ВЛАДИМИР ЯЦКОВ

Шербурские зонтики для «Адмирала Сенявина»/ В. Б. Яцков – М.:XSPO, 2022.

ISBN 978-5-00180-624-0

Худощавый, невысокий паренёк из украинской глубинки, с малых лет закалённый в драках и, можно сказать, выросший на местной реке, после отчисления из МГУ за драку, волею судеб становится выдающимся спецназовцем ГРУ Тихоокеанского флота. Его отправляют со специальным заданием через Францию, куда прибыл с дружески визитом модернизированный для специальных операций артиллерийский крейсер. Его посещает делегация во главе с выдающимся деятелями французской культуры Мирей Матье и Джо Дассеном. На званом обеде, непонятно почему, Мирей выделяет из всех присутствующих нашего героя и дарит ему свою дамскую сумочку для будущей жены. Может быть эта сумочка, как некий оберег, и помогла ему выбраться из всех неимоверных и непредсказуемых испытаний в жизни…

© В. Б. Яцков, 2022 © ООО Вершины, 2022.

Содержание

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЧАСТЬ 1. ШЕРБУР

НАЧАЛО ДЛЯ ВМФ

ОКОНЧАНИЕ ДЛЯ ВМФ

СРЕДНЕСЛОВИЕ

ЧАСТЬ 2. НЬЮФАУЛЕНД

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ПОСЛЕПОСЛЕСЛОВИЕ

Ты, наш рассказчик славный,

повествуешь о делах морских со

со знаньем дела,

и сквозь строку срываются солёных

брызг свечения из бездны моря,

и Ты, как лоцман дивный,

прокладываешь путь на карте

воссияний звёздных, увидев огонёк

заветный РОДИНЫ своей.

Александр Неумывакин

ПРЕДИСЛОВИЕ

Уважаемый читатель! Я мог бы начать более почтительно: «Глубокоуважаемый читатель»! Но, думаю, что надо относиться к тебе хоть и с уважением, но все же без неэтичного по всей видимости подобострастия. В общем… Уважаемый Читатель! – вот так я считаю даже лучше: без подобострастия, но поднимая тебя хоть и на досягаемую, но довольно значительную высоту. Как говорят многие из многочисленных «акынов» нашей необъятной родины: «что вижу, то пою». По моему твердому убеждению писать о чем-то, не ведая хотя бы немного о сущности предмета, безнравственно. Я не был непосредственным участником Великой Отечественной войны и, хотя довольно много слышал о ней из рассказов отца, дяди, их боевых друзей, и пытался еще в детстве описывать это в своих школьных сочинениях, думаю, что лучше, чем сами участники этих событий никто о них не напишет, по крайней мере, не расскажет. И их, к сожалению, уже почти не осталось. Ну кто может лучше рассказать, например, чем очевидец, боевой эпизод партизанской войны на моей родимой Брянщине в 1942 году, когда бригада Михаила Федоровича Дуки выходила из окружения из Навлинского массива Брянских лесов под сплошным артиллерийским и танковым обстрелом немцев. Солнечный морозный день с туманной дымкой по ложбинам, бригадная разведка, нащупывающая по нескольким направлениям пути выхода из окружения, редкие разрывы в лесу – немцы били по площадям, и вдруг шальной осколок убивает командира разведроты – нелепая случайная смерть – молодой здоровый парень, только что бывший их командиром, попросту истекает кровью, сделать уже ничего нельзя – кровь громадным пятном растекается по снегу под его еще теплым, но уже остывающим телом. Через несколько минут разведчики натыкаются на лесной просеке на группу высокопоставленных немецких офицеров, по-идиотски беспечно идущих на лыжах наверное на регонсценировку, или может быть просто прогуляться. Вид их в белых полушубках, в портупеях с планшетами и биноклями, в белых маскировочных брюках, заправленных в теплые сапоги, вдетые в прекрасные горные лыжи вызывает дикую слепую ярость разведчиков – немцев просто закалывают ножами, кровь стекает с белых полушубков на белый снег и расплывается на нем тающими красными пятнами на фоне артиллерийской канонады. Конечно, это пересказано мною схематично и по-писательски наверное не слишком профессионально, но ведь это только маленький эпизод громадной мозаичной картины той Великой войны. Жаль, конечно, но, по-видимому, новый роман «Война и мир» о событиях этой войны уже, скорее всего, не появится. Как-то довольно давно я читал, что этот роман должен был написать автор «Тихого Дона», но не сложилось, ибо хотя «Дон течет к морю» – произведение значительное, но до «Войны и мира» не дотягивает. В то же время еще много свидетелей громадного исторического пласта – событий так называемой «холодной войны». И эта «холодная война» не превратилась в войну мировую «горячую» наверно в основном двум причинам: во-первых, в связи с изобретением ядерного оружия, сделавшим эту войну бессмысленной, и, во-вторых, в связи с возникновением на мировой арене двух сверхдержав, которые в результате капиталистически-социалистического соревнования и взаимного страха перед соперником не позволяли себе расслабиться в военной сфере перед лицом грозного врага. «Холодная война», как известно, началась со знаменательной «Фултонской речи» Черчилля в 1946 году.

И если мое поколение, которое я бы назвал поколением «детей Победы», могло что-то осмысленно понимать в окружающей действительности бытия в то время, когда Америка утратила ядерную монополию, то люди постарше нас, которые первые пять послевоенных лет жили в преддверии ядерного апокалипсиса, вспоминают его как очень тревожное. Я помню рассказы о нем нашего школьного учителя по военной подготовке, помню даже, как проснувшись однажды ночью и увидев в мокром оконном стекле радужные круги от уличного фонаря, принял их за далекую вспышку ядерного взрыва и бросился на пол под окном, ожидая звона выбитых стекол от ударной волны. И именно поколение «детей Победы» стало основными «солдатами» «холодной войны». Что бы там не говорили и как не пытались тогда и сейчас опошлить и очернить события тех лет, как бы не придумывали «стремление русского медведя захватить весь мир», были: Карибский кризис, арабо-израильские войны, война в Афганистане и, как говорили в городе моей юности Одессе, «еще посмотрим, кто в ней победил». По крайней мере, наши бывшие враги в Афганистане теперь не столь категоричны в своей ненависти к «шурави», а наших «кровных друзей», пардон, «америкосов» там лупят взращенные ими же талибы. И если СССР там немало построил, то США ни цента в Афганистан не вложили и не вложат прежде всего потому, что для «янки» это невыгодно, с афганцев нечего взять, кроме героина. Да и вообще в этой войне не было ни победителей, ни побежденных, и главный ее результат – то, что она не переросла в горячую, а такие возможности были и неоднократно. Вот об одном из эпизодов этой одной из самых длинных в истории войн, а она продлилась около 45-ти лет, я попытаюсь рассказать в своем повествовании. Пусть не ропщет читатель на хронологическую неточность: некоторые события как бы «спрессованы» по времени, некоторые растянуты, не нужно искать каких-то совпадений в событиях, датах, названиях кораблей и так далее. За основу изложенного мной принята история, рассказанная одним моим знакомым, бывшим боевым пловцом спецназа ГРУ Тихоокеанского флота; фигура эта во многом собирательная. Можно много говорить о генетической памяти, о голосе крови, влиянии кастовости как инстинктов воинов или торговцев на те или иные черты характера народа. Но по моему твердому убеждению поколение «детей Победы» в своей массе никогда не сдавалось перед лицом врага, даже когда он в чем – то и превосходил его, и поэтому никогда заранее не обрекало себя на поражение.

ЧАСТЬ 1. ШЕРБУР

Мелкие, искрящиеся в пологих лучах восходящего нормандского солнца волны вздыбились «Полным вперед!» гигантских винтов всего в нескольких метрах от пирса, когда казалось, что корма «Адмирала Сенявина» неминуемо навалится на причальную стенку военной гавани Шербура.

Крейсер лихо швартовался к незнакомому французскому берегу, словно в бухте Золотой Рог родного Владивостока. Встречающий отряд советских кораблей контр-адмирал Реми не шелохнулся, хотя внутри у него екнуло неприятное ощущение предстоящей встречи с сумасбродными русскими, которые даже пришвартоваться по-обычному и стать вдоль причальной стенки не хотят. Матросы швартовной команды, чуть рисуясь, одновременно метнули выброски прямо в руки принимавших концы французов, после чего она красножилетной змейкой потащила с вьюшек по палубе толстенные капроновые канаты, подавая их на берег, полетели в илистое дно французской гавани носовые якоря, взвизгнули шпили, набивая якорные цепи, и вот уже последним аккордом швартовки кормовые швартовные лебедки подтянули крейсер лагом к пирсу, натянув заведенные на береговые кнехты канаты почти без провиса в паре метров от причальной стенки.

Спустили кормовой трап с полотняным названием крейсера на поручнях. Заиграл «Встречный марш» французского оркестра – он репетировал его весь предыдущий вечер, надеясь удивить русских.

По спущенному трапу легко сбежал командующий походом контр-адмирал Михайлов. Торжественная встреча одной из приглашенных на юбилей французского военно-морского флота делегаций началась.

Главстаршина Александр Симушкин, которого в команде звали кратко: «Сима» – дальневосточная рыба из породы лососевых – а непосредственное командование после Ляошаня, бывшего Порт-Артура в шутку и полувсерьез – «китайцем», в церемонии встречи и торжественном построении не участвовал. По той причине, что не был приписан к кораблю и вообще никому на этом корабле не подчинялся, да к тому же в его «командировки» в белой парадной форме обычно не отправляют. Он сидел за парапетом кормовой спаренной зенитной установки и оттуда сверху, невидимый с берега, наблюдал за копошившимися на нем французами, высматривая особ противоположного пола, которых, по его мнению, там было маловато. Разочарованный тем, что они пришли «туда», где не «много женщин и вина», как в знаменитой морской песне про похождения то ли русских, то ли французских моряков то ли в Кейптаунском, то ли в Неапольском порту, в зависимости от того, кто поет эту песню, Сима в досаде покрутил штурвальчики, наводя спаренные стволы на нависшую по левому борту громаду французского авианосца «Клемансо».

На берег ему не светило. Вчера перед отбоем замкомандира по политчасти капитан II ранга Стеблов, лично обходя кубрики и вахтенных, зачитывал с командирами боевых частей списки тех счастливчиков, кто подлежит увольнению на берег, с кем из старших идет и монотонно с особистским придыханием бубнил про «честь советского матроса», про «руссо туристо облико морале», чем зашугал бедную матросню до предела. Сима повернулся, крутнувшись на стальном сидении, к корме крейсера, где началось построение групп моряков, которые должны были посетить с экскурсией легендарные гавань и город Шербур. Старшие групп придирчиво осматривали внешний вид матросов, проводили последний «предполетный» инструктаж, рядом с вахтенным, естественно, находился капитан II ранга Стеблов, дававший последние напутствия увольняемым. Первые группы уже начинали покидать крейсер, но еще раньше на берег выскочил корабельный пёс Орион, который сразу же начал обнюхивать и метить иноземную территорию. Взгляд Симы машинально задержался на высокой, несколько грузноватой фигуре знакомого офицера, внешний вид которого показался ему, Симе, комично-щеголеватым. Это был лейтенант медицинской службы Крайний, живший с ним в одной каюте. К увольнению на берег этот «бравый лейтенант» начал готовиться еще вчера. У него, конечно, была одна весьма существенная для данного мероприятия проблема. «Партизан» доктор Крайний, волею обстоятельств и кадровой политики Тихоокеанского флота призванный на двухнедельные сборы вдруг, из-за отсутствия самого попавшего под нож с аппендицитом штатного хирурга крейсера ушел в автономное плавание аж на три месяца. Док с вечера бегал по офицерам, умоляя «пожертвовать» ему белые брюки и китель, и, в конце концов, он выменял белую парадку у примерно схожего с ним по комплекции капитан-лейтенанта Штанько за два литра «шила», однако белые туфли подходящего размера так и не нашел. Он думал, что такая экипировка для него сойдет, но, увидев на утреннем построении выпученные на его черные ботинки при белой парадной форме глаза командира крейсера «капраз» Вольского, стыдливо ретировался, и теперь с вожделением смотрел на берег, где в белых штанах и белых ботинках щеголяли почти все французские военные. «Ну прямо как Рио-де-Жанейро», – подумал Крайний и в голове одессита, неведомым путем попавшего в Сахалинский порт Маока (по-нашему Холмск) с целью сбить деньжат на счастливое одесское будущее, начала складываться хитроумная комбинация. Как раздобыть белые французские туфли, пусть не как аксессуар костюма от Живанши, но хотя бы как добротный товар современных французских маркитантов, ему подсказал подзабытый уже опыт фарцовочных операций молодости. Тогда самым ходовым товаром для «чейнджа» считались обычные советские часы. Док подхватил под руку ст. фельдшера мичмана Первелова, своего зама по зубодерке, который увольнялся на берег в числе первых групп.

– Павел Александрович, голубчик, – ласково завел он: – у меня к тебе просьба. Ты не мог бы в качестве французского сувенира обменять ихние белые парусиновые туфли на мои часики?

– Дык как же я их пронесу – туда ни с чем, а оттуда..?

– Ну почему с туфлями, – засуетился док, – почему только с туфлями, – лихорадочно соображал он. Как же ему уговорить хоть и молодого, но ужасно хитрованного своего собрата по медсанчасти? Особо напирать на Первелова он не мог, так как был «партизан», то есть фактически был на сборах хоть и замещал штатного хирурга, к тому же он только что взял у зуботехника его НЗ – литр чистого медицинского спирта. Это, конечно, не то, что он позаимствовал взаимообразно в БЧ-1 – неизвестно какая жидкость, заливаемая в гирокомпас капитаном третьего ранга Месхиевым, но отдавать опять же чистый медицинский. Но чего не сделаешь ради того, чтобы как-нибудь, прогуливаясь по Воронцовскому скверу с симпатичной дамой, где-нибудь в тиши, подальше от неугомонных фанатов, обсуждающих проблемы футбольных лидеров команды «Черноморец», эдак небрежно бросить: «Вот как-то иду я по Шербуру», – и далее, в ответ на недоумевающий взгляд милого белокурого создания добавить: был такой фильм, помните мадмуазель, «Шербурские зонтики», там еще в главной роли Катрин Денев. …И тут Крайнего осенило.

– Александр Павлович, ты «Шербурские зонтики» видел? – спросил он ошарашенного зубодера.

– Причем здесь зонтики?

– Ну ты даешь, это ж самый знаменитый фильм про Шербур. Помнишь, как там дамочки симпатичные танцуют и при этом так ими красиво вращают?

– Чем вращают? Задницами, что ли?

– Фи, как грубо, мичман. Они вращают разноцветными зонтиками, мон шер. Короче, возьмешь пару шербурских зонтиков, нет, не пару – штук пять, нет, лучше семь – по цветам радуги, и чтобы обязательно в том магазинчике, где тот фильм снимали.

– Слушайте, док, неужели вы думаете, что на ваши, хоть и «командирские», я смогу выменять семь зонтиков, да еще и парусиновые туфли в придачу? – засомневался Первелов.

– Да че там, мичман, ты им про Марину Влади да про Высоцкого расскажи. «Мир, дружба, прекратить огонь!». Спой им, как он. Мы, мол, вообще братья. Да ты знаешь, что наши часы здесь круче швейцарских, – заливался док, его просто понесло как когда-то Остапа и он тарабанил, не останавливаясь, навивая свою одесскую «мульку».

– Ладно, если что, я еще свои поменяю, – прервал этот неиссякаемый поток красноречия мичман, тоже загоревшись идеей с сувенирными зонтиками. Ему надо было идти со своей группой в увольнение.

– Какой размер, – спросил он.

–Чего? – не понял Крайний. – А-аа, 49-й.

– Дак у них есть такие лапти? – засомневался зубодер.

– Что они, японцы, что ли? Найдешь! – сказал Крайний, по-ленински напутствуя своего «красного купца, посланца мира» с явным превалированием первой ипостаси, подталкивая мичмана к парадному трапу.

Сима понял, что его сокаютник что-то задумал или, точнее, «замутил», но его это особо не интересовало. Он думал о своем неизвестном пока будущем задании: почему его, еще не вполне оправившегося после злосчастной операции в Ляошане, перебросили самолетом в Восточно-Китайское море на уже шедший в Индийский океан «Сенявин»? И почему крейсер, не задерживаясь в Индийском океане, встретив там новый черноморский танкер-заправщик, прошел Суэц, Средиземное море, Гибралтар и направился прямиком на север? При проходе Гибралтара крейсер провел под днищем дизельную лодку, скорее всего, проекта 641-буки. Это можно было предположить по замедленной скорости крейсера при пересечении пролива и намеренно завышенной шумности главных турбозубчатых агрегатов и полной мощности турбин. Главстаршина Симушкин не знал, что своей непонятной пока командировкой он обязан командующему ТОФ, который уже готовился потерять погоны, но Сима его спас. Вообще-то, если точнее, то его спас тот «покупатель» в Батайске, в областном призывном пункте, которого поразил маленький, в 163 сантиметра ростом, качок, хотя качком-то его нельзя было назвать, скорее мускулистым и жилистым одновременно хлопцем, пульс у которого как был до внезапного падения в яму – теста на психологическую устойчивость – 62 удара в минуту, так и остался таким после падения, такого «покупатель» до того никогда не наблюдал. Специалист с ТОФа считал, что боевой пловец с такими габаритами быстрее выйдет из торпедного аппарата и при меньшем потреблении кислорода из баллона проплывет дальше, чем шестифутовый американский «морской котик». Но даже и этот «покупатель» не представлял, насколько он попал в точку, выбрав Санька. Еще учась в восьмом классе на спор он достал дно знаменитой ямы на реке Ворскле возле древнего монастыря недалеко от Ахтырки. Глубина ямы тогда достигала 32 метра, и он пробыл под водой так бесконечно долго, что спорившие с ним пацаны заплакали и побежали к его родным сообщать, что Санек утонул. Он пробыл под водой тогда почти три с половиной минуты, и этот рекорд уже никому не повторить. С тех пор яма обмелела почти вдвое. С шестифутовым ростом тоже все обстояло прекрасно, ибо, участь в последнем классе, он любил прикалываться на танцах, заставляя громил вытирать за собой свои плевки или выброшенный на пол мусор. За что его и выгнали потом с первого курса МГУ, и он уехал к тетке в Вольнодонск.

Когда лодка, простояв под перископом в виду Порт-Артура лишние три часа, ушла без боевого пловца и сообщение о возможном его захвате положили на стол командующему ТОФ, и он с ужасом представлял, что по его вине могут возникнуть такие неприятности в советско-китайских отношениях, по сравнению с которыми события на острове Даманском будут мелкой браконьерской пальбой, Сима уже плыл в открытое море.

Его захватили, когда он «инспектировал» доки, пытаясь определить, насколько увеличились их габариты с тех времен, когда при Хрущеве они были переданы китайцам и попал в объектив подводной телекамеры, следившей за правильной фиксацией батапорта – ворот, запирающих док перед его осушением.

Как только брошенная наугад в воду граната оглушила его и, теряя сознание, он интуитивно всплыл, китайские пловцы схватили его и вытащили на свой катер. Вообще ему повезло дважды: в первый раз, когда он оглушенный и теряющий сознание инстинктивно вильнул моноластой, что вытолкнуло его на поверхность, и второй раз, когда китайцы успели его обнаружить и перехватить, прежде чем он успел уйти под воду, теперь уже навсегда. Сима очнулся лежащим на палубе катера – это был однотипный с нашим «Ярославцем», переоборудованный в водолазный «ДайренДок». Когда-то их строили здесь по нашему проекту. Китайцы сняли с него акваланг, разрезали гидрокостюм. «Вот придурки, молнию, что ли, не нашли», – подумал с Сима, еще не соображая, что мягкий французский неопрен один черт порван в нескольких местах, когда его терануло при всплытии о стенку дока. Он с трудом соображал, видя перед собой лунообразное лицо, вообще-то с довольно правильными, по-своему симпатичными чертами с редкими усиками над верхней губой. Китаец что-то верещал, жестикулируя и хлопая Симу по лицу, пытаясь оживить. Подошли еще два пловца, одетые в такой же неопрен, как и он: они даже чем-то походили на парня из его команды Тунгусова из каких-то северных народностей. Кажется ненец, мучительно соображал Сима, вновь закрывая глаза. Подошедший офицер приказал своим водолазам посадить этого, скорее всего, диверсанта в кормовой барокамерный отсек, на всякий случай предварительно связав: он ждал переводчика. Туда бросили и вещдоки – порезанный гидрокостюм, акваланг с неиспользованным баллоном и моноласту. Сима окончательно пришел в себя ближе к вечеру. Он сумел развязаться и ухитрился пролезть в 350-миллиметровый стандартный иллюминатор, на его счастье на нем отсутствовала броняшка, задраивающая его при разбитом стекле. Хоть и ободрав чуть ли не до костей плечи и лопатки, он все же пролез в него, предварительно выбросив моноласту, и плыл в открытое море всю ночь, а к часам шести утра уже почти в бессознательном состоянии его нашел обеспечивающий операцию рыболовецкий сейнер, оставленный в принципе так, на всякий случай. Утром, он так же, как и подводная лодка, тоже должен был уйти восвояси. Узнав, кому Тихоокеанский флот обязан чудесным избавлением от международного скандала, командующий хотел представить Симу к награждению орденом Красной Звезды, но так как боевое задание все же выполнено не было, ограничился благодарностью в приказе по флоту. События в мировой политике в этот момент закрутились с некой калейдоскопической быстротой. Советско-китайское противостояние, достигшее апогея, вскоре после того как китайская пехота, попытавшаяся под прикрытием громадного стада скота перейти границу в Синзянь-уйгурском автономном округе была иссечена в кровавое месиво «летающими тарелками» по слухам спустившимися с неба, и особенно после того, как их танковые колонны, направлявшиеся на Семипалатинск, потеряли 64 экипажа сварившихся заживо внутри машин, постепенно сошло на нет . Последняя в этой цепи попытка китайских боевых пловцов атаковать советские военно-морские базы в Славянке, на острове Русском и во Владивостоке была тоже неудачной – их уничтожил спецназ ГРУ ТОФ. Поэтому уже готовые к броску на Пекин из монгольских степей советские танковые части благополучно вернулись домой. Какое-то время еще велась взаимная пропагандистская риторика, но и она постепенно стихла. К этому времени выяснилось, что одна из составляющих ядерной триады Советского Союза – морская, находится под серьезной угрозой. Поэтому при планировании одной весьма щекотливой, с точки зрения международного права операции сразу трех флотов, командующий ТОФ вспомнил об этом «китайце», как назвал его, вызывая командира спецназа ГРУ, и приказал доставить его на «Сенявин», обеспечив условия скорейшего излечения на борту крейсера в условиях похода.

Сима пошел в свою каюту, ему предстояли процедуры, за неукоснительным выполнением которых следил сам начальник медчасти крейсера, капитан третьего ранга Ветров, которому передали приказ командующего флотом поставить «китайца» на ноги до окончания первой фазы похода – захода во Францию.

Доктор Крайний уже кипятил шприц, готовя внутривенное, на сегодня он решил ограничиться глюкозой. Он любовно посматривал на вновь отутюженные белые парадные брюки и висящий над койкой на плечиках парадный китель.

– Ну-с-с, Александр Алексеевич! Щас вас и кольнем. Только глюкозку, глюкозку, не волнуйтесь, даже таблетки сегодня не даю. По случаю праздника. Вы только плечико покажите, мне сдается, последний кусочек корочки снимем, чтобы вы продемонстрировали свою младенческую кожицу под ним.

Видя мрачное лицо Симы, док хотел предложить ему «шила», но, вспомнив, что весь его и не только его НЗ-спирт он поменял на парадную форму, вовремя прикусил язык. Сима нехотя расстегнул форменку, снял тельняшку и повернулся спиной к своему костоправу. Док хотя и был почти вдвое старше своего пациента, относился к нему уважительно, даже с долей, может и шутливого, юморного по-одесски, но подобострастия. Не о каждом старшине флота его командующий отдает хоть и устный, но все же личный приказ. Корочка на плече действительно отшелушилась, под ней проглядывал почти незаметный, чуть светлее остальной розоватой кожи рубец.

– Так, все, чуть-чуть спермацетового жирчика, облепихой обмажем и щадящую повязочку для закрепления кожички, – ворковал доктор Крайний, весьма довольный увиденным.

– Может не надо, док, я здоров абсолютно и шкура зажила, – Сима внезапно сделал на стуле стойку, выбросив почти до половины каюты ноги, чуть не опрокинув на пол при этом кювету со шприцами.

– Так, не гусарить, не гусарить, юноша, хоть вы и вправду потомок ахтырских гусар, но только здесь ваша эксцентричность неуместна, кожа еще тонкая, вдруг лопнет.

– Да не лопнет, док, давайте завязывать с мазями, уколами, я абсолютно здоров, все зажило, назначайте хоть какую комиссию, – Сима спрыгнул на пол со стула на руки и на них прошел по каюте, взбугрив мышцы под тонкой розоватой кожей на заживших плечах, потом потанцевал, перекидываясь с руки на руку, затем, ловко оттолкнувшись руками от палубы, вскочил на ноги. – Все, конец мучениям, ничего не лопается, – продемонстрировал он плечи доктору.

– Ну что же, так сегодня и доложим, пусть начмед решает.

– Да я сам уже все решил, ваш начмед мне по барабану.

– Да, Александр Алексеевич, вы продемонстрировали такие «две шаги налево, две шаги направо, шаг вперед и два назад», что даже в моей красавице Одессе были бы первым танцором. Ну, гусар, определенно гусар!

– Ахтырский гусар, уважаемый, и даже мои «что надо» мне не мешают! – ухмыльнулся Сима.

Доктор рассмеялся и решил ограничиться таблетками аскорбинки.

– Тогда пару кисленьких на всякий случай, – подавая Симе желтоватые круглые таблетки. – Вот тебе, гусар, витамин Ц, чтобы была сила в яй…

– …це, – подсказал Сима, кидая драже в рот. – Готов к труду и обороне, – шутливо доложил он доктору.

– Скоро там праздничный обед?.. Что, команды нет?

– Нет, еще 15 минут.

У доктора Крайнего опять заныло сердце: «В чем идти на обед? Обычно командир корабля в кают-компанию входит последним и только после этого вестовые начинают разносить супницы с первым, да и ботинки можно спрятать под скатертью», – подумал он. Однако, вспомнив почти неестественно выпученные глаза капитана I ранга Вольского на утреннем построении, док решил не рисковать и надел повседневный черный китель, надеясь, что мичман Первелов сегодня принесет ему его… «белые ботинки».

Симу мысленные терзания дока не волновали, да он о них и не знал и даже не догадывался, он вышел в коридор, чтобы навести бархоткой глянец на свои черные короткие морпеховские сапожки, все же он обедал тоже в кают-компании и надо было выглядеть там достойно спецназовца.

Конечно-же, он не мог и предположить, что именно эти белые французские туфли, которые все же принесет этим вечером лейтенанту Крайнему мичман Первелов и которые наденет завтра доктор вместе со своим лелеянным белым костюмом, выменянным у капитан-лейтенанта Штанько за два литра спирта, принесут ему « немеркнущую в веках» славу как результат пристального внимания, и если быть точнее, особого расположения к нему, 20-летнему деревенскому украинскому хлопчику, одной из самых знаменитых французских женщин XX столетия, на зависть всему командному составу крейсера «Адмирал Сенявин».

Сима вернулся в каюту и позвал дока.

– Тронулись, а то опять будем тянуться перед помпой, что опаздываем.

На крейсере существовал негласный регламент, что офицеры прибывали в кают-компанию по старшинству и младшие по званию были обязаны ждать старших, а не наоборот – порядок традиционный для Русского флота. Эту традицию требовал неукоснительно соблюдать как раз Вольский, морской офицер в пятом поколении, дед которого участвовал в Цусимском сражении.

Как раз, когда они подходили к кают-компании, по судовой трансляции прозвучало: «Команде обедать»! Правда, капитан II ранга Стеблов уже сидел за длинным обеденным столом и что-то сосредоточенно писал в своем талмуде – синей с клеенчатым переплетом тетради, в которой он обычно готовил приказы по кораблю. На этот раз сбор офицеров, которые не были на вахте и в увольнении на берег, прошел как никогда быстро. Быстрым шагом вошел командир корабля, но сразу садиться, как обычно, не стал.

– Товарищи офицеры! Завтра предстоит главный день нашего дружественного визита во Францию, очень напряженный и насыщенный. Мне только что наши французские коллеги передали план праздничных мероприятий. Нам оказана большая честь стоять в смотре кораблей сразу за авианосцем «Клемансо», за нами американский крейсер «Тикандерога» и английский фрегат «Белкап», ну и так далее. Торжественный смотр открывается обходом на катере командующего французским флотом, возможно, повторяю: возможно, прибудет президент Франции – это еще точно не решено, потому что он возвращается из зарубежного визита и прилетит в Париж поздно вечером. Но уже точно известно: к нам прибывает французская культурная делегация во главе с певицей Мирей Матье, можно сказать символом культуры Франции и восходящей французской звездой певцом Джо Дассеном. Завтра в 14.00, повторяю, в 14.00 должен состояться праздничный обед с гостями. Посему капитану II ранга Стеблову вместе с командирами боевых частей подготовить приказ по кораблю по завтрашнему регламенту и подать мне его на подпись не позднее 16.00, – закончил Вольский и, махнув рукой вестовым, застывшим у входа в кают-компанию, сел.

«Да, подтерли мы сопатки американцам», – подумал Сима. Офицеры негромко обсуждали сообщение командира корабля, обед уже и не казался праздничным, есть не хотелось: не каждый день можно видеть знаменитую французскую певицу, которая и в Москву-то приезжает раз в пять лет.

– И чего это французы нас так выделяют? – спросил капитан-лейтенант Штанько замполита. – Алексей Петрович, вопрос-то политический.

Штанько вмазал перед обедом 100 граммов выменянного на свой костюм спирта, но для его комплекции в 110 килограммов это было практически незаметно. Капитан II ранга Стеблов неторопливо отставил тарелку и вытер рот белоснежным платком. Он, конечно, знал, об этом можно было догадаться по тону, с которым задавался вопрос, что капитан-лейтенант Штанько «вмазал», и что «вмазывает» он регулярно, но что можно сделать с капитан-лейтенантом БЧ-5, который, как у Высоцкого, никогда уже, разве что при увольнении в запас по достижению выслуги, не получит каптри, зато паротурбинную установку крейсера знает, как свои пять пальцев. Он вспомнил, как в Индийском океане крейсер попал в жесточайший, почти 12-бальный шторм и температура в котельном отделении достигала 50-55 градусов, пришлось делать двухчасовые вахты и все равно человек пять матросов получили тепловые удары. Один Штанько почти сутки, пока бушевала стихия, не вылезал наверх.

– А потому, Валерий Петрович, что французская внешняя политическая военная доктрина предусматривает так называемую «оборону по всем азимутам». Для них, что мы, что американцы – все равно.

– Ну все же, наверное, не совсем так, – вмешался командир корабля. – Мы для них поближе и поопаснее, поэтому с нами надо быть подружелюбнее.

– Вообще-то предыстория этого дружелюбия очень занятна, – продолжил Вольский, – несколько лет тому назад наш генеральный секретарь пригласил французского президента посмотреть запуск стратегической ракеты, которую на Западе называют «Сатана» – они привыкли себя накручивать даже в названиях чужого оружия. И когда потрясенный зрелищем старта французский президент спросил: «И эта ракета полетит на Париж?» – Брежнев ему дипломатично ответил: «Не эта, но такая же».

– То-то они в своих фильмах теперь только с инопланетянами воюют, – вспомнил командир БЧ-2 каптри Куницын. – Помните фильм, где «Клемансо» и «Фош» защищаются от какого-то инопланетного корабля». «Очень познавательный фильм для морского офицера», – ответил Вольский, вставая из-за стола. За ним потянулись остальные офицеры.

Вторая половина суток на корабле обещала стать как никогда напряженной и «адмиральский час» не предвиделся даже командующему походом контр-адмиралу Михайлову, который только что вызвал старших офицеров к себе.

– Так, бойцы, – командовал мичман Первелов своим матросам-первогодкам, за которыми был закреплен. – Вы, главное, достопримечательностями города наслаждайтесь, а не дамскими прелестями, они для вас все равно недоступны.

Однако его матросы, засмотревшиеся на противоположную сторону узкой улочки, по которой к порту спускалась стайка юных шербуржанок, вдруг резко строем перешли на печатный парадный шаг с поворотом голов на противоположную сторону, и в этот момент матрос Паньшин выкрикнул: «Вив ля Франс gool».

– Цыц, салаги, прикрикнул на ребят Первелов, но было поздно. С громким смехом француженки бросились через улицу к морякам и стали с ними знакомиться, причем матрос Паньшин проявил чудеса галантности и представлял своих товарищей прямо с мушкетерскими церемониями.

– А это наш главный – «коммандер» Первелов, – представил он мичмана. Ошеломленный вновь испеченный кап-лей хоть и понимал, что его вроде бы повысили в звании, но не представлял насколько. Лесть была хоть и грубая, но приятная, к тому же ему весьма приглянулась высокая черноглазая Жаннет.

– Дак ты че, шпрехаешь по-французски?

– Уи, – ответил Паньшин: два курса факультета романских языков МГИМО.

– А чего здесь-то, за «любовь к жене французского посла»?

– Да нет, – с долей грустной иронии ответил Паньшин, – «за банальную кабацкую драку».

И только тут наш новоиспеченный «коммандер» Первелов понял, что на этот раз всевышний, в которого он пока не очень верил, или может судьба, в которую он верил почти свято, в лице этого самого матроса Паньшина со знанием французского, подарила ему неплохой шанс достать эти знаменитые шербурские зонтики и через них, как сувенирное прикрытие выйти на белые парусиновые французские туфли 49 размера, чтобы спокойно пронести их через вахтенного. Однако матрос Паньшин его энтузиазма не разделил:

– Да что вы, товарищ мичман, какие шербурские зонтики? Фильм есть фильм, а зонтики есть зонтики. Есть японские зонтики – нормальные, есть китайские, совсем дерьмо, есть вьетнамские, говорят, ничего, но чтобы шербурские? Я, например, о них ничего не слышал, разрази меня гром.

– Ты мне вола не запрягай, – вскипел мичман, – мне человек культурный говорил, знающий, из Одессы-мамы. Давай, поспрашивай девчонок, они тебя быстро культурно подкуют, чтобы ты знал, что такое шербурские зонтики. Это самый клевый сувенир.

Напор мичмана, тем более старшего по званию, был такой неистовый, что Паньшин засомневался. Может это в самом деле не розыгрыш, не подначка какая-нибудь, может и в самом деле есть какие-нибудь особые шербурские сувенирные зонтики. Он отозвал в сторону понравившуюся больше других француженок – маленькую беленькую Луизу – и с шутливым почтением назвав ее «мадемуазель де Лавальер», начал расспрашивать ее о магазинчике, где снимался фильм о знаменитых шербурских зонтиках. Но блондинки, они и есть блондинки, даже если и фаворитки французских королей. Луиза сначала вежливо кивала, затем задумалась, начала советоваться с подружками.

После двух минут галдежа, прерываемого взрывами веселого смеха, девушки, посоветовавшись, заявили, что магазин, где снимался фильм, наверное на Пляса дель Кант, а вот самый знаменитый магазин, где продаются зонтики в переулке «медников» на Пляса дель Монтре, там можно подобрать зонтики любых цветов.

«Тут что-то не то, – подумал Первелов, – эти зонтики должны продаваться именно в том магазинчике, где снимался фильм, может они просто не знают?» Девчонки еще немного посовещались, затем Жаннет, схватив мичмана под руку, шустро потянула его наверх к вожделенным зонтикам. И «коммандер» Первелов подчинился, махнув рукой подчиненным: «Следуйте за мной!».

– Поспрашивай аккуратно, как можно здесь «чейндж» провернуть, – сказал он Паньшину. – Да аккуратно, смотри!

– Чего менять-то будем?

– Чего, чего, часы, не бескозырки же ваши, – мичман, подняв рукав кителя, показывая на руку с двумя часами.

– Да мы тоже кой-чего взяли, ну там значки, гвардейские ленточки.

Они вышли к небольшой площади с фонтанами и стоящей в центре фонтана скульптуре какой-то полуобнаженной девушки.

– Товарищ мичман, давайте фотографироваться на память.

– А чем фотографироваться-то?

– Как чем, у Васина «Зенит» есть.

– Да в рот пароход, вы че, совсем очумели, как он его пронес? С нас особист шкуру снимет.

– Ну, товарищ мичман, быть во Франции и не оставить себе на память хоть пару фотографий – это просто нонсенс какой-то.

– Ты, нонсенс, точно подведешь меня под монастырь. Ладно, давайте только быстро.

Однако быстро не получилось. Они стали у фонтана, девчонки взяли матросов под руки, потом, передумав, интимно обняли их за талии, те положили руки на плечи. Молодые тела, естественно, тут же начали делать посылы друг другу.

– Товарищ мичман, давайте подходите, вы посередине с мадемуазель Жаннет, а мы чуть повыше, – забираясь на стенку фонтана сказал матрос Паньшин, – снимок будет супер о'кей.

Васин вынул «из широких штанин» словно «свою краснокожую паспортину» компактный «Зенит» и начал прицеливаться, вертя аппаратом; он старался, чтобы в кадр попали не только матросы с француженками, но и фонтан с обнаженной статуей, а также старинные здания на противоположной стороне площади. Он поднял вверх сначала большой палец в знак восхищения, затем растопырил ладонь, призывая композицию замереть. Шеренга из матросов с обнявшими их девушками и стоящим чуть ниже в центре мичманом, правда, с деревянным лицом, под руку с Жаннет, выглядела весьма живописно. Щелчок, и Васин подал аппарат Паньшину.

– Теперь ты нас.

Девчонки засмеялись, потом, решив разнообразить снимок, начали снимать с матросов бескозырки и надевать их.

– Ну, товарищ мичман, что вы стоите как на похоронах, когда дела идут к свадьбе, отдайте вашу мицу девушке, не нарушайте композицию.

Пока моряки фотографировались, у фонтана остановилось несколько прохожих. Паньшин обратился к молодому парню, подавая ему аппарат:

– Сфотографируйте нас.

Но того, перехватив аппарат, опередил молодой пацанчик лет 15-ти с десятком значков на рубашке.

– Можно я?

Он, сделав снимок, начал тыкать в «кораблик» на кителе мичмана и на свои значки. Прозвучало международное, понятное, наверное, на всех языках мира, словечко «чейндж».

– Чего он привязался? – спросил мичман матроса Паньшина.

Переговорив с пацаном, тот радостно заулыбался:

– Товарищ мичман, это же то, что надо.

Матросы вытащили значки и ленточки: «чейндж» вступил в свое аборигентное таинство, когда за нитку стеклянных бус продавались целые туземные государства, и хотя здесь меновые единицы были вроде бы примерно равны – значки на значки, юный француз явно хотел выступить в роли европейского мореплавателя, открывшего свою Ост- и Вест-Индию одновременно. Он быстренько собрал у матросов разные знаки и жетоны, гвардейскую ленточку, отстегнул с рубашки пару маленьких французских значков и подал их матросу Паньшину, переводившему их названия.

– Да это же грабеж, юноша, – запричитал Паньшин, – маленький Гаврош недолго думая, рванул от моряков, но был перехвачен мощной рукой Розины, успевшей оторвать ее от талии нежно обнимавшего ее за плечи матроса Васина. Назревающий международный инцидент прекратил мичман Первелов, решительно вмешавшись в явно неравноправную торговую сделку.

– А ну отдайте все, что он выбрал и его значки тоже. Вы что, совсем офигели, из-за каких-то значков позоритесь перед девушками, – заорал мичман. – Вы что, забыли что ли: «матрос ребенка не обидит никогда».

Он отстегнул от кителя единственную свою награду – бело-голубой эмалевый знак «За дальний поход», которым очень гордился и хотел свинтить офицерский «кораблик», который, вообще-то носить не имел права. Мичман Первелов был не промах, он отлично понимал главное правило торговых сделок: для того, чтобы взять, сначала надо кое-что дать. Да и перед девушками было неудобно.

– Узнай-ка у него, на что можно поменять командирские часы? – тихо сказал он Паньшину.

Но тут решительно вмешалась Жаннет, строго указав пацану, что одно дело, когда значки достают из карманов для обмена, и совсем другое, когда их снимают с формы. Она явно не хотела, чтобы ее кавалер лишился своих регалий. Струхнувший было Гаврош, поняв наконец, что значки у него не отберут, заулыбался. Он явно довольный тем, что у него не только отбирать ничего не будут, но даже и не дадут по шее, подбежал к мичману, поприветствовав его жестом «маки» – французских партизан. Первелов, сняв с руки свои командирские часы с изображением корабля и взлетающей с него ракеты на циферблате, показал их юному коммерсанту. Глазенки Ива загорелись, и началась сложнейшая коммерческая многоходовая комбинация, в конце концов приведшая к тому, что лейтенант медицинской службы Крайний все же получит свои вожделенные белые французские туфли. Мало кто мог предположить, что в связи со счастливым истечением этой операции «облико морале» мичмана Первелова этой же глубокой ночью будет решительно поколеблено, что доставит ему, Первелову, и особенно «помпе» кап II Стеблову массу внутренних терзаний и, естественно, не таких уж малых, можно сказать, серьезных неприятностей по службе, хотя и не имевших последствий.

Однако вернемся на флагманский корабль Тихоокеанского флота крейсер «Адмирал Сенявин», на котором развернулись титаническая работа по подготовке встречи культурной делегации Французской республики. Контр-адмирал Михайлов окинул собравшихся в его каюте старших офицеров строго-задумчивым взглядом:

– Алексей Петрович, чем кормить-то наших французов будем? У нас кроме флотского борща с их кольраби кок хоть что-нибудь знает из французской кухни? Пусть не лягушачьи лапки, но хоть обычное мясо в винном соусе приготовит?

– Он сейчас штудирует французскую поваренную книгу, товарищ контр-адмирал, свежее мясо закупили, – ответил капитан II ранга Стеблов.

– А пить что гости будут? Не «Плиску» же или «Слынчев бряг».

– У нас есть армянский коньяк, за винами я уже начпрода отправил.

– Знаете что, надо бы французских поваров пригласить для консультации. Вот рядом «Клемансо», давайте что-нибудь устроим по обмену опытом с точки зрения поварского искусства. Мы их обучим как макароны по-флотски, а они нас – как «Консоме аля Рус» на стол подать.

– Да, товарищ контр-адмирал, переводчик уже там.

– Да водку не забудьте, чего там еще – «Боржоми», его по всему миру знают. Водки наверняка кто-нибудь из французов захочет выпить. Ну и культурная программа от нас, чтобы инструменты были в кают-компании на всякий случай. Ансамбль песни и пляски мы не взяли, но пару номеров, может быть, подготовить надо. Может кто-нибудь из нашего экипажа романс споет, сыграет что-нибудь, неужели у нас нет талантов? Надеюсь Алексей Петрович, – обратился контр-адмирал к замполиту несколько даже интимно, но явно с намеком на его певческий талант как исполнителя русских романсов, о чем было известно в узком кругу флотской общественности, – мы не осрамимся перед французами, вдруг они соизволят что-нибудь исполнить, а нам и ответить нечем. – Не дожидаясь ответа, он сменил тему: – Так, товарищи офицеры, перейдем к делу.

Михайлов начал обсуждать с собравшимися регламнт завтрашнего весьма ответственного мероприятия по проведению совместного смотра кораблей. Многие, свободные от вахты матросы, как обычно после обеда собрались в «Римском клубе» – так с легкой руки какого-то корабельного острослова называлось пространство на баке перед башнями главного калибра, где был установлен деревянный помост, находились гири, гантели, небольшая штанга. В нос от помоста был установлен турник, на котором почти постоянно крутился кто-нибудь из первогодков-салаг, накачивая мускулатуру. Вообще-то «Римский клуб» до модернизации крейсера был на корме, однако теперь там находилась взлетно-посадочная площадка для корабельного вертолета. Надо сказать, от этого перемещения «клуб» не прогадал – с его нынешнего местопребывания вид на Шербурскую гавань открывался просто грандиозный. Как раз в этот момент в гавань заходил американский крейсер УРО «Тикандерога», вообще-то, если точнее, корабль заводили 4 буксира – два с носовой оконечности, два с кормы. Сложность постановки заключалась в том, что крейсер швартовался со стороны левой боковой стенки гавани в нос от стоящего у внутренней причальной линии «Клемансо». Носовые буксиры начали прижимать «Тикандерогу» к пирсу метрах в 80 от французского авианосца, однако пока с крейсера подали концы на берег, его корма отошла. Буксиры бросились прижимать левый борт к стенке, однако не вовремя включенные в противоположных направлениях вращения винты американского корабля, вместо того, чтобы помочь буксирам, двинули его вперед, угрожая навалить на «Клемансо».

–Твою мать, сейчас американцы «Клемансо» протаранят, – закричал один из матросов «Сенявина», наблюдавших за происходящим, и весь «Римский клуб» бросился к борту. Забегали американские матросы, подавая буксирные концы, буксиры развернулись вдоль борта, дали «полный задний», концы натянулись, задрожали, угрожая лопнуть, но все же удержали крейсер, его удалось остановить метрах в 10 от носовой оконечности «Клемансо».

– Да, наш «вероятный противник» чуть французского флагмана не протаранил, – заметил командир штурманской группы капитан-лейтенант Инкин, наблюдавший за швартовкой из штурманской рубки «Сенявина».

– Сначала надо было носовые набить, а потом винты враздрай врубать, – оценил ситуацию вахтенный, – теперь им надо метров на 70 свой дредноут от авианосца оттаскивать. Вот так и бывает, когда от желания форсануть до форс-мажора остаются считанные метры, от-то был бы завтра торжественный смотр с разбитыми у французов и американцев носами.

Старший кок, старшина II статьи Зинченко задумчиво теребил глянцевые листы с цветными фото французской поваренной книги. Стоящий рядом капитан-лейтенант Богомолец, глядя в карманный словарик, пытался перевести рецептуру первого блюда – супа с шампиньонами.

– Вы мне, главное, ингредиенты, товарищ капитан-лейтенант, ингредиенты, а как сготовить, я и сам соображу.

– Сам ты «ингредиент хренов, – раздраженно заметил Богомольцев, – что я тебе, во французском ресторане работал шеф-поваром, сам должен знать, если Дюма читал, там в «Трех мушкетерах» Портос соревнуется с Людовиком, кто больше супа съест, а где мы эти шампиньоны для него найдем.

Помощник кока старший матрос Белов дернул его за рукав.

– Слушайте, а давайте мы им грибной суп из наших белых грибов законопатим. Мне их целый мешок прислали. В этом году этих белых, спасу нет, прямо как к войне.

– Типун тебе на язык, давай, тащи, – скомандовал Богомольцев. Он внимательно осмотрел белый полотняный мешочек с грибами, достал несколько штук, разломил.

– А что, вроде чистые, без червей.

– Да у меня дед – главный грибник в Бело-бережском санатории, там сосновый бор реликтовый недалеко от Партизанской поляны. Так он грибы берет только маленькие, разрезает пополам от ножки до шляпки и так и сушит. Тут все чистые, отборные.

Богомольцев недоверчиво хмыкнул:

– Да ну тебя, отравит еще твой «брянский партизан» высоких гостей и международный скандал получится.

– А что, мы же их недавно готовили для контр-адмирала, вроде бы даже похвалил тогда, – вмешался старший кок, – а то все говорил, что закормили его флотским борщом и компотом из сухофруктов.

– Ладно, давай попробуем, доставай свои грибы, но чтобы каждый грибок проверил, а то накормим мадам Матье, – он даже поперхнулся от страшной мысли. – Каждый гриб, – дважды подчеркнул наш «смотрящий». – Напишешь своему деду потом, мол, кормили твоими грибами великую французскую певицу. Как деда-то звать?

– Демьян Федорович Давыдов.

– Ух ты, прямо в самом деле партизана.

– Так он и в самом деле партизаном был, всю войну в бригадной разведке, а до войны НКВДэшник.

– Ну ладно, товарищ «проверенный» не подведет, – усмехнулся Богомольцев.

Сима закончил изучать ТТД палубного истребителя «Крусейдер» и сбросил справочник на палубу каюты. Читать в судовой библиотеке было уже нечего, и он со скуки перелопачивал справочник флотов стран НАТО по разделу палубной авиации.

«О блады, о блады, о блада, о-о-о!» – неслось из судовой трансляции. Сима выскочил с койки, потанцевал сам с собой, кружась по палубе и щелкая деревянными подошвами вьетнамок в такт музыке, его тонус, настроение, да и просто молодое тело требовали выхода энергии, накопившейся во время лечения. Он оделся и пошел на бак взглянуть на Шербурскую гавань повнимательнее. Это вообще-то могло ему и пригодиться, хотя он об этом не думал, главное «потягать» штангу да погутарить со свободными от вахты матросами-земляками.

Примерно в то время, когда Сима покидал свою порядком надоевшую каюту, по кормовому трапу «Сенявина» поднимался главный корабельный кок с авианосца «Клемансо», удивительно похожий на генерала Де Голля. Выглядел он, правда, еще внушительнее ввиду незначительной, но заметной полноты. Кок важно прошествовал по палубе, ловко нырнул в предупредительно открытую дверь в камбузный коридор, придирчиво осмотрел камбузные плиты, оборудование, заглянул в холодильники, которые, конечно, были староваты, аммиачные, а не фреоновые, затем неопределенно хмыкнул, осмотрев разложенные на разделочных столах мясо и зелень. В течение 15 минут шла лекция-нотация в виде саморекламы: кого он поил и кормил, при этом француз похвастался, что его клиентами неоднократно были командующий французским флотом, министр обороны, а однажды он готовил президенту Де Голлю, и тот его похвалил. Перешли к меню праздничного обеда: как ни странно, но француз не забраковал сушеные грибы из брянских лесов, когда ему показали в справочнике их внешний вид и перевели название.

– Во Франции такие грибы большая редкость и очень ценятся, так что их вполне можно использовать в грибном супе вместо шампиньонов.

Подошедший начпрод капитан-лейтенант Стрекалов спросил как и когда подавать черную и красную икру: на бутербродах или разложить ее в розетки, либо поставить вазочки, чтобы гости могли ее просто черпать. «О, кэвиа, кэвиа», – мечтательно закинув глаза к небу, то бишь к подволоку камбуза, пропел француз.

– Так, ну-ка пусть снимет пробу, принесите ему икры, – приказал Стрекалов и через переводчика капитан-лейтенанта Богомольца попросил французского кулинарного Де Голля отведать русской икры, наивно полагая прорваться таким образом к его расположению через желудок. – Так, быстро сделайте бутерброды: черную икру с черным хлебом, красную с белым, – прикрикнул он на камбузных матросов.

Первый бутерброд с черной икрой плавно поплыл ко рту гиганта, он одобрительно кивнул, прожевав его и отправив далее в свое внушительное чрево. Богомольцев шустро подал красиво смотрящийся со светло-гранатовыми камешками, чуть трепыхающимися на белой булке, бутерброд с красной икрой. Кок величественно прожевал: этот вкус ему был ранее не очень знаком. (Норвежцы еще не научились, как сейчас, выращивать лососей в садках и продавать по всей Европе красную икру.) Богомольцев быстренько подал второй красно-белый. На этот раз кок удовлетворенно хмыкнул, чуть прищурив глаза от удовольствия.

– Сделайте розетки, – сказал он Богомольцеву. – Чтобы у каждого клиента был бутерброд с черной, и бутерброд с красной икрой, – перевел капитан-лейтенант Богомолец.

– Да почему по одному бутерброду-то, у нас красной икры целый бочонок, чего ради бутерброды сушить? Короче, сделаем по бутерброду тот и тот в розетке и наложим в вазочки, если кому-нибудь не хватит, – резюмировал старший кок «Сенявина».

– Так, – подвел черту под икряным фуршетом начпрод Стрекалов. – Дайте ему пару банок черной и насыпьте трехлитровую банку красной, да аккуратнее так, крышечку запечатайте, чтобы было видно, что у нас ее море. И смотрите, чтобы чисто, без плевы, чтоб все было чин-чинарем.

После вручения презента советско-французское боевое сотрудничество в кулинарии достигло апогея. Француз расписал регламент обеда, рецептуру блюд, что и как называется, и даже техпроцесс изготовления, дал перечень недостающих ингредиентов – от оливкового масла до спаржи и пообещал помочь хорошим французским вином из запасов «Клемансо», поменяв его на водку.

Подошедшему на камбуз капитану II ранга Стеблову было доложено, что торжественный обед с помощью французской стороны будет обеспечен в самом, что ни на есть надлежащем виде. Генерал Де Голь от французской кулинарии важно прошествовал на корму «Сенявина», чуть кивнул провожавшему его переводчику, капитан-лейтенанту Богомольцу, и перенеся запечатанную стеклянную банку с красной икрой в левую руку довольно легко для своей комплекции спустился, отдав честь флагу корабля.

Тем временем события в команде мичмана Первелова развивались с одной стороны может не очень последовательно, но с другой как довольно целеустремленно ведомая нашим «коммандером» акция, направленная на добывание знаменитых сувенирных шербурских зонтиков, о которых местные аборигены вообще-то и не подозревали, до белых парадных туфель 49 размера дело еще не дошло. С другой стороны, эти события все более подтачивали незыблемые как скалы скульптурные «облико морале» советских моряков.

Маленький шербуржанец потянул мичмана Первелова за рукав и что-то пролепетав, указал направо в маленький переулок. Паньшин перевел, что тот знает, где загнать часы. Однако тут вмешались французские барышни, у них возникло желание получить фотографии сразу, о чем они поведали нашему толмачу с жаром размахивая руками: дескать, вы уплывете завтра, а что на память нам оставите. Матрос Васин сказал, что фото он сможет сделать только после отхода корабля, да и то не сразу. Наступила довольно грустная пауза, но тут «мадам де Лавальер» толкнула в затылок чуть запоздалая мысль про ее дядю Мориса, который содержал небольшое фотоателье на ля Круазет. Наша блондинка радостно воздела руки и воскликнула:

– Я знаю, что делать.

И компания кавалеров с дамами двинулись к фотоателье, благо оно находилось всего в полутора километрах от маленькой площади с фонтаном Де Вилья.

Дядюшка Морис с интересом осмотрел компактный никелированный «Зенит» и сказал, что проявит пленку и сделает фотографии для своей племянницы часа за полтора, пусть пока господа матросы и офицер погуляют. Затем, явно заинтересовавшись аппаратом, сказал, что мог бы поменять аппарат, либо просто купить его, а пока в честь советских моряков предлагает сфотографироваться на память с девушками, указав на «полароид», сказав при этом племяннице, что денег за снимки не возьмет, так как впервые видит советских моряков. Пока мичман Первелов думал, можно ли участвовать в таких съемках с точки зрения «особого мнения» первого отдела, живописная группа матросов и с ленточками бескозырок на груди, и обнимающих их дам уже сформировалась и ему ничего не оставалось делать, как подчиниться Жаннет, которая усадила его на стульчик рядом с собой в первом ряду. Дядюшка Морис навел «полароид», поправил прическу у матроса Васина, поднял подбородок мичману Первелову и щелкнул фотоаппаратом, которым тут же выдал цветной снимок. Посмотрев на него, явно удовлетворенный старый фотограф сделал еще пару снимков, потом сказал Луизе, что готов сделать снимки кавалеров с дамами отдельно и отдельно господ советских моряков и плюс заплатит 150 франков за аппарат «Зенит». Когда Паньшин перевел предложение француза матросу Васину, тот немного подумал, хмыкнул и махнул рукой: «Валяй».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.