

– Ты сможешь вернуть свое астральное тело в физическое, когда пожелаешь.

– Точно? – теперь уже вопрос задавался без усмешки.

– Мне это удается без труда, а тебя я первое время подстрахую.

– Хочешь сказать, что частенько летаешь по вселенной?

– Не то чтобы частенько, но бывает.

Воцарилась пауза, которая не заполнялась даже отхлебыванием чая.

– А почему не рассказывал об этом никогда раньше? – прервал молчание Игорь.

– Ты не был готов.

– Все это покруче всякой фантастики.

– Пожалуй… То, что тебя так впечатляет в книжках, действительно детский лепет по сравнению с тем, что сам увидишь.

– А кому еще ты говорил о своих полетах?

– Никому. И тебя прошу поступать так же.

– О’кей… Но почему?

– Потому что за распространение некоторых оккультных знаний можно понести суровое кармическое наказание.

– А за то, что ты в эти знания посвящаешь меня, тебе не попадет?

– Я тебе приоткрою лишь маленькую завесу, но тем не менее, если кому-то все-таки проболтаешься, то наказаны будем оба так, что мало не покажется. Подумай. Пока не поздно отказаться.

– Нет. Я согласен. Когда можно будет попробовать?

– Начать удобней всего сразу после православного Рождества.

– Договорились, – вставая из-за стола, сказал Игорь и добавил: – Мы еще до Рождества поговорим об этом поподробней, а сейчас пора домой. Засиделся я у тебя.

Новогодние и рождественские праздники пролетели, как всегда, незаметно. И вот в назначенный будний день и вечерний час Игорь лежал на диване в квартире Кирилла и внимательно слушал его последние наставления:

– Сегодня полетаешь только по квартире, повисишь под потолком, освоишься. На первый раз не проявляй никакой инициативы. Делай только то, что скажет мой голос. Пока поупражняемся не более пяти минут. Все, закрывай глаза.

Игорь послушно прикрыл веки. Сперва ничего не происходило. Темнота в глазах и тишина в ушах просто навевали на Водолеева, недавно пришедшего с работы, дрему. Переменилось все вдруг, сразу. Он увидел самого себя, лежащего на диване с закрытыми глазами, и Кирилла, стоящего рядом, делающего над телом Игоря какие-то пассы. Воспринимал все это Водолеев как бы сверху. Однако при попытке рассмотреть свой летающий астрал Игорь увидел только люстру и потолок. Никакого тела наверху не было. Он находился здесь, а тело было там, внизу. Ощущения дремоты как не бывало. Водолеев вспомнил, что описание аналогичного состояния давали некоторые из тех, кто пережил клиническую смерть. «Неужели я клинически мертв?» – подумалось ему. Однако нет. Лежавшее внизу тело дышало ро́вно, и розовые щеки источали здоровье. Захотелось спуститься, чтобы рассмотреть себя поближе, но раздался голос:

– К полу не снижайся, слетай вдоль потолка на кухню и сразу назад.

Вне всякого сомнения, это говорил Кирилл, но звучание голоса было необычным – жестким, властным, не допускающим возражения. При этом смотрел он теперь прямо на Игоря, не на тело, продолжающее лежать на диване и спокойно дышать, а именно в потолок, как будто что-то там видел. Водолеев, исполняя нехитрый приказ, умудрился все-таки несколько раз столкнуться со стенкой. Управлять своей мыслью оказалось не так-то просто. Тем не менее с заданием справился. На кухне бросилась в глаза бутылка вина, совершенно одиноко стоящая на абсолютно чистом, прибранном столе. Все остальное было как обычно, и Игорь, так же неловко, сталкиваясь со стенами, вернулся назад.

– Оставайся там же. Ничего больше не делай, – сразу же прозвучала команда Павленского. Он определенно видел Игоря.

Темнота и тишина вернулись так же неожиданно, как и исчезли.

– Можешь открыть глаза, – это был уже знакомый, земной голос соседа. Глазам Игоря открылась привычная холостяцкая обстановка однокомнатной квартиры Кирилла и он сам, улыбающийся и явно собой довольный.

– Ну, как путешествие?

Вокруг все было настолько буднично, что никак не верилось в реальность пережитого минуту назад.

– Слушай, Павленский, а ты меня не разыграл?

– То есть?

– Элементарно загипнотизировал и… все.

– Самое обычное недоверие, которое я, конечно же, предвидел. Ты ведь сегодня на кухню не заходил, сразу прошел в комнату, так?

– Так.

– Тем не менее сейчас можешь сказать, что там стоит на столе.

– Бутылка вина.

– Можешь пойти проверить.

Водолеев встал и прошел на кухню. Вне всякого сомнения, на столе стояла та самая бутылка, которую он видел сверху. На том самом месте…

Еще с неделю Игорь совершенствовался в управлении астральным телом, летая по однокомнатной квартире Павленского. Затем долго, но вполне успешно учился проходить и пролетать сквозь препятствия. Стены для него теперь были не помехой. Не выходя из комнаты соседа, Игорь мог без труда посмотреть, что творится в собственной квартире или в любой другой, и при этом оставаться совершенно невидимым для тех, кто в ней находится. Водолееву уже удавалось самому, без помощи Кирилла, выходить из своей «оболочки» – так пренебрежительно он теперь называл ранее трепетно оберегаемое тело – и возвращаться по своему усмотрению назад, он умел беспрепятственно пролетать сквозь все перекрытия своего дома, с первого этажа по девятый и обратно, проходить не только сквозь стены, но и мебельные стенки, ковры, гарнитуры и прочие предметы. Но покидать пределы здания Павленский все еще не разрешал.

За это время Водолеев основательно переменился. То есть он оставался, как и прежде, любящим мужем, заботливым отцом, собранным в работе исследователем, но все, кто с ним общался, стали замечать, что в манере поведения Игоря появилась какая-то особенная самоуверенность, от него стало веять надменно-снисходительным превосходством, для которого вроде бы не было никаких оснований. Игорь Владимирович перестал навязывать окружающим свои впечатления о прочитанных ранее произведениях, но у всех при этом складывалось впечатление, будто их просто перестали считать этого достойными. Домашние же обратили внимание, что читать он перестал. Совсем. И не только фантастику, но и всякую беллетристику вообще. Впрочем, никто не паниковал. Все объяснялось естественным взрослением и сопутствующей ему солидностью, которые наконец-то – лучше поздно, чем никогда – все-таки наступили.

Между тем для Игоря наступил знаменательный день – Павленский дал добро на выход за пределы здания. Просторы Вселенной становились реально доступными. Утром за завтраком, днем на работе, вечером по дороге домой Водолеев думал только об этом. Но, зайдя после ужина к Кириллу и уже привычно расположившись на знакомом диване, испытал некоторое разочарование.

– Окажешься на улице, долетишь до конечной станции метро и сразу назад, – безапелляционным тоном заявил Кирилл.

– Почему?

– Все вопросы пото́м.

Игорь вздохнул, однако перечить не посмел… Вылетел он через окно, вернее сквозь стекло, легко, как муха в открытую форточку. Находясь на высоте четвертого этажа, Водолеев взглянул вниз. Нет, не страшно. Ездили машины, сновали по своим делам люди. Стояла весна. Дни уже не торопились уступать свое место темноте, и Игорь просто наслаждался возможностью любоваться пробуждающейся природой. Он взглянул вверх. Синь вечернего неба, подкрашенная пурпуром заходящего солнца, теперь была для Водолеева досягаема, к ней можно было стремиться. Еще с детских лет он так отчаянно мечтал летать подобно птице! И теперь летел! Игорь осторожно опустился к са́мому асфальту и, поравнявшись с пешеходами, резко взмыл вверх и вперед. Промелькнул знакомый четвертый этаж, шестой, девятый… Вот уже крыши зданий далеко внизу. Участки недавно вылезшей городской травы отсюда казались зелеными заплатками на сером материале. «Я лечу, я в полете!» – пела душа Водолеева. И вдруг:

– Назад! Я же сказал, к станции метро! – приказ Павленского подействовал как отрезвляющий холодный душ.

– Тоже мне, Икар нашелся, – голос раздавался так близко, что Игорю захотелось выкрикнуть: «Ты здесь?» Но издавать звук было нечем, поэтому оставалось только молча подчиниться…

По возвращении в родную «оболочку» Игорь, хотя испытывал полный восторг от совершенного полета, стал демонстрировать Павленскому ребяческое нетерпение:

– Ради чего ты меня тормозишь? Такими темпами… Наверное, только через год ты разрешишь вылететь за́ город, через десять позволишь сделать первый гагаринский виток вокруг Земли… – пылил он, заняв свое обычное место на кухне. Кирилл сперва расхохотался, но тут же, посерьезнев, ответил:

– Да лети куда хочешь! Только вначале рассчитайся, – и Водолеев почувствовал, что игры закончились. Он с детства не любил те минуты, когда истекало время баловства и надо было приступать к урокам или другим серьезным делам. Вот и сейчас у Игоря неприятно засосало под ложечкой:

– Сколько я тебе должен?

Кирилл дружелюбно улыбнулся и положил свою руку Водолееву на плечо:

– Расслабься. Пока нисколько. Но за умение покидать земную атмосферу и после этого возвращаться в бренную плоть необходимо внести разовую плату.

Игорь настороженно молчал.

– Почему не спрашиваешь какую?

– Жду, когда сам скажешь.

– Необходимо завещание.

– Чего?

– За-ве-ща-ни-е, – повторил по слогам Павленский.

– У меня же ничего нет. Мне завещать-то нечего.

– Достаточно того банковского счета, что оформлен на твое имя.

– Ты и про него знаешь?.. Даже жене о нем неизвестно… Это детям на покупку квартир. Они взрослеют быстро. Я не хочу, чтобы они в молодости маялись без жилья, как мы.

– Да ты не оправдывайся. Никто тебя не принуждает. Дело твое. Можешь ничего не завещать. Но тогда за пределы атмосферы не вырвешься.

На этот раз повисшее молчание Павленский прерывать не стал. Заговорил Игорь:

– Я напишу завещание, а ты меня прикончишь.

– При такой степени недоверия нам, наверное, нет смысла продолжать знакомство?

– Извини… я не хотел… обидеть… Мне надо подумать.

– Разумеется. Но не воспринимай все так драматично. Ты напишешь завещание, о котором, может быть, никто никогда ничего не узнает. Будешь летать себе в межзвездном пространстве. Если захочешь – сможешь публиковать все увиденное в форме научных гипотез, предположений. Дети твои вырастут, купишь им квартиры. После этого, может быть, закроешь свой пустой счет и твое завещание так и останется невостребованным.

– Но тогда зачем оно тебе?

– Это просто обязательный оккультный ритуал. Знания определенного уровня предоставлять даром нельзя. А брать с тебя конкретную наличку я не хочу.

– Мне надо подумать, – встал из-за стола Игорь. – Извини.

– Я понимаю.

Заклинание «надо подумать» было скорее формальностью, чем реальной потребностью. На самом деле Водолеев понял, что попался на крючок. Ему дали ощутить только глоток настоящей свободы, и теперь Игорь понимал, что ради получения независимости от земного притяжения в полном объеме он отдаст все. Но сомнения все-таки оставались. Слишком часто Водолееву приходилось сталкиваться в этой жизни с людским коварством.

На следующее утро, придя на работу, Игорь отпросился в библиотеку и действительно отправился туда с тем, чтобы собраться с мыслями и принять окончательное решение. Имея давнюю привычку рационально анализировать всякую возникающую проблему, Водолеев и на этот раз сформулировал и записал вопрос: «Что вызывает у меня сомнения в предложении оставить завещание Павленскому?» И тут же приписал ответ: «Возможность обмана», в скобках добавил: «(маловероятно)». Далее опять последовали вопрос и ответ: «В чем может состоять обман? В убийстве! С целью овладения банковским счетом (очень маловероятно)». Больше Игорь ничего не писал, так как в голову пришла простейшая до гениальности мысль: «Как только составлю и передам Павленскому завещание, так сразу же всю сумму со своего счета переведу на имя жены! И оккультный ритуал будет соблюден, и убивать меня смысла не будет». Своей жене Водолеев доверял абсолютно. Женились они по взаимной любви, и хотя сила чувств со временем угасла, супругам удалось сохранить по отношению друг к другу взаимное глубокое доверие. Кругленькую сумму на своем банковском вкладе Игорь скрывал от жены не потому, что хотел обмануть. Он мечтал однажды сделать сюрприз на удивление всем своим родным – в день свадьбы старшего сына подарить ему новую квартиру. При этом сумма, накопленная с премий, о которых дома никто не знал, была уже такова, что и младшему тоже хватило бы. Итак, секрет придется раскрыть раньше срока. Но стоит ли жалеть о потере тайны, которая стала уже достоянием соседа? Игорь успокоился и… после обеда был уже опять у Павленского.

– Ваше предложение, Кирилл Николаевич, принято, – заявил он с порога, – поехали к нотариусу прямо сейчас.

– Ты хорошо подумал? Что за спешка?

– Да хорошо, хорошо. Чего тянуть-то?

– Не терпится улететь подальше от Земли?

– Нет-нет. Сегодня мы дальше нотариуса не полетим. Новые парения над землей будут чуть попозже. Я тебе скажу когда. О’кей?

– О’кей.

– Собирайся. Поехали.

Уже возвращаясь от нотариуса, каждый из них держал в кармане свой экземпляр завещания и каждый из них в душе ликовал…

Весь вечер Водолеев с нетерпением ожидал с работы жену, чтобы раскрыть ей свою давнишнюю тайну, но вместо этого раздался телефонный звонок.

– Игорек, я у сестры. Она серьезно заболела, а ее муж, ты знаешь, в командировке. Только что здесь была скорая… В общем, я сегодня ночую у нее. Сочини сегодня ужин сам из того, что есть в холодильнике. Ладно?

– Ладно. А я как раз хотел сегодня с тобой переговорить…

– Что-нибудь случилось?

– Нет, но разговор не телефонный.

– Завтра поговорить – не будет поздно?

– Нет.

– Ну, пока.

Водолеев положил трубку.

– Мужики! – крикнул он детям, делающим уроки в соседней комнате. – Сегодня ночуем без мамы! – и поплелся к холодильнику.

Поздно ночью Водолеев, проснувшись, обнаружил себя стоящим возле своей кровати. «Чего это я лунатить стал?» – подумалось ему. Но взглянув на постель, увидел в ней самого себя. Ни ужаса, ни испуга он не испытал, так как картина была ему уже давно знакома, но мысли приняли другое направление: «Как это я выскочил во сне? Плохо еще контролирую процесс. Завтра надо будет сказать Павленскому». Игорь попытался войти в свое тело и… не смог. Вторая и третья попытки также не увенчались успехом. Смутная догадка осенила Игоря. Он приблизился к своему собственному лицу. Точно! Дыхания не было. Сердце не билось. Надо лететь к Кириллу! Но что такое? Игорю не удавалось преодолеть те стены, которые огораживали квартиру Кирилла. Все остальные перегородки и перекрытия он, как всегда, преодолевал легко, а в помещение Павленского проникнуть не мог никак. И вот тут наконец Водолеевым овладел настоящий ужас: «Обманул! Обманул! – выло где-то у него внутри. – Как же так? Все-таки обманул! А ведь христиане предупреждали – нельзя связываться с колдуном! Не послушал! Я ведь искал Истину. Я ведь ради Истины. Разве Истина не есть Бог? Обманул! Обманул! Обманул…».

Известие о скоропостижной кончине Водолеева удивило всех, кто его знал. Здоровый, жизнерадостный, преуспевающий человек и вдруг… Жена Игоря Владимировича была совершенно потеряна, и если бы не помощь его сослуживцев и соседей, особенно Кирилла Николаевича, то она бы, конечно, с проведением похорон не справилась. Павленский был настолько внимателен и предупредителен к вдове, что его почти ни о чем не надо было просить. Он всегда исполнял именно то, что требовалось, как раз тогда, когда было надо. По окончании поминок, уже при прощании с Павленским, вдова расплакалась у него на плече не только из-за обрушившегося на нее горя, но и от благодарности за неоценимую помощь, оказанную в такую страшную минуту.

* * *

Месяца через два в дверь Кирилла Николаевича раздался звонок и на пороге появился очень пожилой, но судя по одежде и позолоченной, изящной тросточке, достаточно состоятельный человек.

– Здравствуйте. Павленского Кирилла Николаевича можно увидеть?

– Здравствуйте. Это я. Проходите…

Пока незнакомец пробирался в комнату, Павленский бросил взгляд за кухонное окно. Ну, конечно! У подъезда стоял новенький «Мерседес» с терпеливо ожидающим водителем. Кирилл Николаевич прошел вслед за посетителем, жестом пригласил его занять кресло и сел напротив:

– Я слушаю.

– У вас, Кирилл Николаевич, репутация замечательного, порядочного целителя, – не представляясь, начал гость. Не дождавшись никакой реакции на лесть, продолжил: – Но я пришел по другому вопросу. В вашем последнем рекламном объявлении предлагаются услуги по реинкарнации. Вы бы не могли пояснить поподробнее?

– Поскольку вы сюда пришли… И даже без предварительного телефонного звонка. То скорее всего какие-то представления об этом у вас уже есть…

– Хотелось бы из ваших уст.

– Охотно. В нашей стране растет число суицидов – самоубийств людей, доведенных до отчаяния житейской или какой-нибудь моральной ситуацией. Между тем этот поступок – тягчайший грех, и несчастные, совершающие его, обрекают себя на новые страдания уже в другом мире. Я, в отличие от называющих себя специалистами психологов, психотерапевтов, психиатров, не обманываю людей обещаниями решить их внутренние или материальные проблемы, но предоставляю возможность покинуть это тело, воплотившись в новорожденном, и, таким образом, избежать суицида с вытекающими из него последствиями. Для окружающих пациент умирает, а фактически рождается вновь. В другой семье, в другом месте.

– И какова цена такой услуги? – гость был явно и сильно заинтересован.

– Необходимо составить завещание…

Разговор только начинался. А на улице господствовала, пожалуй, лучшая пора года – начало лета, когда уже позади зимние холода и метели, весенние слякоть и грязь, а впереди теплые длинные солнечные дни, наполненные запахом зеленых трав, прохладою рек, отдыхом и радостью бытия.

Никак не верилось, что кому-то это все так надоело.

Божественная карусель
Повесть

Трансляция выступления велась из зала для торжественных государственных церемоний по телевизионным каналам всего мира. Это была кульминация еще одной, теперь уже заключительной, инаугурации Олега Константиновича Шевро́нского на должность Президента еще одной, теперь уже заключительной страны. Стремительной походкой стосемидесятипятилетний молодой человек, на вид лет тридцати пяти, стоявший в окружении приближенных, священнослужителей, журналистов, взошел к микрофонам по белоснежной лестнице и уже знакомым для всех жителей Земли голосом стал произносить текст очередной присяги: «Сегодня, в год 2135-й от Рождества Христова, принимая на себя обязанности Президента страны, клянусь отдавать все свои силы ее процветанию, сохранению суверенитета и независимости. Вместе с тем свидетельствую, что, поскольку в настоящий момент являюсь Президентом всех остальных стран мира, то сегодняшняя инаугурация ставит точку в длительном и кровопролитном движении человечества к Единству…».

Формально все государства на Земле оставались суверенными, независимыми территориями, имеющими право избирать своего Главу или Премьер-министра всеобщим, прямым, тайным голосованием. Но поскольку практическим результатом этих голосований было избрание одного и того же человека, то все понимали, что проводимое мероприятие фактически завершало политическое объединение Человечества.

1

За окном лаборатории молекулярной генетики дождевыми облаками проплывал унылый осенний вечер 2030 года, своей будничностью чудесно маскировавший ослепительную яркость произошедшего события, о котором, по мнению семидесятилетнего заведующего университетской лабораторией Шевронского, пока никому не следовало знать, – в руках Олега Константиновича оказалось «Средство Макропулоса». Разумеется, не то, что описал в своей фантастической сказке Карел Чапек, но с тем самым свойством эликсира жизни, дарующим физическое бессмертие. В этот поздний час в помещении находились только двое: сам Шевронский и его знакомый, ровесник – Алексей Андреевич Зу́бров, который отнюдь не являлся сотрудником Института, но частенько приходил в лабораторию по просьбе Олега Константиновича в часы, когда все здание уже почти полностью пустело.

Взглянув на только что распечатанные принтером результаты последних экспериментов, свидетельствующие лишь о возможном, почти незначительном омоложении подопытных обезьян, Шевронский сразу поверил в увиденное и бросился к напарнику:

– Алексей! Они молодеют! Наши обезьянки молодеют! Теперь в моих руках «Средство Макропулоса», – с видом победителя уселся в кресло и продолжал как бы сам с собой: – Наивный Чапек! Он полагал, что кто-то отречется от возможности продления жизни во имя абстрактно-мифических интересов всего Человечества. В реальной жизни вряд ли кто станет отказываться от личного бессмертия. Ты знаешь, Алексей Андреевич, – вновь обратился Шевронский к собеседнику, – теперь передо мной очень непростая задача – оформить патент.

– Не понял. У тебя этих патентов почти сотня. В чем проблема?

– Проблема в том, что единственным автором и владельцем патента должно быть только одно физическое лицо – твой покорный слуга, Олег Константинович Шевронский. Понимаешь? Не университет как юридическое лицо, не сотрудники лаборатории как… Ну, ты понял. Только я. Это очень важно. В противном случае моим результатом воспользуются другие: федеральные, коммерческие, а скорее всего, в конечном счете, мафиозные структуры, словом, те, у кого в стране реальная власть. Но я не таков – результаты моей работы сейчас в моих руках и я не собираюсь делиться ими ни с кем! – встал и заходил по лаборатории. – Теперь необходимо умудриться «застолбить» приоритет, опубликовав полученные результаты, и в то же время никому не дать существенных сведений о конкретном способе их достижения. Открыть свой частный институт, в который перевести весь состав своей лаборатории, возглавляемой мною… – Шевронский на секунду задумался и тут же сам удивился результату своих раздумий, – почти 10 лет! Цену на свое средство, сулящее физическое бессмертие, установлю сперва такую, что приобрести его смогут только олигархи. А потом… Потом посмотрим. Но первым человеком, на котором будет поставлен эксперимент по омоложению организма, буду, конечно, я сам – Олег Константинович Шевронский. У меня предчувствие, что все получится, – остановился и пристально посмотрел на Зуброва. – Ведь ты мне поможешь?

– Но ведь я не сотрудник лаборатории и даже не работник Института.

– А что, хочешь им стать?

– Нет.

– Скажи, Алексей Андреевич Зубров, посмотри мне в глаза и скажи – ты мне поможешь?

– Помогу, – не только услышал, но и увидел в глазах Алексея Шевронский.

Внешность Зуброва, особенно его крупные черные, чуть навыкате глаза, свидетельствовала о незаурядной духовной мощи этого человека. Почти у всякого, проходящего мимо него на улице, возникало искушение оглянуться, чтобы еще раз увидеть невысокую сухую фигуру, от которой исходило что-то мистическое. Сам Алексей Зубров называл себя «ведун», то есть ведьма мужского пола. Но при этом подчеркивал, что происходит это название от слова «ведать», означающего «знать». Больше, чем другие. Он действительно знал. О любом человеке Алексей Зубров мог точно рассказать, что с ним было и, в общих чертах, что будет. Мог поставить диагноз болеющему и вылечить его. Мог и наоборот, сделать здорового больным. Причем за деньги практиковал и то и другое. Зло творил по отношению к тем, кто действительно, по его мнению, заслуживал наказания. На возражения Шевронского, что наказание – это прерогатива Господа и любое зло возвращается к творящему его, говорил, что знает защиту от кармического наказания. Однажды Олег Константинович узнал, что Зубров, получив от кого-то очень дорогой заказ, умертвил достаточно известного негодяя. Шевронский решил порвать всякие отношения со своим подозрительным знакомым, о чем и заявил ему в самой нелицеприятной форме. Но в ответ услышал спокойное разъяснение о том, что этот человек не убит, а реинкарнирован, что в ближайшее время его душа вновь появится на этом свете в теле какого-нибудь новорожденного, что общество теперь избавлено от очередного источника зла, что сам реинкарнированный теперь имеет возможность скорректировать свою судьбу… Шевронский поверил. Не поверить этим глазам было невозможно. И когда Олег Константинович вдруг очень тяжело заболел, то даже просил Зуброва: «Реинкарнируй меня, силы терпеть уже иссякли», но в ответ услышал: «Нет! Ты мне еще нужен будешь здесь. Я лучше помогу тебе вылечиться». И с тех пор при всякой житейской или творческой проблеме, возникающей у Шевронского, Алексей Зубров всегда оказывал ему свою поддержку. Вот и сейчас, прося Зуброва о помощи, Олег Константинович знал – отказа не будет.

Домой Шевронский возвращался на метро. Своей машины не было, да он никогда и не стремился к ее приобретению. Такая покупка требовала определенной сосредоточенности на житейских проблемах, а вот этого Олег Константинович очень не любил. Еще со школьных лет он был уверен, что за его интеллектуальные способности самое справедливое в мире Советское государство обеспечит его всем необходимым, предоставив все возможности для работы во благо Родины, и считал ниже своего достоинства суету по поводу своего собственного хлеба насущного. Даже когда коммунистический режим рухнул, он продолжал наивно верить, что его, такого замечательного, закончившего университет с отличием, защитившего в аспирантуре досрочно кандидатскую диссертацию, непременно кто-то оценит, всем обеспечит и даст возможность заниматься достойной работой. Увы, на самом деле вокруг происходило нечто сперва совсем непонятное. Серьезные должности, интересная высокооплачиваемая работа доставались бывшим троечникам, известным в студенчестве стукачам, а то и откровенным разгильдяям.

Университетские пятерки, ученая степень и даже безупречность выполняемой на службе работы никого из работодателей не интересовали. Не срабатывала даже его обаятельная внешность – безукоризненно благородные черты лица брюнета с карими глазами, длинными, чуть загнутыми вверх ресницами и привлекательной улыбкой, которой он раньше с таким удовольствием злоупотреблял не только со студентками, но и с молодыми преподавательницами, без труда получая у них зачет или желанную пятерку.

В поисках справедливого начальника Шевронский все ниже опускался в своем социальном положении, пока наконец не понял простейшую истину – чтобы преуспевать в этом мире, важно обладать не столько умом, сколько энергией, но самое главное – владеть искусством ладить с власть имущими, какими бы непривлекательными лично для тебя они ни были. А вот этому-то искусству нигде и не обучали – ни в школе, ни в вузе, ни в аспирантуре. Отличные оценки, полученные за время учебы, и вообще интеллект, даже в сочетании с внешней привлекательностью, не имели в окружающей его жизни никакой цены. Осознав эту банальную истину, он однажды смог занять должность заведующего лабораторией и вот уже на протяжении 10 лет удерживать ее за собой.

Глядя теперь на открывающиеся и закрывающиеся двери вагона метро, Шевронский размышлял: «Интересно, а почему бы и мне теперь не приобрести свой автомобиль?» Но размышлял без напряжения, без зависти к тем, у кого он был, а скорее развлекаясь, потому что бодрствовать и при этом ни о чем не думать Шевронский не умел. «Если с гаражом и водителем, то почему нет?» Добравшись на лифте до своего этажа, Олег Константинович, как обычно, нажал кнопку звонка.

– Кто там? – донесся из-за двери знакомый голос жены, немолодой, но энергичной, аристократично выглядевшей женщины. Дети и внуки этой стареющей пары разъехались по разным городам, но, оставшись вдвоем в большой квартире, они чувствовали себя вполне самодостаточными.

– Анастасия Николаевна, это ваш верный муж, трепетно ждущий своей участи – впустят ли его в дом.

– Верные мужья по окончании рабочего дня, – улыбаясь, открывала дверь Анастасия Николаевна, – бегом торопятся домой, а не засиживаются со своими пробирками, как с любовницами, до полуночи.

– Родная моя, поверь, сегодня они этого стоили, – снимая плащ и чмокая в щеку свою белокурую супругу, возбужденно тараторил Олег Константинович, – мы без пяти минут у цели.

– Неужели ты действительно веришь, что с помощью каких-то препаратов можно разрушить границы продолжительности жизни, установленные самим Господом Богом? – спрашивала Анастасия Николаевна, уже накрывая кухонный стол.

– Что значит – установленные Богом? – мо́я руки в ванной, возмущался Шевронский. – В Средние века эти границы, между прочим, составляли всего лишь около 30 лет, а ранее и того меньше. И именно развитие медицины раздвинуло этот период до 80 лет и более, – уже садясь за стол, продолжал: – Извини, но я верую в справедливость могущества Создателя не менее твоего. И раз уж Он давал ранее возможность продлевать время пребывания на земле, значит, не откажет и сейчас. Не знаю, кто тот избранник, что принесет людям физическое бессмертие, – я или другой ненормальный, но в том, что он уже на земле живет, – не сомневаюсь ничуть. Ты пойми, – Шевронского уже понесло, и его не мог остановить даже запах только что поставленного дымящегося ужина, – в основе старения организма лежит старение клетки. А клетка стареет в процессе деления, из-за укорачивания ДНК – дезоксирибонуклеиновой кислоты. Восстановить длину ДНК – все равно что омолодить клетку, а значит, и весь организм. И фермент, способный эту длину восстанавливать, уже найден – теломераза. Отдельные делящиеся человеческие клетки уже научились омолаживать! Конечно, не все они делятся и не все стареют по такому механизму… – здесь Шевронский споткнулся. – Ты знаешь, из чистого суеверия не хочу делиться с тобой своими последними успехами… Но я уверен – мы на правильном пути!

– Вот, наверное, за эту страстную веру, которую лично сама не разделяю, я тебя и люблю… Ты будешь есть или нет?

Но, уже заведенный, Олег Константинович не унимался:

– Восстанавливая длину ДНК, мы омолаживаем клетку, омолаживая клетку, мы омолаживаем весь организм – вот и все!

– Если все это не угодно Богу – у вас ничего не получится! – продолжала возражать Анастасия.

– Я согласен, – горячился Шевронский, – но убежден, что делаю угодное Ему дело. Он всякий раз дарует возможность продлить жизнь человека ровно настолько, насколько достойным становится человек предоставления нового срока: искупить вину, расширить кругозор, углубить знания, постичь любовь… Сейчас все должно получиться. Человек начинает по-настоящему тянуться к духовности только на склоне лет. Обрати внимание: кто основные прихожане в наших церквях? Пожилые люди! И вот только к старости постигнув истинную радость жизни духовной на земле, они вынуждены эту землю покидать.… Все должно получиться! Люди достойны продления своих лет на земле.

– Так думаешь ты! Но таков ли замысел Божий? Ешь давай, уже все остыло.

Олег Константинович наконец принялся за еду. Анастасия Николаевна, влюбленно глядя на жующего супруга, рассуждала:

– Слушай, Шевронский, чего я в тебе такого нашла? Приличной зарплаты ты домой не приносишь, в перспективы твоих научных бредней я, извини, не верю, дети наши уже выросли и разъехались… Какой для меня в тебе смысл? А просто боготворю твою одержимость, так отличающую тебя от остальных – обычных, скучных, банальных мужиков, проводящих все свободное время за поиском выпивки либо запчастей к автомобилю или проворачивающих какие-то темные дела, о которых предпочитают, мерзко ухмыляясь, помалкивать. Ты просто один из тех чудаков не от мира сего, который вполне достоин моей любви. Вот и все.

На следующее утро, когда все сотрудники лаборатории Шевронского уже занимались своими делами, Олег Константинович, пребывая в эйфории, закрылся с Зубровым в своем тесненьком кабинетике и напропалую откровенничал, распахивал свою душу.

– А ведь ты знаешь, Алексей Андреевич, я же никогда не был по-настоящему глубоким мыслителем, способным ради маленькой жемчужины истины самоотверженно погружаться в бездны наук. Моя сила в другом. Плавая по поверхности, я способен интуитивно чувствовать, в каком месте безбрежного моря ныряния перспективны, а в каком нет. Я безошибочно определяю, какое из научных направлений даст быстрый и существенный результат, а какое является тупиковым. Еще будучи аспирантом, я чувствовал себя ловцом жемчуга, работающим на хозяина. Хозяином мог быть научный руководитель, заведующий кафедрой, какое-то министерство или ведомство, заказывающее исследование. В любом случае хозяин сам указывал, где нырять, иногда как нырять, но всегда добытый жемчуг забирал себе. Выстраданное исследователем изобретение или открытие использовалось по усмотрению заказчика, хозяина.

– Не драматизируй, – возразил Зубров, – между толковым хозяином и удачливым ловцом жемчуга всегда устанавливаются вполне партнерские отношения на взаимовыгодных условиях: ловцу важны положительные эмоции от самого процесса поиска и признательность за нахождение особенно крупных жемчужин. При соблюдении этих условий ему вполне достаточно предоставить возможность не думать о куске хлеба и мелочах быта, чтобы он, забыв об окружающем мире, нырял и нырял за жемчугом в угоду хозяйскому корыстолюбию. Сам же хозяин удовлетворяется окупаемостью затрат, понесенных на содержание ловца. Желательно с прибылью. Чем большей, тем лучше. Слава первооткрывателя хозяину ни к чему. А если хозяин – военное ведомство, так ему и прибыль не нужна. Была бы убойная сила в результате.

– Это все так, но меня подобные партнерские отношения не устраивали! К 25 годам, став обычным кандидатом наук, я жаждал получить все – и славу первооткрывателя, и дивиденды от использования открытия. Удел А. С. Попова, И. В. Курчатова, Р. Оппенгеймера, и прочих мыслителей, чьими разработками пользовались другие, – не для меня. Моему духу ближе Г. Марко́ни, Т. Эдисон, династия Нобелей. Эти деятели умели превращать свои изобретения в реальные, и притом фантастические по размерам состояния. Они мне ближе по духу… Но все-таки не ро́вня. Обладание открытием, к которому мы с тобой приблизились, даст власть над всем человечеством. Безграничную… А ведь было время, когда я уже потерял всякую надежду… Не имея никаких средств даже к существованию, не говоря уже о самостоятельных научных исследованиях, я устраивался в научные институты своего родного провинциального городка, сперва охотно брался за назначенные темы, но всякий раз спустя некоторое время эти темы оказывались либо бесперспективными, либо перспектива состояла в передаче результатов разработки хозяину. Работать для-ради зарплаты без пусть далекого, но величественного света в конце бесконечного тоннельного лабиринта мучительных поисков мне было неинтересно. Я бросал надоевшую и искал новую работу. Мой подход к жизни был до примитивности прост – либо ВСЕ, либо НИЧЕГО! Серединой я брезговал. Причем «все» – означало не меньше чем власть над человечеством (впрочем, для его же блага), а «ничего» – абсолютную личную нищету. Ну, почти абсолютную. А поскольку в реальной жизни я не получал ВСЕ, то вынужден был довольствоваться НИЧЕМ. Глупость? Да! Я понимал, что это мальчишество, но не отказывался от него, а напротив, лелеял в себе это качество, полагая, что оно является признаком особенности, незаурядности… Только на склоне лет смирился с мыслью, что моя судьба – обычная середина. Но и за эту середину пришлось побороться… Лишь к 60 годам добился должности заведующего лабораторией и права самому выбирать направление исследований. К этому времени генетический код человека уже был расшифрован, механизм старения и умирания клеток в общих чертах установлен. Я, как и многие, понимал, что человечество вплотную подошло к раскрытию тайны физического бессмертия…

– Но в отличие от многих ты понимал и другое! – перебил Зубров. – Ты знаешь, что для достижения этой цели усилий только материалистов-естествоиспытателей недостаточно. Ты понял, что определение «ненаучно» не всегда означает «неистинно», что у науки нет монополии на истину. А я тебе скажу больше – наука никогда не говорила и не скажет ничего такого, что было бы неизвестно мистикам. Физики, например, до сих пор гордятся своей теорией относительности, между тем как эта самая относительность давным-давно известна теософам и индусам под другим названием – «майа», что значит «иллюзия». Современные философы, неважно, материалисты или идеалисты, едва ли не крупнейшим достижением считают представление о диалектическом единстве противоположностей. Однако понимание неразрывности добра и зла сопутствовало человечеству с глубин веков, невидимых даже историкам. Для убедительности можно было бы привести тысячи других примеров, но сейчас это ни к чему. Тебе и самому известно, что одними манипуляциями с материальными носителями жизни, пусть даже это будут мельчайшие фрагменты молекул ДНК, – физического бессмертия индивида не достигнуть. Подобно тому как физику Альберту Эйнштейну в свое время понадобилась неоценимая помощь друга студенческих лет – математика Марселя Гроссмана, так и тебе, биохимику Олегу Шевронскому, сегодня нужна помощь мистика Алексея Андреевича Зу́брова – моя помощь. И ты ее уже отчасти получил. Благодаря моим оккультным воздействиям обезьянки помолодели. Но для того, чтобы омолодить человека, нам с тобой предстоит еще мно-о-ого поработать. Организовать свой институт – это только первый маленький шаг. Понял?

– Слушай, Зубров, а почему ты со своим оккультизмом не омолаживаешь организмы сам, без моего участия? Ты ведь это можешь…

– Увы! Не могу. Все мои оккультные движения и пассы, проделываемые с обезьянами, эффективны только в сочетании с твоими строгими биохимическими экспериментами. Без твоей кропотливой работы мои усилия бессмысленны. Так же, как и твоя деятельность бессмысленна без моей помощи. В чем суть моих воздействий на живые организмы, не спрашивай – не скажу. Но на очень долгий период времени мы с тобой – одно целое.

– Претендуешь на соавторство? – насторожился Шевронский.

– Об этом не беспокойся. На соавторство я не претендую. Более того, убедительно тебя прошу оставить мое участие в проделанной работе если не в тайне, то хотя бы в тени. О’кей?

– О’кей!

2

Академик Шевронский не любил празднований. Он воспринимал их как организованное безделье и время от времени участвовал в застольях, церемониях и прочих мероприятиях лишь с целью поддержания с кем-то хороших отношений, установления новых связей или решения каких-то иных деловых вопросов. Вот и сегодня, 7 июля 2060 года, Олег Константинович с гораздо бо́льшим удовольствием провел бы у реки, озера или на берегу моря. А вечером посидел бы над своей последней монографией… Однако именно в этот солнечный летний день ему необходимо участвовать в шумном праздновании тройного юбилея: 30-летия со дня основания возглавляемого Шевронским Института, 25-летия клинического омоложения первого человека, каковым являлся сам Олег Константинович, и, наконец, его собственного столетия. Шевронский не утруждал бы ни себя, ни бюджет своего знаменитого Института пышностью торжеств, если бы не одно «но». Олег Константинович только что стал кандидатом в Президенты Российской Федерации, и сегодняшнее празднование должно было послужить мощным стартом его избирательной кампании. Подъехав к своему Институту, академик недовольно поморщился. На стенах висели транспаранты: «Шевронскому уже 100 лет, а старости в помине нет!» и «Поздравляем весь коллектив с 30-летием основания Института и 25-летием первого клинического омоложения человека – Олега Константиновича Шевронского!» Оформление было явно не в его вкусе. Однако оставалось только вздыхать. Сам виноват. Заместитель по организационной работе поначалу пытался согласовывать какие-то вопросы, связанные с проведением праздника, но академик настолько не любил мелкую предпраздничную суету, что в конечном итоге поручил своему заму провести все мероприятие по своему усмотрению. Что тот и сделал. А о вкусах, как известно, не спорят. Поднявшись на второй этаж, в свой кабинет, Олег Константинович сразу же выглянул в окно и увидел несколько автобусов, подъезжающих к Институту с разных сторон. Все правильно. Согласно сценарию празднования, через несколько минут должна была начаться пресс-конференция. Журналисты всевозможных отечественных и зарубежных газет и телеканалов, стараясь быть пунктуальными, почти одновременно съезжались к зданию. Олег Константинович ничуть не волновался. С ироничной улыбкой он смотрел, как телеоператоры суетливо торопились сделать видеосъемку транспарантов на здании и побыстрее пройти в помещение, чтобы занять место поудобнее. Шевронский включил одно из подслушивающих устройств, которые позволяли ему контролировать разговоры не только в любом помещении Института, но и на значительной территории, прилегающей к нему. Сквозь общий гул можно было расслышать отдельные диалоги:

– Пресс-конференция обещает быть сенсационной.

– Да… Вообще, в этом тройном совпадении годовщин есть что-то мистическое.

– Пожалуй…

Шевронский отключил устройство и откинулся в кресле. Он не страдал манией преследования, не боялся за́говоров. Но секреты Института требовали основательных мер предосторожности, поэтому академик не жалел средств на развитие системы охраны вообще и на подслушивающие устройства в частности. Именно неве́дение всех о том, как Институт и клиника Шевронского добиваются своих результатов, давало Олегу Константиновичу власть над людьми. И это неве́дение надо было сохранять во что бы то ни стало…

Телефонный звонок вывел директора из задумчивости.

– Олег Константинович, это Зубров.

– Слушаю.

– С какой такой стати я должен сегодня вести пресс-конференцию?

– Не знаю. Так мой зам решил. Отменять я ничего не буду. Ты уже давно официальный сотрудник Института, так что поприличней причешись и надень галстук. Рубашка, надеюсь, свежая?

– У меня нет галстука.

– Возьми у кого-нибудь. Скажи, что я распорядился. Но чтобы через 10 минут был в Президиуме, причесанный и в галстуке. Все.

Когда в назначенное время академик вошел в конференц-зал, то увидел, что вся огромная площадь помещения уже была полностью набита журналистами, а в Президиуме, несколько взъерошенный, сидел Зубров. «Конечно, не для него такая работа, – подумал Шевронский. – Что ж, придется инициативу брать на себя». Олег Константинович прошел на свое место и, не присаживаясь, обратился к залу с известной всем обаятельнейшей улыбкой:

– Господа! Леди и джентльмены! Сегодня мы пригласили вас сюда не только для того, чтобы принять поздравления с 30-летием основания Института, 25-летием первого клинического омоложения человека и моим личным 100-летним юбилеем, но и официально поставить вас в известность о следующем: только что ваш покорный слуга, Олег Константинович Шевронский, первым зарегистрировался в Центральной избирательной комиссии как кандидат на должность Президента Российской Федерации, – в зале поднялся гул, переходящий в аплодисменты.

– Пожалуйста, вопросы, – наконец-то сориентировался Зубров.

– Газета «Дейли Велд». Господин Шевронский, вероятно, в этой ситуации празднование юбилеев превратится в колоссальное предвыборное шоу, призванное обеспечить вашу победу?

– Да, это так. Но победу обеспечит не шоу и даже не мой моложавый тридцатилетний внешний вид. Причина моего лидерства, конечно, в другом. Первыми пациентами клиники после моего успешного омоложения Институт принимал только богатейших людей мира и России. Российским толстосумам мы отдавали приоритет. Плата за проведение операции омоложения достигала половины состояния оперируемого. Но сейчас в очередь на омоложение стоят политики и журналисты, юристы и экономисты, предприниматели и священники, а также просто очень ловкие люди. Но разумеется, виднейшие и крупнейшие. Все они будут активно участвовать в избирательной кампании на моей стороне.

– Газета «Московский комсомолец». Вы хотите сказать, что газеты, телевидение, церковные проповеди – все будут призывать голосовать за академика Шевронского?

– Именно так, а кроме того, сайты Интернета и другие электронные средства связи.

– «Санди таймс». Господин Шевронский, каково отношение к вашей кандидатуре ныне действующего Президента России?

– Видите ли, он правит уже два срока подряд…

– И тоже хочет долго жить, – неожиданно перебил мужской голос из зала. – Весь государственный аппарат уже давно на команду Шевронского работает.

– Но участие госслужащих в избирательных кампаниях незаконно, – так же из зала возразил женский голос.

– А они в свободное от работы время, в качестве рядовых граждан, обеспокоенных за будущее России, – ехидно прокомментировал кто-то третий. В зале стал нарастать гул.

– Да уже давно все министерства работают на одного кандидата, – подливал кто-то масла в огонь.

Шевронский оставался иронично невозмутим. Зубров сперва несколько растерялся, но абсолютное спокойствие соседа помогло ему вновь приступить к исполнению обязанностей ведущего:

– Господа, господа, мы перешли к бурным дискуссиям. Между тем собрались для проведения пресс-конференции.

Гул постепенно затих.

– Газета «Дейли телеграф». Господин Шевронский, бессмысленность соперничества с вами даже для ваших недругов настолько очевидна, что вряд ли есть смысл выдвигаться кому-то еще, даже ради дополнительной возможности еще разок заявить о себе. Не считаете ли вы возможным проведение безальтернативных выборов?

– Нет! Не считаю. Россия – государство демократическое и выборы будут проходить обязательно на альтернативной основе.

– Да найдут они парочку послушных претендентов. Только кто их будет всерьез воспринимать? – опять прервал спокойствие голос из зала. Но теперь уже Зубров контролировал ситуацию:

– Я попросил бы всех присутствующих воздерживаться от эмоциональных выпадов и ограничиваться только вопросами к Олегу Константиновичу.

– Газета «Известия». Олег Константинович, внешне ваша жизнь воспринимается как цепь последовательных триумфов. Могли бы вы поделиться какими-то трудностями, оказавшимися скрытыми от глаз внешних наблюдателей?

Шевронский выдержал паузу:

– Да. Предвкушение победы на предстоящих выборах мне отравляет одно воспоминание. Об ошибке, совершенной еще двадцать пять лет назад, но последствия которой будут омрачать, видимо, всю мою последующую жизнь. Омолодить свою жену я не сумел. Когда меня после успешной операции везли из клиники домой, я всю дорогу по-юношески волновался – узнает или не узнает родная старушка? Узнала! Она ведь меня именно таким и полюбила! И, конечно, именно таким помнила. Анастасия Николаевна сама должна была ложиться в клинику на следующей неделе. Мы мечтали о том, как после ее операции отправимся отдыхать на какое-нибудь море, где будем только друг друга любить и бездельничать. Эйфория захлестнула меня и… Погубила Анастасию Николаевну. Она скончалась прямо на операционном столе. Не были учтены некоторые особенности женского организма человека для такого возраста. Все последующие операции проводились уже со знанием всех этих тонкостей и заканчивались более чем успешно. Но то были последующие… И проходили они без моего участия. Я уже не интересовался работой. Мои достижения потеряли тогда для меня всякий смысл. Впервые, ощущая себя молодым, я постиг страшное содержание красивого слова «депрессия». Основным предметом моих размышлений стал поиск способов ухода из жизни. Меня удержало тогда лишь религиозное убеждение о великой греховности самоубийц и отсутствии для них облегчения в том мире. Я боялся, что если уйду из жизни добровольно, то там мне все равно не разрешат встретиться с Анастасией. Расстройство психики было настолько глубоким, что сотрудники клиники стали подозревать – не является ли оно одним из побочных последствий операции. Однако все обошлось. Энергичные и профессиональные действия психиатров и психотерапевтов постепенно вернули меня к жизни. Да и отсутствие подобных последствий у других оперируемых однозначно свидетельствовало о другой причине моей болезни. Операция, сделанная мне, была тут ни при чем, – Шевронский не стал объяснять журналистам, что своим выздоровлением он обязан прежде всего своему заместителю по научной работе. Однажды утром тот вдруг вырос в кабинете заведующего лабораторией белкового синтеза и, бросив на стол какую-то папку, почти приказал: «Смотри». Ситуация была более чем нестандартной – обычно зам по науке вызывал для любой беседы к себе и разговаривал всегда очень деликатным тоном. Завлаб открыл папку, просмотрел, направил удивленный взгляд на вошедшего.

– Читай вслух, – опять потребовал зам по науке.

– Мои страданья – нестерпимы,
Видать, грехи – неисчислимы…
Ужель я столь жестоким был?
Не помню… значит, подзабыл!

К Тебе взываю, Всемогущий,
Избавь от му́ки в день грядущий!
Когда терпеть не хватит сил,
Мне станет мил покой могил!

Молю Тебя – меня прости,
К греху меня – не допусти…
Себя я выбора лишаю,
Тебе свою судьбу вверяю.

– Ну и что? – спросил хозяин кабинета.
– А ты продолжай.
– В душе враждуют два начала…
Победы каждое желает!
Душа от этих дрязг устала
И постепенно погибает.

Великий грех – с собой покончить,
Его свершаем все же мы,
И… хочет кто или не хочет,
Но побеждают силы тьмы!

Служитель Света все ж обязан
Стараться жить, хоть мир не мил!
Что ж, попытаюсь удержаться…
Вот только бы хватило сил!

– Как ты думаешь, что это? – теперь уже задал вопрос вошедший.

Завлаб пожал плечами:

– Стишки. Причем не в моем вкусе.

– Это написано шефом. Нашел в его бумагах, которые он мне передал на время своего отсутствия. Видимо, по рассеянности вложил туда и это.

– Надеюсь, ты не стуканешь ему о моем личном впечатлении? Вообще-то, очень хорошие стихи. Последнее можешь передать.

– Ты ничего не понял. Это депрессия. Причем уже достаточно глубокая.

– А ты что, психиатр?

– Не я. Моя жена… Депрессия – страшная болезнь, которую шеф, пока мог, выдавливал из себя вот так, – кивнул в сторону папки, – на бумагу. Сколько дней его уже нет на работе?

– Ты меня спрашиваешь?

– Почти две недели… Срочно едем к нему.

– Успокойся. Я уже сегодня говорил с ним по телефону.

– Ну и?

– Чувствуется, что человек болен, но… жив. Да ты сам можешь поговорить. Связать? – стал набирать номер.

– Не надо. Надо ехать. Причем срочно.

– Слушай, из-за фантазий твоей жены…

– Уважаемый завлаб! На этот раз я сказал не для обсуждения, а для исполнения. Немедленно в мою машину.

– Понял. Еду.

Уже подъезжая к роскошному особняку директора, зам по науке не выдержал:

– Если его состояние – неизбежное последствие проделанной ему операции, то перспективы нашего Института весьма призрачны…

– Не каркай…

Все двери здания оказались открытыми. Коллеги переглянулись. Зам по науке, поднимаясь с завлабом на верхний уровень особняка, удивленно заметил: «Нигде никакой прислуги». Наконец, вошли в комнату, где первой бросилась в глаза петля, привязанная к люстре. Под ней кресло. Рядом с креслом телефон. В кресле скрюченный, трясущийся, постанывающий человек, поджавший под себя ноги. Услышав шум входящих людей, человек медленно поднял голову. В неухоженной внешности с трудом узнавался Шевронский…

Но все это было давно позади. А сегодня преуспевающий академик продолжал давать пресс-конференцию.

– Газета «Таймс». Господин Шевронский, все понимают, что ваше могущество обеспечивается монополией на «Средство Макропулоса». Сколь значительна доля усилий и средств, уходящих на обеспечение секретности работы Института и клиники?

– Отвечу коротко – доля эта весьма и весьма значительна. У нас, конечно, есть свои секреты фирмы, которые мы тщательнейшим образом охраняем, – Зуброву на ухо шепотом: «Заканчивай».

– Господа, время, отведенное для пресс-конференции, подошло к концу. Благодарим всех за участие и внимание. Всего всем доброго, – решительно закончил Зубров, отрезая всякую возможность для кого бы то ни было задать еще хоть один вопрос.

Не успел Шевронский, уже поздно вечером, по окончании всех праздничных мероприятий, намеченных на этот день, зайти домой и раздеться, как пришлось брать трубку не прекращающего звонить телефона:

– Это Зубров.

– Да я понял. Так нагло трезвонить в это время можешь только ты.

– Телевизор не смотришь?

– Да я только зашел…

– Включай первый канал. Оппозиция все-таки показывает зубы… Включай – сам все увидишь.

Шевронский с помощью пульта включил телевизор, на экране которого ведущая и молодой интервьюируемый вели диалог. Слышался голос интервьюируемого:

– …пациенты не знают даже названия пилюль, которыми их потчуют, не говоря уже об уколах, системах, втираниях и прочих процедурах. Разговаривать в период избавления от старости можно было только с лечащим врачом, заранее предупрежденным, что каждое слово диалога фиксируется замаскированными диктофонами. Весь остальной персонал – медсестры, нянечки и даже администрация – исполняли свои обязанности молча и всегда неторопливо, словно таинственные фантомы, – улыбнулся. – Старания некоторых пациентов заигрывать в период омоложения с хорошенькими медсестричками, а они все подбираются только хорошенькими, всегда заканчивались провалом.

– Подобные вам выписавшиеся из клиники молодые Мафусаилы утверждают, что в период «лечения», назовем это так, находились под наркозом… – начала ведущая, но интервьюируемый понял ее с полуслова и перебил:

– Да, это так, я помню, как меня везли в операционную, анестезиолог делал наркоз, помню, как вывозили из операционной, но никаких швов или других следов воздействия хирургического скальпеля ни на своем теле, ни на теле других прооперированных я никогда не видел… И все-таки попытки что-то разведать кем-то иногда предпринимались. Говорят, бывали случаи, когда некоторые пациенты так и не выходили из клиники, мол, операция не удалась… Бывает. Но при этом исчезал и лечащий врач. Власть Президента Шевронскому и нужна прежде всего для возможности придать работе своего Института статус государственной тайны, а не довольствоваться уровнем секрета фирмы, как сейчас. И тогда все силовые структуры страны ему можно будет сосредоточить на охране этой самой тайной тайны. Или почти все. Уже сейчас Олег Константинович старается публиковать работы своего Института таким образом, чтобы сбить с толку всех тех, кто независимо от него пытается добиться аналогичного результата. А получив в распоряжение государственную власть, можно будет организовать такую мощную дезинформацию… Институт и клиника располагаются, а их персонал живет, в небольшом закрытом городке. Всякий поступающий на работу в клинику и Институт подписывает обязательство не покидать городка до конца своей жизни. Разумеется, такое ограничение свободы сопровождается вполне достойной материальной компенсацией, например, особняк с бассейном полагается даже для рядовой санитарки.

– Вы можете привести какие-то конкретные факты, имена? Кто исчезал? При каких обстоятельствах? Имена этих санитарок?

– …Н-н-нет, вы знаете, это сведения из… просто общих разговоров после выписки с такими же, как я, омолодившимися.

– Может быть, вы назовете имена тех, с кем вели эти общие разговоры?

– Ваши вопросы уже начинают походить на допрос. Конечно, я этих имен назвать не могу.

Ведущая продолжала задавать уже какие-то второстепенные вопросы о личной жизни интервьюируемого, когда Шевронский перезвонил Зуброву:

– Алексей! Ничего страшного. Это тот, что пытался торговаться со мной о цене операции, а я не уступил. Теперь мстит по-мелкому. Ничего конкретного он не знает. Завтра дашь официальное опровержение по этому же каналу в это же время, мол, грязная клевета, черная неблагодарность и все такое.

– Может, ты сам?

– Нет. Сам не полезу. Я должен смотреться выше всех этих дрязг. О’кей?

– О’кей, – послышался тяжелый вздох.

– Ну, пока!

3

Шевронский сидел в президентском кресле и смаковал воспоминания о вчерашней инаугурации, когда в дверях показался лысеющий человек лет 45, с трудом скрывающий волнение. Увидев его, Олег Константинович вспомнил, что сегодня он хотел непременно пообщаться с Зубровым. Тут же набрал его номер и сообщил:

– Алексей Андреевич, как только мой кабинет освободится от посетителя, зайди на минутку.

Вошедший покорно ожидал у двери. Это был Матвей Иванович Стрелков, мужчина невысокого роста, подтянутый, с глубоко посаженными глазами неопределенного цвета. Согласно анкетным данным был женат, имел двоих детей. Он никогда не задумывался о том, как обустроить Россию, не стремился иметь свое мнение или где-то быть первым. Скорее наоборот, проявлял склонность держаться в тени, но четко видел зависимость своего благополучия от преуспевания шефа. В то время как, по окончании юридического факультета университета, все его однокурсники принялись искать по душе работу, Стрелков стал выбирать подходящего начальника, перспективного и умеющего по достоинству оценить способность молодого выпускника преданно служить хозяину. И хотя карьера Матвея Ивановича не всегда складывалась гладко – иногда приходилось уходить от какого-нибудь зарвавшегося чиновника, проявляющего откровенную неблагодарность по отношению к верному слуге, или покидать патрона, утратившего всякую возможность дальнейшего роста, – в конце концов именно Стрелков, некогда весьма посредственно успевающий студент, поднялся по служебной лестнице быстрее и выше своих сверстников и к 40 годам уже занимал должность главы Администрации Президента Российской Федерации.

Дождавшись окончания телефонного разговора руководителя государства, Матвей Иванович официально-почтительно подал голос:

– Вызывали, господин Президент?

– Да, проходите, присаживайтесь, – ответил еще не привыкший к такому обращению Шевронский. Выждал, пока вошедший сядет, и продолжил: – Как вы думаете, по какому вопросу вас вызвали?

– Вероятно, по поводу пересмотра кадрового состава вашей Администрации? – Стрелков напрягся внутренне так, что скованность стала заметна со стороны. Шевронский улыбнулся:

– Это действительно один из первостепеннейших вопросов, но самое первое, о чем я вас попрошу как руководителя Администрации Президента, – подготовить проект моего указа о восстановлении аббревиатуры названия государства «РСФСР», но с новой расшифровкой – Российская Свободная Федеративная Суверенная Республика».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.