Дмитрий Безуглый
Миля дьявола

Город Грац, Австро-Венгерская империя

08-09мая 1879 года

Несмотря на поздний вечер, улицы Граца, что на юго-востоке Австро-Венгерской империи, были многолюдны. Прекрасная погода и отсутствие ветра давали возможность жителям тихого и уютного городка наслаждаться прогулкой. Особенно у реки Мур, чья водная гладь отражала плывущие по небу темные, кустистые облака и многочисленные блики света газовых фонарей, установленных вдоль набережной. Спокойствие этого места было дерзко нарушено мчащейся во весь опор парой ольденбургских скакунов, запряжённых в ландо чёрного цвета с ярко красными рамами и колёсами. Резво подгоняемые кучером, лошади вылетели на мост через реку и помчались так быстро, что идущие по краю мостовой люди от неожиданности шарахались в стороны. Металлический звук подков «крошил» брусчатку и угрожающе разрывал такое долгожданное спокойствие горожан, наставшее несколькими днями ранее после доброй вести о том, что «могильный умертвитель» наконец пойман и заключен под стражу.

– Эй! Эй! Поосторожнее, черт бы вас побрал! – возмущенно прокричал вслед экипажу хорошо одетый мужчина с миловидной барышней, держащей его под руку.

Но ландо уже скрылось за поворотом – только цокот копыт и звон колес о мостовую все еще были хорошо слышны прохожим. Чем дальше карета удалялась от центральной части города в сторону района Грис, тем людей на улицах становилось гораздо меньше. Это не удивительно, ибо дорога вела к городской тюрьме Грац-Карлау и той части города, куда прохожим и зевакам заходить не рекомендовалось. Особенно с наступлением темноты.

– Тпру-у-у! – сильно натянув на себя поводья, громыхнул кучер, останавливая фыркающих скакунов. – Прибыли!

Дверца ландо открылась – наружу ловко спрыгнул среднего роста и крепкого телосложения молодой мужчина в отлично сшитом, дорогом костюме темно-серого цвета и крахмально-белой сорочке. На ногах были до блеска начищенные лакированные туфли ручной работы, сделанные под заказ. Его фигура говорила о хорошем происхождении и статусе. Прямая осанка и чуть приподнятая голова, с первого взгляда, могли быть восприняты как свидетельство особого высокомерия. Однако стоило посмотреть в его глубоко посаженные глаза с чуть нависающими над ними верхними веками из-за довольно больших надбровий, как тут же становилось понятно, что высокомерие ошибочно спутано с достоинством. Мужчина был широк в плечах, его расправленная грудь только подчеркивала заметную «породистость» и открытость души. Овальное, с правильными чертами лицо и широкий лоб, который не мог полностью скрыть даже цилиндр, только подтверждали это. Благородная стать добропорядочного господина была такой же естественной, как восход солнца по утрам, а плавные, гармоничные движения тела источали продуманную безупречность и уверенное спокойствие прежде всего в самом себе. Его голову покрывали коротко стриженные черные волосы, искусно соединенные тонкими бакенбардами с такой же коротко стриженной, клиновидной бородкой и усами, которые несмотря на молодость ее обладателя, уже содержали в себе изрядное количество седины. Однако это совершенно не портило внешний вид, а наоборот, добавляло лоск соизмеримый с положением в обществе. Правильной формы нос, слегка сведенные к переносице брови и серьезный, вдумчивый взор, источавший интеллект и редкую для множества людей нравственность, довершали элегантный образ хорошо сложенного, стройного мужчины, который невесть зачем прибыл в это жуткое место.

Прямо перед ним располагалась тюрьма Грац-Карлау, где содержалось более пятисот преступников, арестованных и осужденных за различные, в том числе и особо тяжкие, преступления перед короной. Несколько больших и мрачных зданий по пять этажей в каждом, огражденные высоким, каменным забором, образовывали ансамбль в форме буквы «Т». Внутри узилища было куда мрачнее. Сырость, плесень и невыносимое зловоние от сотен немытых тел, которые громоздились вповалку на холодном, склизком полу. Та камера, где была устлана гнилая солома, считалась более привилегированной. Грац-Карлау обладал также и набором одиночных камер, куда могли помещать состоятельных преступников, способных отдать звонкую монету за удобства. А если ты был еще богаче, то иногда дозволялось даже покутить. Проскользнёт какая-нибудь барышня под видом родственницы, да и закатится пирушка с вином и развратом, что было далеко не редкостью. Бывало, старший жандарм или охранники, дабы не особо рисковать, соглашались попросту приводить кого-то из женского крыла тюрьмы. Такое положение дел было выгодно всем: надсмотрщики получали вознаграждение, узник мог покутить напоследок перед казнью, а преступница, также предаваясь радостям любви, беременела. Ведь в положении она могла отсрочить день собственной казни или даже ее избежать. Поэтому жили узники Грац-Карлау тесно, грязно, но не долго. Однако с задором и сладострастными утехами.

На центральных воротах дежурил караул из нескольких военных жандармов. Рядом со входом в тюрьму стоял человек в штатском, сложивший руки за спиной, судя по всему, ожидавший прибытия экипажа. Увидев, как с подножки ландо спрыгнул только что приехавший мужчина, он поспешно зашагал ему навстречу.

– Добрый вечер, профессор! – почтительно приветствовал он гостя и даже несколько заискивающе поклонился.

– Здравствуйте, герр Рауш! – лицо ученого оставалось непроницаемым. – Прошу простить за столь поздний визит.

– Ну что вы! Что вы! Я всегда к вашим услугам!

– Благодарю вас, – кивнул профессор. – Не будем терять времени.

Никлас Рауш уже довольно долгое время занимал должность начальника тюрьмы Грац-Карлау. И всегда знал, – стоило в вверенном ему узилище объявиться новому арестанту, совершившему какое-либо омерзительное насилие над человеком, как тотчас же следовало ожидать прибытия доктора Рихарда фон Крафт-Эбинга, знаменитого психиатра и невролога, ученого-исследователя и криминалиста. Сопровождалось это распоряжением высокого начальства, которое, хоть и с опаской относилось к исследованиям доктора, но вместе с тем проявляло должное уважение. Последнее подкреплялось действенной помощью ученого, который своими нестандартными измышлениями приносил результат – некоторых весьма опасных извергов ловили благодаря его рекомендациям. Профессор фон Эбинг заведовал кафедрой психиатрии Грацского университета, которая считалась лучшей в империи после Венского университета. Это всего лишь на одну ступеньку ниже самого высшего положения в науке врачевания души и мозга. Одновременно он возглавлял «Фельдхоф» – заведение для помешанных. Его научные работы публиковались по всей Европе и слыли особо дерзкими и пугающе правдивыми, опережающими время. Имя доктора фон Эбинга знали далеко за пределами австро-венгерской империи. Кафедры ведущих клиник и университетов разных стран, в том числе России и Англии, с нетерпением ожидали приезда профессора, считая его самым эрудированным психоневрологом континента. Поэтому иметь возможность пожимать руку великому ученому современности и пребывать в его обществе льстило такому посредственному служащему, как Никлас Рауш.

Они миновали два поста жандармов и вошли в унылое, мрачное здание тюрьмы. Прошли по длинному коридору к лестнице, поднялись на второй этаж. Там их поджидал начальник смены – огромного телосложения жандарм со связкой ключей в руках.

– Открывай дверь, Лукас, – приказал герр Рауш. – И веди заключенного.

Лукас молча кивнул, вставил ключ в замочную скважину. Скрип и дверь в комнату, где проводили допросы арестантов, открылась. Внутри – сырые, каменные стены, старый стол и два стула. Фонарь в решетке на стене тусклым светом обволакивал мрачное помещение.

– Прошу вас, герр Эбинг, – начальник тюрьмы вежливо посторонился.

Профессор вошел и привычным шагом направился к столу. Свой саквояж он поставил на стол и принялся доставать из него письменные принадлежности: большую, записную книгу, перо и чернила. Затем сел на стул в ожидании арестанта.

– Вы уверены, что хотите остаться с ним наедине? – спросил Рауш.

– Абсолютно.

– Однако Лукас не снимет с него кандалы. Более того, он прикует его к стене, – начальник тюрьмы движением глаз указал в сторону.

Фон Эбинг проследил за его взглядом и увидел большое, металлическое кольцо, вмурованное в стену.

– В том нет необходимости, герр Рауш, – возразил он.

– Для вашей же безопасности, – в голосе главного тюремщика сквозила настойчивость. – Таковы правила. К тому же, у вас перо и чернила. Этого вполне хватит, чтобы убить.

– Как знаете, – пожал плечами профессор. – Я внимательно изучил материалы его дела. Смею вас уверить – он для меня совершенно не опасен.

– Можно ли до конца знать, что творится в голове чудовища в человечьем облике, способного сотворить такое?

Фон Эбинг промолчал. Возможно, в словах Рауша был смысл, и Рихард казался уж слишком самоуверенным. В коридоре послышались звуки шагов и звон цепи, которые неприятным эхом распространились по тюрьме. К нему вели заключенного по имени Адек Келлер, получившего благодаря журналистам из газет прозвище «могильный умертвитель», чьи преступления ужаснули всю империю, и даже Европу. Перед тем, как приехать в Грац-Карлау, чтобы лично беседовать с заключенным, который вызвал повышенный научный интерес, Рихард детально изучил собранные материалы дела, а также биографию преступника. Она показалась ему довольно стандартной для такого случая. Хотя разве можно его чем-либо удивить, когда каждый божий день он исследует подобных Келлеру и, при возможности, старается излечить их?

Адек Келлер родился в 1852 году в Пеггау на северо-западе Граца. Происходит из семьи преступников. Отец помешанный, содержится в психиатрической лечебнице. Учился обычно, к алкоголю пристрастия не испытывает, ничем не болел, эпилептических припадков не наблюдалось. После помещения родителя в заведение для умалишенных, его мать сошлась с другим мужчиной, который стал ему приемным отцом. Он оказался также человеком безнравственным и жестоким – постоянно унижал мальчика, избивал его на глазах у матери, которая зачастую поддерживала такие действия со стороны мужа. Когда вырос, приемный отец стал привлекать его к развратным совокуплениям с нищенками, которые часто ночевали в их доме. К тому времени мать Келлера умерла от тифа. Тогда впервые у Адека проявилась склонность к сосанию груди, чем он охотно занимался. Именно после этого в селе за ним закрепилось прозвище «сосатель», ставшее его первым «ярлыком», повешенным на него простыми людьми (когда доктор фон Эбинг читал это, – делал соответствующие пометки в записной книге: «судя по всему, женская грудь для него не что иное как фетиш»). Работал долгое время помощником каменщика, когда приемного отца избили пьяного до смерти, устроился работать могильщиком на кладбище. Был призван на военную службу. Дезертировал и нищенствовал. Когда его вернули на службу – дезертировал вновь. Наказанию за эти проступки не подвергался, потому что его считали не совсем нормальным. Когда ему предоставили свободу, он снова устроился могильщиком на кладбище. Впоследствии был арестован и помещен в тюрьму Грац-Карлау.

Звон цепи утих и фон Эбинг, подняв голову от записной книги, взглянул в сторону входа в комнату.

– Пошел! – рявкнул жандарм и легко подтолкнул заключенного вперед.

Перед профессором предстал высокого роста, около двух метров, худой, несуразного телосложения мужчина, напоминавший скорее примата, нежели человека. Его руки были длиннее обычного и болтались перед ним словно плети. Правое плечо ниже левого, толстая шея и огромная голова на ней, укрытая спутанными, густыми, черными волосами, местами сбитыми в комки. Эти волосы частично нависали над его грубым и таким же заросшим лицом с несуразно маленькими и широко расставленными карими глазками. Оно, лицо, вопреки всей фигуре отражало что-то наподобие опасения с некой посредственной наивностью. От арестанта разило вонью немытого тела и грязной одежды. Он был мрачен. Фон Эбинг внимательно осматривал Келлера, не понимая, что же его так беспокоило в выражении лица преступника?

Лукас ловко пристегнул цепь кандалов к кольцу в стене, проверил, надежно ли, и вышел.

– Мы будем рядом, – выходя следом за жандармом, произнес герр Рауш.

Когда дверь с лязгом закрылась, доктор Эбинг сделал шаг в сторону заключенного.

– Здравствуйте Адек, – мягко сказал он. – Меня зовут Рихард фон Крафт-Эбинг. Я доктор и вам не стоит меня опасаться. Я здесь, чтобы поговорить с вами.

Келлер чуть приподнял голову и с интересом посмотрел на профессора.

– Возможно, даже помочь, – добавил фон Эбинг.

– Помочь? – вдруг с неверием спросил преступник. Его голос звучал обычно, даже наивно, и совершенно не увязывался с отпугивающим внешним видом. – Мне?

– Да. Я оказываю помощь таким особенным людям, как вы.

– Разве я особенный? – Келлер искренне удивился.

– Это я и хочу узнать.

Доктор психиатрии продолжал внимательно изучать лицо Келлера и вдруг понял, что его так заинтересовало: отпечаток детской непосредственности – так смотрят подростки, когда ожидают порицания или наказания. Застывшее умственное развитие? Этот факт показался ему весьма интересным. Как и то, что строение симметричного черепа Адека Келлера заслуживало внимания. Нижняя и верхняя челюсти сильно выступали вперед, отчего фон Эбинг сделал вывод о том, что их обладатель относится к типу прогнатов. Запомнив эти два вывода, профессор не стал их тут же записывать в свою книгу, дабы не нарушать устанавливающуюся связь между ними. Куда важнее было разговорить Келлера и получить от него информацию, которую можно использовать в научных целях (работы фон Эбинга были посвящены изучению психопатий).

– Для начала я хочу поговорить с вами, – продолжал доктор. – Хочу понять вас. Вы не против?

Адек не ответил. Молчал и Рихард, терпеливо ожидая реакции.

– Я не против, – наконец произнес тот.

– Садитесь, – профессор осторожно пододвинул один стул к заключенному, на другой присел сам чуть поодаль от него, но так, чтобы не оказаться напротив собеседника, а сбоку. Таким образом, он подсознательно избегал возможной конфронтации в беседе. Келлер послушно притянул стул к себе и присел на него. Звякнули цепи, эхом отражаясь от каменных стен.

– Как вы себя чувствуете, Адек?

– Нормально, – пожал тот плечами.

– С вами хорошо обращаются? – в голосе фон Эбинга слышалась искренняя забота. Это не ускользнуло от слуха арестанта – в его глазах отразилось удивление. Значит, он проявляет адекватность и понимает суть происходящего. Для помешанного, коим слыл Келлер, такая особенность была бы малореальной.

– Не знаю. А как это?

Рихард едва заметно покивал головой.

– Подразумеваете вашего приемного отца? Он с вами жестоко обращался?

– Обычно, – Келлер пожал плечами. Его гориллоподобное лицо, обросшее волосами, не выражало никаких эмоций.

– Скажите, Адек, – сменил направление разговора доктор Эбинг, почувствовав, что эта тема способна заставить собеседника замкнуться в себе, – когда вы находитесь в камере, о чем думаете? Какие мысли приходят вам в голову?

Заключенный задумался. Потом ответил:

– Разные. Всех не припомнить.

– Вы фантазируете?

– Может быть, – при этих словах губы Келлера расплылись в плотоядном оскале.

– Вы прокручиваете в памяти то, что совершали?

– Да. Я вспоминаю. Это все, что у меня осталось.

– Расскажите мне, – попросил фон Эбинг, – о ваших воспоминаниях.

– Вам это интересно? – удивился арестант.

– Иначе не спрашивал бы.

– А вот остальным не интересно, – Келлер вдруг неожиданно захохотал, чуть запрокидывая голову назад. – Они говорят – это отвратительно! Это ужасно!

– Может, им просто не понять вас?

– Вы так думаете? – вопрос прозвучал доверительно и наивно. – Да! Точно! Они же ни черта не понимают!

Фон Крафт-Эбинг отметил про себя, что заключенный наконец-то полностью расслабился, почувствовал себя вполне уютно и комфортно. Возможно, он действительно усмотрел в профессоре человека, способного услышать и понять смысл его извращенных деяний, ежели он в них был. Некая невидимая нить доверия возникла между ними, что, собственно, и было нужно доктору психиатрии.

– Вы вспоминаете Джану Дильс? – спокойно продолжил Рихард, словно речь шла не о жестоко убитой и изнасилованной женщине, а о чем-то обыденном.

На лице Келлера появилась невозмутимая улыбка:

– Очень часто.

– Потому что она была последней? И эти образы более красочны и свежи, нежели предыдущие?

– Не думал об этом.

– Расскажите, почему вы это сделали?

– Просто хотел, – недоуменно ответил Адек Келлер, будто доктор спросил нечто глупое.

– Хотели убить или совокупиться с ней?

– Сначала убить. Потом удовлетвориться.

– Почему в таком порядке, а не в обратном?

На мгновение арестант смутился, будто прозвучавший вопрос ввел его в ступор. Фон Эбинг понял, что насильник теряется с ответом, потому добавил:

– Вам нравятся мертвые больше, чем живые?

– Я не люблю живых! – тут же фыркнул Келлер.

– Почему? Они вас не возбуждают?

– Мертвые покорны.

«Он не терпит сопротивления» – отметил про себя профессор. – «Возможно, видеть объект вожделения безгранично себе подчиненным, без малейшей возможности противиться, есть его патологическая потребность? В чем ее причина? В насилии над ним со стороны приемного отца? Он ему не сопротивлялся? Поэтому предпочитает смиренность? Или нечто иное?».

– Однако у вас было много женщин, Адек, – аккуратно возразил фон Эбинг. – Живых.

Келлер скривился:

– Было. В начале. Но с каждым днем меня все меньше и меньше тянуло к ним.

– Почему?

– Да я и не знаю. Просто сильное желание, как после голода. Даже сильнее.

– При этом вы отдавали себе отчет, что именно вы делаете?

– А что я делал? – скривился Келлер и пожал плечами. – Только то, что хотел.

Это прозвучало так обыденно, будто он произнес «Добрый день». У него совершенно отсутствуют нравственные чувства, подумал профессор. Никаких социальных ограничений, словно убить и совокупиться с трупом такое же обычное дело, как позавтракать утром.

– Когда вы поняли, что вам недостаточно просто раскапывать могилы и совокупляться с мертвыми? В какой момент произошло это осознание?

Келлер похотливо ухмыльнулся:

– На похоронах. Какая-то вдова военного. Еще молодая. Там была ее дочь. У нее огромная грудь.

Цепи зазвенели – заключенный пошевелил руками. Едва заметная мелкая дрожь возбуждения пробежалась по его гориллоподобному телу.

– Ее звали Лена Нолькен, – кивнул фон Эбинг.

– Наверное. Имя мне не интересно.

– Вы возбудились от их вида? – профессор вспомнил прозвище этого насильника и его фетиш – сосать грудь.

– Да! Внутри все забурлило! Я понял, что хочу ее!

– И решили убить?

– Да.

– Но почему было просто не овладеть ею и оставить жить?

– Вы так и не поняли, – удрученно закивал головой Келлер. – Все, что можно испытать при сношении с живой женщиной ничто в сравнении с полученным наслаждением от владения мертвой!

На лице доктора фон Эбинга не проявилось никаких эмоций, однако внутри у него бурлили разнообразные чувства – от чудовищного отвращения до огромной жалости. Профессор отметил про себя слово «испытать», делая вывод, что чувственные ощущения арестованного гораздо сильнее при виде трупа, что придает сильный импульс к совершению акта некрофилии. Судя по всему, причину такого возбуждения следует искать в самой безжизненности тела. Он еще долго беседовал с заключенным Адеком Келлером, обвиняемым в дюжине убийств и изнасиловании уже мертвых жертв, осквернении могил и некрофилии. Когда время вышло, арестанта увели в камеру.

– Как вы все это терпите, герр Эбинг? – изумлялся Никлас Рауш, провожая знаменитого посетителя к выходу из тюрьмы Грац-Карлау.

– А вы?

Начальник тюрьмы усмехнулся:

– Ваша правда. Нелегко находиться в одних стенах с такими чудовищами.

– Вряд ли он им стал по своей воле, – задумчиво произнес профессор.

– То есть?

– Его сделали таковым. Мать, отец, затем приемный отец, общество, в конце концов.

– А я считаю, Господь просто ошибся, создав сие существо!

Пожав руку герру Раушу, фон Крафт-Эбинг сел в ландо и экипаж тут же умчался прочь, скрывшись во тьме…

…Всю ночь Рихард не мог сомкнуть глаз. Его мозг обрабатывал и анализировал полученную информацию из разговора с Адеком Келлером. Сидя за рабочим столом при свете ламп, фон Эбинг делал записи в своей записной книге. Затем вставал с кресла, вышагивал по кабинету, задумчиво теребил бороду и подолгу смотрел в большое окно. Только под утро он сумел отключиться на несколько часов. После завтрака, по пути в университетскую клинику Граца, Рихард вновь прокручивал в своей голове вчерашний поздний разговор с заключенным. За долгое время в его поле зрения объявилась весьма интересная для исследования личность. Как бы кощунственно это не звучало. С того дня, когда фон Эбинг всерьез заинтересовался психиатрией и неврологией, он научился подходить с ясным умом и холодным сердцем к самым ужасным проявлениям деяний человека – они представляли для него исключительно научный интерес. Хотя и сочувствия он лишен не был. Сказать больше, испытывал он его к обеим сторонам события – к жертве (родным и близким), а также к преступнику, особенно когда видел болезнь психики. Всегда старался помочь, не отказывал никому, прослыв тем самым «добрым лекарем». Именно неизменная доброта и особый профессионализм, опережающий время, помогли многим больным, особенно с относительно незначительными отклонениями. Тяжелые случаи требовали большего времени, терпения и усилий. Адек Келлер, несмотря на свою природную жестокость и тяжелейшие психические девиации, сделавшие из него чудовище в облике человека, был ярчайшим носителем тяжелейшего психоневрологического недуга.

– Доброе утро, герр Эбинг!

– Доброе утро, фрау Грубер! – направляясь к своему кабинету в клинике, ответил профессор на приветствие медицинской сестры.

– Вас уже поджидает инспектор Йенс.

– Он, как всегда, вовремя.

Действительно, неподалеку от кабинета, сложив руки за спину, неспешным шагом прогуливался инспектор криминальной полиции Граца Пауль Йенс.

– Снова бессонная ночь? – вместо приветствия поинтересовался полицейский.

– Я привык работать по ночам. Входите, Пауль, – фон Эбинг жестом руки пригласил его внутрь комнаты.

Невысокого роста, чуть полноватый, но крепко сбитый инспектор Йенс стянул с рук перчатки и расстегнул мышиного цвета пальто строгого покроя.

– Как прошел опрос Келлера?

– С пользой, – ответил Рихард.

Он поставил саквояж на письменный стол, снял свой макинтош и повесил его в платяной шкаф.

– Когда я могу продолжить знакомиться с материалами следствия?

– Скажите, Рихард, зачем вам это? – подобный вопрос всегда интересовал Йенса, но осмелился задать его он только сейчас. – Неужели вы действительно верите, что такие ублюдки, как Келлер, имеют право жить? Что их следует лечить?

– Зачем вы расследуете криминальные преступления, Пауль?

– О, мой друг, тут все просто – освободить город от воров и убийц. От негодяев, мешающих жить нормальным людям.

– Я тоже. Следовательно, цели у нас общие, – фон Эбинг снисходительно улыбнулся, однако его взгляд оставался серьезным. – Только география моих трудов гораздо шире границ города.

– Не совсем понимаю вас, Рихард. Как душещипательные беседы с умалишенными насильниками, желание лечить их, могут помочь искоренить жестоких убийц хотя бы даже в Граце?

– Очень просто: вы действуете пост-фактум, когда преступление свершилось и ваша задача поймать преступника. А моя задача, как ученого, разобраться в психике насильника, выработать научный подход к пониманию самой сути такого зла и тем самым предвосхитить возможные преступления в будущем. То бишь, освободить наше общество от подобного рода насилия до того, как оно проявится. Путем лечения больного мозга в том числе, Пауль, – в голосе профессора звучало твердое убеждение в сказанном.

– Как по мне, то это сложно, дорогой доктор, – пожал плечами инспектор. – Ну да ладно – не будем спорить. Я здесь по иному поводу.

– Вы нашли еще один труп? – фон Эбинг подошел к окну и взглянул во двор клиники.

– Да, и очень надеюсь – последний.

Профессор повернулся к Йенсу, на его лице отразилась озабоченность.

– Также закопан неподалеку от жилища Келлера?

– Верно. Егеря с собаками, и жандармы все еще рыщут в округе, однако вчера обнаружили только одно тело.

– Тринадцатое, – тихо промолвил доктор, задумчиво потирая бороду рукой.

– Простите?

– Всего тринадцать жертв, – уже громче ответил ученый.

– Это так, – кивнул инспектор. – И мне, как обычно, необходима ваша помощь.

– В обмен на доступ ко всем материалам дела.

Пауль Йенс криво усмехнулся:

– Я знал, что вы потребуете нечто подобное взамен. Да я и не возражаю. Кто знает, возможно и впрямь ваши оригинальные труды окажутся полезными обществу.

– Я весь внимание, Пауль, – фон Эбинг оставался серьезен.

– Мне нужно, чтобы вы поговорили с Келлером. Выясните у него точное количество жертв, которых он убил и изнасиловал. Возможно, он назовет имена некоторых из них, что поможет нам ускорить расследование.

– Он не знает их имен.

– Простите?

– Для него не существует имен жертв, Пауль. Они должны быть бездушными. Предметом для его патологической услады. Это свойство психики – оно помогает исключить жалость.

– Но количество то он точно помнит.

– Почему вы решили просить об этом меня? Могли бы справиться сами.

– Э, нет, дорогой доктор, – Йенс покачал головой, – перед нашей встречей я переговорил с герром Раушем. Он поведал мне о вашей долгой и доверительной беседе с арестованным. Следовательно, этот монстр открылся вам и расскажет о всем, что вы спросите. Вряд ли я, или мои люди, способны будут вытянуть из него хоть слово.

Инспектор легонько постучал пальцем себя по лбу:

– Вы же мастер забраться в любой мозг и тщательно покопаться в нем. Вот я и прошу вас об услуге. А взамен, как и сказал, вы ознакомитесь с каждой бумажкой, которая заинтересует вас.

– Это весьма любезно с вашей стороны, Пауль. Я сегодня же встречусь с Келлером и поговорю с ним.

– Превосходно! Жду новостей.

Пауль Йенс, чуть склонив голову, вышел из кабинета доктора фон Крафт-Эбинга. Тот еще некоторое время постоял у окна, а затем краем глаза заприметил лежащую на письменном столе телеграмму со штампом Главного почтового управления Австро-Венгерской империи. Рихард незамедлительно прочитал ее. Телеграмма была из Лондона, от его коллеги профессора Валентайна Аттвуда, с которым он познакомился однажды на научной конференции в Цюрихе, посвященной вопросу влияния развития общества на проявления девиаций психики и различного рода психопатий личности. С того момента они часто общались в переписке с помощью почты и телеграфа, а при возможности – встречались лично. Читая текст, фон Эбинг с каждым новым словом все больше хмурился. Дочитав до конца, он взглядом повторно вернулся к середине содержания и вновь перечитал его. Сэр Валентайн просил его незамедлительно прибыть в Лондон по весьма срочному делу. Рихард понимал, что такой человек, как Аттвуд, не станет беспокоить по пустякам. Значит, дело действительно важное и срочное.

– Фрау Грубер! – крикнул профессор, затем вышел из кабинета в коридор клиники. – Фрау Грубер!

Когда из ординаторской появилась медицинская сестра, фон Эбинг произнес:

– Будьте любезны – мне срочно необходим билет на поезд, идущий в Лондон…

Лондон, Британская империя

08 мая 1879 года

Большой зал кафедры психиатрии и неврологии Лондонского университета королевы Марии имел форму амфитеатра. В тот день он был переполнен студентами, с нетерпением ожидавшими появления человека, лекции которого вызывали бурный интерес и восторг слушателей. Не говоря уже о том, что личность самого лектора также являлась весьма интригующей. Ведь этот великан ростом шесть футов и пять дюймов был не просто ученым, но и ведущим исследователем Британской империи в области криминальной психиатрии. Он обладал огромным опытом и практикой в раскрытии различного рода криминальных преступлений, источником появления которых был больной разум преступника. Его практические подходы и научные разработки выбивались из общего контекста современной науки; многие ученые-коллеги откровенно не воспринимали методы ученого, считая их дерзкими, зачастую необоснованными и недоказанными. Однако большое количество успешных практик в области психиатрии и изучении патологий мозга, а также иных направлений в криминалистике (только-только зарождающимся самостоятельным разделом науки), говорили об обратном и давно сформировали репутацию сэра Валентайна Аттвуда, доктора медицины, члена Лондонского королевского общества и обладателя Королевской медали.

Когда дверь в амфитеатр открылась и доктор Аттвуд размеренным шагом вошел внутрь – весь зал затих, словно по команде. Его высокий рост и атлетическое телосложение, подтверждающее системное занятие физическими упражнениями, буквально источали силу и уверенность в себе, а некое, невидимое глазу спокойствие мгновенно передавалось окружающим. Легкая, немного ироничная улыбка слегка пухлых, с приподнятыми кверху уголками губ, на прямоугольном, с выпирающим вперед подбородком лице, демонстрировала открытость и даже радушие, хотя характер ученого наравне с добротой, обладал еще и жесткостью, которую он проявлял в исключительных случаях. Те, кто хорошо знал доктора Аттвуда, также знали об этом его свойстве и не питали иллюзий – если сэру Валентайну будет нужно, он проявит все свое упрямство, стойкость и напористость, чего бы это ему не стоило. Его большие и выразительные карие глаза светились умом, их практически всегда цепкий взгляд привычно излучал рассудительность и демонстрировал состояние постоянного познания всего вокруг. Когда он смотрел на человека, создавалось впечатление, что тебя изучают и словно просвечивают неосязаемыми лучами, способными выявить все самое сокровенное. В таких случаях отпадало всякое желание солгать, ибо стоявший напротив ученого человек сразу же понимал всю тщетность этого действа. Густые и черные, чуть волнистые волосы покрывали голову профессора аккуратно выполненной укладкой, соединяясь короткострижеными бакенбардами с такой же филигранно подведенной бородкой. Высокий, по форме напоминающий сократовский лоб был почти без морщин, они проявлялись изредка и становились следствием особой вдумчивости профессора. Он, лоб, заметно отделялся от остальной части лица отчетливой линией надбровных дуг, чуть ниже которых были тонкие, с правильным изгибом брови, характерно сведенные к переносице. Нос прямой, широкий, что окончательно придавало лицу ученого правильности черт и выразительности линий. Одежда знаменитого профессора с мировым именем была сшита на заказ в одном из самых престижных и дорогих ателье Лондона на Риджент-стрит, которое принадлежало искусному портному Джейсону Ди. Оно и не удивительно, ибо обладая телосложением современного Голиафа, под его конструкцию подобрать готовые костюмы и сорочки было невозможно – пошив исключительно под заказ по ранее снятым меркам. Темный клетчатый костюм выгодно облегал стройную, мужественную фигуру ученого. Всегда белоснежная рубашка была у ворота повязана элегантным шелковым шейным платком, заколотым большой галстучной булавкой. Под пиджаком – жилет, застегнутый на все пуговицы. Поверх него от верхней пуговицы изящно свисала серебряная цепочка, к которой крепились дорогие часы, исчезавшие в кармане жилета. К пуговице цепочка крепилась красивым стильным брелоком в форме змеи, пожирающей собственный хвост.

Сэр Валентайн обвел огромное помещение взглядом, выдержал паузу, при которой стояла гробовая тишина, затем произнес:

– Леди и джентльмены! Ваше стремление к познанию не перестает меня изумлять! И я крайне рад этому!

Легкий шорох пробежался по залу. Профессор, высказав несколько общих фраз, способных привнести в аудиторию расслабленную, дружелюбную атмосферу, начал лекцию, посвященную механизированной, болевой, тошнотной и водяной психотерапии душевнобольных, как о методах лечения в ведущих психиатрических лечебницах Англии и Европы. Его громкой речи, изобилующей фактами и примерами из практики, внимала вся аудитория.

– Итак, друзья мои, сделаем выводы: «мешок», смирительный стул или же кожаная маска на лицо, вращательная машина, болевые терапевтические средства и гидротерапия, а также все иные методы, которые мы обговорили, совершенно различны по предназначению и исполнению, однако все они имеют сходство в своей основной цели. Какое же? Хочу услышать это от вас. Вот вы, молодой человек, профессор указал рукой на парня в середине амфитеатра, первым поднявшего руку. – Прошу вас!

– Меня зовут Джим Коллинс, сэр! Я считаю, что при терапии помешанных… ну… когда используют такие методы лечения, их сходство в том, что в других областях медицины они не применимы – только в психиатрии.

– Ну что ж, – кивнул доктор Аттвуд, – неплохо. Однако не совсем точно. Давайте теперь вы! Да, да, вы!

Парень, на кого указал сэр Валентайн, также представился:

– Может быть, цель всех этих методов заключается в смене эмоций – погасить ненужные и вызвать необходимые.

– Уточните.

– Например, злость на спокойствие, – неуверенно ответил студент.

– Отличная мысль, юноша! – воскликнул Аттвуд, широко улыбнувшись. – Многие современные психиатры свято верят, что благодаря использованию этих методов, мы в состоянии подавить болезненные симптомы больного. Мы способствуем правильной концентрации внимания с его стороны, пробуждая здоровые представления и чувства, а также тренируя волю. Пациент, которого ремнями привязывают к смирительному стулу, как бы отвлекается от самого себя, от своего приступа, чему немало способствует само вынужденное положение тела. Он направляет внимание наружу и таким образом расстроенное самосознание якобы приходит в норму. Другими словами, больной словно пробуждается, делается спокойным, – профессор указал рукой на только что выступавшего студента, – о чем говорили вы, мой друг. Пациент становится сознательным и послушным. Именно здесь кроется истинная и главная цель, которая объединяет все вышесказанные методы – послушание! Психиатр добивается послушания! Своего рода первобытная схватка между двумя индивидуумами, в которой один становится хозяином положения, а другой подчиняется его воле. Подчинить своей воле – вот задача лекаря! Заставить душевнобольного, каким бы буйным и агрессивным он ни был, принять правила и подчиниться дисциплине. Зачастую, многие больные только лишь при виде вращательной машины или насоса, подающего ледяную воду под давлением, приходили в ужас и мгновенно успокаивались.

– А вы сами также думаете, профессор? – задал вопрос студент по имени Джим Коллинс.

– Скажу так, – уклончиво отвечал Аттвуд, – я согласен с некоторыми методами, считая их оправданными в определенных ситуациях и весьма эффективными. Но далеко не со всеми. Есть еще одно сходство, пожалуй, самое важное.

Валентайн сделал короткую паузу, аудитория затихла:

– Все они имеют ситуативный, кратковременный эффект и не способны вылечить душевнобольного. А ведь именно вылечить есть главная цель каждого врача-психиатра! На сегодня достаточно, леди и джентльмены!

Студенты, шумно собираясь, покидали амфитеатр. Многие из них обступили профессора, задавая различные вопросы. В этой суматохе Галену Гилмору, начальнику Департамента уголовного сыска Скотленд-Ярда, оставалось терпеливо дожидаться, когда, наконец, его давний приятель останется один. Он стоял, не шелохнувшись, широко расставив ноги и сложив руки за спиной. Когда инспектор впервые познакомился с доктором Аттвудом, то какое-то время в его присутствии испытывал огромную неловкость. Дело в том, что сам Гилмор в противоположность профессору обладал невысоким ростом и довольно щуплым на первый взгляд телосложением. Правда эта щуплость казалась обманчивой, ибо под ладного покроя костюмом и рубашкой скрывалось сильное, жилистое тело без грамма лишнего жира, что было результатом постоянных физических нагрузок и занятий боксом. И хотя на фоне профессора психиатрии Гален выглядел почти карликом, со временем он привык и более не обращал внимания на разность в росте.

– Предчувствую, что вскорости мне придется заранее записываться к вам на прием, Валентайн! – заявил вместо приветствия инспектор, приближаясь к ученому спустя некоторое время.

– Гален! Каким ветром вас принесло сюда? – Аттвуд схватил друга за руку и затряс ее. – Надеюсь, не обычное желание свидеться?

Последний вопрос прозвучал немного подозрительно.

– Вы как всегда прозорливы, – Гилмор нахмурился, его гладко выбритое, немного узкое лицо с выпирающими, четко очерченными скулами выражало озабоченность. – У меня важное дело.

– Что-то случилось? – улыбка исчезла с лица доктора медицины.

– Да. И весьма неприятное. Но прошу вас, обо всем по пути.

– Однако я никуда не собирался ехать.

– Думаю, это не так, – Гален чуть понизил голос. – Вас приглашает к себе одна знатная особа – графиня Уэйнрайт.

Фамилия Уэйнрайт являлась весьма популярной в Британии, в том числе благодаря некогда активной политической деятельности покойного графа Артура Уэйнрайта, бывшего члена верхней палаты Британского парламента – Палаты лордов. Его супруга, ныне вдова, леди Глэдис Уэйнрайт была женщиной незаурядной и слыла обладательницей сильной воли, несгибаемого характера и консервативного отношения к семье.

– Зачем же я ей понадобился? – удивился сэр Валентайн, прекрасно понимая, о ком идет речь. – И почему посыльный – вы?

– Кроме важности, дело носит к тому же деликатный, сказал бы даже личный характер. Идемте же! Я объясню все по дороге!

Инспектор подождал, пока доктор Аттвуд сложит бумаги в саквояж, затем они покинули здание университета и сели в экипаж, который тут же тронулся с места.

– Говорите, Гален, – произнес профессор. – Не заставляйте меня ждать.

– Вам известно, что графиня чуть более недели назад похоронила свою единственную и любимую племянницу Эдит Моллиган?

– Читал об этом несчастье в «Таймс».

– Она души не чаяла в юной красавице, – продолжал инспектор, – так как собственными детьми Господь ее обделил, а супруг, граф Артур Уэйнрайт, скончался весьма рано от брюшного тифа. Помните ту помпезную похоронную церемонию в Вестминстерском дворце с участием королевы Виктории?

Аттвуд кивнул.

– Ее Величество тогда усмотрела особое сходство постигшего леди Уэйнрайт горя со своим собственным, на что особенно повлияли консервативные принципы графини. Они будто бы зеркально отображали уклад жизни самой королевы, что способствовало их сближению. Но вернусь ко дню сегодняшнему. Леди Моллиган похоронили в родовом склепе на Хайгейтском кладбище. Церемония была значимой, но весьма и весьма скромной, графиня Уэйнрайт не желала лишней огласки. Письмо с соболезнованием пришло и от королевы Виктории соответственно, чье отношение к смерти вам известно лучше моего.

Аттвуд снова вопросительно кивнул:

– И для чего же понадобился я?

– Сегодня рано утром смотритель кладбища мистер Метью Такер, делая обход, увидел, что дверь в склеп приоткрыта. Это выглядело удивительно, так как она всегда запирается на замок, ключи от которого есть у графини Уэйнрайт и у смотрителя кладбища. Он решил проверить в чем же дело. Вошел внутрь. То, что предстало его взору, вызывало ужас и отвращение одновременно. Он тут же бросился прочь. К слову, мистер Такер исправно оповещает Скотленд-Ярд о всех подозрительных происшествиях, с которыми имел возможность столкнуться. Причем делает это лично мне.

Последнюю фразу Гилмор произнес не без ноток гордости. Когда-то ему в голову пришла идея обработать смотрителей городских кладбищ и получать от них регулярную информацию о происходящем. Она показалась инспектору настолько гениальной, что он тут же приступил к ее осуществлению. Причем преимущественно самолично.

– Тайный осведомитель? – догадался Аттвуд.

– Совершенно верно. Так вот, – продолжил Гален, – принимая во внимание всю пикантность ситуации, а также нашу дружбу с графиней…

Валентайн в немом вопросе приподнял брови.

– Вы не ослышались, – спокойно среагировал инспектор. – Я очень близко знаком с леди Уэйнрайт, так как имел честь оказывать ей некоторые щепетильные услуги ранее. Мне ничего не оставалось, как рассказать ей все самолично. Слово в слово все то, о чем поведал мне мистер Такер. К чести графини, она стоически встретила сию ужасающую новость. Просила никому ничего не говорить, что вполне естественно с ее стороны. Однако я настоял на вашем участии и она согласилась.

– Я польщен, – доктор снисходительно улыбнулся.

– Никакой лести, Валентайн, – тут же отрезал инспектор. – Я нутром чую дела, когда без вашей помощи не обойтись. Это – то самое. Так вот. После разговора с леди Уэйнрайт я тут же отправился на Хайгейтское кладбище. Смотритель, испытывая поистине религиозный ужас, отказался меня сопровождать, поэтому мне пришлось спуститься в склеп самому.

При этих словах Гилмор едва заметно поежился, что не ускользнуло от глаз Валентайна.

– Что вы увидели, Гален?

– Я многое успел повидать за свою жизнь, профессор. Но это! – инспектор покачал головой. – Это чудовищно! Крышка гроба валялась на полу. Одеяния, в которых похоронили Эдит Моллиган, были разорваны в клочья, а ее тело полностью обнажено. Ее ноги…

Полицейский непроизвольно сглотнул. Было видно, как он усердно сдерживает отвращение.

– Что с ними? – Аттвуд с огромным интересом наклонился вперед и цепким взглядом уставился на Галена.

– Они были раздвинуты как при сношении. Все обнажено. Руки закинуты назад. Однако и это не самое страшное, Валентайн.

Гилмор на секунду взял паузу:

– У нее не было головы. Отпилена, – инспектор плотно сжал губы и махнул рукой, рассекая ребром ладони воздух, – будто не голова вовсе, а какое-нибудь полено!

На мгновение повисла тишина. Лишь стук колес по мостовой да скрежет рессор нарушал ее.

– Это действительно ужасно, – заинтригованно произнес Аттвуд, однако никакого ужаса в его голосе не было и в помине. – Оскверненная могила и труп без головы. Хмм…

– Вы представляете себе состояние графини Уэйнрайт?

– С трудом.

– Я подумал, что ваша помощь придется весьма кстати.

– Для успокоения графини? Или же для расследования дела?

– И то, и другое, – ответил инспектор.

– Тогда у меня есть одно условие, Гален, – твердым голосом сказал доктор. – Вначале мы едем на Хайгейтское кладбище! Я хочу увидеть все своими глазами и немедленно!

Инспектор, секунду-другую обдумывал слова профессора, согласился. Затем постучал кулаком по обшивке кареты и крикнул кучеру, веля ему изменить направление. Вскоре экипаж, двигаясь на северную окраину Лондона через Аппер-стрит, поднялся по дороге на холм Хайгейт и подъехал ко входу в огромный, поросший деревьями и кустарниками, парк, ставший впоследствии именитым кладбищем.

– Прибыли!

Сэр Валентайн и инспектор Гилмор сошли наземь и тут же подле них появился невесть откуда взявшийся смотритель кладбища. Мистер Метью Такер оказался заискивающе подобострастен и, прижимая шляпу к груди, часто кивал лысеющей головой на каждое сказанное важным полицейским слово. Было видно невооруженным взглядом, как он боится инспектора. Могильщик сопроводил двух господ к родовому склепу семьи Уэйнрайтов, постоянно причитая о святотатстве содеянного, и что на его веку такое происходит впервые.

– Вы всегда делаете обход утром? – поинтересовался Аттвуд, осматриваясь по сторонам.

Извилистая тропинка по бокам густо поросла кустарниками и дикими цветами, а чуть вдали слышалось пение птиц. Она вела мимо готических надгробий, располагавшихся у пока что редко посаженных деревьев, которых становилось все больше, стоило им углубиться внутрь кладбища. Справа показались мавзолеи, чуть дальше – небольшая часовня, а впереди виднелись фамильные усыпальницы аристократических семей Британии.

– Да, сэр. И вечером тоже.

– Накануне вечером вы не заприметили чего-нибудь необычного?

– Нет, сэр, – уверенно ответил смотритель.

– А дверь в крипту была заперта?

– Совершенно верно! Но вот утром я сразу же увидел, что она открыта!

– И решили проверить, – продолжил за него Валентайн.

– О, сэр! Лучше бы я этого не делал! – и работник кладбища перекрестился.

– Может, вы вспомните, – вкрадчиво произнес профессор, – видели ли вы кого-нибудь здесь тем утром?

– Нет, сэр.

– Уверены?

– Как в том, что вы передо мной. Ни единой души, сэр!

– И ночью вас ничего не обеспокоило? Никакого постороннего шума?

– Все было как обычно, уж можете мне поверить!

Они приблизились к склепу. Это было квадратное, фактурное сооружение из белого, мастерски вытесанного камня с несколькими декоративными башнями по бокам, островерхой крышей, на которой стоял массивный крест, и множеством различной фрезы в виде декоративного украшения. По центру, прямо над входом в усыпальницу было искусно выложено мозаикой изображение Пресвятой Девы Марии. Дверь в крипту была открыта.

– Дальше я ни шагу! – испуганно воскликнул Метью Такер.

– Что не удивляет. Хорошо, – не возражал Гилмор. – Однако вам придется зажечь нам факелы.

Когда могильщик выполнил пожелание инспектора, запалив фосфорными спичками два факела, которые находились сразу же за порогом склепа, Аттвуд и Гилмор переступили порог усыпальницы.

– Здесь следы от ботинок, – указал доктор. – Случаем, не ваши?

– Нет. Я уже зарисовал их в своем блокноте.

Профессор удивленно посмотрел на инспектора.

– Неужели вы до сих пор игнорируете мое предложение использовать фотографию для запечатления деталей преступления?

– Никаких фотоснимков, – тут же пояснил Гален. – Речь идет о племяннице графини Уэйнрайт.

– Деликатное дело?

– Оно самое. Никаких материалов и бумаг, ничего. Мы действуем неофициально. Можете себе представить, какой разразится скандал в противном случае?

– Но нам его все равно не избежать.

– Я сделаю все возможное, чтобы речь об… о насилии над леди Моллиган осталась тайной.

Треск огня был слышен громче обычного из-за особой тишины, создаваемой замкнутым пространством крипты. Здесь было значительно холоднее, чем снаружи, а сырость от камня прямо таки пробиралась сквозь верхнюю одежду. Тесная площадка перед лестницей имела форму полукруга, потолок в этой части был особо низок, так, что Аттвуду приходилось даже невольно пригнуться, хотя до самого свода он не доставал. Прямая, каменная лестница, ведущая вниз, имела всего один узкий пролет и кованые перила по правой стороне. Сойдя с последней ступеньки, профессор увидел перед собой в отдалении шести-семи ярдов стену-люнетку – восходящую к потолку вытянутым полукругом, на которой была изображена Пресвятая Дева Мария точь-в-точь как та, что выложена мозаикой над входом в крипту. Толстые, каменные стены, местами укрытые темными пятнами и даже белой плесенью, схожей на вату были отделены от свода рельефно выложенным, широким мраморным карнизом. В стенах по бокам высечены специальные ниши под лепные статуи, в каждой из которых находился ангел с наполовину расправленными крыльями за спиной и смиренно склоненным ликом, выражающим скорбь. По центру и возле стен в правильном геометрическом порядке стояли гробы, каждый из которых возвышался на отдельном подиуме из гранита. Крышка одного из них небрежно валялась на полу, как и описывал Гален. Спереди мраморная плита с эпитафией: «Ты словно бы жива, Ты в наших душах и сердцах, А значит, ты не тлен и прах, Ты с нами будешь навсегда». По бокам гроба, словно плети, свисали обнаженные ноги. Руки усопшей были также вынуты из него и раскинуты кверху, формируя своеобразную форму в виде буквы «V».

– Вот он, – тихо произнес инспектор. – Видит Бог, тот, кто сотворил такое – чудовище, не иначе!

– Возьмите мой факел, – Валентайн протянул его Гилмору. – Светите. Я хочу внимательно все здесь осмотреть.

Сэр Гален кивнул, следуя вглубь усыпальницы за профессором. Подойдя вплотную к открытому гробу, Аттвуд заглянул в него. Его взору предстала ужасающая картина, которая вызывала омерзение. Мышцы лица профессора окаменели, а веки глаз немного сощурились, но более ничего не выдавало в нем тех эмоций, которые он испытал. В гробу лежал обезглавленный труп молодой девушки. Ее одежды были полностью разорваны, обнажая тело целиком. Согнутые в коленах ноги были перекинуты через стенки гроба наружу, а таз приподнят, что создавало доступ к внешним половым органам мертвой Эдит Моллиган. Руки закинуты кверху. Достав из кармана макинтоша заранее приготовленные перчатки, доктор ловко натянул их на руки и склонился над гробом. Гилмор же, освещая огнем факелов мрак склепа, втайне не переставал удивляться особой выдержке и спокойствию Аттвуда. Лично у него при виде такой картины мороз пробегал по коже. Вначале Валентайн пальцами прощупал мышцы на бедрах и руках покойной.

– Они мягкие! – видя, как пальцы ученого сжимают ткань, удивленно воскликнул инспектор.

– Да.

– Но разве тело не должно коченеть?

– У так называемого трупного окоченения две стадии, мой друг, – поучительно ответил Валентайн. – Сразу после смерти так и происходит, однако спустя несколько суток случается обратный процесс – разрушение трупного окоченения. Оно попросту начинает исчезать и длиться это, как правило, до семи дней.

– Значит, осквернитель действовал этой ночью, так как раньше он просто бы не смог согнуть ноги в коленях и перекинуть их через борта гроба. А под утро скрылся. И его никто не видел.

– Точнее сказать, он мог сделать это в течение двух или трех дней вплоть до сегодняшнего, – поправил доктор Аттвуд, продолжая внимательно осматривать труп, совершенно не церемонясь с тем фактом, что его руки в перчатках касаются обнаженных участков тела покойной.

– Но ведь Такер сказал, что дверь в склеп еще вчера вечером была заперта?

– Его слово против фактов, Гален, не имеют никакого значения!

– Постойте! О каких фактах вы сейчас толкуете?

– С телом, вероятно, сношались и делали это не единожды, – веско ответил профессор. – Как минимум два раза и разница по времени довольно большая! Видите? Вот здесь.

Аттвуд указал пальцем на внутреннюю часть бедра:

– Это свежий след мужского семени, оставленный, по видимому, этой ночью. А вот такой же след, – и Валентайн указал пальцем на противоположную сторону бедра, – но он едва заметный из-за сильного высыхания.

– Бог мой! – Гален скривился от отвращения. – Хотите сказать, что на протяжении нескольких ночей кто-то раз за разом осквернял труп?!

– Да, мой друг! Ваши подозрения оправдались.

– Однако вы сказали «вероятно»?

– Мне трудно сейчас доподлинно утверждать, что было множественное проникновение в детородный орган покойницы – я не вижу здесь повреждений и следов мужского семени. Но они есть на ногах, отчего можно предположить, что осквернитель мог просто рукоблудствовать. А возбудителем являлось обнаженное тело.

– Черт возьми! Какая мерзость! – Гилмор вновь невольно скривился. – Что же это такое, Валентайн?

– Классическое проявление некрофилии, мой друг. Труположество. Редкая форма психического расстройства личности, что характеризуется самостоятельной, осознанной сменой полового предпочтения. Говоря проще, это болезнь.

– Я бы сказал гнусность.

Аттвуд оставил замечание инспектора без ответа.

– Это деяния сильного, ловкого, зрелого и, по-видимому, психически больного мужчины, испытывающего мужскую слабость при общении с молодыми девушками.

– Почему вы так решили?

– Все просто, Гален. Сила необходима, чтобы согнуть и перекинуть ноги, а также отрезать голову обычным ножом. Видите эти порезы? Они ровные и короткие, такие следы оставит простой кухонный нож с длинным лезвием. Ловкость, потому что он действовал тихо несколько ночей и не привлек к себе внимания. Зрелый – из-за семени и, возможно, процесса полового сношения, но с мертвецом подобное сделать может лишь психически нездоровый человек. Признаюсь, я впервые с таким сталкиваюсь. Что же касается мужской слабости при общении с противоположным полом, то сие предположение я делаю на основе вполне логического вопроса: для чего насиловать мертвую, если у тебя складываются отношения с живыми? Как минимум, с проститутками в борделях. Однако, инспектор, я очень удивлен всем этим. Никогда прежде не встречал подобных случаев за всю свою практику!

– Как и я, – мрачно согласился Гилмор.

– Могу добавить, что осквернитель, по всей видимости, человек необузданный. Даже агрессивный.

– Рваная одежда?

– Совершенно верно! У него в руках нож, которым легко разрезать ее. Для чего рвать?

– Страсть?

– О! – удивленно воскликнул профессор. – А ведь вы правы! Неплохо! И последний важный вопрос – зачем он забрал голову леди Моллиган?

– Не знаю.

– Нам необходимо выяснить это, Гален, – произнес Валентайн. – Это очень важный вопрос. Если он тратит усилия на то, чтобы отрезать ее, а также рискует тем, что уносит голову прочь из склепа, следовательно, она представляет для осквернителя особую ценность. И я не могу с точностью утверждать о проникновении. Было бы полезно, чтобы тело исследовал акушер или женский врач.

– Это невозможно, – резко отрезал Гилмор. – Речь идет о племяннице графини Уэйнрайт. Одно то, что мы с вами здесь и… видим все это… уже безнравственно.

– Деликатное дело, – кивнул Аттвуд. – Понимаю. Вряд ли кому придется по душе огласка информации о том, что его ближайшего родственника, недавно усопшего, подвергли таким надругательствам.

– Это скандал, Валентайн. И несмываемое пятно на репутации графини и ее семьи.

– Только вы и я? – профессор хитровато прищурился.

– И никто более, – подтвердил инспектор. – Я пообещал леди Уэйнрайт.

– А как же мистер Такер?

– Он будет молчать, – жестко отчеканил Гален.

– Верю, – понимающе кивнул Аттвуд. – Ну что ж, тогда придется все делать самому.

– Благодарю, Валентайн, – Гилмор пожал руку доктору. – К тому же неплохо иметь столь знатную особу, как графиня, в должниках!

Профессор продолжал дюйм за дюймом исследовать тело усопшей. Затем он неожиданно склонился над покойницей и принялся втягивать носом воздух, принюхиваясь.

– Что вы делаете? – удивился инспектор.

– Слышите запах?

– Нет.

– Странно, – пробормотал Валентайн.

Он вдруг приподнял правую руку Эдит и почти вплотную приблизил к ней свое лицо.

– Вот оно! Идите сюда, Гален!

Заинтригованный, инспектор Гилмор встал на подиум подле доктора.

– Понюхайте ее, – Аттвуд кивнул на руку покойницы. – Ладонь и запястье.

– Дьявол! Чувствую себя шакалом подле мертвечины.

Он выполнил просьбу Валентайна, и его брови удивленно приподнялись кверху.

– Шоколад? Булочки?

– Так же подумал и я! – довольно воскликнул Аттвуд. – Это корица, мой друг! Самая обычная корица!

– Но откуда?

– Если вы о происхождении пряности, – то из Цейлона.

– Не острите, Валентайн.

– Ароматизированная настойка. По видимому, выжимка из высушенной коры. Видите? Следы жирности на запястье.

– Они свежие.

– Верно! Их нанес наш осквернитель.

– Для чего?

– Пока не знаю, – ответил Аттвуд. – Однако очевидно, что запах довольно сильный. Вызывает ассоциации с выпечкой или сладостями, которые традиционно приправляют корицей.

– Хотите сказать, что он сделал это из-за аромата?

– Возможно.

– Может, он возбуждает его чувства?

– Похвально, Гален. Я подумал о том же. Это весьма интересный факт.

Гилмор сошел с подиума, не желая больше смотреть на обнаженное тело покойной Эдит.

– Почему он забросил ее руки кверху?

– Почем знать, что у этого мерзавца в голове, – ответил инспектор, отряхивая руки от пыли. – Это имеет важность?

– Я про то, что в подобном нет никакого смысла, – раздумывал вслух Аттвуд. – Относительно ног и приподнятого таза все ясно. Но чем мешали руки?

Гилмор удивленно взглянул на доктора.

– А все остальное здесь вам кажется логичным?

– Я ищу алогизмы, мой друг, исходя из существующего положения вещей. Если произошло такое гнусное преступление, следовательно, для нашего насильника оно вполне логично и укладывается в его видение жизни. Наша задача – постараться понять ход его мыслей, угадать его желания, возможно даже, почувствовать сопричастность с ними. Те же детали, которые, видимо, выбиваются из такой пусть даже извращенной логики, мы обязаны определить и разгадать их значение. Знаете, что? – Валентайн продолжал изучающе смотреть на мертвое тело девушки. – За неимением фотографа, зарисуйте-ка еще и расположение трупа.

– Вы серьезно?

– Вполне.

– Ладно, – Гален пожал плечами, но достал блокнот и карандаш. – Учтите, это будет схематично.

– Если мне не изменяет память – в газетах писали о продолжительной болезни мисс Моллиган?

– Да, – подтвердил инспектор, делая наброски в блокноте. – Однако детали мне неизвестны.

После того, как Аттвуд выпрямился и соскочил с подиума, на котором находился гроб, а инспектор сделал рисунок, они еще около получаса исследовали полы в усыпальнице, а также территорию вокруг нее. Но ничего более не обнаружили. Валентайн попросил взглянуть на изображение отпечатка от обуви. Несколько похожих отметин еще сохранились подле входа в крипту, и еще один след оказался в пыли сразу за порогом внутри склепа. Судя по размеру и рисунку подошвы (гладкая с едва различимыми поперечными полосками), отметины не принадлежали обуви доктора Аттвуда, Галена Гилмора и смотрителя кладбища.

– Однако такая подошва и размер у доброй половины мужчин Лондона, – с разочарованием в голосе отметил доктор. – К тому же этот след может принадлежать кому-то из похоронной процессии.

– Вы правы насчет распространенности подметки, Валентайн. Что же до остального – то отпечаток относительно свежий, тогда как других я не обнаружил. Их успело притрусить пылью. Это вполне может стать уликой и помочь найти негодяя.

Когда на Хайгейтском кладбище было закончено, Аттвуд и Гилмор, сев в экипаж, направились к графине Уэйнрайт.

– Держите язык за зубами, – жестко приказал инспектор смотрителю кладбища перед отъездом. – В противном случае упеку в одиночку «Пентонвилла» в два счета!

– Конечно, конечно! Могила! – испуганно подобострастно кивнул Метью Такер и перекрестился.

«Пентонвилл» являл собой современную тюрьму нового образца, которая пришла на смену старым, обветшавшим узилищам. Построенная в 1842 году, она с первого взгляда производила вполне благоприятное впечатление: камеры для узников чище и просторнее, почти без склизких стен и полов, устланных прогнившей соломой. Однако такая образцовость и цивилизованность была показной. Дело в том, что в «Пентонвилле» насчитывалось порядка 520 одиночных камер, которые с первого впечатления могли показаться весьма комфортабельными по сравнению с другими тюрьмами. Здесь и отопление зимой, довольно большое окно, удобный гамак, и даже туалет по последнему слову техники! А также ткацкий станок для работы. Для заключенных, которые пачками валялись на вонючей соломе в сырых и узких камерах, где случаи задохнуться до смерти от нехватки воздуха и зловония считались нормой, эти условия были сродни пребыванию в фешенебельном постоялом дворе. Да сюда весь Ист-Энд пойдет добровольно! Это то и было обманчивым впечатлением. В «Пентонвилле» царила настолько угнетающая обстановка, что узники лишались разума в несколько раз чаще, чем во всех иных тюрьмах. Одиночные камеры забирали самое главное – общение. Одиночество было тотальным и жестким. Потому что выходя на прогулки, заключенным надевали железные намордники – маски, полностью скрывавшие лица и не позволяющие говорить. Создавалось впечатление, что по тюремному двору в гнетущей тишине бродят живые мертвецы. Тех, кто не выдерживал и снимал маску – мгновенно в карцер. Минимум на шесть дней. В сырость, холод, кромешную тьму, на черствый хлеб и тухлую воду из Темзы. От пребывания в таком «номере с удобствами» многие сходили с ума. Это было пострашнее заключения в любую другую тюрьму даже в компанию к самым отъявленным головорезам.

Экипаж спустился с холма Хайгейт. «Уэйнрайт-хаус», куда направились инспектор Гилмор и доктор Аттвуд, располагался в южной части зажиточного лондонского квартала Мейфэйр, неподалеку от Грин-парка. В XVIII веке этот район столицы Британской империи начал активно застраиваться герцогами Вестминстерами из рода Гросвеноров. В число их родичей входил также и граф Уэйнрайт, приходившийся дедом покойному супругу графини Артуру Уэйнрайту, к которой направлялись Аттвуд и Гилмор. Огромный особняк в три этажа, построенный в неоклассическом архитектурном стиле с яркими проявлениями орнаментов греческой классики, вызывал восхищение своей красотой. Экипаж миновал по кругу изысканный фонтан из гранита, по центру которого на плечах трех женщин в туниках лежала огромная морская ракушка, наполненная переливающейся за ее края водой, и подъехал по главной дороге к центральному входу в замок. На пороге особняка карету встречал лакей, который сопроводил прибывших в личный кабинет графини Глэдис Уэйнрайт. Оба гостя в сопровождении прислуги поднялись по каменной консольной лестнице с великолепными балюстрадами на второй этаж, прошлись толстым персидским ковром по длинному коридору, стены которого были симметрично увешаны картинами, и попали в большой зал. Навстречу им быстрым шагом направлялся невысокого роста полноватый мужчина, одетый в темно-коричневый клетчатый костюм. В одной руке он держал большой саквояж, а в другой был цилиндр. Его округлое, немного одутловатое лицо покрыла маска озабоченности.

– Джентльмены! – он приостановился и, казалось, был вовсе не удивлен видеть здесь инспектора Скотленд-Ярда.

– Доктор Барлоу, – Гален кивнул. – Как она?

– На вашем месте я бы не беспокоил графиню, – веско произнес личный лекарь знатной особы. – Мне пришлось дать ей успокоительных капель и прописать снотворное.

– Вы же знаете, что она ждет меня и моего коллегу, – Гилмор указал в сторону Валентайна.

– Просил бы вас быть поделикатнее, – после краткой паузы угрюмо проворчал доктор Барлоу и пошел дальше по коридору, к лестнице. Его обеспокоенность была столь велика, что он даже позабыл элементарно представиться незнакомому человеку, в то время как сам Аттвуд с интересом наблюдал за ним.

– Слово «деликатность» начинает вызывать аллергию, – произнес он.

– Томас Барлоу почти двадцать лет врачует всю семью Уэйнрайтов, – видя заинтересованность Валентайна, прокомментировал инспектор. – Доктор весьма впечатлителен и очень тонко относиться к своему ремеслу. Но дело свое хорошо знает.

– Заметно, – произнес Аттвуд.

– Идемте, – обратился Гален к лакею, терпеливо ожидающему чуть поодаль.

Чтобы попасть в кабинет, им следовало пройти через весь зал. Дверь в комнату была закрыта. Лакей постучал, услышав голос графини, он отворил дверь и пригласил гостей войти:

– Вас ожидают.

Первым последовал инспектор Гилмор.

– Сэр Гален! – навстречу ему неторопливым, степенным шагом направлялась среднего роста худощавая женщина, обладающая изящно скроенной фигурой и безукоризненной плавностью движений, чей возраст было весьма сложно определить.

Глэдис Уэйнрайт была обладателем той изысканной внешности, которая позволяла дать ей не более сорока лет и свыше шестидесяти одновременно. Тонкое, казалось бы, хрупкое тело могло создать ошибочное мнение о слабости, или даже ранимости, но глядя в ее круглые, широко раскрытые глаза небесно-голубого цвета, такое впечатление тут же исчезало прочь. Они лучились особой твердостью и прагматичным холодом, их блеск источал силу и волевой характер, которым обладала графиня. Поверх выразительных глаз-блюдец были тонкие, дугообразные брови, умело подкрашенные специальной тушью черного цвета, изготовленной из ламповой сажи. На фоне бледной и нежной кожи они выделялись весьма явно, как и прямые, алые губы с чуть приспущенными уголками. Ее слегка измученное обстоятельствами лицо имело овальную форму и утонченные, правильные черты. Высокий лоб и едва выделяющиеся скулы с ненавязчиво очерченным подбородком, узкий, чуть с горбинкой нос свидетельствовали о благородном происхождении. Светло-пепельные, слегка вьющиеся волосы были аккуратно уложены на голове в простую, но стильную прическу. Графиня была одета в строгое черное траурное платье из бомбазина, отделанное крепом. Несмотря на траур и происшедшее событие, выглядела она превосходно.

– Миледи, – полицейский галантно поцеловал протянутую тонкую ручку леди Уэйнрайт. – Позвольте представить вам моего друга сэра Валентайна Аттвуда!

– Весьма приятно! Наслышана о вас, и не только от сэра Галена!

– Надеюсь, отзывы лестные? – профессор, возвышавшийся над графиней словно Атлант из греческой мифологии, также почтительно склонился к ее руке.

– Не сомневайтесь. Итак, джентльмены, – она указала рукой на стулья, – прошу.

– Мои сожаления по поводу случившегося, миледи, – произнес Аттвуд.

– Благодарю. Я до сих пор не могу оправиться, – лицо Глэдис Уэйнрайн еще больше побледнело. Было заметно невооруженным взглядом, насколько сильно ей давалось сдерживать свои эмоции и переживания, а также собрать всю волю в кулак, дабы не демонстрировать слабость духа. Она также присела в кресло, взяла в руку висевший вдоль стены декоративный шнур и слегка подергала его. Где-то вдали послышался едва различимый звон колокольчика.

– Принеси-ка нам чаю, Дадли, – обратилась графиня к мгновенно появившемуся лакею, который ранее встречал прибывших гостей.

– Да, миледи! – в голосе расторопного слуги звучало привычное почтение.

– Мало того, что бедняжка Эдит так рано покинула нас, – продолжила Уэйнрайт. – Так еще и это чудовищное деяние! Скажите, доктор Аттвуд, неужели такое возможно сотворить руками человека в современном мире?

– К сожалению, миледи, – кивнул Валентайн, – возможно и не такое.

– Что может быть страшнее? – удивленно приподняла тонкие брови графиня. Кончики ее пальцев слегка подрагивали.

– Когда проделывают нечто подобное с тем, кто еще жив, а затем убивают его!

– Какой ужас! Бог мой, как это мерзко! – леди Уэйнрайт непроизвольно качала головой, словно до сих пор не веря в произошедшее.

– Скажите, миледи, – вдруг произнес доктор Аттвуд, – отчего умерла ваша племянница?

На секунду-другую в огромном зале повисла тишина. Казалось, вопрос несколько смутил леди Уэйнрайт. Гилмор с удивлением покосился на профессора.

– Эдит долго болела, – слегка кашлянув, ответила графиня. – Перед прибытием корабля из Индии в порт Лондона она почувствовала недомогание. Близкий друг Артура, моего покойного супруга, маркиз Рэймонд Куинси, владеет крупной судоходной компанией. Он вместе с семьей решил отправиться в путешествие и пригласил с собой Эдит.

Валентайн чуть приподнял брови вверх в немом вопросе.

– Он человек широчайшей души, – при этих словах Глэдис скупо улыбнулась. – И решил преподнести ей сюрприз накануне будущей свадьбы. Естественно, он сделал приглашение и Оуэну Палмеру, с которым моя племянница была обручена.

– Оба согласились, – вставил профессор.

– Да. Это было весьма романтично. По возвращению бедняжка почувствовала себя еще хуже. С каждым днем ее состояние только ухудшалось. Она перестала покидать свою комнату и окончательно слегла в постель. Доктор Барлоу буквально не покидал мой замок, однако все его усилия оказались напрасными.

Молчание.

– Эдит умерла, – прошептала графиня, плотно сжав губы. Ее тонкие пальцы вновь задрожали.

– Хотите воды? – вежливо спросил Гален.

– Нет. Благодарю, – отмахнулась леди Уэйнрайт и глубоко втянула в себя воздух. – Тяжело, когда умирает тот, кого ты безумно любишь.

Эти слова прозвучали очень просто, но в них сквозила самая сильная боль души. Аттвуд, сохраняя терпение, ожидал, когда она продолжит.

– Так до конца и не было ясно, какой недуг сразил мою девочку. В итоге Томас объявил, что ее сердце остановилось.

– Значит, она умерла от остановки сердца?

Леди Уэйнрайт на мгновение отвела взгляд в сторону, словно смущаясь ответа. Однако затем посмотрела в глаза доктору Аттвуду:

– Да. Он так сказал.

– Мистер Барлоу один наблюдал леди Моллиган? – в голосе Валентайна сквозило удивление.

– Нет, не один, – графиня несколько раз судорожно сжала руки. – Он привозил какого-то профессора. Имени я не помню.

– И он также не смог определить диагноз?

– Да. Но зачем вы все это спрашиваете?

– Простите, миледи, – видя появившуюся враждебность в облике леди Уэйнрайт, тут же сгладил инспектор. – Сэр Валентайн интересуется не из праздности.

Доктор Аттвуд молчал. Казалось, он погрузился в собственные мысли.

– Вы не знаете, мисс Моллиган нравилась корица? – пользуясь паузой, поинтересовался Гилмор.

– Корица? – удивленно приподняла брови вверх графиня. – Это имеет значение?

– Да.

– Ммм… сложно сказать. Определенно, особой привязанности к ней Эдит не испытывала. Иначе я бы знала.

– Может ее парфюм?

– О, нет, нет! – леди Уэйнрайт даже чуть улыбнулась. – Моя девочка предпочитала исключительно мускусные ароматы. Она слишком чувственная натура.

– Ясно, – произнес инспектор, в голосе которого зазвучали едва заметные нотки разочарования.

– Как я поняла, вы уже все видели своими глазами? – меняя тему разговора, спросила Глэдис.

– Совершенно верно.

– Расскажите мне, – тихо произнесла она, чуть припуская веки.

– Вы уверены? – обеспокоенно спросил Гилмор, понимая, насколько жестко будет звучать информация.

– Абсолютно. Я хочу знать все до малейшей подробности.

Доктор Аттвуд изучающе смотрел на графиню, чья сила воли вызывала уважение. И тому была веская причина. Суровые правила и чопорность поведения в британском обществе, строгость нравов и мораль, пуританские взгляды и прочие мыслимые добродетели высшего сословия настолько сильно впитались в каждого ее представителя, что порой доходило до абсурда. Откровенным гонениям подвергалась любовь, причем не только как чувство, но и как слово. Произнести его вслух означало проявить аморальную пошлость, а сама чувственность в широком понимании этого понятия отрицалась полностью. Более того, подвергалась самому жестокому порицанию. И мужчина, и женщина просто обязаны были забыть о существовании своего тела, потому, что единственными его частями, которые допускалось держать неприкрытыми тканью, были лицо и кисти рук! Барышня, не надевшая перчатки, воспринималась голой! Выражать эмоции и чувства было принято, к примеру, языком цветов, а рояль у стены с оголенными, не покрытыми чехлами ножками считался пошлым эротизмом. Предложить же во время ланча леди отведать птичью ножку приравнивалось к откровенной грубости! Ухаживание за дамой, покорившей сердце, происходило все более ритуально, символически, а открытые проявления симпатии между влюбленными категорически запрещались. Стоило незамужней девушке высшего сословия оказаться по неосторожности в обществе молодого человека один на один и быть при этом замеченной, как она уже могла считаться скомпрометированной! Им также полагалось ничего не знать о сексе и деторождении. Беременная женщина запиралась в собственном доме, вынужденная скрывать «позор» с помощью платья специального пошива, так как иначе она представляла собой зрелище, безмерно оскорблявшее нравственность. Стоило представительнице слабого пола заболеть, как тут же следовало задуматься о сокрытии от посторонних глаз «постыдных» медицинских манипуляций, осуществляемых доктором-мужчиной. Глухие, плотные ширмы со специальным отверстием для рук, дабы врач мог коснуться лба заболевшей или прощупать пульс были тому спасением. Однако даже подобные жесткие меры морали и нравственности не способны были до конца избавить высшее общество от проявлений эротизма и сексуального влечения. Ведь главное все же было не отсутствие грехов, а чтобы о них никто не прознал. Именно в такой непростой ситуации оказалась покойная леди Моллиган и ее тетка графиня Уэйнрайт. И если первой было уже все равно, что о ней подумают в обществе, то второй следовало собрать всю свою волю в кулак, дабы вынести страшный позор вначале самой, справиться с этим оскорблением внутри себя, а затем стерпеть его от всех остальных. Что можно ожидать в ситуации, когда самым бесстыдным образом осквернен труп юной девушки, причем неоднократно, в то время как леди без перчаток на улице уже считалась оскорбительницей британской морали? Профессор и его друг инспектор Гилмор отлично понимали, с какой бедой пришлось столкнуться леди Уэйнрайт. Валентайн перевел вопросительный взгляд на инспектора. Тот лишь пожал плечами, понимая, что спорить с этой женщиной бесполезно.

– К сожалению, я не силен в такого рода отклонениях психики, миледи, однако сделанные мной наблюдения позволяют говорить о неких первых логических умозаключениях.

Профессор, не скрывая детали, подробно описал увиденное им в родовой усыпальнице Уэйнрайтов на Хайгейтском кладбище. После он поделился своими мыслями относительно того, кто же мог совершить такое, о чем ранее говорил инспектору Гилмору.

– Боже мой, Боже мой, – шептала потрясенная графиня, применяя всю свою выдержку. – Это просто невероятно, и… и чудовищно! Джентльмены, найдите его! Заклинаю, найдите того, кто сотворил такое с моей Эдит!

– Это сложно, – тут же вставил Валентайн. – Очень сложно.

– Почему?

– Вы не желаете огласки и я понимаю вас. Однако я не представляю себе, как можно вести расследование, если ты даже не можешь допросить человека. Ему ведь надо задавать вопросы, миледи! И не одному!

– Сэр Валентайн прав, графиня, – подтвердил Гилмор. – Рано или поздно, но об этом узнают.

– Прошу вас, – после непродолжительной паузы прошептала Уэйнрайт, а в ее глазах промелькнула боль. – Никому не следует знать о том, что…, – она запнулась, плотно сжав губы, – что ее осквернили. Это позор, и оскорбление фамилии.

При этих словах лицо графини сделалось жестким, словно высеченным из камня.

– Ограничьтесь лишь информацией о проникновении в крипту и том, что голову бедняжки отделили от тела и унесли.

– Это значительно облегчит дело, миледи, – кивнул Аттвуд, восхищаясь тем, как эта с виду хрупкая женщина противостоит такому серьезному вызову судьбы.

– Знаем только мы трое, – вставил Гален.

– Смотритель кладбища?

– Мистер Мэтью Такер. Имел несколько приводов в полицию. Напивался до чертиков, а затем участвовал в уличных драках. Когда трезвый, то вполне богобоязненный господин. Я хорошо знаю его. Он будет молчать, – ответил инспектор. – К тому же он не ведает об осквернении. Только о вскрытии гроба и том, что тело без головы. Доверьте его мне, миледи.

– Найдите мерзавца, прошу вас, – жестко произнесла графиня Уэйнрайт. – Чего бы это ни стоило!

– Тогда я вынужден просить вас, миледи, посвятить в это странное дело еще одного человека.

Оба с удивлением взглянули на Аттвуда.

– Я уже говорил ранее, что сталкиваюсь с подобным случаем впервые и не имею в своей практике опыт изучения помешанных, которые страдают такой манией, как сношение с трупами. Но я знаю одного такого ученого, который значительное время посвящает изучению половых психопатий и различного рода отклонений в сексуальном поведении человека. Его ум неординарен, а большими знаниями в этом направлении не обладает никто во всей Европе. Помощь этого человека нам просто необходима – он способен увидеть то, что мы можем упустить.

– Кто же он? – после недолгой паузы спросила графиня.

– Его имя Рихард фон Крафт-Эбинг, профессор психоневролог из Австро-Венгерской империи. Мой коллега.

– Можно ли ему доверять? – настороженно поинтересовался Гилмор. – И захочет ли он потратить свое время на это дело?

– Оба раза «да», мой друг, – улыбнулся Аттвуд. – Доверьтесь мне.

– Ну что ж, – задумчиво произнесла графиня, на лице которой отразилась огромная усталость. – Артур бы тоже использовал все возможности в такой ситуации. Значит, их использую и я. Моя репутация и репутация моей бедной Эдит полностью в ваших руках, джентльмены. Найдите это чудовище!

– Да, миледи, – уверенно произнес Гилмор.

– Расскажите нам о вашей племяннице, – невозмутимо попросил Валентайн.

Графиня бросила на него чуть удивленный взгляд и доктор тут же пояснил:

– Для того, чтобы понять поведение преступника, его способ мышления, вкусы, эмоции, то, как он смотрит на жертву, следует детально изучить саму жертву. Это поможет взглянуть на ситуацию глазами безумца, совершившего злодеяние, и ускорит его поимку.

– Эдит – дочь моей сестры Кэтрин Моллиган. Ее супруг, отставной армейский офицер, рано погиб, буквально через полгода после свадьбы. Кэтрин сильно переживала потерю мужа. Возможно, это повлияло на ее здоровье. Вскоре моя сестра умерла от сердечного приступа, оставив юную девочку мне и Артуру. Мы очень сильно привязались к ней, полюбили Эдит словно родную дочь…

На этих словах леди Уэйнрайт чуть запнулась, но потом продолжила:

– Собственно, для меня она ею и была.

– А для вашего мужа?

– Артур крепко опекал ее, заботился и всегда старался дать ей все самое лучшее, чтобы девочка смогла легче перенести смерть матери. Он стал для нее хорошим отцом. Когда Артур умер, Эдит долго не могла прийти в себя от горя – так сильно она любила его.

– Какой она была, ваша племянница?

– Добрая и воспитанная. Настоящая леди. Господь Бог наградил ее острым умом и серьезным влечением к живописи.

– У нее было много друзей? С кем она водила знакомство?

– Здесь Эдит вела себя как и подобает леди. Ее единственной подругой была графиня Дайанн Куинси, дочь маркиза Рэймонда Куинси. Была обручена с Оуэном Палмером, они по-настоящему любили друг друга. С остальными все ее общение сводилось лишь к вежливому приветствию и переброситься парой слов о погоде. Вряд ли я могу кого-либо больше выделить, представляющего интерес. Но я могу пригласить вас на ужин, где соберутся самые близкие мне люди, которые знали Эдит.

– Было бы кстати, благодарю, – кивнул Аттвуд.

– Это все, джентльмены? – в вопросе леди Уэйнрайт звучало явное нетерпение.

– Мы могли бы осмотреть комнату вашей племянницы? – спросил Валентайн.

– В этом есть необходимость? – легкая тень промелькнула на лице графини.

– Да, – просто и обыденно ответил профессор. Гилмор при этом едва заметно повел плечами, улавливая легкое раздражение Глэдис Уэйнрайт, но промолчал.

– Вас сопроводит мой дворецкий, джентльмены. Эрл Парсон.

– Благодарю, миледи.

Молчаливый, вычурно вежливый с бесстрастным выражением лица, словно это была маска, мистер Парсон провел Гилмора и Аттвуда на другое крыло «Уэйнрайт-хауса», где располагалась спальня покойной Эдит Моллиган. Достав из кармана черного пиджака ключ, он ловким движением отворил дверь. На них пахнуло волной спертого воздуха, в котором Валентайн уловил еще различимые ароматы лекарственных настоек и опия. В комнате стоял мрак.

– Один момент, джентльмены, – Эрл плавно взмахнул рукой и его тонкие губы тронула вежливо-виноватая улыбка. – После трагедии с юной леди здесь никто не обитает, а шторы напрочь задернуты.

С этими словами он вошел в спальню, уверенным шагом, зная наизусть расположение мебели и вещей в ней, подошел к одному окну и отдернул тяжелые, из плотной ткани шторы в стороны. Лучи солнечного света мгновенно ворвались в комнату, а множество мелких пылинок, только что слетевших с ткани, весело роились в них. То же дворецкий проделал с еще одним большим окном. Дневной свет проник в спальню, освещая ее изысканное убранство.

– Прошу вас, джентльмены, – пригласил Парсон. – Если не возражаете, я поприсутствую с вами.

– Валяйте, – буркнул инспектор, чей цепкий взгляд уже блуждал по комнате и предметам, изучая их.

Помещение было большим и просторным, с высоким потолком, выделанным изысканными пилястрами. У противоположной ко входу стены стояла большая, латунная кровать с балдахином на четырех деревянных, резных столбах. Каркас кровати был из прочного железа, а передняя и задняя стенки ее были украшены роскошными латунными трубками и шарами. Сверху по периметру кровати свисала тончайшая, прозрачная ткань с вделанными в нее кружевами. Пол комнаты был полностью устлан толстым, мягким ковром, а стены от пола до потолка украшали дорогие обои, где на красном ворсистом фоне выделялись яркие цветочные рисунки, выполненные анилиновыми красителями, с позолотой из золотой фольги. Эта щедрая позолота красиво блестела при попадании на нее солнечных лучей и подчеркивала богатство хозяйки комнаты и ее семьи. На стенах висели картины в деревянных рамах с красивыми орнаментами, выполненными резьбой. Вся мебель была дорогой, выполненной по индивидуальному заказу: справа от кровати огромный комод, слева прикроватная тумба, на которой пустая фарфоровая ваза без цветов; в углу комнаты журнальный столик и два громоздких пуфа, у окна искусно сделанный туалетный столик с большим зеркалом, элегантным стульчиком и оттоманкой неподалеку, на которой лежало несколько миниатюрных подушек. Также в спальне был большой, вместительный гардероб аккурат до потолка, письменный стол и стул. Везде идеальный порядок, было заметно невооруженным взглядом, что, несмотря на легкую спертость воздуха и постоянно задернутые шторы, здесь все же регулярно прибирались. Во всем помещении не было ни одной вещи, которая могла валяться не на своем месте. Особое внимание Валентайна привлекли окна, точнее, подоконники. Они были своего рода миниатюрными оранжереями – в герметичных стеклянных ящиках, которыми были заставлены большие окна, росли цветы. Здесь были прекрасные орхидеи и фиалки, а также необычайно зеленые папоротники.

– Их поливают раз в неделю, – прокомментировал дворецкий, видя проявленный интерес к цветам. – Распоряжение леди Уэйнрайт.

Валентайн кивнул, отошел от окна и продолжил осматривать комнату.

– Мисс Моллиган писала картины? – с интересом спросил он, указывая рукой на стоящий прислоненным к стене мольберт, рядом с которым стояли свернутые в рулоны льняные холсты, несколько рулонов бумаги, масляные и акварельные краски, и кисти. Он помнил слова графини об увлечении живописью ее племянницы, но подумал, что это касается исключительно созерцания холстов великих художников.

– Да, сэр, – кивнул дворецкий. – Леди любила рисовать.

– И что же она предпочитала изображать?

– Все, что заблагорассудиться, – он неожиданно улыбнулся. – В основном природу и людей.

– Правда? Очень интересно. Можно взглянуть?

– Думаю, да. Вот только здесь нет ее картин. Вам лучше поговорить об этом с леди Уэйнрайт. Однако, боюсь, миледи не сможет вас принять сию минуту.

– Жаль. Обязательно хочу посмотреть, – произнес Валентайн, подходя к туалетному столику.

– Я передам вашу просьбу графине, как только она освободится.

– Будьте любезны. Скажите, мистер Парсон, а почему здесь нет траура?

Вопрос прозвучал неожиданно, словно гром среди ясного неба. Он заметно смутил вышколенного дворецкого, который часто заморгал глазами, не находя тут же ответ.

– Сэр… простите, сэр, но… это распоряжение графини. Траур только на ней.

– Ясно, – тут же кивнул Аттвуд, наткнувшись на испепеляющий взгляд инспектора Гилмора. – Вы ведь ухаживали за мисс Моллиган?

Доктор принялся методично выдвигать ящички, осматривая их содержимое. Кроме обычной девичей всячины наподобие гребешков, бижутерии и прочих украшений он увидел несколько флаконов с духами, которые издавали утонченный мускусный аромат. Однако сама спальня была вся пропитана запахом лекарств, что говорило о неприменении духов Эдит продолжительное время.

– Да, сэр.

– Она сильно страдала?

– Да, сэр, – дворецкий вновь одел маску невозмутимости на лицо, но теперь к нему еще прибавилось отчуждение. Он явно не желал говорить, уйдя в себя.

– Можете рассказать о мисс Моллиган? Какой она была?

На мгновение повисла тишина, нарушаемая лишь шуршанием шагов Гилмора по ковру и скрипом ящиков, которые непринужденно открывал Аттвуд. Наконец Парсон решился:

– Она была доброй и отзывчивой леди, сэр. Очень воспитанной. В меру веселой. Много читала и любила живопись.

– Вы сейчас говорите о ее положительных чертах характера. Но у каждого человека есть оборотная сторона его личности. Так устроено, что мы обладаем и негативными качествами. Какими из них была наделена Эдит?

– Мне таковые неизвестны, сэр, – тут же отчеканил дворецкий, сложив руки за спиной.

Валентайн заприметил этот порывистый жест и недоверчиво покачал головой:

– И все же?

Гален едва сдерживался, чтобы не осадить своего настырного товарища, который вторгался в слишком интимную зону. Графине это точно не понравится.

– Ничем не могу помочь, – настойчиво повторил Парсон. – Простите, джентльмены, сколько еще времени вам необходимо?

Гилмор понял намек.

– Мы закончили, – произнес он.

– Да, – не стал возражать Аттвуд, направляясь к выходу. – Благодарим за помощь, мистер Парсон.

– К вашим услугам, сэр, – вежливо ответил он и чуть склонился в привычно почтенном движении.

– Какого дьявола вы там вытворяли? – недовольно проворчал Гилмор, когда они покинули «Уэйнрайт-хаус».

– Делал то, на что вы вряд ли бы осмелились, – ухмыльнулся Валентайн. – Пытался узнать, какой была жертва при жизни.

– Узнали?

– Немного. Но этого мало.

– Ваша фраза меня пугает, – опасливо произнес Гален. – Вы и впрямь решили копаться в истории жизни Эдит Моллиган?

– Да. Нам необходимо узнать о ней все: ее характер и увлечения, ее знакомства и круг общения, все. И обязательно взглянуть на ее картины.

– Неужели мы не сможем обойтись без этого?

– Нисколько. Полагаю, мы обязаны отыскать то, что заинтересовало в ней осквернителя. Даже мертвой.

– Черт бы вас подрал, Валентайн! – Гилмор, понимая правоту Аттвуда, отвернулся в другую сторону, наблюдая, как мимо кэба проносятся зажиточные дома района Мэйфейр…

Лондон, Британская империя

13 мая 1879 года

Путь из Граца в Лондон продолжался без малого трое суток. Вначале профессору фон Крафт-Эбингу следовало прибыть в Вену дилижансом. Далее он сел в паровоз, следовавший по маршруту «Вена – Мюнхен», где совершил пересадку на другой, до Парижа. В столице Франции пришлось пробыть почти сутки, прежде чем доктор неврологии зашел в вагон паровоза, направляющегося в Кале – ближайший к Британии портовый город, располагающийся у пролива Па-де-Кале. Там он паромом перебрался в Дувр, где по железной дороге прибыл прямиком в Лондон. Из Дувра Рихард отправил телеграмму доктору Аттвуду о своем скором приезде. Сойдя на перрон вокзала Паддингтон, фон Эбинг пошел к выходу, где его поджидал сэр Валентайн.

– Бог мой, Рихард! Как я рад вас видеть! – прогрохотал Аттвуд, крепко пожимая руку коллеге. – Надеюсь, столь долгий путь не был слишком утомительным?

– Я люблю путешествовать, дорогой друг, – искренне улыбаясь, ответил Крафт-Эбинг. – Это привносит в рутину ожидаемую новизну ощущений. И вы подарили мне такую возможность оторваться от дел!

– И насладиться иным – не менее жутким, чем те, что окружают вас в Австро-Венгрии!

– Однако смена обстановки всегда на пользу, Валентайн.

– Соглашусь с вами. Но что же мы стоим? Вы устали и желаете отдохнуть! Я снял для вас великолепный номер в гостинице «Кларидж». Вам он придется по душе! Идемте же!

Они вышли из здания вокзала. У дороги стояло ландо профессора Аттвуда. По пути в гостиницу сэр Валентайн ввел фон Эбинга в курс дела, максимально подробно описав события, связанные с осквернением могилы усопшей Эдит Моллиган. Рихард слушал внимательно, не перебивал. Изредка хмурился. Вскоре они миновали Гросвенор-сквер, центральную площадь района Мейфэйр, названную так в честь герцога Вестминстерского, и выехали на Брук-стрит, где располагался «первый отель Лондона», каковым его именовал популярный путеводитель Бедекера – гостиница «Кларидж».

– Судя по вашему обстоятельному рассказу, я совершенно не зря трусился трое суток в разных вагонах, – веско заметил Рихард, когда они сошли с кареты на мостовую перед входом в гостиничный комплекс. Он не стал ничего говорить своему коллеге, избегая преждевременных умозаключений, как не сказал и о том, что до приезда в Лондон уже столкнулся с похожим случаем в Граце, где не так давно криминальной полицией был арестован насильник-некрофил и убийца Адек Келлер.

– Однако я бы вначале съел чего-нибудь и хорошенько выспался, прежде чем мы продолжим.

– Вижу, вы не слишком удивлены моим рассказом, – Аттвуд прищурился.

– Скажем так, подобные отклонения мне знакомы. Мне нужен отдых, Валентайн.

– Никаких возражений, – доктор не стал настаивать. – Я помогу вам с апартаментами.

Фон Эбинг кивнул и они вошли внутрь. Доктор Аттвуд, после того, как его друг обосновался в роскошной комнате, тут же уехал. Рихард переоделся и спустился в ресторан при гостинице, где ему предложили отведать тушеную говядину с овощами и запеканку, все вместе стоившее десять пенсов. Доктор Эбинг был крепко голоден, но даже в таком состоянии отметил ужасную на вкус стряпню. То ли дело мясное рагу Граца, или шницель! Не говоря уж о различных колбасках, поджаренных на огне! Однако он промолчал и ничего не сказал церемонному официанту с перекинутой через левую руку салфеткой. Фон Эбинг проявил австрийскую сдержанность и хорошее воспитание. Покончив с едой, профессор удалился в апартаменты, желая принять ванную. Не так давно именно здесь, в Британии, неким мистером Моном был запатентован бойлер «Гейзер», который не шел ни в какое сравнение с газовыми ванными. Последние были весьма непрактичны – более получаса приходилось ждать нагрева воды до едва теплого состояния, да и надежность в использовании оставляла желать лучшего. Стоило открутить кран, как раздавался грохот, и только затем тонкая струйка ржавой воды с дохлыми мухами начинала литься в эмалированный железный таз. Рихард подошел к изголовью ванны, над которым высилась похожая на дракона медная колонка с газовым счетчиком. Включив ее, доктор от неожиданности чуть отпрыгнул в сторону – колонка, разразившись оглушительным ревом, выплюнула облако пара вместе с брызгами воды. Поворчала немного и спустя минуту ванна стала заполняться горячей водой. Вдоволь насладившись этой привилегией для состоятельной аристократии, а также душистым мылом, фон Эбинг, вконец уставший, буквально рухнул в кровать и мгновенно заснул…

…Пока австрийский психиатр отсыпался после долгого и утомительного путешествия, сэр Валентайн вернулся в свой кабинет на кафедру медицины Лондонского университета. Ему необходимо было побыть некоторое время одному. К тому же Гилмор продолжал реализовывать ранее намеченный план действий. Инспектор, после их совместного разговора с графиней Уэйнрайт пятью днями ранее, отдал приказ патрулировать все кладбища Лондона усиленными группами констеблей. При появлении подозрительного лица тут же арестовывать и сопровождать его в ближайший участок, где далее с задержанным будет проведен допрос. «Вы рискуете переловить много непричастных, мой друг, – с улыбкой на лице прокомментировал Валентайн. – Хотя, для начала данная мера может принести результат. А может и спугнуть преступника. Тогда он затаится». «Тем не менее, шанс есть, – возразил Гален. – Сам же я займусь другими кладбищами. Хочу выяснить, бывали ли подобные случаи с отсечением головы где-либо еще». Помимо мест для захоронений, Гилмор разослал телеграммы двадцати двум дивизионным инспекторам, закрепленным за районами Лондона, с требованием тщательно проверить все морги и работные дома на наличие информации о трупах с отрубленными головами. Также дал указание прошерстить все поступившие заявления и жалобы в полицейские участки за последние полгода, которые могли касаться случаев осквернения могил и надругательств над усопшими. Последнее особо взбудоражило полицейских, которые впервые в своей практике сталкивались с подобным. Однако самая щепетильная задача сводилась к составлению списка близкого круга друзей и знакомых графини Уэйнрайт и ее племянницы леди Моллиган, а также к последующим аккуратным опросам первых свидетелей. Гилмор откровенно опасался затеи копаться в прошлом Эдит, понимая всю деликатность такой безумной идеи и влияние графини в обществе, однако особое чутье доктора Аттвуда перевешивало чашу весов в его пользу.

Новость о жутком преступлении мгновенно распространилась среди лондонской знати, вызывая чувство омерзения, но весть об изнасиловании удалось сохранить в тайне. Даже в газетах на первых полосах не было ни слова об этом, только информация о «жутком проникновении в фамильный склеп семьи Уэйнрайт с целью ограбления». Кто-то искренне сочувствовал графине, но были и те, кто брызгал ядом, считая, что покойная Моллиган, при жизни не отличалась особой нравственностью. Такое разностороннее отношение к горю леди Уэйнрайт было закономерным, ибо невозможно быть по душе всем и каждому. Всегда в окружении будут люди, которые завидуют и ненавидят. Они ждут случая, дабы излить эти чувства во вне. Однако это совершенно не волновало и самого доктора, и инспектора Гилмора, который методично фиксировал всю необходимую информацию. Сама же графиня при этом продолжала демонстрировать исключительную внешнюю выдержку.

В голове Аттвуд уже прорисовал себе дальнейшую картину действий, помимо стандартных мер, применяемых при совершенных преступлениях, и тех, что уже организовал Гилмор. Наиболее важным на данную минуту ему представлялось изучить пациентов близлежащих психиатрических лечебниц, симптомы недуга которых могли указать на поведение, схожее с тем, что им пришлось увидеть в крипте семьи Уэйнрайт. Особенно повезет, если такой пациент окажется сбежавшим из клиники. Почему он все больше склонялся к такому решению? Потому что вряд ли психически здоровый человек способен сотворить такое кощунство. Следовательно, их преступник – умственно помешанный, с явными отклонениями в психике. И пока что это утверждение являлось единственным абсолютно точным штрихом к портрету личности искомого насильника. Но, с другой стороны, Валентайн не особо надеялся на простое стечение обстоятельств. Куда более его заинтриговал сам фон Эбинг, точнее, задумчивые глаза австрийца, когда Аттвуд закончил излагать события по осквернению трупа леди Моллиган. Его взгляд говорил о том, что профессора не удивила суть события, следовательно, Рихард мог сталкиваться с подобными случаями в своей практике. Теперь стоило дождаться, когда Крафт-Эбинг основательно выспится, и тогда можно будет с ним поговорить.

Валентайн подошел к окну и приоткрыл его. В комнату тут же пахнуло привычным зловонием от Темзы, из-за чего доктор невольно поморщился. Улицы Лондона были во власти густого тумана, который в народе получил прозвище «гороховый суп» благодаря желтоватому оттенку и отвратительному запаху. Городской шум и крики разносчиков газет, снующие туда-сюда люди, а также проезжающие мимо экипажи создавали привычную суету столицы Британской империи. В дверь постучали.

– Доктор Аттвуд? Позвольте войти?

Валентайн, отвлекшись от мыслей, повернулся, сложив руки за спиной. Его высокая, широкоплечая фигура почти полностью заслонила собой окно.

– Если не ошибаюсь – мистер Коллинс? – растягивая слова, вопросительно произнес профессор.

– Да, сэр!

– Что же вы стоите? Входите, молодой человек!

– Благодарю, сэр! – лицо парня, чьи мимические мышцы были напряжены, тут же расслабилось и он переступил порог кабинета. Было видно, что ему сильно польстило, когда такой ученый, как доктор Аттвуд мгновенно узнал его.

– Вас, кажется, зовут Джим?

– Точно, сэр!

– С чем пожаловали ко мне? Вряд ли это касается методов лечения душевнобольных, которые мы обсуждали на прошлой лекции, ведь так?

– Я… просто я проходил мимо и решил зайти, – сбивчиво заговорил Коллинс, переминаясь с ноги на ногу. – Хочу кое о чем спросить вас, сэр.

Валентайн внимательно смотрел на своего студента сверху вниз, так как тот был невысок ростом, скорее плотный, чем толстый, однако его прямая осанка и крепкие руки свидетельствовали о регулярных занятиях спортом. Судя по всему этим спортом был регби. Песочно-рыжие волосы густой копной сидели на овальной голове Коллинса, основной «достопримечательностью» которой была выпирающая вперед квадратная челюсть.

– Прошу вас, – Аттвуд указал рукой на стул. – Я весь внимание, мой друг.

Его твердый, но при этом располагающий голос действовал успокаивающе. Джим повиновался своему учителю и присел.

– Понимаете, профессор, – было видно, что юноша чувствовал себя не в своей тарелке, – скоро предстоит экзамен. По анатомии тела. Я досконально изучил теорию.

На долю секунды Коллинс замолк, смущенно глядя в пол.

– Вы не прошли практику? – догадался Валентайн.

– Да, сэр. Я… понимаете, я… как бы выразиться… – он не находил нужных слов.

– Предположу, вы слегка брезгуете мертвыми телами, мой друг, – завершил за него Аттвуд.

– В общем-то так и есть.

Джим облегченно выдохнул, – признавшись в этом своему учителю, он словно скинул тяжелую ношу с плеч.

– Что ж так? Для студента медицинского факультета это не вполне приемлемо.

– Знаю, сэр, и это очень беспокоит меня. Я пропустил несколько занятий в анатомическом театре. Но потом вдруг разозлился сам на себя. Думаю, да что же это со мной? Неужели я, Джим Коллинс, буду… буду опасаться трупов? И пересилил себя.

– Это похвально. Но что же вы хотите от меня? – Валентайн снисходительно улыбался.

– Вчера должна была быть очередная практика и я решительно собрался ее посетить! Но занятие неожиданно отменили, а экзамен так скоро! Что мне делать, профессор?

Было видно, что этот песочноволосый крепыш действительно крепко переживал – его руки неуклюже лежали на коленях, а в глазах застыл легкий испуг.

– Говорите, отлично знаете теорию?

– Превосходно, сэр!

– Следовательно, вам достаточно будет одного практического занятия для успешной сдачи экзамена, так?

– Уверен, что да.

– Ну что ж, – Аттвуд кивнул. – С этим я, пожалуй, смогу вам помочь.

– Благодарю вас, профессор! – от радости Коллинс вскочил со стула.

– Однако, почему не состоялась лекция?

– Перед тем, как направиться в анатомический театр, нам объявили, что нет необходимого материала для изучения.

«Материалом для изучения» в обиходе называли тела мертвых людей. Они были весьма расходуемым предметом для университетов, имеющих медицинские факультеты и собственные анатомические театры, в которых проводились научные исследования, читались лекции по медицине с демонстрацией на трупах и проводились вскрытия тел умерших.

– Теперь понятно, – Валентайн снова улыбнулся, но вдруг его улыбка мгновенно застыла на лице.

– Профессор? – удивленно воскликнул Джим. Такая реакция учителя была неожиданной.

– Нет материала для изучения, – медленно и тихо повторил Аттвуд, рефлекторно поглаживая аккуратно стриженую бородку на лице. – Черт подери! Как же я сразу не догадался то?

Доктор резво вскочил с кресла, схватил трость и шляпу, быстрым шагом направляясь к выходу:

– Простите, мой юный друг, но мне пора! – бросил он на ходу опешившему Джиму Коллинсу. – Не волнуйтесь. Я организую вам дополнительное занятие!

С этими словами сэр Валентайн буквально вылетел в коридор и помчался к лестнице, по которой ловко сбежал вниз. Очутившись на улице, он громко, несколько раз кликнул: «Кэбмен!», подняв при этом правую руку вверх. До тех пор пока, перед ним не остановился кэб, в который вскочил профессор. Он велел мчаться в Скотленд-Ярд. Да поживее! Путь был не близкий, осложнялся многочисленными заторами и снующими туда-сюда людьми, норовившими по неосторожности угодить под колеса. Дорога проходила мимо знаменитого Британского музея, основанного более ста лет назад, в далеком 1753 году, для которого именно сейчас наступил бурный период развития. Миновав его, кэб направился к Лестер-сквер, находящийся в Вест-Энде, и далее – в Вестминстер – место развлечений, театров и кафе. Когда-то эта земля принадлежала знаменитой семье Бомонт и аббату Вестминстерского аббатства, затем ею завладел король Генрих VIII, а спустя сто лет граф Роберт Сидни выкупил ее и построил себе дом. Сама же площадь была возведена в конце ХVII-го века. Далее следовал Трафальгар-сквер, детище архитектора Джона Нэша, который в самом начале XIX-го века пустырь превратил в площадь для проведения собраний и празднеств. Сразу за площадью, в квартале от нее, кэб шумно нырнул во двор и подкатил к небольшому двухэтажному зданию, в котором размещался Департамент уголовных расследований Скотленд-Ярда. В нем и находился офис старшего инспектора Галена Гилмора, руководившего работой столичных детективов.

– Благодарю! – выкрикнул доктор Аттвуд кэбмену, одаривая последнего щедрой платой.

С инспектором Валентайн столкнулся лицом к лицу при входе в здание.

– Аттвуд? Каким ветром вас занесло? Но, впрочем, вы то мне как раз и нужны!

Гилмор был немного возбужден.

– Вы мне тоже, – произнес Валентайн и в привычной для него манере прихватил полицейского за локоть своей пятерней. – Я знаю, где нужно искать, Гален!

– Неужели? Тогда все расскажете по дороге! Идемте же!

– Куда мы едем?

– В полицейский участок в Уайтчепеле. Местные констебли кое-кого изловили неподалеку от кладбища. Ночью. Пытался сбежать.

– Чем же он вас заинтересовал?

– Его руки, Валентайн. Местный инспектор утверждает, что они все перепачканы землей.

В Уайтчепел доктор Аттвуд и инспектор Гилмор ехали на двуколке последнего.

– Мы упустили из виду один важный факт, Гален, – тут же начал говорить сэр Валентайн, стоило экипажу тронуться с места.

– Какой?

– Похитители тел.

– Вы о «падальщиках»? – брови Гилмора чуть приподнялись. Было заметно, что он также удивился собственному упущению. – Это дельная мысль.

«Падальщиками» на полицейском жаргоне называли преступников, чьим весьма прибыльным делом было похищать тела умерших и недавно захороненных людей из могил на кладбищах и продавать трупы университетским клиникам, богатым врачам, которые занимались научной деятельностью, а также другим лицам, заинтересованным в покупке такого непривычного товара. Тела мертвых пользовались огромным спросом, и он постоянно рос. Это был самый востребованный и расходуемый материал для изучения, причем настолько, что даже тел казненных преступников было уже недостаточно. За «свежий» труп полагались очень хорошие деньги, и тогда на этой благодатной почве стали появляться «падальщики», или похитители тел. Еще их называли «воскрешателями», ведь они возвращали мертвые тела из могил. В ответ на это на кладбищах стала появляться охрана, а родственники только что почившего человека вынуждены были нанимать караул за собственные средства, чтобы тело их родича не было выкопано и похищено. Как правило, самыми благодарными потребителями такого «товара» были крупные клиники при университетах, в анатомических театрах которых проводились вскрытия и научные исследования, а также шло преподавание медицины для студентов медицинских факультетов. Полицейские Скотленд-Ярда как ни старались, но остановить нарастающий бум похищений трупов были не в состоянии – на месте одного пойманного преступника тут же возникали двое других, и все продолжалось с еще большим количеством разграбленных могил. Этому способствовала, в том числе, существующая юридическая коллизия: несмотря на то, что деятельность «воскрешателей» вызывала негодование в обществе, в правовом смысле тела умерших не являлись ничьей собственностью. Поэтому похитители трупов действовали в юридически серой зоне, где отсутствовало четкое наказание за совершенное преступление. Однако стоило только похитить фамильные ценности из могилы, как это тут же подпадало под ряд статей уголовного права и каралось законом. Зачастую, весьма жестко, вплоть до смертной казни.

– Как же я сам не подумал об этом, – с досадой покачал головой инспектор. – Думаете, среди них может быть тот, кого мы ищем?

– Не исключаю, – ответил профессор. – Но даже если нет, то мы сможем что-либо узнать. Кто-то мог кого-то видеть. Сегодня нам не за что зацепиться в наших поисках, а это вполне может стать отправной точкой.

– Соглашусь с вами. По возвращению я прикажу поднять картотеку по всем известным нам похитителям тел. Займемся ими.

Экипаж остановился у полицейского участка Эйч (Н)-дивизиона Уайтчепела, входящего в состав Столичного полицейского округа. Последний охватывал порядка пятнадцати миль по окружности от Чаринг-Кросса, и делился на двадцать два полицейских дивизиона. В их составе помимо констеблей и офицеров, обеспечивающих порядок на улицах, были инспектора, детектив-сержанты и детектив-констебли, входящие в отдел уголовного сыска, которые были сформированы в каждом дивизионе и по иерархии имели подчинение Столичному Департаменту уголовных расследований. Перед входом в участок был оборудован пост с двумя констеблями. Двое рослых полисменов были одеты в униформу со специальными номерными петлицами на ней, а на головах торчали шлемы-котелки с гребнем посередине. Их вооружение составляли дубинка, свисток и особый масляный фонарь с линзой, с помощью которой можно было сделать ближний или дальний свет, либо вовсе закрывать его шторкой. Такой фонарь в полиции называли «бычий глаз» и использовался он для ночных дежурств и патрулирований, а также для обогрева в холодное время суток – тепло выделялось при горении масла. Бывало, что с его помощью даже кипятили чай! Увидев старшего инспектора Гилмора, постовые констебли вытянулись по струнке, пропуская его и доктора Аттвуда внутрь здания.

– Роберт ждет нас в камере с арестованным, – произнес Гален, уверенным шагом минуя узкий коридор, весь пропитанный затхлым запахом несвежей одежды и пота.

– Роберт?

– Инспектор отдела уголовного розыска в Уайтчепеле. Это он оповестил меня о задержанном.

Валентайн ничего не ответил, шагая следом за Гилмором. Вскоре они приблизились к массивной дубовой двери, выкрашенной в черный цвет, и Гален привычным для себя жестом открыл ее, уверенно входя внутрь. Это было огромное помещение, большая часть которого была оборудована металлическими решетками, за которыми находились арестованные преступники. Кто-то сидел на полу, кто-то развалился на лавках, а кто-то просто стоял. На мгновение гомон их голосов поутих. Констебль, находившийся здесь в качестве постового, вскочил со стула при виде важных гостей из Сити.

– Ба, кто пожаловал! – громко пробасил один из арестантов, подходя вплотную к решетке и обнажая рот с гнилыми зубами в подобие улыбки. – Сам инспектор Гилмор! Отчего такая честь?

– Где инспектор Дэй? – не обращая внимания на издевательский тон верзилы в клетке и даже не замечая его, спросил Гален констебля.

– Там, сэр! – полицейский кивнул на дверь сбоку, которая тут же открылась, и в помещение вошел рослый, крепкий мужчина, черноволосый с округлым лицом и сломанным когда-то в поединке носом. Одетый просто – коричневые брюки, клетчатая рубашка, небрежно расстёгнутая на несколько пуговиц у толстой шеи, и коричневый жилет поверх нее. Рукава рубашки закатаны по локоть, словно у портового трудяги.

– Я уж заждался вас, – произнес мужчина, и сэр Валентайн понял, что перед ними Роберт Дэй, детектив Эйч-дивизиона Уайтчепела.

– Где он?

– Здесь, – местный инспектор кивнул в дверной проем, откуда только что вышел. – Решил подержать его отдельно.

– Эй, бобби! – не унимался верзила, обращаясь теперь к инспектору Дэю. Он схватил металлические прутья руками и прильнул лицом к решетке. – Славно тебя мамаша нарекла! Поди не знала, что Бобби станет бобби! Ха-ха-ха!

В камерах другие заключенные громко расхохотались оскорбительной шутке. Кличка «бобби» в их кругах давалась полицейским от имени создателя Столичной полиции Роберта Пиля, который будучи министром внутренних дел положил начало формированию централизованной системы охраны порядка в Лондоне в 1829 году.

– Заткни хайло, Арчи! – рявкнул Дэй. – Иначе сплюнешь свое гнилье во рту на пол!

Гилмор, не обращая внимания на их перепалку, переступил порог в следующую комнату, за ним проследовали доктор Аттвуд и местный детектив, после чего последний плотно закрыл за собой дверь. Эта комнатушка оказалась гораздо меньших размеров, чем предыдущая. Кирпичные стены, местами покрытые пятнами сырой плесени, никаких окон и тусклый свет от масляного фонаря. Одиночная камера в углу, внутри которой на лавке скрючился арестованный.

– Встать! – рявкнул детектив Дэй.

Тело заключенного вальяжно зашевелилось. В каждом движении была демонстрация презрения и нежелания подчиняться, хотя он все же встал на ноги и посмотрел на присутствующих.

– Теперь, Валентайн, я уверен в вашей правоте, – через некоторое мгновение задумчиво произнес Гилмор, при этом внимательно изучая внешность преступника.

Тот лишь хмыкнул и растянул губы в презрении, но промолчал. Аттвуд понял, что инспектор знает арестованного, как и тот уже встречал Галена ранее.

– Перед нами Чарли Би – ловкач, вор и аферист, – продолжал инспектор. – Дважды его ловили по делам о разграблении могил усопших. Предположительно снимал с покойников все ценное – кольца, ожерелья, прочую утварь. Забирал именные ценности, которые клали в гроб в шкатулках, но успевал до ареста все «скидывать». К слову, не гнушался даже платьями – искусно раздевал усопших, продавая вещи скупщикам краденого. Жив до сего дня только лишь благодаря своей природной изворотливости.

– Почему же я его не знаю? – удивился Роберт Дэй.

– Не из вашего района птица. Неужели стало тесно в Хакни, раз сюда сунулся?

Вопрос адресовался Чарли Би, который продолжал презрительно ухмыляться и наблюдать за Гилмором. В его глазах была едва приметная обеспокоенность тем, что здесь находиться сам старший инспектор столичного сыска Скотленд-Ярда и, само собой, это не сулило ничего хорошего.

– Решил немного развеяться, – скрипучим голосом ответил арестант, прилагая усилия казаться беспечным.

Валентайн, наблюдая за ним, прекрасно видел, что Би опасается, но тщательно маскирует свое волнение.

– В Уайтчепеле?

Восточная часть Лондона, так называемый Ист-Энд, являл собой довольно большой район расселения бедноты, нищеты, а также иммигрантов, постоянно прибывающих в Англию. Уайтчепел объединял самые неблагополучные и опасные кварталы. Они кишели преступниками различных мастей, в том числе из-за близости к старому порту Доклендс, где плотность прибывающих иммигрантов была особенно высока. Район Хакни, также относящийся к Ист-Энду, находился севернее Уайтчепела, однако грязи и нищеты, царившей в нем, также было предостаточно. Его улицы беспорядочно утыканы убогими домами, вонь от сточных канав и помоев, льющихся из окон прямо на мостовую, считалась вполне привычной. Люди нищие, одетые в тряпье, сбитые в семьи, которые ютились в маленьких и грязных комнатушках тех самых убогих домов. Благополучием и воспитанностью здесь не пахло. В этих трущобах себя вольготно чувствовали воры и бандиты, а созданные в Ист-Энде дивизионы полиции совершенно не справлялись с обеспечением правопорядка на улицах. Количество тех, кто ежедневно преступал закон было так велико, что детективы-констебли попросту не успевали отлавливать негодяев. Поэтому неудивительно, что инспектор Дэй никогда не встречал Чарли Би.

– Что ты делал на кладбище? – жестко спросил Гилмор, сложив руки за спиной.

– Гулял.

Валентайн с интересом взглянул на Галена, ожидая дальнейших действий.

– Гулял, – повторил инспектор. – Роберт, не желаете ли размяться?

– С превеликим удовольствием!

Дэй небрежно поправил рукава на рубашке, на его лице отобразился хищный оскал. Он взял со стола дубинку и демонстративно взвесил ее в руке, словно оценивая перед использованием. Глаза Аттвуда округлились от удивления, но он промолчал. Гилмор, плотно сжав губы, немигающим взглядом уставился на арестованного.

– Эй, эй! Инспектор! Какого черта?! – Би попятился к стене. Страх начинал овладевать им.

Роберт подошел к решетчатой двери в камеру, вставил длинный ключ в замочную скважину и несколько раз провернул его. Медленно, так, чтобы скрежет металла был отчетливо слышен. Он как бы предупреждал о том, что как только отвориться дверь, произойдет непоправимое.

– Да я даже не понимаю, что здесь делаю! – завопил Чарли.

– Что ты делал на кладбище? – чеканя каждое слово, повторил вопрос Гилмор.

Роберт Дэй вошел внутрь камеры и резко взмахнул дубинкой, которая мгновенно и хлестко обрушилась на ноги «воскрешателя» чуть выше колен.

– А-а-а! Мать твою! – завопил Чарли Би, падая на пол как подкошенный.

Его лицо исказилось от боли, руками он прижимал ушибленное место и громко стонал. Аттвуд повернулся было к инспектору, но вновь промолчал, видя жесткое выражение лица Галена, который бесстрастно наблюдал за происходящим.

– Что ты делал на кладбище? – повторил вопрос Гилмор.

«Падальщик», будто не слыша слов полицейского, продолжал подвывать.

– Мистер Дэй, – инспектор взглянул на Роберта, который понимающе кивнул и его рука, сжимающая дубинку, вновь взлетела кверху, готовая с силой опуститься на тело арестованного.

– Ладно, ладно! – лежа на полу и закрывая лицо руками, заорал в испуге Би.

Дубинка застыла в воздухе, готовая опуститься на плечо или спину «падальщика».

– Я был там… по делу, – теперь на лице Чарли отпечатался страх вперемешку с покорностью. Презрение как водой смыло.

– По какому?

– Захоронили там одну леди. Пару деньков назад. Вот и решил поживиться.

– Успел?

– Нет, – в голосе прозвучало едва заметное сожаление. – Ваши прихватили раньше, чем я докопался.

– Чего ж так-то?

– Лопату сломал. Вот и пришлось за новой идти. А тут констебли, – глаза Би опасливо косились в сторону Роберта с дубинкой наготове.

– Это все?

– А что еще-то? – удивился Чарли.

– Промышляешь только разграблением могил?

– Других грехов не водиться, – буркнул Би в ответ.

– То есть похищения тел не практикуешь?

– Э, нет, господин инспектор! Я ж не чудовище какое! Побрякушки могу, а чтобы усопших таскать – грех это!

Аттвуд не смог сдержать улыбку: разграбить могилу, значит, к числу грехов в понимании этого вора не относилось.

– Знаешь тех, кто работает на Хайгейтском кладбище?

На секунду-другую повисла тишина. Чарли Би насторожился.

– Значит, знаешь, – через некоторое время констатировал факт инспектор Гилмор. – Мне нужны имена.

– Что в замен? – тут же нашелся Би.

– Отпущу тебя, – не задумываясь, произнес Гален.

– Так-таки отпустите? – недоверчиво спросил «падальщик».

– Да. А иначе прекрасно знаешь, что тебя ждет. В тюрьме прохлаждаться, как раньше, ты уже не будешь. Отправят на виселицу, и дело с концом.

– Слово джентльмена?

– Слово джентльмена. Хотя тебе такое понятие неведомо.

Чарли хмыкнул.

– Есть один. Слышал, он то как раз и упражняется в том, что достает трупы на заказ. Черт подери, прибыльное дело! – в голосе послышалось сожаление.

– Имя?

– Джон Коул.

– Где его найти?

– На кладбище и найдете.

– Нам его что – стеречь? Есть места, где он появляется кроме кладбища?

– Зачем стеречь то? – спросил Чарли. – Он приятельствует с тамошним смотрителем.

Валентайн и Гален удивленно переглянулись.

– С Метью Такером?

– Да мне почем знать, как его зовут! Вы обещали отпустить меня, – насторожено напомнил Би.

– Роберт, проводи нас, – произнес Гилмор. – Потом вышвырни его ко всем чертям!

– Вот это я понимаю! – довольно воскликнул Чарли Би. – Слово джентльмена!

– Выходит, наш смотритель не чист на руку? – спросил Валентайн, когда они с Гилмором направлялись обратно в Сити.

– Мой просчет, – недовольно ответил инспектор. – Слишком уверовал в свои силы и в то, что контролирую его страх.

– Почему страх?

– А это сильнейший мотиватор. Вам ли, доктору, этого не знать. И в работе с осведомителями он наиболее полезный. Но, как оказывается, кое-что мне все же о нем неизвестно.

– Это ведь он первым сообщил об осквернении? Значит, не причастен. По всей видимости, его дружок также. Иначе мы бы долго не узнали правду.

– Согласен. Но встряхнуть нашего мистера Такера все же необходимо. К тому же, он видел тело с отсеченной головой. Лишний раз предупредить его держать язык за зубами не помешает.

Двуколка резко подпрыгнула на ухабе, возмущенный голос кэбмена проорал брань, ему в ответ также откликнулись – видимо, два экипажа чуть не столкнулись на своем пути.

– Когда вы представите меня вашему гостю? – не обращая внимания на инцидент и городской шум, поинтересовался инспектор.

– Он утомился в пути. Дадим ему время отдохнуть.

– Но вы ведь говорили с ним?

– Да. И он уже сталкивался с подобными случаями, Гален.

– Ваш друг сам об этом сказал?

– Я понял это по его выражению лица – он совершенно не удивился описанной мной патологии преступника. К тому же я знаком с кое-какими его научными работами.

– Черт подери, как же такому можно не удивиться? – воскликнул Гилмор.

– Можно. В том случае, если это дело рук душевнобольного, – веско заметил Аттвуд. – Нам необходимо проверить лечебницы для помешанных. Возможно, кто-то не так давно сбегал оттуда. Либо будут пациенты со схожими патологиями.

– Я понимаю, если есть сумасшедший беглец. Но к чему нам похожие психи?

– Поговорить с ними.

– Валентайн! Вы в своем уме? О чем вы собрались говорить с ними?

– Обо всем и самом сокровенном для таких больных – о их неуемном влечении. О их помешательстве. Я хочу понять то, что ими движет в их вожделении, – глаза доктора вмиг заблестели азартом и профессиональным интересом. – Тогда эту информацию, поистине бесценную для нашего конкретного случая, мы с успехом используем при расследовании.

– Хотите сказать, это поможет нам поймать осквернителя?

– Да, мой друг! У людей, схожих по наполненности их внутреннего мира, вполне схожие внешние проявления. Они видимы нами по их поведению, по их повадкам и даже некоторым привычкам. Следовательно, распознав самые основы такого поведения на других пациентах, мы сможем сравнивать их с тем, кого мы ищем. Вот представьте, что вы допрашиваете подозреваемого и вдруг понимаете, что некие его поведенческие черты вам уже знакомы просто потому, что мы их определили ранее. Что эти черты совпадают с таковыми преступника. И вы понимаете, что перед вами уже не просто подозреваемый, а именно тот, кого вы ищете! Вам осталось лишь вытянуть из него правду!

– Звучит фантастически, – с сомнением в голосе произнес Гилмор. – Если бы это говорили не вы, Валентайн, я, пожалуй, принял бы говорившего за такого же душевнобольного.

– В каждом из нас, Гален, есть чуточка сумасшествия, – ухмыльнулся Аттвуд.

– Как я понимаю, вы уже знаете, какие лечебницы нам следует посетить?

– Да. Их всего пять в Лондоне и окрестностях. Это «Олдхэм», приют «Бэкхилл Филдз», «Уитдуэлл Филдз», клиника «Канхилл» и «Бетлемская королевская больница», известная как «Бедлам».

Гилмор чуть нахмурился:

– С последней необходимо проявить осторожность.

– Из-за знаменитых и титулованных пациентов больницы? Бросьте, Гален! Мы ведь не станем совершать ничего предосудительного! Только лишь поговорить и выяснить интересующую нас информацию.

– Хорошо. Надеюсь, нам повезет. Желаете привлечь к этому вашего друга – профессора из Австрии?

– Несомненно! И рассчитываю на его познания.

– Тогда предлагаю вам его навестить. А мне необходимо побеседовать с мистером Такером и найти Джона Коула. Пока я добуду разрешение для посещения лечебниц от главного комиссара Столичной полиции, вы можете представить Крафт-Эбинга графине Уэйнрайт. Она с нетерпением ждет этого…

…Графиня Глэдис Уэйнрайт не имела собственных детей. Ее муж Артур умер внезапно, заразившись брюшным тифом, и попытки родить наследника титула прекратились. Поэтому она очень тяжело переживала потерю своей любимой племянницы Эдит Моллиган, приходившейся единственной дочерью ее покойной сестры Кэтрин Моллиган, к которой привязалась как к своему дитяти. Узнав о жутком осквернении их фамильного склепа и ужасном деянии, не укладывающимся в голове, графиня испытала настоящий удар. Новость настолько сильно ошеломила своим безобразием, что в ее душе словно что-то надломилось: внутрь проникло полное опустошение, а ползучие клещи депрессии все сильнее охватывали эту хрупкую с виду знатную особу. Как такое святотатство вообще возможно?! Впервые в жизни она растерялась. И испугалась. Что если новость об изнасиловании станет известна всему Лондону? Это позор, который вскроет секреты. От которого не отмыться, а история о нем навсегда войдет в поколения британцев. Лондонские газеты «Дейли Ньюс», «Таймс» и «Телеграф» наперебой пестрели немыслимыми заголовками и статьями на первых полосах о «страшном и загадочном отсечении головы племянницы графини Уэйнрайт», о «кошмаре на Хайгейтском кладбище». Читать это было невыносимо, еще большего труда стоило держать себя в руках, зная, что все британское общество с упоением изголодавшегося льва поглощает информацию, с нетерпением ожидая новой порции сенсаций. Мысль просить ее старого друга сэра Галена Гилмора, который чудодейственным провидением оказался на месте преступления первым, давала проблеск надежды. Графиня не знала более никого, кто мог бы отнестись с пониманием к ее горю и сделать все возможное, чтобы не просто разыскать чудовище, сотворившее такое злодейство, но и сохранить все в тайне. Она также многое слышала о знаменитом ученом сэре Валентайне Аттвуде, но имела честь видеть его впервые в тот день, когда Гален настоял на привлечении профессора психологии к расследованию.

– Если кто и сможет найти безумца, – веско произнес тогда инспектор, – то это доктор Аттвуд.

– Почему вы так думаете? – с сомнением спросила леди Уэйнрайт. Она противилась мысли о том, что кроме Галена об изнасиловании усопшей будет знать кто-либо еще.

– Это не просто осквернение, миледи. Здесь помешательство ума. Сэр Валентайн единственный, кого я знаю, способный разобраться в темноте мыслей того чудовища, кто сотворил такое. К сожалению, я ловлю обычных воров, насильников и убийц. Наш осквернитель – далеко не обычный преступник.

Графиня была эмоционально измотана. К тому же, ей было крайне необходимо опереться на чье-то сильное, мужское плечо. В эти минуты она с большей силой ощущала отсутствие Артура, которого любила всем сердцем до сих пор. Ей словно воздух была нужна вера и надежда. Гилмор как никто другой подходил на эту роль, и она полностью доверилась инспектору. Собственно, не возражала потом и самому доктору Аттвуду, когда он настоял на приглашении австрийского ученого Крафт-Эбинга, дав слово джентльмена хранить тайну. Этот высокий, широкоплечий великан всей своей аристократичной внешностью внушал доброту и доверие. Он сразу пришелся по душе графине, испытавшей впервые со смерти племянницы слабый проблеск надежды. Было в нем что-то, особенное – одно лишь соприкосновение взглядов внушало спокойствие и веру в благополучный исход. И она молила Бога, чтобы так и произошло.

Приближалось время ужина. Леди Уэйнрайт, решившая во что бы то ни стало скрыть от окружающих собственное горе, велела накрывать в большой столовой и пригласить гостей. Высший свет не должен знать, что осквернение фамильного склепа порядком надломило ее. Поэтому, собрав волю в кулак, она тщательно готовилась. Несколько минут стояла перед своим любимым зеркалом в полный рост и придирчиво изучала собственное отражение – как сидит на ее тонкой, точеной фигуре несменное траурное платье, нет ли лишних складок и все ли части тела им скрыты. Все было идеально, за исключением заметного отпечатка утомленности на ее ухоженном лице. Никакими кремами и пудрами невозможно было скрыть чувства, так глубоко упрятываемые внутри себя. Легкими движениями рук Глэдис поправила пышные волосы, пару раз моргнула веками глаз, словно разгоняя воображаемый туман, и с сожалением для себя обнаружила несколько новых морщин. Время не щадит никого. Она «надела» на собственное лицо привычную маску хладнокровия и сдержанности, после чего спустилась в гостиную. Там ее ожидали первые гости – Лестер Атчесон, ее кузен, и молодой красавец, отпрыск одной из богатейших фамилий Британии Оуэн Палмер, жених покойной Эдит Моллиган. И если первый был вполне беспечен, то мистер Палмер напротив, был чуть подавлен и хмур. Графиня видела, какие душевные муки испытывает этот юноша, и чувствовала почти материнскую жалость по отношению к нему. Потерять внезапно свою настоящую любовь в раннем возрасте, ту, с кем решил связать всю свою оставшуюся жизнь узами брака, и столкнуться с таким жутким преступлением было величайшим испытанием и болью. Она чувствовала в нем родственную душу сильнее обычного, ибо общая боль роднит даже абсолютно чужих людей.

– Как вы себя чувствуете, Глэдис? – вся гамма переживаний отразилась на одутловатой физиономии Атчесона, который вежливо прильнул губами к поданной руке графини. Не слишком бы переигрывал волнение из-за моего самочувствия, про себя подумала леди Уэйнрайт, однако ответила иное:

– Благодарю, Лестер. Я в полном порядке.

Ее голос звучал как обычно, размеренно и спокойно. В нем сквозила сила духа и уверенность в себе. Поразительное самообладание отличало графиню от всех других, и это всегда восхищало ее братца. Он вежливо кивнул в ответ. Будучи невысокого роста, Лестер Атчесон к тому же страдал ожирением. Был слишком толст и это весомо усложняло жизнь. К примеру, из-за лишнего веса он потел и обладал постоянной одышкой. Глэдис при их встречах неизменно рекомендовала ему обратить на себя внимание и похудеть, однако Лестер был слаб перед тарелкой с вкусной едой и виски. Собственно, ожирение было причиной его холостяцкой жизни. Оуэн Палмер, вежливо поприветствовавший леди Уэйнрайт, на фоне ее кузена был прямой противоположностью: рост выше среднего, отличного спортивного телосложения, утончен в движениях, плавен и грациозен, обладал весьма привлекательной внешностью. Его густые вьющиеся волосы черного цвета, красиво уложенные на голове прямоугольной формы, плавно ниспадали к ключицам. Лицо Оуэна наделено той мужской красотой, от которой женщины были в восторге. Глубоко посаженные большие глаза черного цвета в тон волос придавали некий мистицизм и загадочность их обладателю. Такого же цвета широкие брови были чуть сведены к переносице, нос прямой и широкий, но такая широта на фоне резко очерченных скул совершенно не портила внешность, наоборот, добавляла мужественности. Квадратный, слегка выпирающий вперед подбородок довершал образ Палмера, как дерзкого и отважного молодого мужчины. Такой был способен сразить наповал любую представительницу слабого пола. Обходителен и внешне крайне приятен. Он нравился графине, которая теперь как никогда понимала выбор Эдит – этот галантный красавец был достоин ее девичьего внимания. Как жаль, что мечта ее племянницы выйти замуж за Оуэна так внезапно трагически оборвалась!

В гостиную вошел дворецкий Эрл Парсон.

– Миледи! Прибыл сэр Руфус Додсон с супругой и сыном, – церемонно доложил он.

– Проводи их к нам, Эрл.

Дворецкий кротко кивнул и удалился. Через минуту-другую в зал вошел троюродный брат покойного мужа графини Уэйнрайт сэр Руфус Додсон в сопровождении жены Марджери Додсон и единственного сына Дуайта Додсона, которому недавно исполнился двадцать один год.

– Дорогая Глэдис! – радушно воскликнул Руфус и аккуратно взял графиню за ее хрупкие плечи своими руками. – Как я рад тебя видеть!

Леди Уэйнрайт вежливо улыбнулась и ответила взаимностью, со снисхождением воспринимая родственную фамильярность Додсона. Он всегда был раскован своим поведением в обществе больше положенного, но сам того совершенно не замечал. Видимо, сказывалась излишняя самоуверенность, основанная на особой предприимчивости Руфуса и обладании большим состоянием, которое он сформировал благодаря деловому партнерству с влиятельнейшим маркизом Куинси. Завершив обмен любезностями, она предложила гостям выпить. Лакей Дадли Хант был наготове исполнить пожелания гостей и разливал напитки по бокалам. Пока между присутствующими завязывалась непринужденная беседа, Дуайт Додсон отошел в сторону, бросая на Оуэна Палмера красноречивый взгляд, полный ненависти. Он не остался незамеченным для графини, которая прекрасно знала причину его происхождения – Эдит Моллиган. Дело в том, что единственный сын сэра Руфуса был также влюблен в ее племянницу и даже сделал ей однажды предложение, от которого Эдит шутливо отмахнулась. Это сильно ранило юношу, но он продолжал надеяться на взаимность, хотя и понимал, что находясь рядом с Палмером, девушка отдаст предпочтение последнему. Собственно, так и случилось. На месте племянницы Глэдис и сама не задумываясь выбрала бы красавца Палмера, а не хлипкого, чрезмерно вспыльчивого и с все еще прыщавым лицом Дуайта, который к тому же был безынтересен в разговоре. От него веяло скукой и посредственностью. С того самого времени, как Эдит отказала, Дуайт возненавидел Оуэна, хотя сам жених Моллиган был к спесивости Додсона абсолютно равнодушен. Он его попросту не замечал, чем задевал самолюбие сильнее, нежели само соперничество за руку и сердце юной красавицы Эдит. Но теперь она умерла, а ненависть к Палмеру продолжала жить.

Светский обмен мнениями продолжался недолго и был прерван появлением маркиза Реймонда Куинси в сопровождении супруги Абигэйл и их детей – графа Альберта Куинси, старшего сына и наследника маркиза, а также графини Дайанн Куинси, дочери маркиза, которая к тому же была близкой подругой покойной Эдит Моллиган. Их семья была весьма влиятельна в Британии, а сам маркиз Куинси был вхож ко двору королевы Виктории и обладал хорошей репутацией. Дружба Реймонда с Артуром Уэйнрайтом была долгой и крепкой, переросшая затем в дружбу их семей. Кстати говоря, именно Артур свел Руфуса Додсона с маркизом и обеспечил им долговременное деловое партнерство в оптовой торговле товарами из Индии.

– Благодарю, – снисходительно произнес маркиз Куинси, когда услужливый Дадли преподнес ему бокал джина. – Глэдис? Можно тебя?

Он галантно взял графиню под локоть и отвел чуть в сторону. Остальные гости продолжали беседовать, не замечая их.

– Я уже знаю, что ты привлекла к этому делу Гилмора, – без прелюдий начал говорить Реймонд, слегка хмуря холеное лицо. – Не слишком ли поспешное решение, учитывая, что даже столичная пресса в курсе событий?

– А что ты предлагаешь? – жестко парировала Уэйнрайт. – Сидеть сложа руки? Делать вид, что ничего не случилось? К тому же, это он и сообщил мне о проникновении в крипту.

– Я не о том.

– О чем же тогда? – мышцы на утонченном лице графини приобрели решительную неподвижность.

– Ты прекрасно знаешь о чем, – не унимался маркиз, упрямо скрестив руки на груди. Его мощное, широкоплечее тело буквально нависало над тонкой фигурой Уэйнрайт. – Сплетни уже гуляют по Лондону. Теперь эти статейки в газетах. Я боюсь, это сильно ударит по тебе.

– По мне все это уже сильно ударило, Реймонд! Неужели ты не понимаешь? Ты бы смог спать спокойно на моем месте? К тому же, – легкий сарказм зазвучал в голосе Глэдис, – ты боишься не за меня, а за себя.

– Что за вздор? – возмутился маркиз Куинси, однако голос при этом не повышал.

– Беспокоишься, не разнюхают ли газетчики о том злосчастном круизе, из которого Эдит вернулась иной? Эта новость может сильно подпортить репутацию твоей судоходной компании. Собственно, и твою лично.

– Ты говоришь чушь!

Однако по выражению его лица, леди Уэйнрайт поняла, что попала в точку. Смотрела прямо в глаза маркизу: не мигая, не отводя взгляд. Она знала Реймонда предельно хорошо, чтобы прямо сейчас видеть все его чувства и мысли, словно читая раскрытую книгу. Ко всему этому она одна из немногих могла совершенно спокойно сдерживать исходящую от Куинси внутреннюю силу, благодаря которой он без труда подавлял практически любого собеседника напротив.

– Ну, хорошо, – понимая, что его слова не возымели должного эффекта, пошел на попятную Куинси. – Я тебя прекрасно понимаю. То, что ты чувствуешь…

– Ты даже на секунду не можешь представить, что я чувствую, Реймонд, – устало прервала его Глэдис. – Эта боль с тобой навсегда. Она внутри и с каждым днем становится сильнее. Я лишь мечтаю о том, что когда поймают того, кто посмел осквернить наш фамильный склеп, то эта боль частично утихнет. Только этим и живу сейчас, хотя и осознаю, что все равно не будет мне покоя. Поэтому, иного выхода, кроме как просить сэра Галена оказать мне эту услугу, у меня не было. А сплетни расползлись бы по Лондону и без него. Собственно, он единственный, кто точно сохранит молчание, чего не могу сказать о других.

При этих словах леди Уэйнрайт чуть скривилась. Мгновенная грусть полностью покрыла ее еще молодое и красивое лицо, на миг состарив его, и тут же исчезла.

– И тебя совершенно не беспокоит все остальное? – удивленно спросил Куинси.

– Знаешь, я иногда даже хочу, чтобы это безумие прекратилось. Хочу не страшиться за то, что все всплывет на поверхность. Может, это принесет успокоение? Иногда мне кажется, что я не выдержу, Реймонд. Мне очень плохо.

Последнюю фразу графиня прошептала едва слышно, а в ее глазах проскользнула мольба.

– Ну-ну, Глэдис. Не теряй силы. Ты же знаешь, я рядом и…

– Знаю, – открыто и просто ответила она.

На секунду оба замолчали, а Реймонд вдруг испытал сильное чувство жалости к Уэйнрайт, и даже чуть дернулся, чтобы обнять ее, но тут же остановился, испугавшись такой опрометчивости.

– Он уже приступил к поискам? – видя, что пора менять акцент в разговоре, спросил Куинси.

– Да.

– Есть результат?

– Пока нет, – графиня опустила веки на глаза, а через мгновение открыла их вновь.

– Чем я могу тебе помочь? – голос маркиза прозвучал участливо.

– Спасибо, Реймонд. Ты уже помогаешь тем, что не оставляешь меня одну.

– Глэдис, ты же знаешь, что я в любой момент откликнусь. Ради… ради нашей дружбы!

– Знаю, и очень благодарна тебе за это. Но я также знаю, что если Гален взялся за дело, то непременно доведет его до конца. Понимаешь? До самого конца…

– Отмени, пока не поздно! – настойчиво прошептал маркиз Куинси и вновь взял ее под локоть. – Образумься! Это ошибка. Я смогу замять дело…

– Нет. Это мое решение. Во имя семьи и памяти Артура. Я верю Гилмору. Идем к гостям. Нас уже заждались.

Маркиз Куинси знал, что уговаривать Глэдис бесполезно – если она что-либо решила, то так тому и быть. Сильная женщина.

– Господа! – громко произнесла графиня Уэйнрайт. – Прошу внимания! Я хочу сделать важное объявление!

Рэймонд недоуменно взглянул на нее. Что за объявление? Они мгновением ранее разговаривали наедине и Глэдис ни словом не обмолвилась об этом. Он почувствовал легкое раздражение внутри себя – любая мелочь, позволяющая ему ощущать неопределенность ситуации, приводила к недовольству. Он привык все контролировать, но когда что-либо происходит помимо его воли, это возмущало. Глэдис всегда отличалась своенравностью и это частенько задевало маркиза, который еще при жизни своего друга графа Уэйнрайта не раз открыто заявлял ему об этом. Но тот всякий раз увиливал от прямого ответа, что позволяло думать о большей власти жены над мужем, нежели наоборот.

Гости затихли, устремив заинтригованные взгляды на графиню и ожидая продолжения.

– Через несколько минут мы приступим к ужину. Но я должна сообщить вам, что к нам присоединятся еще два джентльмена. Все вы знаете о том, что произошло на Хайгейтском кладбище.

Глэдис сделала короткую паузу. Присутствующие понимающе молчали. Оуэн Палмер нахмурился. Дуайт Додсон, заметив это, чуть покраснел от гнева и злости по отношению к этому щеголю. Реймонд Куинси прищурился, его жевательные мышцы нижней челюсти напряглись от сильного сжатия из-за испытываемого недовольства.

– О, дорогая, мне так жаль! – не сдержавшись, воскликнула маркиза Куинси.

– Благодарю, Абигэйл, – кротко кивнула Глэдис и продолжила. – Как вы знаете, я не могла сидеть сложа руки и продолжать оплакивать мою девочку, зная, что наш фамильный склеп был осквернен. Поэтому я попросила своего старого друга инспектора Галена Гилмора найти того, кто это сделал. У меня был выбор: или сохранить тайну, но жить с этой болью дальше, или же быть сильной и сделать все, чтобы найти преступника, который должен быть наказан за свое святотатство. Я приняла второе, и уверена – это было правильное решение. Сэр Гален настоял на том, чтобы к расследованию были привлечены еще двое джентльменов. Они видные ученые – психиатры. Их имена – сэр Валентайн Аттвуд, член Лондонского королевского общества и обладатель Королевской медали, доктор медицины, и его коллега Рихард фон Крафт-Эбинг, профессор психиатрии из Австро-Венгрии, которого специально вызвали в Лондон для оказания помощи следствию. Несколькими часами ранее я получила телеграмму о том, что эти двое джентльменов присоединятся к нашему ужину.

– Позволь узнать, для чего? – глухо поинтересовался Реймонд Куинси.

– Дабы быть представленными каждому из нас. Им необходимо знать всех, кто был знаком с Эдит, – невозмутимо ответила графиня. – И впоследствии поговорить с каждым.

– Допросить, значит? Моего согласия ты не спрашиваешь?! – маркиз начинал заводиться.

– Прошу тебя, Реймонд, не надо, – испуганно проговорила Абигэйл, которая страшилась любого конфликта. – Мы должны помочь.

– А я разве отказываюсь от помощи?

Тыльной стороной ладони Лестер Атчесон вытер со лба выступивший пот – напряжение нарастало. Дайанн с интересом наблюдала за разгневанным отцом, чей деспотичный характер всегда отличался резкостью настроений – переход от полной расслабленности до вспышки ярости, а затем к невозмутимости занимал у маркиза одно мгновение.

– Могла бы проявить хоть чуточку уважения, Глэдис!

– Прости, Реймонд, именно это я сейчас и делаю, – ответила Уэйнрайт, внешне сохраняя полное спокойствие, что еще больше раздражало Куинси. – У меня не было возможности просить каждого из вас об этом раньше, чем я получила телеграмму.

– Все нормально, Глэдис, – Абигэйл немного с укоризной взглянула на мужа. – Мы поможем всем, что в наших силах, ведь так Реймонд?

– Бесспорно, – процедил маркиз, начиная остывать от эмоций.

– Только что мы можем знать? – неожиданно подал голос Лестер, разводя руками. Ему также претила властность кузины, которой сам Атчесон как мужчина был лишен.

– Это не важно, – веско вставил Оуэн. – Важно то, что нам следует приложить все усилия, дабы помочь инспектору и его коллегам разыскать негодяя!

– Бог мой, какая бравада! – несдержанно фыркнул младший Додсон.

– Дуайт! – резко осадил его сэр Руфус. – Что ты себе позволяешь?

Палмер снисходительно промолчал, стараясь не замечать выпад в его сторону. Он всегда так делал в присутствии этого глупого юнца, который не стоил и пенни его внимания.

– Господа! – леди Уэйнрайт решила прекратить перепалку в самом ее зародыше и указала рукой в сторону большой столовой. – Прошу к столу.

– А как же ваши гости? – поинтересовался Руфус Додсон.

– Они прибудут позже и просили их не ждать. Поэтому у нас есть время отужинать, после чего доктор Аттвуд и его коллега присоединяться к нам…

…Старший инспектор столичного Департамента уголовного сыска Скотленд-Ярда сэр Гален Гилмор после того, как расстался с доктором Аттвудом, незамедлительно вернулся в офис. Там он поручил одному из детектив-сержантов порыться в картотеке и найти любую информацию на имена Джон Коул и Метью Такер. Последнего, несмотря на то, что он являлся осведомителем Скотленд-Ярда, Гилмор также решил лишний раз перепроверить. Сам же, прихватив с собой констебля на непредвиденный случай, направился прямиком на Хайгейтское кладбище, путь к которому был весьма не близок. Провинциальная деревенька Хайгейт располагалась на севере Лондона. Чудное место, утопающее в зелени, где воздух был настолько чист, что любой приезжавший из столицы был им пьянен, а многие не могли привыкнуть к подобной чистоте и свежести, что ощущали даже недомогание тела. Так сильно их легкие пропитались лондонским смогом. Начиная с XVI века, когда в этой маленькой деревне была построена престижная школа, чье появление именно в этом месте инициировала Елизавета I, Хайгейт получил старт своему развитию и становился все более безопасным для путников. Дело в том, что эта местность имеет множество холмов, с которых великолепно виден Лондон, а также богата растительностью, что делало ее привлекательной для разбойников. Пользуясь такими природными «преимуществами», они успешно грабили экипажи аристократов на дорогах, ведущих в столицу и обратно. Теперь же этот пригород Лондона был во многом безопаснее, чем тот же Ист-Энд, благодаря становлению Хайгейта как культурно-просветительского центра. Здесь стали возводить дома и особняки, утопающие в зелени, в которых жили состоятельные британцы и лондонская знать. Однако, несмотря на это, все равно следовало проявлять осторожность, потому что даже здесь все еще промышляли «джентльмены удачи», желающие пополнить свои карманы награбленным. Само же Хайгейтское кладбище было открыто в 1839 году в рамках плана так называемой «Магической семерки» – создание семи кладбищ вокруг Лондона, задачей которых было разгрузить городские кладбища при церквях. Они уже давно были не в состоянии справиться с возрастающим количеством захоронений. Репутация престижности погребений усопших тут же закрепилась за Хайгейтским кладбищем. Это место стало пользоваться уважением, его посещали все больше и больше лондонцев, а затем и приезжих гостей столицы империи, в том числе из-за границы. Наравне с этим вокруг кладбища распространялись всевозможные мистические истории про ведьм и вампиров, про обряды нечистой силы. Даже столичная пресса не оставалась в стороне и с превеликим удовольствием во всей красе расписывала страшные истории о Хайгейтских вампирах. Поэтому когда в «Дейли Ньюс» и «Иллюстрейтед Лондон Ньюс» вышли статьи о загадочном проникновении неизвестного в фамильный склеп Уэйнрайтов, эта история не стала исключением и многие возбужденные умы стали нанизывать на нее свои выдумки, связанные с нечистой силой и вампирами. Этого стоило ожидать, потому что держать втайне информацию, которая известна более чем двум персонам просто невозможно. О чем, собственно, и предупреждал леди Уэйнрайт доктор Аттвуд при их первой встрече.

Экипаж остановился у центрального входа на кладбище. Смотритель Метью Такер оказался на месте и был весьма удивлен, увидев вновь инспектора Гилмора без предупреждения с его стороны о желании посетить Хайгейт.

– Господин инспектор! – подобострастно воскликнул могильщик. – Я делаю все, как и обещал! Никому ни слова! Но здесь уже побывали чертовы газетчики…

– Знаю, мистер Такер, – кивнул Гилмор и нахмурился. – Иначе в тех газетах мы бы с вами прочитали иное. Мне есть смысл говорить вам о том, что и впредь следует сохранять полнейшее молчание?

– Я иногда совершаю глупости, сэр Гален. Но это не означает, что я глуп. Мне ведь известно, что будет, если я ослушаюсь вас.

– Это верно.

– Неужели вы приехали лишь затем, чтобы еще раз предупредить меня о молчании? – удивился Такер.

– Нет.

– Тогда зачем я вам понадобился?

– Джон Коул, – жестко произнес Гилмор.

Констебль стоял в нескольких шагах от своего начальника, будучи полностью готов ко всякого рода неожиданностям. Сам же смотритель кладбища прекрасно понимал это и невольно вздохнул.

– Он здесь совершенно ни при чем, сэр, – тихо ответил Мэтью, и потупил взгляд. – Клянусь вам. Это не его рук дело.

– Откуда вам известно?

– Вы все знаете про Джона, ведь так?

Вопрос могильщика прозвучал скорее как смиренное утверждение. Гилмор молча ожидал ответ. Такер обреченно вздохнул, понимая, что скрывать информацию бесполезно и это повлечет за собой последствия.

– Зачем ему отрезать голову, если можно взять все тело целиком? Так дороже. А Джон человек прагматичный, осторожный. И умный. К чему залезать в склеп знатной особы, если вокруг полно обычных могил?

Гилмор молчал, понимая правоту своего осведомителя.

– Вижу ваше неверие ко мне, сэр, – с нотками грусти продолжал говорить смотритель. – Разве я когда-нибудь подвел вас?

– Мне нужен Джон Коул.

Метью Такер видел решимость инспектора.

– Джон не виноват, сэр, – повторил он слабым голосом. Вышло не уверенно.

– Я просто хочу поговорить с ним, – настаивал Гален.

– Получиться, что я сдал своего друга?

– Скажем, устроили нам случайную встречу. Или сами отправитесь за решетку!

Такер несколько секунд переминался с ноги на ногу.

– Хорошо. Я скажу вам, где его найти. Одно условие.

– Слушаю.

– Не говорите, что это я.

– Слово джентльмена.

– Пивная «Олд Парр Хэд» на Миле дьявола, – Такер отвел взгляд чуть в сторону, будто стыдился сказанного.

Инспектор Гилмор безучастно глядел на могильщика.

– Если я не найду мистера Коула – я вернусь, – угрожающе произнес он напоследок и ловко запрыгнул в карету. Констебль поспешил за ним. Экипаж тронулся с места, оставляя позади себя клубы дорожной пыли и Метью Такера, провожающего их удрученным взглядом. Если Джон каким-то образом пронюхает, что он его выдал полиции – ему несдобровать.

Милей дьявола жители Лондона называли Аппер-стрит (Верхняя улица) в Ислингтоне. Появившись на заре XII века, она пролегала среди полей, которые были основной сельскохозяйственной территорией в близости к быстрорастущей столице Британской империи. Со временем вдоль улицы стало появляться множество пабов, магазинчиков и забегаловок, которые обслуживали живущих тут фермеров. А уже с XVIII века Верхняя улица Ислингтона начала перестраиваться в жилой район. Тут же возник «высокий тротуар», придающий улице необычный вид. Его соорудили для того, чтобы защитить пешеходов от попадания большого количества животных и домашнего скота, использующих дорогу, дабы добраться до задней части нового Королевского сельскохозяйственного зала. Отстроились первые дома Хорнси-Роу, а с середины-конца девятнадцатого столетия район Аппер-стрит стал известен на весь Лондон своими шумными ночными развлечениями. Разного рода «темной» публики на главной проездной улице Ислингтона стало несчесть – толпы пьяных, множество проституток и преступников различных мастей. Именно из-за этого Аппер-стрит стали называть Милей дьявола. Гилмор очень хорошо знал этот район Лондона, как был наслышан и о пабе «Олд Парр Хэд», чья репутация была весьма нелестной. Соваться туда в одиночку, или даже вдвоем с констеблем было безумием. Поэтому Гален скомандовал возвращаться в Скотленд-Ярд. Он возьмет с собой дюжину полицейских и устроит облаву. Джон Коул не должен уйти.

Пока инспектор был озадачен поимкой похитителя тел, доктор Аттвуд поднимался по лестнице в гостинице «Кларидж». Апартаменты его австрийского коллеги Рихарда фон Крафт-Эбинга находились на третьем этаже. Поравнявшись с дверью, Валентайн шумно постучал по ней кулаком.

– Рихард?

За порогом послышались шаги и вскоре дверь открылась.

– Ожидал вас позже, – проговорил фон Эбинг, – но входите. Мне хватило нескольких часов на сон.

– Вот и славно, – Аттвуд шагнул внутрь. – Потому что нас ожидает леди Уэйнрайт. Я хочу представить вас, заодно и познакомимся с некоторыми влиятельными гостями ее дома.

– Полагаю, из числа тех, кого вы собираетесь опросить.

– В точку!

Сэр Валентайн улыбнулся, присаживаясь в кресло, любезно предложенное австрийским ученым.

– Однако вначале я хотел бы поговорить с вами, Рихард. Услышать ваше мнение.

Крафт-Эбинг слегка кивнул, ожидая этого. Он подошел к зеркалу, придирчиво осматривая себя. Поправил ворот сорочки, надел жилет.

– Вы полностью правы, Валентайн, – начал Рихард. – Я имел возможность сталкиваться с подобными преступлениями. Более того, я целенаправленно собираю аналогичные данные о них с целью изучения подобных отклонений в психике.

Аттвуд с интересом внимал каждому слову своего коллеги.

– Перед некоторыми своими выводами, которые я уже сделал, будучи знаком с этим жутким делом с ваших подробных описаний, скажу: сексуальное насилие над трупом мисс Моллиган не что иное, как демонстрация влияния, кое оказывает половая жизнь на чувства человека. На его мышление и поступки, противоречащие устоям общества. Это психопатологические явления, результатом которых есть половые преступления, – фон Эбинг развел руки в стороны. – Такая себе темная сторона человеческой жизни, отвратительное бедствие души и ума.

– Следовательно, наш преступник болен, – утвердительно резюмировал доктор Аттвуд, убеждаясь в своей правоте.

– Совершенно очевидно, что да. Не будем входить в научную дискуссию, дабы не тратить время попусту. Вы читали в прессе о поимке жуткого убийцы – сластолюбца и некрофила Адека Келлера? Он орудовал в Граце на протяжении нескольких лет.

– Только в общих чертах. Подробностей еще не было.

– Не удивительно – идет следствие. Мой приятель инспектор Пауль Йенс, возглавляющий криминальную полицию Граца, бдит о сохранении большинства фактов в секрете. Но я уже имел возможность беседовать с убийцей. И первое, что отметил: ряд действий вашего осквернителя очень схожи с подобными действиями герра Келлера! Само собой, сексуальное насилие над трупом.

– Однако я не могу с уверенностью утверждать, что мисс Моллиган подверглась проникновению, – возразил Валентайн.

– Это придется установить, но само половое действие все же было совершено. Над мертвым телом, что очень важно. Далее, отрезанная голова. В хронологии преступлений Келлера этот факт также присутствует. Я пока что не выяснил доподлинно истинную суть такого действия, но в скором времени это станет понятно.

– Из бесед с Келлером?

– Да. Хотя уже могу предположить, что отрезанная голова своего рода фетиш. Напоминание об эмоциях в момент совершения преступления.

– Или желание посеять страх, – вставил доктор Аттвуд. – Почувствовать собственное величие.

– Не исключено. Однако ваша версия может расходиться с фактом о психических расстройствах преступника. Предполагаю, он не настолько умен, чтобы желать чего-то большего, нежели удовлетворить свои больные, животные инстинкты. Страх в обществе – это власть над ним же. Мощное оружие влияния, применять которое требует высокого ума. Думаю ваш осквернитель личность малоразвитая, больше мыслящая примитивными категориями: сон, еда, опорожниться, удовлетворить себя, выжить. Отсюда вряд ли он руководствуется столь изощренными мыслями. Его мотивация – похоть, извращенное сластолюбие. И, как итог, его привлекает полная покорность мертвого тела. Это основной возбудитель.

– Я не ошибся, когда просил вас приехать в Лондон, – уважительно произнес сэр Валентайн. – Ваш некрофил возвращался к одному и тому же телу дважды?

– Вот! – воскликнул фон Эбинг, указывая пальцем в сторону Валентайна. – Это, кроме найденных вами следов ароматных масел корицы на руке покойной, есть существенное отличие между вашим осквернителем и Келлером! Как и разорванная одежда. Адек всегда насиловал только раз, потом закапывал труп. Одежду просто снимал, но не рвал на теле жертвы. И он не наносил на кожу трупа никаких ароматизированных веществ.

– Однако не исключено, что аромат корицы на руку покойной наносил не наш осквернитель. Это могли сделать, к примеру, в похоронной лавке, когда готовили тело к захоронению.

– Ритуальный обряд? Возможно. Или же перед самой смертью мисс Моллиган использовала масло корицы, а его запах весьма стойкий.

– Как вариант. Правда, леди Уэйнрайт утверждает, что Эдит предпочитала мускусные ароматы, а корицу не использовала вовсе. Но вероятность существует. В любом случае, будем считать все версии верными, чтобы не ограничить кругозор в поисках мерзавца.

– Как бы то ни было, – я говорю о ряде отличий в поведении, – вернулся к теме фон Эбинг.

– И что это нам дает?

– Если ряд поведенческих шаблонов схожи, следовательно, схожи и черты личности преступников, зная которые, мы сузим поиск насильника. А мы их будем знать, кроме ранее установленных, потому что я пристально наблюдаю и изучаю Адека Келлера. Как, собственно, и иные половые преступления с патологиями психики. А то, что разнится в поведении при совершении акта насилия даст нам ту индивидуальность преступника, разгадав которую, вы его и поймаете!

– Превосходно, Рихард! – довольно воскликнул сэр Валентайн. – Нам еще многое следует обговорить, но боюсь, нет времени. Пора ехать в «Уэйнрайт-хаус». Негоже заставлять леди ждать!

Гостиница «Кларидж» находилась в относительной близости от владений графини, поэтому путь занял немного времени. У входа гостей встречал Эрл Парсон, дворецкий графини Уэйнрайт. Среднего роста, чуть полноват, но оттого не менее проворен, вышколенные жесты и осанка свидетельствовали о долгой службе семье Уэйнрайтов. Лицо овальной формы с тщательно ухоженной кожей, песочного оттенка густые волосы аккуратно напомажены назад и отдавали заметным блеском. Маленькие глазки, чуть впавшие в глазницы, смотрели бесстрастно.

– Джентльмены, вас ожидают, – ровно произнес он. – Следуйте за мной.

Парсон повел их в малый зал, где все присутствующие собрались после ужина выпить виски или вина, а также выкурить по сигаре.

– Сэр Валентайн Аттвуд и профессор Рихард фон Крафт-Эбинг, господа! – прервал оживленную беседу дворецкий, представляя вновь прибывших.

На мгновение повисла тишина: гости леди Уэйнрайт с интересом взирали на двух ученых, которых с нетерпением ожидали все это время. Более всех остальных такое нетерпение внутри себя чувствовала сама хозяйка дома. В том числе, испытывая необъяснимое волнение. Маркиз Рэймонд Куинси едва заметно кивнул вошедшим, одевая на лицо маску бесстрастного превосходства. Оуэн Палмер выжидал, неспеша делая глоток виски из граненого бокала. Казалось, его совершенно не трогало появление джентльменов, однако при этом глаза молодого красавца внимательно изучали доктора Аттвуда и его австрийского коллегу.

– Весьма кстати, – нарушил молчание Руфус Додсон, что прозвучало с оттенком невежливости.

Глэдис Уэйнрайт бросила на него укоризненный взгляд:

– Джентльмены, – произнесла она, – позвольте представить вам моих гостей и добрых друзей нашей семьи.

Нет никакой семьи, язвительно подумал про себя Дуайт Додсон, когда стандартная оговорка графини резанула его слух. Она осталась практически одна – муж умер, племянница тоже, иметь собственных детей обделил Господь, а все остальные были такими же членами ее семьи, как сам Дуайт, например, принцем Британии. И, несмотря на окружение, леди Уэйнрайт оставалась совершенно одинокой.

– Маркиз Рэймонд Куинси, мой близкий друг, – продолжала графиня. – Его супруга Абигэйл Куинси, а также их сын граф Альберт и дочь леди Дайанн.

При этом она указывала рукой на каждого, кого представляла. Маркиза открыто улыбнулась и вежливо кивнула в знак приветствия, Дайанн же наоборот, была копия своего отца – холодная и высокомерная. Альберт вначале посмотрел на мать, затем перевел взгляд на отца и совершенно запутался, как именно ему стоит реагировать на появление незапланированных гостей, которые к тому же желают всех опросить в связи с осквернением фамильного склепа Уэйнрайтов. Собственно, он всегда отличался нерешительностью, пребывая в поисках одобрения со стороны родителей. Но, как правило, нарывался на раздражение своего властного отца и снисходительность со стороны матери.

– Троюродный брат моего покойного мужа Артура Руфус Додсон, его супруга Марджери и их сын Дуайт.

Юноша, услышав свое имя, едва заметно скривил прыщавое лицо. Ему претили эти светские условности и напыщенность некоторых из здесь присутствующих. Особенно ненавидел он Оуэна Палмера, который, кстати говоря, всегда вел себя совершенно естественно и непринужденно в отличие от остальных. Может быть, за это и ненавидел в том числе?

– Мой кузен Лестер Атчесон.

– Рад знакомству, джентльмены, – с легкой отдышкой в голосе произнес он. За ужином Лестер как всегда весьма плотно поел, да еще пропустил несколько бокалов виски, что заметно осложняло дыхание наряду с его излишним весом.

– Оуэн Палмер, – нотки грусти появились в голосе графини. – Жених моей Эдит.

Доктор Аттвуд изучающе взглянул на молодого человека, чье внешнее спокойствие было заметным. Он казался одновременно сдержан и открыт, это чувствовалось в его манере держаться, жестах и выражении лица, пожалуй, единственного здесь без какой-либо напускной демонстративности. А еще на нем был отпечаток грусти. Палмер отчего-то сразу заинтересовал сэра Валентайна.

– Хотите выпить?

– О, благодарю миледи, – ответил Аттвуд. – Не откажусь от бокала глинтвейна. Рихард?

– В моей стране популярно пиво, господа, – чуть улыбаясь, ответил фон Эбинг. – Не прочь сравнить его с вашим знаменитым элем.

– О, замечательный выбор! – одобрительно крякнул Атчесон, подавляя невесть откуда возникающую икоту.

– Дадли!

Услужливый лакей, ожидавший, когда джентльмены определятся с напитками, молча ретировался исполнять их желание.

– Полагаю, можем приступить сразу к делу, – произнес маркиз Куинси, проявляя свое фамильное нетерпение.

– Рэймонд! – леди Уэйнрайт сверкнула глазами.

– Почему нет? – поддержал маркиза Руфус Додсон. – Мы ведь уже все всё знаем, не так ли? Как и то, для чего вы здесь.

При этих словах он посмотрел в сторону Аттвуда и Крафт-Эбинга. От последнего не ускользнуло едва заметное опасение, промелькнувшее на лице Оуэна Палмера.

– Простите моих друзей за прямоту, джентльмены, – сказала графиня.

– Не стоит, миледи, – спокойно возразил Валентайн. – Они правы. К чему наигранность, когда она не уместна. Мы здесь не ради забавы, но по делу. По нашему общему делу.

На последней фразе доктор сделал ударение.

– Превосходно, – кивнул Куинси. – Приступим?

– Маркиз, – недоуменно произнес Рихард фон Крафт-Эбинг, отмечая агрессивную настойчивость знатной особы, – о чем вы?

– Позвольте мне, – опередила готовящегося ответить Рэймонда Куинси графиня. Она тонко чувствовала, когда маркиз готов был учинить скандал. – Я всех предупредила о том, что вам будет необходимо поговорить с каждым из нас в связи с этим мерзким преступлением. Сэр Валентайн?

– Это так, – подтвердил доктор Аттвуд, понимая, что леди Уэйнрайт ищет его поддержки. – Мы можем сделать это в любое удобное для каждого присутствующего время и исключительно по его доброй воле. Так как расследование, которое мы ведем по просьбе графини Уэйнрайт, имеет сугубо благородный характер. Лично мною движет желание помочь.

Профессор развел руками.

– Поэтому если кто не захочет, чтобы мы побеседовали наедине, вправе отказать. Это его личное дело.

– Нет, нет! – воскликнула Абигэйл. – Ради несчастной Эдит и…

Реймонд сурово посмотрел на жену, которая тут же замолкла.

– Это резонно, – впервые за время присутствия здесь двух ученых подал голос Оуэн Палмер. – Я согласен.

– Превосходно, – улыбнулся Аттвуд.

– Еще бы! – язвительно воскликнул Дуайт Додсон, но сам Палмер как всегда проигнорировал сей выпад в свою сторону. Остальные сделали вид, что ничего не заметили.

– Да, собственно, чего опасаться, – неуверенно произнес Атчесон. – Может, я чего-то не понимаю, но не вижу в этом мероприятии ничего предосудительного.

– Вы всегда чего-то недопонимаете, милейший, – бросил маркиз Куинси, не глядя в сторону Лестера.

– Если вы против помочь…

– Я не против помочь! – зло прервал Аттвуда Куинси. Зная доктора всего лишь несколько минут, он уже испытывал к нему неприязненные чувства. Сэр Валентайн ему откровенно не понравился. – Я против, чтобы меня допрашивали!

– Прошу прощения, маркиз, – чуть жестковато ответил профессор, возвышаясь над Рэймондом, будучи на полголовы выше него, – однако я не из Скотленд-Ярда, и не веду допросы. Я разговариваю. А вы – не подозреваемый или свидетель преступления, чтобы вас допрашивать, не так ли?

Крафт-Эбинг с интересом наблюдал за ними. Он видел, что маркиз Куинси был обладателем чувствительной гордости, которую способна задеть любая незначительная мелочь. Но, услышав слова Аттвуда, произнесенные в привычной для маркиза тональности, он тут же насупился, отчего Рихард понял – Куинси, наконец, немного успокоился, понимая правоту своего визави. Так бывает у крайне вспыльчивых и амбициозных людей – вначале дают волю эмоциям, а затем следуют неотвратимой логике. Видя такое развитие событий, леди Уэйнрайт коснулась руки Валентайна:

– Вы желали взглянуть на картины, которые рисовала Эдит, – спокойным голосом произнесла она, разряжая накалившуюся обстановку. – Мне передал вашу просьбу мистер Парсон.

– Да, миледи. Это было бы сейчас кстати, учитывая, что со мной мой коллега доктор фон Эбинг.

– Пойдемте. А вы, господа, наслаждайтесь обществом.

Маркиз с неодобрением посмотрел на графиню, остальные гости молча провожали Аттвуда, Крафт-Эбинга и леди Уэйнрайт взглядами, пока те не вышли из гостиной. Навстречу им по коридору быстрым шагом приближался дворецкий Эрл Парсон.

– Миледи?

– Эрл, покажите джентльменам картины Эдит. А я вернусь обратно, не хочу показаться невежливой. Как закончите, присоединяйтесь к нам. Думаю, эмоции Рэймонда поутихнут. Да и мне самой интересно знать ваши впечатления от творчества моей девочки, – при этих словах губы Глэдис чуть сжались и она сделала глоток воздуха глубже обычного, сдерживаясь от проявления печальных чувств.

– Благодарю вас, – ответил Валентайн и они с фон Эбингом направились следом за Парсоном.

Комната, где хранились холсты, написанные Эдит Моллиган, была небольших размеров, и с первого взгляда было ясно, что в ней долгое время никто не жил. Судя по всему, она использовалась исключительно для складирования картин, многими из которых были увешаны стены помещения.

– Это все ее работы? – удивленно поинтересовался Рихард, осматривая комнату.

– Да, сэр.

– Поразительная работоспособность, – подметил он.

– Мисс Моллиган всегда этим отличалась, а ее увлечение живописью было весьма сильным, – монотонно прокомментировал дворецкий. – Джентльмены, на стене шнур с кисточкой. Когда закончите, с его помощью вы можете меня позвать. Или мистера Ханта.

– Прежде чем уйти, – приостановил его Аттвуд, – скажите, где более ранние работы мисс Моллиган, а где самые последние?

Парсон заметно удивился вопросу, но не стал ничего уточнять.

– Вот здесь, – он указал на дальний угол справа от большого окна, – более ранние холсты и на этой стене также, а здесь более поздние.

Затем он указал на противоположную стену, к которой были прислонены еще картины:

– Здесь самые поздние работы.

– После возвращения из Азии Эдит ничего не писала?

– В перерывах, когда ей становилось лучше, мисс Моллиган пробовала работать, чтобы отвлечься, – Парсон слегка нахмурился. – Но закончить не успела.

– Эта работа здесь?

– Да, – кивнул дворецкий, – вон там.

Аттвуд и Крафт-Эбинг проследили глазами за жестом и увидели свернутый свиток плотной бумаги, одиноко стоящий отдельно от других картин.

– Благодарю, мистер Парсон, – кивнул Валентайн.

– Не стану мешать.

С этими словами дворецкий удалился, аккуратно прикрывая дверь.

– Хотите понять ее характер? – спросил Рихард. – Увидеть мир ее глазами?

– Верно, мой друг.

– Я бы делал также, будь я один на вашем месте, – одобрительно улыбнулся австрийский психиатр.

– Всегда стараюсь понять жертву, влезть в ее шкуру, – произнес Аттвуд. – Часто это помогает найти совершившего преступление быстрее.

– Этот метод в скором времени может занять достойное место в криминалистике. Ни один полицейский детектив в Европе, да и во всем мире, не в состоянии с помощью досконального изучения жертв находить впоследствии тех, кто их таковыми сделал.

– Сегодня да, но тогда к чему такие люди как мы? – Аттвуд хитровато прищурился. – Вот и предлагаю нам на практике использовать наши знания, чтобы потом поделиться ими в своих научных работах. Приступим?

Валентайн подошел к более ранним холстам и достал один из них, прислоняя его к стене. На картине нарисован сад, почти чистое небо с редкими, прозрачными облаками и яркое солнце. Ни людей, ни строений, только природа и прекрасная, безветренная, солнечная погода. В том же месте комнаты, на стене висело еще три холста в дорогих, резных рамах, по всей видимости, самые лучшие работы из всех, которые относились к самому началу творчества Моллиган. И все они изображали ту или иную природу: морской пейзаж со спокойной водной гладью, по которой вдалеке скользило большое парусное судно с фок-мачтой и грот-мачтой; густой лес и кустарники папоротника, среди которых один был наиболее ярким, ветвистым и красочным; цветочная поляна и луга, где вдали на горизонте прорисовывались очертания леса.

– Замечаете сходство? – поинтересовался Аттвуд.

– И не одно, – задумчиво подтвердил фон Эбинг. – Яркие краски, плавные линии, полное отсутствие людей и строений, безветренная, солнечная погода и чистое небо.

– Да, но есть еще кое-что.

Рихард вопросительно посмотрел на Валентайна.

– В каждой картине есть что-то особо выделенное, видите? Вот здесь папоротник, – Аттвуд указал на картину, где был густой лес. – Вот здесь особо подчеркнутыми линиями выделяется судно, здесь цветы.

– Верно. Слишком сильный самоконтроль?

– Думаю, да. Возможно, наравне с особым спокойствием и умиротворенностью, которую мы видим, Эдит испытывала серьезные внутренние переживания, которые усиленно скрывала.

– Поэтому картины слишком умиротворенные, а некоторые штрихи более резкие и глубокие.

– Возможно, именно в это время она влюбилась.

– Не думаю, – возразил Крафт-Эбинг. – Влюбленная девушка, умеющая рисовать, будет изображать свою любовь. Если не портретами любимого, то, к примеру, вот здесь, – он указал на холст с лугами и лесом вдалеке, – могли бы пролетать две птицы бок о бок. Понимаете меня?

– Согласен, – кивнул Валентайн. – Почему нигде нет людей и строений?

– Замкнутость? Интровертность характера?

– Нежелание общества? Предпочтение быть наедине с собой? Возможно.

– Давайте посмотрим следующие работы, – предложил Рихард.

Они развернули холсты более позднего периода. Помимо пейзажной тематики, им попались натюрморты.

– Смотрите, – вдруг указал не несколько картин фон Эбинг. – В этих работах мазки более прямые, угловатые. Видите, здесь и здесь деревья клонятся от ветра, на небе грозовые тучи, нет солнца.

– Да, – протянул Валентайн. – Меняется эмоциональный фон?

– По всей видимости. Она уже частично выплескивает свои переживания на картины. Думаю, это тревожность, возможно, опасения.

– Начальные формы страха?

– Не исключено.

– Знаете что, – Аттвуд принялся решительно доставать все холсты из этой стопки, – давайте-ка поищем изображения людей. Если со временем ее внутренний мир эмоционально меняется, и это переносится на холсты, значит измениться может и подход к художествам. Благодаря тому, как она изобразила человека, мы сможем основательней понять ее характер.

Крафт-Эбинг кивнул и принялся помогать ему. И действительно, через некоторое время они наткнулись на несколько работ, в которых Эдит Моллиган написала людей. Точнее, на двух картинах – элегантный мужчина, не в помещении, в угольно-черном фраке, длинные узкие фалды пиджака которого приподнимал ветер. Правой рукой он придерживает цилиндр на голове. На одной картине – женщина в большой комнате, сидящая на диване, одетая в белую фланелевую блузку с длинными рукавами, чей ворот плотно подходил под подбородок, закрывая шею напрочь. Черная юбка спускалась до пола, скрывая почти полностью ботинки, и была перехвачена широким, кожаным поясом, который очень плотно обвивал талию. Волосы на голове оголены и спускались прямыми локонами на плечи, а шляпка лежала рядом на диване. На этом четкие контуры предметов и фигуры оканчивались. Лица мужчины и женщины были неясны, размыты, их очертания не могли указывать на какую-либо конкретную личность.

– Поразительно! – воскликнул Аттвуд. – Посмотрите на глаза!

Но Рихард и без того заметил то же, что и Валентайн – глядя на глаза персонажей, создавалось впечатление, что они пусты. По сути, глазницы представляли собой неясные, темные пятна.

– Могу утверждать, что в этот период мисс Моллиган переживала весьма тяжелые для себя дни, – хмуро произнес фон Эбинг. – Нежелание написать лицо и придать ему выражение с помощью глаз – это страх.

– Или отвращение, – добавил Аттвуд.

– Или все вместе. Буквально сквозит внутренней эмоциональной пустотой.

– Кто эти люди? Они кто-то из окружения?

– А если выдуманные?

– Но основа все равно должна быть, – уверенно возразил Валентайн. – Всегда есть первопричина. Через эти вымышленные, по вашим словам, персонажи Эдит передавала свои чувства в отношении к существующим людям.

– Пожалуй, да. Может быть именно здесь речь идет о любви и неких запретах? Что может быть более эмоциональным чувством в жизни молодой девушки, чем любовь?

– Ничего. Почему же тогда мужчина также с неясным лицом?

– Безответная любовь.

– Или страх перед осознанием безответной любви, – произнес Аттвуд. – Однако у Эдит был жених, Оуэн Палмер, и он сейчас в «Уэйнрайт-хаус». Его ли она написала? Или есть тайный поклонник? Тогда женщина – та, кто запрещает, кто является помехой в осуществлении мечты.

– Графиня? – чуть удивленно предположил фон Эбинг.

– Или женщина со стороны мужчины. Его мать, или даже законная супруга.

– Либо любовница или любовницы, если он сексуально активен.

– Вы озвучиваете кощунственные для британского знатного общества вещи, мой друг, – усмехнулся Аттвуд.

– Однако они естественны и природны, как то рождение человека, или восход солнца по утрам. А сила полового влечения и удовлетворения собственной похоти в большинстве случаев основные виновники как радости, так и личных трагедий. Собственно, как и преступлений.

– Как бы то ни было, но сделанные выводы весьма интересны.

– Только как они могут быть связаны с поиском осквернителя? – спросил Рихард.

– Пока не смогу ответить на ваш вопрос, но в скором времени, надеюсь, мы это выясним. Давайте взглянем на ее последние картины.

Их оказалось немного. Некоторые были вовсе неоконченными.

– Гмм… интересно, – пробормотал Аттвуд.

Крафт-Эбинг молча изучал изображения на холстах: предметы, линии, мазки, сюжетность, цвета.

– Будто в спешке, – продолжал озвучивать мысли вслух Валентайн, потирая рукой бородку. – Вы тоже замечаете недосказанность? Сумбур? Оборванность линий? Это крайне интересно.

– Обратите внимание на цвета, – указал Рихард. – Серые и темные оттенки доминируют. Видите эти мазки? Такая порывистость совершенно не свойственна ее ранним работам.

– Что думаете?

– Мне кажется, слишком сильное раздражение. Нервная неустойчивость, слабость. Страхи более выражены. Если сравнивать эту картину и эту, – фон Эбинг положил на пол один холст, а другой держал в руках, – то я четко улавливаю смену настроений.

– Хотите сказать, что это признаки астении?

– Вполне возможно.

– Что же явилось причиной их появления?

– Сложный вопрос. Одно могу сказать точно – эти процессы длительны по времени. Такая динамика развития душевной неустойчивости за день-два не проявится. Идет своего рода накопление эмоций, после чего некий стимул дает нервный срыв. Будто взорвалась бомба.

– Безответная любовь, – произнес Валентайн.

– Не исключено, если наши выводы верны.

– Итак, – через несколько секунд уверенно сказал доктор Аттвуд, поворачиваясь к своему австрийскому коллеге, – вот как я представляю себе Эдит Моллиган. Молодая, красивая леди с тонкой, чувствительной натурой, склонная к меланхолии. Обладала утонченным вкусом, была больше покладистой и не переносила ссор и скандалов. При этом очень эмоциональна, развито воображение, и, как следствие, была свойственна интуиция. Творческая личность. В силу вышесказанного, полагаю, имела весьма сложный взгляд на жизнь, была умна и старалась придерживаться независимости в решениях. Судя по ее поздним работам, давалось это мисс Моллиган предельно нелегко. Оригинальна, имела собственный вкус, думаю, что ей были характерны некие высокие жизненные идеалы, при которых она стремилась утверждать собственное «я». Несмотря на развитые моторные способности, она больше предпочитала одиночество, нежели быть в обществе, обладала выраженной интровертностью характера. Это в том числе обусловливает ее увлечение живописью. Эдит предпочитала выражать свои мысли с помощью картин, а не словами, она находила в своем увлечении умиротворение. До определенного момента. Что-то происходит в ее жизни, ее начинает одолевать тревожность, и страх. Ей все сложнее сдерживать и контролировать эмоции, которыми девушка и без того переполнена. В силу молодости внешне мисс Моллиган ничем особым не проявляет их, максимум редкие вспышки раздражения, возможно усталость и вялость. Кстати, может быть это и явилось причиной организованного путешествия в Азию?

– Сменить обстановку, развеяться, – поддержал фон Эбинг.

– Точно! Однако круиз помогает на короткое время, добавить к этому болезнь, и мисс Моллиган умирает.

– В силу чувствительности характера, она слишком влюбчива и подвержена в полной мере всей мощи этого чувства, подкрепляемого ее устойчивыми восприятиями идеалов жизни, а значит, не в состоянии перенести измену или предательство. Она воспитана и ни в коей мере не желает демонстрировать обществу свои слабости. Предпочитает скрытность и держать все при себе. Это пугает ее, заставляет ощущать себя неуютно.

– Стеснительность.

– Да, судя по всему, она застенчива и любое нарушение какого-либо общепринятого стандарта поведения выбивало ее из колеи. Но полностью замкнутой Эдит назвать нельзя. Просто она чаще бывала наедине со своими холстами и красками, чем в компании людей.

– Мне не дают покоя два вопроса, – Валентайн чуть нахмурился. – Что произошло в ее жизни, вызвавшее такое сильное изменение в душевном равновесии? И что в ней привлекло осквернителя, не побоявшегося взломать фамильный склеп Уэйнрайтов и сотворить такую мерзость с телом несчастной девушки?

– Добавлю еще один. Хотя это не вопрос, а скорее утверждение, – фон Эбинг провел ладонью по волосам на голове, будто поправляя их. – Осквернитель знал мисс Моллиган при жизни. Он точно видел ее, а также мог видеть ее уже мертвую. Он должен был возбудиться заранее, чтобы пожелать овладеть ее мертвым телом. Подобные личности не действуют спонтанно в отношении выбора. Отсюда вывод: осквернитель совершал свои преступления преднамеренно, понимая, чего он хочет и какую именно могилу для этого ему вскрыть. И потом, к чему такой риск проникать в крипту Уэйнрайтов, когда вокруг столько иных захоронений, до которых обществу нет никакого дела?

– Верно. Но означает ли это, что преступник из близкого окружения? Совсем нет.

– Соглашусь с вами, – кивнул Рихард. – Взять, к примеру, Келлера: ему достаточно было бросить один взгляд на девушку, чтобы понять – она его следующая жертва. Однако в его случае значимую роль играла часть женского тела, а именно большая грудь. Это был его основной критерий выбора. Поэтому мисс Моллиган, появляясь в обществе, также могла быть увидена совершенно сторонним человеком. Однако ее окружение все же стоит пристального внимания.

– Да, – задумчиво протянул Валентайн. – Знать бы, какая часть ее тела привлекла нашего осквернителя?

– Все, что угодно, мой друг. Все, что угодно.

Размышления Аттвуда и Крафт-Эбинга прервало появление леди Уэйнрайт.

– Мне показалось, джентльмены, что вы слишком долго отсутствуете, – ровным голосом произнесла она, но в нем чувствовались нотки недовольства. – Некоторые гости уже разъехались по домам.

– Простите, миледи, мы действительно сильно увлеклись изучением творчества вашей племянницы, – учтиво согласился Валентайн. – Без преувеличения скажу, что мисс Моллиган обладала высоким талантом.

– Вы так считаете? – графиня приятно удивилась.

– О, да, – подтвердил Рихард. – Очень интересные холсты.

– Скажите, а кто учил ее рисовать?

– Эдит училась сама, с детства, – грустно улыбнувшись, ответила Глэдис. – Однако потом Артур, мой супруг, нанял учителя рисования, сэра Гэбриэла Грина. Он то и вложил в мою девочку все свои умения и развил ее талант в живописи. Даже устроил ей встречу с мистером Чарлзом Вестом Коупом, знаменитым живописцем и гравером, который создал несколько фресок для помещения Палаты Лордов. Эдит была просто в восторге, а мистер Коуп высоко оценил ее картины.

– С вашего позволения, я бы хотел поговорить с сэром Гэбриэлом, миледи.

– Я устрою вам встречу, но я не могу понять, для чего. Неужели повышенный интерес к Эдит может помочь разыскать негодяя, посмевшего нарушить ее покой?

Леди Уэйнрайт вопросительно посмотрела на Аттвуда. В эту минуту в комнату вошел лакей Дадли Хант. В его руках был небольшого размера прямоугольный листок бумаги.

– Прошу простить, миледи, – низким голосом произнес он. – Для доктора Аттвуда телеграмма.

С этими словами Хант передал листок бумаги сэру Валентайну, который с удивлением принялся читать послание. Внезапно он нахмурился, а жевательные мышцы его лица заметно напряглись. Остальные молча ожидали, пока профессор оторвется от чтения.

– Валентайн? – подал голос фон Эбинг.

Аттвуд взглянул на него, затем на графиню обеспокоенным взглядом:

– Телеграмма от сэра Галена: «Срочно приезжайте в Ислингтон. Найден обезглавленный труп женщины. Буду ждать у почтового отделения. Гилмор»…

…Почтовое отделение района Ислингтон располагалось на Аппер-стрит. Эта широкая, проездная улица соединяла Хайгейт с центральной частью Лондона.

– Долго же вы, – недовольно проворчал инспектор, когда на мостовой резко затормозил кэб, из которого тут же появились доктор Аттвуд и Рихард фон Крафт-Эбинг.

– Выехали сразу, как только получили от вас телеграмму, – парировал Валентайн. – Где она?

– Идемте. Здесь неподалеку. Констебль!

– Да, сэр!

– Веди!

Они быстрым шагом двинулись вдоль Аппер-стрит, затем свернули на узкую улочку, по которой продвигались около шестидесяти ярдов прежде чем свернуть влево.

– Здесь нет фонарей, – прокомментировал темноту в переулке инспектор.

– Долго еще?

– Вон там, видите?

Гален указал рукой вперед. Чуть вдалеке едва различимо маячили отблески «бычьих глаз» – фонарей, которыми пользовались патрульные полицейские. Их свет был настолько слаб, что в насмешку многие обитатели Лондона называли их также «темными фонарями». Дело в том, что он с трудом освещал даже того констебля, который держал его в руках. Громоздкое и опасное приспособление, внутри которого масло и фитиль, а из трубки металлического корпуса вечно валил дым. Бывали случаи, когда при неосторожном использовании такого фонаря, одежда полицейского возгоралась и случались пожары со смертельным исходом. Приблизившись к трем констеблям, фотографу и детектив-сержанту полицейского дивизиона Ислингтона, которые ожидали Гилмора, взорам Аттвуда и фон Эбинга предстала жуткая картина. На мостовой возле источающего вонь сточного желоба лежал абсолютно обнаженный женский труп: туловище выпрямлено, ноги лежали друг на друге и согнуты в коленях, руки также аккуратно сложены одна на другой и также согнуты в локтях, словно симметрично отображая ноги покойницы. Некоторые участки кожи покрыты трупными пятнами розовато-фиолетового оттенка. Головы не было. Торчащий остаток шеи имел неровные и местами рваные порезы, словно кто-то искромсал ее тупым ножом.

– Как обнаружили тело? – хмуро спросил Гилмор детектив-сержанта.

– Это я ее нашел, сэр! – подал голос один из констеблей, приподнимая фонарь чуть выше, чтобы осветить лицо. – Делал обход и вот… наткнулся.

– Неужели эта улица так безлюдна? – удивился доктор Эбинг.

– Вовсе нет, сэр.

– В этой части города обитает отребье, – фыркнул детектив-сержант. – Кто окажется здесь, то пройдет мимо, лишь бы не попасться в руки полиции. Они знают, что рано или поздно патрульный констебль наткнется на труп при обходе.

– Так и случилось.

– Что скажете, Валентайн? – инспектор внимательно наблюдал за Аттвудом, который осматривал тело.

– Умерла не здесь, – задумчиво ответил он. – Где-то в другом месте. Сюда же ее принесли.

– И замысловато уложили, – заметил Крафт-Эбинг.

– Положение тела?

– Верно.

– Принести слишком накладно, – поправил Гален. – Думаю, привезли.

– А ведь вы правы, – подтвердил Аттвуд. – Улица довольно узкая, значит здесь проехать сможет только кэб, малый фаэтон или телега.

– Ну-ка, парни! – Гилмор ткнул рукой в одного констебля, затем в другого: – Ты в ту сторону, ты в эту. Когда наткнетесь на конское дерьмо, дайте сигнал трещоткой.

Оба тут же разбежались каждый в свою сторону. Валентайн приложил ладонь к телу и сильно надавил на него, не убирая руку около десяти секунд.

– Что вы делаете?

– Пытаюсь понять, сколько она уже мертва. Посветите.

Оставшийся констебль, невольно поморщив нос от отвращения, поднес фонарь ближе. Аттвуд убрал ладонь.

– Видите?

– Цвет трупного пятна не изменился, – кивнул фон Эбинг. – С момента смерти прошло более суток.

– Как вы узнали?

– Если при надавливании на эту часть кожи она не побледнеет, это означает, что кровь по сосудам не отступила. Значит, процесс пропитывания тканей кровью полностью закончился. А такое происходит не менее двадцати четырех часов спустя после смерти.

– Получается, ее убили, затем через сутки выбросили тело здесь?

– Да.

– Но зачем? – удивился детектив-сержант. – И где голова?

– Ответ на вопрос хотелось бы знать и мне, – проворчал Гилмор, насупившись. – Вы сделали снимки?

Вопрос адресовался невысокому, плотному мужчине в сюртуке и шляпе, возле которого на штативе стоял крупный ящик с крышкой – так называемый зеркальный фотоаппарат, изобретенный Томасом Сэттоном в 1861 году.

– Жду указаний, сэр, – промямлил тот, переминаясь с ноги на ногу. Было видно, что ему крайне неприятно находиться здесь.

– Так делайте, черт бы вас побрал!

– Да, сэр!

Фотограф поспешно переместил штатив, что-то покрутил сбоку ящика. Затем стал поворачивать объектив, видимо, настраивая фокус. Громкий щелчок и ослепительная вспышка магния. Передвинул аппарат на другую сторону, вновь покрутил объектив. Щелчок. Вспышка.

– Технологии не стоят на месте, – прокомментировал фон Эбинг, пока они все вместе наблюдали за действиями фотографа.

– Изображения с места преступления значительно помогают следствию, – поддержал инспектор. – Вы закончили?

– Да, сэр.

– Рихард! Помогите мне перевернуть ее, – попросил Валентайн.

Аттвуд и фон Эбинг перекатили тело на спину. Некоторое время они молча осматривали его, а затем Валентайн к огромному изумлению детектив-сержанта тщательно обнюхал руки покойницы. Взгляды Аттвуда и фон Эбинга красноречиво встретились – австрийский психиатр лишь утвердительно кивнул головой.

– Что там? – нетерпеливо спросил инспектор, однако страшная догадка уже вовсю стучалась в его голову.

– Думаю, это Он, Гален, – ответил Аттвуд, затем обратился к Крафт-Эбингу: – И ладонь правой руки пахнет корицей, что оставляет нам единственно верную версию – ее использует наш осквернитель.

– Может совпадение? – неуверенно спросил Гилмор.

– Вряд ли бывают такие схожести, мой друг.

– Кто Он? – непонимающе переспросил детектив-сержант и перевел взгляд с доктора на Крафт-Эбинга, затем на Гилмора.

– Вот что, сержант, – не замечая прозвучавший вопрос приказал инспектор, сложив руки за спиной. – Переверните здесь все, но найдите мне любого, кто хоть что-то видел или слышал. Особое внимание обратите на повозку и извозчика, который появлялся здесь. Уж его то точно могли заприметить.

– Их здесь уйма снуют туда-сюда, сэр, – развел руками детектив. – Каждый божий день…

– Ищите! – резко прервал Гален. – Миля дьявола проходит рядом с этим закоулком, а там полно народу – шлюхи, рабочие, выпивохи и прочие проходимцы. Опросить всех, вам ясно? Убитую доставьте в покойницкую. Не хоронить до моего распоряжения. Неплохо бы определить, кто она. Если это будет возможно. Правда, в Ислингтоне проституток и нищенок не счесть, но все же.

– Может, проверить заявления о пропаже?

– Проверяйте! Все проверяйте, сержант. Любую мелочь на карандаш и докладывать лично мне. С этой минуты оставьте все остальные дела. Вам ясно?

– Да, сэр!

– Почему вы решили, что ее убили? – вдруг спросил фон Эбинг.

– А разве нет?

– Сложно сказать, – поддержал своего коллегу Аттвуд. – Лично я не вижу следов насильственной смерти.

– А отрезанная голова? – удивленно выпалил детектив. – Ей же отрубили голову!

– Ее отделили от тела уже после смерти, мой друг, – прокомментировал Валентайн.

– Чертовщина какая-то! К чему кому-то голова трупа?

– К тому же тело привезли сюда и скинули на мостовую, словно мешок с брюквой, – не обращая внимания на сержанта, продолжал говорить фон Эбинг. – Зачем? Почему именно сюда? Почему просто не скинуть где-то на свалке или в Темзу, где ее никогда не найдут? Это расширяет географию присутствия вашего подопечного, инспектор.

– Что вы имеете ввиду?

– Он мог приехать на эту улицу из любой точки города, а значит, он не привязан к какой-либо отдельной территории, где можно было бы сузить поиски. Такой факт значительно осложнит поиски.

– Мы с вами установили, что наш парень психически болен, так? – Валентайн вновь присел возле тела и в который раз осмотрел его, будто желая обнаружить незамеченную ранее улику.

– Верно, – согласился Крафт-Эбинг, поправляя пенсне на переносице.

– Однако действия, связанные с нашим сегодняшним трупом, свидетельствуют о наличии ума.

– Так может это не Он? – едва заметные нотки надежды прозвучали в голосе инспектора. – Мало ли мертвечины мы находим в таких вот закоулках? Не хотелось бы сотрясать Лондон информацией, что у нас завелся псих, который отсекает головы и совершает с покойниками всякое непотребство.

– Да нет, Гален. Это Он. Даже порезы на шее мне очень знакомы, не говоря уж о запахе корицы. Теперь это его отличительная черта. Этот аромат имеет в себе какую-то важную цель. Он что-то значит для насильника. Как и сама голова.

Аттвуд и Гилмор намеренно не обсуждали детали дела в присутствии детектив-сержанта, который почти ничего не понимал из их разговора. Но одно ему было ясно – эта женщина без головы уже не первая. Австрийский ученый предусмотрительно помалкивал об осквернении Эдит Моллиган, соблюдая секретность.

– Увез подальше, – произнес он. – Сбросил тело. Но не спрятал его. Без одежды. Никаких следов. Свидетелей, полагаю, также не будет. Хотите сказать, что действовал вполне осознанно?

– Это очевидно, судя по его поведению, – утвердительно сказал Аттвуд. – Его помешательство носит периодический характер и, судя по всему, основано на эмоциональности.

– Другими словами, – с нарастающим азартом подхватил фон Эбинг, – вы говорите о том, что он быстро возвращается в стадию покоя, при которой начинает работать разум?

– Именно так.

– Но тогда ваш преступник весьма интересная личность! Куда интереснее, чем я предполагал!

– Иногда мне кажется, что я сам сойду с ума от ваших научных дискуссий, джентльмены, – недовольно проворчал Гилмор. – Может, вернемся к делу?

– Вы не понимаете! – воскликнул фон Эбинг. – Если версия Валентайна верна, это означает, что преступник обладает вполне развитым мозгом, страдающим сильным расстройством психики. Все куда сложнее, инспектор!

– Но что нам это дает в расследовании?

– Пока сложно сказать, – ответил Крафт-Эбинг. – Но одно скажу точно – тогда он не страдает слабоумием, тупостью или идиотизмом, что характеризует недоразвитый мозг. Он думает. А значит, способен планировать хотя бы на шаг вперед. Его агрессия и психические девиации могут иметь функциональный, эпизодический характер.

– Он может быть обладателем вполне обычного, человеческого облика, Гален, – вставил Аттвуд. – Как, например, вы или я. Его монстр сидит глубоко внутри и проявляется от времени к времени. Вначале редко. Затем чаще и чаще. Но так сейчас.

– А потом?

– А потом он выйдет наружу полностью.

– Вполне возможно, что его мозг страдает одной из форм психической дегенерации, которая поглотит его навсегда.

– То есть сейчас он не совсем болен, а спустя время будет совершенно помешан?

– С большей вероятностью да, – ответил фон Эбинг. – Но утверждать точно я не стану. Никто не станет, пока он не будет пойман и исследован.

– Тело чистое, – произнес Аттвуд. – Никаких следов побоев, удержания взаперти или связанной. Ладони рук также чистые, не считая свежих маслянистых пятен с запахом корицы на правом запястье, на пальцах и под ногтями ничего нет. Вокруг трупа, естественно, тоже.

– Это лишний раз подтверждает вашу догадку и мои выводы, Валентайн. Он проявляет умеренную осторожность.

– Умеренную?

– Но он же не сбросил тело в Темзу? Или в иное место, где мы бы ее никогда не нашли?

– Тогда почему такая открытость?

– Либо решил, что увезти подальше и бросить в темном переулке будет и без того достаточно, либо…

Крафт-Эбинг на мгновение задумался.

– …либо он для чего-то делает именно так, – завершил за него доктор Аттвуд.

– Можете определить причину смерти? Возможно ли, что она умерла естественным образом?

– Вполне, – кивнул Валентайн. – С телом следует тщательно поработать. Мне сложно ответить что-либо определенное.

– Учитывая это обстоятельство, – задумчиво произнес Крафт-Эбинг, – я бы не стал терять времени даром. Нужно искать кладбище с оскверненной могилой, где захоронение произошло в течение последних трех дней. Если повезет, то мы узнаем ее имя гораздо быстрее.

Детектив-сержант и констебль молча слушали их разговор, благоразумно решив ничего не спрашивать. Вскоре вернулись двое других полицейских.

– Нашли что-то?

– Нет, сэр. Мостовая чистая, никаких следов.

– Сержант, – инспектор Гилмор в упор взглянул на детектива. – Я жду от вас результат.

– Да, сэр!

– Доктору Аттвуду оказывать содействие беспрекословно. Любую информацию, касающуюся этого дела, держать в тайне и докладывать лично мне!

Гален и еще двое констеблей направились прочь в сторону Аппер-стрит или к Миле дьявола.

– Мне нужен Джон Коул, – уходя, бросил инспектор. – Увидимся утром!

Валентайн и фон Эбинг еще несколько минут находились здесь, затем также покинули место преступления, оставив сержанта и констебля наедине с обезображенным трупом…

…Оуэн Палмер был сильно озабочен появлением двух новых гостей леди Уэйнрайт. Однако был сдержан и не подавал вида, что эти двое джентльменов заставили его ощутить внутреннее беспокойство. В отличие от резкого и весьма прямолинейного маркиза Рэймонда Куинси, он был терпелив и умел держать эмоции при себе. Это его особое качество характера не раз приносило пользу, а многие, знающие Оуэна близко, утверждали, что порой они не в силах определить по его лицу, что же в данную минуту чувствует их не по годам сдержанный собеседник. Сам же Палмер предпочитал расслабляться и выпускать пар наедине с собой, вдали от чужих глаз. Он таким образом избегал появления лишних сплетен в свой адрес, а также не давал повод недоброжелателям познать его ближе. К чему окружающим его людям понимать, что он чувствует? Это внешнее проявление слабости, которая небезопасна и может быть применена ему во вред. В этом Оуэн был абсолютно убежден, обладая еще одним свойством – никому не доверять. И, как заведено в природе, второе проистекает из первого. Поэтому завидная выдержка и умение владеть собой были скорее способом защиты, практическим применением инстинкта самосохранения, чтобы выжить. Даже в таком благовоспитанном и светском обществе, где улыбающихся «хищников» было никак не меньше, нежели в самых густых уличных «джунглях» Лондона.

Вскоре после неожиданного отъезда Аттвуда и Крафт-Эбинга из «Уэйнрайт-хаус», Палмер, сославшись на усталость и головную боль, также покинул замок графини. Этому обстоятельству крайне обрадовался Дуайт Додсон, а вот сама леди Уэйнрайт, казалось, была удивлена. Однако в эти минуты Оуэна совершенно не беспокоило, что об его уходе подумают оставшиеся после отъезда маркиза Куинси и его семьи гости. Плевать! Его голова была занята мыслями о том, что проникновение в крипту и осквернение могилы взялись серьезно расследовать в Скотленд-Ярде, да еще с привлечением сторонних умов. Аттвуд и Крафт-Эбинг крепко насторожили Палмера. Он уже имел честь встречать на своем пути подобные личности, способные докопаться до любой мелочи.

– С вами все в порядке, сэр? – вежливо поинтересовался Эрл Парсон, дворецкий графини Уэйнрайт, подавая Оуэну макинтош и кепи.

– Вполне, – спокойно ответил он и даже немного улыбнулся. – Благодарю, Эрл.

– Они интересовались холстами леди Моллиган, – будто невзначай проговорил дворецкий.

– Холстами? – удивленно переспросил Оуэн. – Но зачем?

– Не знаю, сэр. Однако счел нужным сообщить это вам. Краем уха слышал, как доктор Аттвуд просил графиню познакомить его с Гэбриэлом Грином.

На висках Палмера запульсировали вены от резкого прилива крови к голове. Он стиснул зубы, но промолчал, а его красивое лицо на некоторое мгновение словно окаменело. Ни он, ни дворецкий не заметили присутствие лакея Дадли Ханта, который, словно тень, стоял не шелохнувшись за углом холла и внимал каждому слову.

– Кэб ждет вас, сэр, – как ни в чем не бывало продолжал Парсон.

– Спасибо, Эрл. Приглядывайте за ней, – чуть хрипловато произнес Палмер, придавая соответствующие нотки волнения в голос. – Графине необходима поддержка как никогда.

– Непременно, сэр, – понимающе кивнул Парсон. – Можете не беспокоится.

Хант, стараясь не дышать, осторожным и бесшумным шагом удалился. Оуэн ненадолго задержал взгляд на дворецком, кротко кивнул и покинул «Уэйнрайт-хаус». Запрыгнув в кэб, он велел ехать в район Лаймхаус.

– Нарроу-стрит, милейший.

Всю дорогу он размышлял. Начал с того, что в полной мере осознал необходимость тщательно подготовиться к предстоящей беседе с доктором Аттвудом. Такой человек, как он, способен анализировать каждое произнесенное слово, и его цепкий ум уж точно сумеет отделить зерна от плевел. Посему следует проявить крайнюю осторожность в высказываниях и не произносить ничего лишнего. Первое правило – односложные ответы. Только «да» или «нет», затем состоящие из нескольких фраз. Там, где возникают сомнения – ссылаться на плохую память и пожимать плечами. Однако играть стоит убедительно. Более всего Оуэна волновали вопросы, связанные с Эдит, что и понятно в данной ситуации. Как их обойти? Как отвечать правильно, чтобы на поверхность не выплыло то, чего никому знать не положено? Вряд ли доктора удовлетворят витиеватые ответы, лишенные конкретики. Тем более от близкого к Эдит человека. В них он попросту не поверит, а это куда хуже для него. Палмер усиленно думал, прикрыв веки глаз. Еще этот хлыщ сэр Гэбриэл, учитель рисования. Мысли хаотично роились в его голове, он пытался упорядочить их, выстроить некую логичную линию поведения, однако ничего не получалось.

– К черту все! – вслух с раздражением произнес Оуэн, тряхнув головой. Его вьющиеся волосы плавно разлетелись в стороны, заново касаясь кончиками широких плеч.

Когда кэб остановился на Нарроу-стрит, Палмер ловко спрыгнул на мостовую и направился вдоль улицы к опиумной курильне, завсегдатаем которой он слыл. В этот раз чудодейственный дым был ему необходим как никогда. Расслабиться, дать волю воображению и фантазиям, что поможет побороть волнение и принять правильное решение. Забыться. Поможет ему в этом, как обычно, улыбающийся и услужливый мистер Вэнь. Этот китаец поистине творил чудеса, смешивая чанду (специальный экстракт опиума) по собственному секретному рецепту, который принес ему невероятный успех. Его «дом» никогда не был пуст. Слава заведения, управляемого китайцем с самого его появления в Лондоне, разлетелась в мгновение ока. И Палмер стал частым гостем именно в его притоне, который к тому же обладал большим количеством отдельных номеров, где тебя никто не беспокоит. А с недавнего времени предприимчивый мистер Вэнь ввел еще одну услугу – утеха женщиной. Его проститутки были симпатичны, чисты и вежливы. Правда и цена весьма немалая, но это того стоило. Оуэн знал это не понаслышке. Тяжелая, кованая дверь открылась после того, как Палмер постучал по ней металлическим кольцом. Он тут же юркнул в полумрак небольшой прихожей, миновав которую, оказался в просторном зале. Здесь располагались удобные кушетки и большой камин, возле которого неподвижно сидел огромный китаец, сложив свои ручищи на коленях. Его глаза, были закрыты, словно он погрузился в глубокий сон. Однако, это обманчивое впечатление, потому как Оуэн знал – китаец внимательно наблюдает за валяющимися на кушетках одурманенными чанду телами, и при первой же необходимости выполнял любое пожелание курильщика. А когда у пребывающего в грезах посетителя заканчивался опиум, он мгновенно менял смесь в трубке. Во всех комнатах был полумрак, чтобы свет не давил на глаза и не раздражал зрение, а также почти полнейшая тишина. Здесь курили в основном состоятельные посетители и аристократы. Кто-то уже отключился, кто-то продолжал втягивать наркотический дым с безмятежно-глуповатой улыбкой на лице, кто-то бормотал себе под нос какую-то только ему известную чушь. Невесть откуда появился мистер Вэнь и легким движением руки коснулся локтя Палмера. Когда Оуэн посмотрел на хозяина опиумного притона, китаец не переставая улыбаться, поманил его за собой. Такая процедура уже была привычной для него, и Палмер покорно последовал за мистером Вэнем. Тот провел его по темному коридору и вскоре остановился. Отодвинул плотную ткань, застилающую вход в маленькую комнатку, и вежливым жестом пригласил войти внутрь. Оуэн выполнил пожелание китайца. Снял макинтош и повесил его на крючок у входа, затем сел на мягкий диван. Когда мистер Вэнь удовлетворенно кивнул и удалился, Палмер прилег. Тут же появился тот самый огромный китаец, который сидел у камина и, казалось, спал. В его руках была красивая опиумная трубка из резной слоновой кости с терракотовой чашей. Она была украшена позолотой, а внутри нее уже находился чанду по специальному рецепту мистера Вэня. Оуэн взял трубку в руки и поднес ее кончик ко рту. Огромный китаец мгновенно испарился, не произнеся ни слова, а Палмер сделал первую затяжку. Легкая горечь тут же обволокла рот, но она была настолько желанной и приятной, что Оуэн даже невольно улыбнулся. Вдохнул еще раз, и еще, и еще. Он почувствовал, как чудодейственная сила наркотика начинает овладевать его телом, расслабляя напряженные мышцы. В голове сначала ощущалась пульсация, но потом все предметы вокруг стали размытыми, нечеткими. Все ранее беспокоившие его мысли начали покидать разум – одна за другой, уступая место странным, разорванным и совершенно бессмысленным картинкам. Будто калейдоскоп очень ярких и цветных воспоминаний хаотично роились в его черепе, а может и не воспоминаний вовсе – фантазий. Палмер погружался в грезы. Он закрыл глаза и ощутил, что улыбается. Увидел море. Нежная, синеватая гладь убаюкивала… их корабль плыл, и он на нем… вместе с Эдит. Вдруг все пропало и прямо перед ним уже лицо графини Уэйнрайт, которая почему-то осуждающе качала головой. А за ее спиной Лондонский Тауэр. Почему Тауэр? Что она делает там? Чей-то шепот. Ласковый и нежный, теплое дыхание приятно щекочет ухо, но слов разобрать не может. Он поворачивается и видит джунгли в закате солнца. Разве в Лондоне есть джунгли? Всплеск волны, жара и сильная влажность буквально ощущается каждой клеточкой кожи. Оуэн почувствовал, как потеет. Рядом с ним Эдит… она счастлива… и он счастлив… держит ее за руку… но почему-то тяжело дышать… он вдыхает, а воздух горьковатый, но ему тут же становиться хорошо. И вдруг комната. Темно. Джунгли пропали, как и жара с сыростью. Наоборот, довольно прохладно. В комнате кровать. На ней… кто же на ней? Оуэн подходит ближе. Какая-то женщина со спутанными и влажными волосами. Ее лицо бледно-серое, измученное, вокруг глаз темные круги и морщины. Много-много морщин на лице, на лбу, словно это старуха. Но он то знает – она молода. Ее голова нервно ворочается на подушке из стороны в сторону. Вдруг громкий хохот вперемешку со стонами. От невыносимой боли. Пальцы рук женщины буквально впились в простыни, до бела, и снова припадок, от которого по ее измученному лицу потекли слезы. Оуэн не просто видел эти слезы, он сам чувствовал их болезненную влагу. Пригляделся и с ужасом осознал, что перед ним Эдит. Его Эдит – юная и красивая когда-то, но сейчас превратившаяся в старуху. Нет, нет! Не может быть. Это не она. Это просто не может быть она… однако он точно знал, что не ошибся. И вдруг совершенно четко услышал ее голос, который исходил изнутри этой женщины: «Оуэн… не бросай меня. Оуэн… не бросай меня…». Это Эдит. Слова повторялись вновь и вновь, пока боль от них не поселилась в его голове. И тогда она снова закричала, а по щекам текли слезы. Почему он чувствует их? Влажно. На губах соленый привкус. Оуэн поднес руку к лицу… вытер ею щеку. Открыл глаза и вдруг понял, что тихо плачет. Наяву…

…Она всегда была упряма и своенравна. Всегда! Маркиз Рэймонд Куинси сильно сомкнул челюсти, так, что побелели тонкие губы на ухоженном лице, а сложенные за спиной руки то сжимались в кулаки, то разжимались вновь. Он напряженно вышагивал по своему просторному кабинету и, будучи уже долгое время в собственном замке в Сити, никак не мог успокоиться. Он прекрасно понимал, что бывает вспыльчив и раздражен во многом не к месту, однако ничего не мог поделать с этой своей особенностью характера. Входя слишком быстро в раж, он порой часами не в состоянии был взять себя в руки, хотя при этом умел внешне держать себя безупречно.

– Черт бы тебя побрал, Глэдис! – сквозь зубы процедил Куинси в пустоту кабинета.

Какого дьявола она попросила инспектора Гилмора расследовать проникновение в усыпальницу, не посоветовавшись, прежде всего с ним? Неужели она забыла об элементарной осторожности? Ведь необдуманность поступков в настоящем, часто приводит к печальным последствиям в будущем. Остановившись у окна и глядя сквозь него в ночную темноту, опустившуюся на Лондон, Рэймонд вдруг понял, что его больше всего взбесил именно этот факт – она не обратилась к нему первому и не испросила совета. Она проигнорировала его взвешенность и умение принимать правильные решения, тем самым унизив его достоинство. Предпочла тут же решить все сама. Удар по его самолюбию. А может быть это просто ревность? Как бы то ни было, факт привлечения посторонних лиц, пусть даже с безупречной репутацией, к проведению расследования возмутил маркиза куда меньше. Куинси подошел к стене, вдоль которой книзу свешивался элегантный шнур с позолоченной кисточкой на конце, и несколько раз дернул за него. Буквально через полминуты дверь кабинета открылась:

– Милорд, – почтительно произнес дворецкий.

– Позови-ка мне Альберта! Да поживее!

– Да, милорд.

Ожидая прихода сына, маркиз напряженно расхаживал по кабинету и пытался сосредоточиться на своих дальнейших действиях. От них зависела репутация семьи и его судоходной компании.

– Отец? Вы звали меня? – тихим, немного неуверенным голосом спросил граф Альберт Куинси, переступая порог комнаты.

– Да, – резко бросил Рэймонд и, указывая рукой на кресло, приказал: – Садись.

Его сын беспрекословно выполнил указания властного отца, понимая, что тот не в духе и сейчас последует малоприятный разговор. Собственно, такой родительский авторитаризм был вполне обычным проявлением в их отношениях, к чему сам Альберт уже привык и был за все эти годы полностью «надрессирован» словно послушный терьер.

– Я разговаривал с леди Уэйнрайт, – начал маркиз, стоя к Альберту вполоборота, руки сложены за спиной. Он не смотрел в его сторону, уперев тяжелый взгляд в темное окно. – Тет-а-тет.

Младший Куинси сразу же догадался, что разговор пойдет о расследовании взлома фамильного склепа семьи Уэйнрайтов. Его лицо удрученно скривилось, но он промолчал.

– Глэдис сама попросила инспектора Гилмора и этого умника Аттвуда выяснить, кто осквернил крипту и вскрыл могилу Эдит.

– Понимаю, – вышколено промямлил Альберт, опуская взгляд к полу.

– Ни черта ты не понимаешь! – заорал маркиз, резко разворачиваясь лицом к сыну.

Граф вжался в спинку кресла, видя гнев отца. Его руки сжали подлокотники настолько сильно, что побелели костяшки пальцев.

– Понимать следовало раньше! Эти джентльмены будут говорить с каждым из нас. С каждым! Они перероют все вокруг, засунут свои носы в любую щель, и я не сомневаюсь, что найдут того, кто совершил это. И что тогда?

Альберт предпочел промолчать, а глаза маркиза Куинси источали ярость. Так продолжалось около минуты, после чего Рэймонд выпрямился и устало вздохнул. Гнев прошел мгновенно, сменяясь наступающей апатией.

– Графиня наверняка уже рассказала Гилмору о нашем круизе в Индию.

Альберт поднял голову, виновато глядя на отца. Его охватил страх.

– А… как же мама? Дайанн? Они же ничего не знают. Никто ведь не знает… ты же обещал.

– Моя забота. В отличие от тебя, – маркиз презрительно посмотрел на сына, – я мужчина. И свое слово держу.

На мгновение Куинси замолчал, обдумывая что-то, потом произнес:

– Возможно, тебе лучше будет на некоторое время уехать из Лондона. Хотя… – он едва заметно скривил губы, – это будет слишком заметно. И подозрительно.

Альберт предусмотрительно помалкивал, наблюдая за размышлениями отца вслух.

– Нет, отъезд не годится. Чуть позже. Первым говорить с этим Аттвудом буду я, – продолжал маркиз уже совершенно спокойным голосом. – Затем ты, Абигэйл и Дайанн. Лишнего не болтать, отвечать односложно. В случае чего, сошлись на недомогание и уходи. Тебе ясно?

– Да, отец, – руки Альберта соскользнули с подлокотников. Длинные, холенные пальцы слегка подрагивали, что не ускользнуло от пытливого взгляда Рэймонда.

– И прекращай хлестать джин!

– Я не… – слабым голосом начал граф.

– Можешь идти! – рявкнул Куинси, не обращая никакого внимания на потуги сына высказаться. – И помни, что я говорил! Сделай хоть это как полагается, черт бы тебя побрал!

Альберт вскочил с кресла и быстрым шагом удалился, опасаясь очередной вспышки отцовского гнева. Он с самого детства привык к такому обращению и воспринимал его как само собой разумеющееся в их семье. Когда дверь в кабинет закрылась, маркиз подошел к своему письменному столу и тяжело опустился в кресло подле него.

– Черт подери, Глэдис! – вслух процедил он. – Почему ты такая упрямая.

Реймонд, чтобы отвлечься, взял в руки ворох отчетов о передвижении судов и товарного оборота его компании. Он желал погрузиться в работу, но все мысли были заняты другим. Той злополучной поездкой в Индию. Утром он переговорит с супругой и дочерью, затем с графиней Уэйнрайт, потому как в очередной раз взять ситуацию под контроль представлялось ему самым надежным выходом, нежели пустить все на самотек и уповать на удачу…

…Покинув мрачную улочку, на которой нашли обезглавленный женский труп, профессор фон Крафт-Эбинг вернулся в гостиницу «Кларидж». Было уже поздно и Рихард, не до конца отдохнувший с долгого пути из Граца в Лондон, чувствовал сильную усталость. Однако и уснуть он не мог. Неожиданным образом это странное дело оказалось куда интереснее, чем он ожидал. Более того, по первым очевидным признакам и фактам субъект, совершающий такие злодеяния, наверняка представляет собой интересный экземпляр для научного исследования. Фон Эбинг ощущал пока что легкую форму профессионального азарта, однако, хорошо зная себя, понимал, что вскоре этот самый азарт завладеет всем им с ног до головы. Поэтому крутящиеся в голове мысли не желали исчезать и уступить место спокойствию и сну. Он вошел в свой номер в гостинице, порылся в саквояже в поисках записной книги. Достал ее, и еще несколько полностью исписанных, в которых Рихард на протяжении нескольких лет работы вел свои исследовательские записи, а также перо с чернилами, уселся за маленький письменный стол и принялся делать важные пометки, чтобы не забыть в будущем. Вначале он озаглавил чистую страницу книги: «Осквернитель трупов. Некрофил. Лондон, Хайгейтское кладбище». Затем принялся поспешным и размашистым движением пера по бумаге описывать по порядку установленные факты и тезисы, которые предположительно поясняли черты характера преступника. Рихард формировал свое субъективное мнение как психиатра, пытаясь максимально емко описать саму суть личности, дабы не упустить ни одной детали. Важные пометки тут же аккуратно подчеркивал, выделяя их из общего контекста.

«Характерное поведение личности преступника, имеющее относительную устойчивость и постоянство:

совершает половой акт (насилие) над трупом, делает это не единожды;

вероятно, имеет место мастурбация над мертвым телом (?);

отрезает голову, орудует простым кухонным ножом с длинным лезвием, забирает ее с собой, при этом само тело сохраняет в целостности;

проявляет умеренную осторожность, чем демонстрирует осознание совершаемого плохого поступка, но допускает ошибки (следы от обуви; открытая дверь в фамильный склеп Уэйнрайтов – почему не запер, если ранее уже закрывал ее?; выкинул второй труп на улице, а мог избавиться от него так, чтобы никто не обнаружил). Может, делает это умышленно? Желает быть «видимым» обществу? Требует внимания к себе?;

оставляет собственное семя именно на мертвом теле;

наносит ароматизированное маслянистое вещество с сильным запахом корицы на ладонь и запястье правой руки. Для чего? Какая ценность этого действа и самого запаха? Почему именно правая рука, а не любая иная часть тела?

по мнению доктора Аттвуда – силен, ловок, зрелый и психически болен – полностью согласен с таковыми характеристиками;

Характеристики девиантного поведения личности в сравнении с его существующими устойчивыми патологическими действиями (меняющиеся признаки, либо требуют подтверждения их устойчивости):

в условно первом случае (Эдит Моллиган, но возможно это вовсе и не первый случай) наблюдается импульс, возбуждение или даже проявление агрессии – перед половым актом разорвал одежду. Во втором случае это выяснить и подтвердить не удалось в силу отсутствия одежды на трупе;

выяснить – агрессия или возбуждение? Или смешение того и другого?

для чего необходима отрезанная голова? Это фетиш и напоминание для повторного испытания эмоций, восстанавливаемые в памяти? Или желание сеять страх в обществе для ощущения собственного величия? В соотношении с оставляемыми малочисленными следами совершения насилия над трупами, эта теория имеет обоснование;

для чего необходим запах корицы? Усиление эмоций? Запечатление воспоминаний о содеянном? Может, повышение чувственности от совершаемого насилия? Или…?

широкая география действий преступника, наличие повозки с лошадью и проявление осторожности – необходимо проверить. Это свидетельство определенной автономности и наличие возможностей совершать такие преступления».

Крафт-Эбинг раз за разом перечитывал написанное, иногда делая поправки. Затем взял одну из своих книг и принялся листать ее в поисках нужной информации. Его пальцы быстро переворачивали страницы одну за другой, пока он не остановился на нужной. Вот. Рихард нашел описание одного занимательного случая, рассказанного французским врачом и психиатром Александром Жаком Франсуа Бриер де Буамоном. Он в подробностях изложил его фон Эбингу при личной встрече в Париже после того, как сам Рихард наткнулся на его статью в издании «Газетт медикаль», датированной еще 21 июля 1859 года. История касалась одного некрофила. Он подкупил сторожа особняка, пробрался внутрь дома, где ожидало погребения тело шестнадцатилетней девушки знатного рода. Прокравшись по коридорам в комнату усопшей, психически больной испытал невообразимое возбуждение и принялся поспешно удовлетворять свою извращенную похоть. Это произошло ночью. Шум в такое время суток особенно слышен, к тому же потерявший осторожность насильник случайно опрокинул стул. Мать мертвой девушки, услышав странные звуки, вбежала в комнату. Ее взор успел выхватить человека, спрыгнувшего в одной сорочке с одра покойницы. Некрофила-сластолюбца изловили, вначале думая, что имеют дело с обычным вором, который пришел украсть ценности из комнаты усопшей. Однако вскоре страшная истина выяснилась и буквально повергла всех членов знатной фамилии и полицейских в шок. Этот человек происходил из хорошей семьи. Как оказалось, он уже неоднократно осквернял трупы молодых женщин, имея к ним по его же словам «необъяснимое влечение». Впоследствии был приговорен к пожизненному тюремному заключению. Фон Эбинг вспомнил их разговор с Бриер де Буамоном об этом случае. Последний тогда обмолвился: «…если бы у насильника было больше времени, я не исключаю тот факт, что он впоследствии перешел бы к убийствам». Французский психиатр в то время изучал клинику острого бреда как составляющую фебрильной шизофрении и считал пойманного некрофила объектом своих исследований. Но ошибся.

Рихард поправил газовый фонарь, который бросал яркие блики на письменный стол. За окном ночную тишь всколыхнули звуки копыт и колес экипажа по мостовой, но он не обращал на них внимания. Он перелистал страницы записной книги дальше. Знаменитый случай, описывающий жуткие преступления сержанта французской армии Франсуа Бертрана, военного инженера 74-го полка армии Франции. Телосложение женоподобное, нежное. Обладает странным характером, с детства замкнут, нелюдим и любит уединение. В восходящем поколении достоверно установлены случаи душевных заболеваний. Еще в раннем детстве проявлял странную склонность к разрушению, ломал все, что попадалось под руку. Так же с детства стал заниматься онанизмом, в тринадцать лет в нем пробудилось сильное стремление к сношению с женщинами. При онанизме воображение рисовало ему комнату, наполненную женщинами, с которыми он имел половое соитие, затем мучил их. Вслед за этим он представлял себе их трупы, которые подвергал осквернению. Иногда его фантазии рисовали картины сношения с мужскими трупами, но они вызывали в нем отвращение. Далее стал испытывать стремление проделывать то же самое с настоящими трупами. За отсутствием человеческих, он доставал трупы животных, распарывал им живот, вырывал внутренности и при этом мастурбировал, что доставляло ему чувство огромного наслаждения. Далее наступает прогресс и в 1846 году ему представляется малым просто довольствоваться трупами, поэтому Бертран начинает убивать собак, совершая с ними аналогичные манипуляции. В это время он начинает чувствовать тяготение пользоваться для удовлетворения своих желаний человеческими мертвыми телами. Однако поначалу боялся этого. Когда в 1847 году он случайно заприметил на кладбище только что засыпанную могилу, желание завладело им с новой силой. Он испытал головную боль и сильное сердцебиение. Несмотря на опасность быть замеченным, Бертран вырыл труп, не в силах справиться с овладевшей им похотью. Для того, чтобы рассечь труп, под рукой ничего не оказалось кроме лопаты. Схватив ее, он с яростью стал наносить удары по мертвому телу. На протяжении последующего времени примерно через каждые две недели у него просыпалось желание надругаться над трупом, которое сопровождалось сильной головной болью. Франсуа Бертран около пятнадцати раз удовлетворял свою потребность. Он вырывал трупы руками и, находясь во власти возбуждения, не чувствовал даже получаемых при этом повреждений. Овладев трупом, он разрубал его саблей или рассекал карманным ножом, вынимал внутренности и при этом мастурбировал. По словам некрофила пол трупа не имел для него никакого значения. Однако следствием было установлено, что этот современный вампир выкопал больше женских трупов, нежели мужских. Во время свершения извращенных актов надругательства он всегда испытывал неизъяснимое половое возбуждение. Истерзав труп, сержант каждый раз закапывал его вновь. Далее наступает очередная фаза прогресса его психопатологической девиации. В 1848 году он случайно добыл труп шестнадцатилетней девушки. Его впервые охватило страстное желание совершить совокупление с трупом. Из слов самого сержанта Бертрана: «Я покрыл тело поцелуями и бешено прижимал его к сердцу. Все, что можно испытать при сношении с живой женщиной, ничто в сравнении с полученным мною наслаждением. Через четверть часа после этого я по обыкновению рассек тело на куски, вынул внутренности, а затем опять закопал труп». По словам некрофила, только после этого преступления он почувствовал потребность перед тем, как рассечь труп, совершать с ним половое сношение. Так он сделал впоследствии со следующими тремя женскими трупами. Однако мотивом выкапывания трупов было, как и прежде, их рассечение, которое доставляло ему несравненно большее наслаждение, чем совокупление с ними. Последнее – лишь эпизод главного акта извращения и никогда не утоляло его страсти полноценно, как само рассечение трупа (эти случаи профессор фон Крафт-Эбинг намеревался внести в свою книгу «Половая психопатия», над которой трудился не один год).

Прочитав свои записи, Рихард откинулся на спинку кресла, прикрыл уставшие глаза и потер виски. Бог мой, какая мерзость, подумал он. Будучи наедине с самим собой, Крафт-Эбинг позволял себе давать волю эмоциям и испытывать чувства, присущие не психоневрологу, а обычному человеку. В эти минуты в нем на время «умирал» профессиональный подход к делу, а пациент превращался, как в подобном случае, в отвратительнейшего человека. Рихард представлял в своем воображении омерзительные картины насилия, совершенные этими нелюдями с извращенной психикой, причем настолько ярко и отчетливо, что становилось противно до тошноты. Он передернул плечами, а в голову уже стучалась мысль о том, что такие личности просто очень больны и требуют лечения. Что Господь ошибся с ними и сотворил их по иному подобию, но не по своему собственному. Ведь разве они виноваты в том, что их мозгом завладела хворь? Если есть возможность излечивать таких больных – фон Эбинг сделает все возможное для этого. Профессор отбросил сиюминутную эмоциональную слабость, вновь погружаясь в анализ имеющейся информации.

Что его так беспокоит в этих случаях? Почему он вдруг решил обратиться к ним? Сходство с расследуемым делом налицо – это очевидно. Как имеются и различия. Но не это мучило профессора, который, словно ученый-лепидоптерист гонялся за неуловимой бабочкой в поле, так и он пытался поймать ускользающую от него мысль. Крафт-Эбинг резко отодвинул кресло и вскочил на ноги, возбужденно меряя шагами комнату. Пациент Бриера де Буамона, сержант Бертран, Адек Келлер… теперь Хайгейтский осквернитель. Их объединяет страсть к мертвому телу, а отличает друг от друга различные степени некросадизма и их проявления. Вдруг Рихард замер на месте, будто громом пораженный. Вот оно! Фон Эбинг метнулся к столу и принялся вновь выхватывать взглядом отдельные строчки из описаний садизма сержанта Бертрана, глотая их смысл как нищий поглощает еду. При этом он водил пальцем по странице книги и вдруг остановился. На его лице проскользнула довольная улыбка, профессор удовлетворенно постучал пальцем по книге, затем выпрямился. Он понял, что его так взволновало вначале, однако осознание догадки, ворвавшейся в его мозг, вместе с удовлетворением от понимания принесло несомненное опасение. Осквернителя, которого ищут Аттвуд и Гилмор, необходимо как можно скорее найти и поместить за решетку. До того момента, как он начнет убивать…

…Ночная жизнь Лондона была не менее насыщенной, чем днем, и столица Британской империи насчитывала множество мест, где с наступлением темноты эти части города оживали. Одним из таких мест был паб «Олд Парр Хэд», где собирались различные сомнительные личности и шумно проводили время вплоть до рассвета. Здесь всегда было не протолкнуться, а спертый воздух, казалось, состоял из одного лишь запаха кислого пива. У входа в паб также толклись полупьяные завсегдатаи, которые периодически заходили внутрь пропустить стакан хмельной браги, и вновь выходили на Милю дьявола. Неподалеку шатались дешевые шлюхи, выискивая очередного охочего расстаться с парой шиллингов прямо в переулке неподалеку. Для пятиминутного похотливого удовольствия достаточно было и этого. Как правило, сюда редко захаживали констебли, патрулировавшие улицу; они предпочитали обходить это место, лишь со стороны наблюдая за происходящим. К тому же их катастрофически не хватало, чтобы полноценно контролировать каждый закоулок Ислингтона. Поэтому когда на Миле дьявола появился инспектор Гилмор в сопровождении пяти констеблей с дубинками в руках, который решительным шагом шел в направлении «Олд Парр Хэд», заприметившие их предусмотрительно расползались по переулкам, а кто-то продолжал глазеть, испытывая любопытство.

– Вы двое контролируете вход, – жестко скомандовал Гален двум констеблям, когда они приблизились к пабу. – Будьте начеку! А вы со мной!

Он рывком отворил дверь. Запах прогорклого пива вперемешку с табачным дымом резко ударил в нос, отчего инспектор даже скривился. Переступив порог пивной, он на некоторое время остановился, внимательно осматриваясь по сторонам в поисках Джона Коула. Трое констеблей вошли следом, держа дубинки на изготовке. Внутри было очень шумно: громкие разговоры, пьяная брань и смех, сопровождаемые постоянными глухими ударами деревянных пивных кружек друг о друга. При появлении в полутемном зале полицейских, захмелевшие головы местных пьянчуг повернулись в их стороны. Понемногу шум начал утихать.

– Сдохнуть мне на этом месте! К нам пожаловали бобби! – рявкнул чей-то гнусавый голос.

– Джон Коул! – выкрикнул инспектор Гилмор, не обращая на него никакого внимания.

Скрип лавки, и из дальнего угла паба к барной стойке метнулся невысокого роста, плотный мужчина, пихая в стороны попадавшихся на пути подвыпивших посетителей. Заметив движение, Гален резко кинулся наперерез, понимая, что это и есть Коул, который пытается сбежать через черный ход.

– Ээ-э… не так быстро, приятель, – прямо перед инспектором неожиданно появился грузного телосложения верзила, перекрывая собой путь дальше.

Он был вальяжен и слишком самоуверен, на лице расползлась наглая ухмылка. А потому совершенно не ожидал внезапного сильного удара кулаком в грудь, аккурат в солнечное сплетение. В его глазах тут же потемнело, мгновенно накатила какая-то предательская слабость, а тело перестало слушаться. Ноги подкосились, и он завалился на пол, словно подкошенный, теряя сознание. Находящиеся рядом завсегдатаи паба удивленно глядели кто на своего поверженного приятеля, кто на невысокого и щуплого инспектора, который одним точным ударом свалил такую «груду мяса». Никто из них не пошевелился, тогда как Гален, не теряя времени, ловко сиганул через барную стойку и влетел в дверной проем, где несколько секунд назад скрылся Джон Коул. Бармен, который ростом и весом был схож на лежащего без чувств великана, не сдвинулся с места, чтобы совершить глупую попытку остановить инспектора Скотленд-Ярда. Даже констебли продолжали стоять, разинув рты, удивленные такой силой и прытью своего шефа, но потом очнулись. Один из них побежал следом за Гилмором, а двое других бросились вон из паба, чтобы перекрыть пути отхода преследуемому.

Гален видел очертания фигуры улепетывающего расхитителя могил – она маячила не так далеко, чтобы не смочь его догнать. Он прибавил скорость, понимая свое преимущество – Коул был менее расторопен в силу своей полноты и коренастости, а также порядком набравшийся крепкого эля.

– Остановись! Тебе не уйти! – выкрикнул Гилмор, однако тот, тяжело дыша, продолжал бежать по темному переулку, в который их вывел черный ход из паба.

Неподалеку послышался топот ног бегущих констеблей, и замаячили едва различимые огоньки «бычьих глаз». Гален постепенно сокращал расстояние между ним и Коулом, и был уже настолько близок, что отчетливо слышал тяжелое сипение «падальщика». Эль и табак не дадут тебе скрыться, удовлетворенно подумал инспектор и вдруг, приложив усилие, сделал выпад правой ногой вперед. Подсечка, и Джон Коул, теряя равновесие, полетел вперед. В эту же минуту прямо перед ним невесть откуда возник один из констеблей. Тяжелый и коренастый гробокопатель со всего лету налетел на полицейского, и они оба кубарем покатились по мостовой. Крышка от фонаря раскрылась и горящее масло выплеснулось прямо на копа, растекаясь пламенем по всему телу. Он дико заорал от паники и боли. Коул быстро перекатился в сторону, хлопая себя по ногам, куда попали горящие масляные капли.

– Дьявол! Чтоб тебя! – прорычал он.

Подоспел второй констебль.

– Не дай ему сбежать! – приказал Гилмор.

Сам же быстро снял с себя пиджак и принялся ловко сбивать им пламя с тела горящего полицейского.

– Катайся! Катайся по земле! – кричал инспектор.

Коп послушно принялся перекатываться туда-сюда под сильные удары пиджаком по пламени. Минуту-другую и огонь погас, только дым от тлеющей формы продолжал чадить вперемешку с едким испарением масла. Констебль получил сильные ожоги рук, шеи и части лица. Гален склонился над ним и принялся наскоро снимать тлеющую одежду, не обращая внимания на то, что обжигает собственные пальцы.

– Сейчас, сейчас, – твердил он громко стонущему от боли копу, затем, не поворачивая головы, выкрикнул: – зови остальных!

Констебль, который в это время скрутил Джона Коула и нацепил ему на руки наручники, достал сигнальную трещотку и что есть силы завертел ею. Громкий звук мгновенно распространился по улицам и вскоре к ним прибежали остальные двое, которые были у входа в «Олд Парр Хэд».

– Мигом кэб сюда! Его необходимо в госпиталь!

– А что делать с арестованным, сэр?

– Веди в участок! Запри за решетку!

Обгоревший констебль продолжал стонать, и корчился от боли. Джона Коула увели, а уже через некоторое время в переулке появился экипаж, на который погрузили пострадавшего и увезли в ближайший госпиталь в сопровождении напарника. Инспектор заправил выбившиеся края сорочки обратно в брюки, затем привычным жестом поправил ворот. Отряхнул со штанин пыль и поднял пиджак с мостовой. Скептически осмотрел его обгоревшие края:

– Жаль, – произнес он.

– Да, сэр, – согласно кивнул оставшийся с ним коп, провожая кэб озабоченным взглядом. – Жаль парня. Так пострадать из-за этого чертова фонаря!

– Пиджак жаль.

Констебль удивленно посмотрел на спокойного и сосредоточенного инспектора Гилмора, но ничего не ответил.

– Ладно. Идем в участок, – бросил Гален и направился в сторону офиса Ислингтонского дивизиона Скотленд-Ярда.

Он не хотел откладывать допрос арестованного Коула на потом. Услышав свое имя там, в пабе, похититель тел сделал попытку скрыться. Следовательно, не чист на руку, и, вполне вероятно, он тот, кого ищут. Хотя думая об этом, сам Гилмор не до конца в это верил. Как то не вписывается «падальщик», торгующий трупами ради наживы, в образ психически больного осквернителя, насилующего мертвые тела и отрезающего им головы. Но сам Джон Коул был пока что единственной реальной зацепкой в расследовании и, по крайней мере, мог что-либо знать.

– Какого дьявола меня арестовали? – недовольно проворчал Коул, когда в камеру вошел инспектор.

Около входа остался стоять констебль, охраняющий гробокопателя. Последний сидел на металлической лавке, намертво прибитой к склизкому, каменному полу.

– Почему вы пытались сбежать?

Джон хмыкнул:

– А что бы вы сделали, увидя столько копов одновременно, да еще услышав собственное имя? А?

Гален ничего не ответил, изучая сидящего напротив него расхитителя могил. Тот не спускал настороженного взгляда с инспектора, но глаза при этом не отводил в сторону.

– Я знаю ваше незаконное ремесло, – веско заявил Гилмор, сложив руки за спиной. Он стоял на расстоянии метра от арестованного.

Пауза. Коул также молчал, ожидая продолжения.

– И могу упечь вас за решетку. Надолго.

Джон едва заметно вдохнул чуть больше воздуха, но внешне старался держать спокойствие. От него разило потом и алкоголем.

– Вы ошибаетесь на мой счет, господин инспектор, – проговорил он. – Я закон не нарушал.

– Джон Коул, вы родились в 1839 году в Эйлсбери, графство Бакингемшир. В результате эпидемии холеры, захлестнувшей сельские районы графства и сам Эйлсбери, вы остались сиротой и в 1849 году прибыли в Лондон. Просили милостыню на улицах, жили в подвалах и на помойках, затем занялись грабежами. Но вскоре бросили эту затею, пристроившись помощником смотрителя Бромптонского кладбища в Кенсингтоне. Судя по всему, там и освоили свою основную профессию – похитителя трупов для анатомических школ. Теперь весьма успешно промышляете на Хайгейтском кладбище. Я ничего не упустил? В качестве отягчающего обстоятельства могу добавить к вашей пестрой биографии нападение на констебля и нанесение ему телесного вреда. Хотите?

Коул улыбнулся, обнажая желтые и начинающие гнить зубы:

– Чем же вас заинтересовала моя скромная персона?

Он вел себя вполне уверенно для человека, совершившего такие гнусные злодеяния. Гален в уме прокручивал вопросы, которые следовало задавать с особой осторожностью, чтобы не раскрыть тайну об изнасиловании Эдит Моллиган. Он не мог нарушить слово, данное графине Уэйнрайт.

– Проникновение в фамильную усыпальницу семьи Уэйнрайт. Весь Лондон обсуждает это. В газетах печатали. Ваших рук дело?

Наглая улыбка тут же слетела с округлой, избитой мелкими язвами физиономии Коула. В глазах промелькнул испуг, но тут же исчез, уступая место опасению. Он замотал головой и отклонился назад:

– Вот уж нет, господин инспектор! Чего не делал, того не делал.

– Почему вам страшно?

– Мне? Вот еще! – бравада похитителя трупов была слишком наигранной.

– А я вот думаю, что в склеп проникли вы. И фамильные драгоценности также украли вы. Что скажете? – Гален цепким взглядом вперился в арестованного, который заметно нервничал.

– Говорю же вам, это не я! – выкрикнул Коул, на лбу которого проступила испарина.

– Вы правильно боитесь. Ведь знаете, что грозит за разворовывание могилы и кражу драгоценностей, к тому же знатной особы?

Джон не ответил.

– Правильно, – спокойным, размеренным тоном продолжал Гилмор. – Смертная казнь.

На некоторое мгновение повисла пауза, которую инспектор выдержал специально, чтобы арестованный в полной мере осознал смысл сказанных слов.

– И я очень хочу поскорее завершить это громкое дело, мистер Коул. Мне нужен тот, кто взломал крипту Уэйнрайтов. Кроме того, он нужен всем остальным – самой графине Уэйнрайт и ее окружению, суду, газетчикам, обществу, в конце концов. И ваша кандидатура как нельзя более подходит на эту роль, не находите?

– Но это не я! – вся спесь мгновенно улетучилась и перед Гилмором оказался напуганный до смерти заурядный расхититель могил, полностью осознавший, какая участь ожидает его впереди. – Господин инспектор! Все, что угодно… но я не делал того, что вы говорите! Я не похищал никаких драгоценностей и труп этой… как ее… Моллиган!

Гален, услышав последнюю фразу Коула, вконец убедился, что тот и впрямь не при чем. Он, как и многие другие, знал о преступлении поверхностно, с газетных строк, но вот суть его заключалась вовсе не в похищении побрякушек и тела, о чем с перепугу обмолвился гробокопатель.

– Я преспокойно докажу вашу вину, – уверенно продолжал инспектор, – но сможете ли вы так же легко доказать, что невиновны?

– Вы должны мне поверить! – Джон умоляюще смотрел на Гилмора. – Я не обманываю!

– Это лишь слова.

До Коула сквозь пелену страха за свою шкуру стал доходить смысл намеков инспектора, который, несмотря на невысокий рост и щуплое телосложение, угрожающе нависал над ним.

– Я понял! Я все понял! Я расскажу все, что мне известно! Вы только спрашивайте! Я… я все сделаю!

Некоторое время Гален молчал. Потом спросил:

– Где вы были вчера и сегодня, мистер Коул? Вспоминайте по минутам вплоть до вашего прихода в «Олд Парр Хэд».

– Вчера? – Джон удивился. – Но ведь о склепе Уэйнрайтов трубят уже неделю!

– Отвечайте на вопрос.

– Эээ… да, сэр, – он потер густую, давно не мытую бороду, усеянную остатками пищи. – Вчера я, как обычно, проснулся поздно, около полудня… с похмелья был. Вот. Поел малость…

– Дальше, – поторопил Гилмор.

– Встретился кое с кем.

Было видно, что Коул увиливает от прямого ответа.

– С кем? Имя?

Несколько секунд Джон молчал, лихорадочно обдумывая ситуацию, в которую так не вовремя попал, затем вздохнул:

– Кит Литл.

Гален вопросительно приподнял брови.

– Маленький уродец, – нехотя сквозь зубы продолжал Коул. – Работает подмастерьем у Гарета Найта.

– Владельца похоронной лавки?

– Да, сэр.

– Зачем встречались?

– Перекинулись парой слов…

– Вижу, мы с вами не договорились.

– Ладно, ладно, – взмахнул рукой Джон. – Денег я ему задолжал. Пришлось отдать.

– Давно водите с ним дружбу?

– Да не друг он мне. Но знаемся лет пять, если не больше.

– Что было потом?

– Ничего особенного – бродил по городу, был в порту, у меня там приятель в доках работает, да и сам я иногда не прочь урвать пару шиллингов…

– Имя?

– Харви Кларк. Затем весь вечер был в пабе. Допоздна.

– А ночью?

– Спал пьяный.

– Кто может это подтвердить?

– Да кто угодно! Хоть всю забегаловку опросите!

– Почему не промышляли на кладбище?

Коул чуть скривился.

– Заказа не было, – нехотя ответил он.

– Что было сегодня?

– Весь день провел в доках. Потом в пивной, где вы меня и застали.

– Свидетели?

– Валяйте, – Джон махнул рукой, – в порту меня каждая собака знает. Враз подтвердят.

– Когда в последний раз были на Хайгейтском кладбище? – Гален недовольно хмурился, понимая, что, по всей видимости, зря теряет время.

– Дня четыре назад, – Коул тут же спохватился, – но я просто заходил поболтать с Мэтью Такером, смотрителем кладбища.

– И о чем болтали? – инспектор слегка прищурил веки. – О свежем захоронении?

– Мэтью хороший человек, сэр, – мрачно ответил Джон. – Он не станет участвовать в моих делах.

– Но трупы вы все же как-то похищаете.

– Только не знатных фамилий, и с окраин. Там тяжело уследить. Да вы ведь и сами все знаете. Я к усыпальницам ни ногой, сэр! Уж поверьте!

Гилмор верил. Он хорошо знал людей, подобных Коулу – они очень осторожны и предпочитают лишний раз перестраховываться, прежде чем сделают свое постыдное дело. О том, чтобы осквернить труп, не могло быть и речи.

– Мистер Коул, вы за последние несколько недель сталкивались с чем-нибудь странным? Может, слухи какие? Или что-либо необычное произошло в вашем кругу? На Хайгейтстком кладбище, например?

– Ммм… да вроде нет, не припомню.

– А вы постарайтесь, – эти слова прозвучали с нотками скрытой угрозы. – От этого будет зависеть и ваша дальнейшая участь.

Джон с опаской взирал на инспектора Гилмора, но более ничего не сказал. Гален хотел было позвать детектив-сержанта, чтобы тот «освежил» память Коулу, однако тут же передумал. Вспомнил взгляд доктора Аттвуда в участке Эйч-дивизиона Уайтчепела, когда в камеру к Чарли Би с дубинкой в руке заглянул инспектор Роберт Дэй. Сам же к подобным методам допроса не прибегал, считая это ниже собственного достоинства. Зато, понимая их практическую результативность, допускал применение насилия над арестованными другими полицейскими, которые с удовольствием выбивали нужные показания со ртов несговорчивых бандитов. Теперь же Гилмор решил просто подождать. Внутреннее чутье подсказывало, что сидящий перед ним расхититель могил ежели что и вспомнит, – тут же все выложит без утайки.

– Подумайте. У вас предостаточно времени. Дайте знать, когда припомните что-либо стоящее моего внимания.

– Ээ-э… так я арестован?

– Да.

– Но я ведь ничего не сделал!

– Это можно мигом исправить. Хотите? Нет? Тогда до встречи, мистер Коул! И советую вам поскорее освежить память!

Гален вышел из камеры и, предупредив детектив-сержанта об особом внимании за похитителем трупов, покинул полицейский дивизион в Ислингтоне. Он очень устал за целый день и сейчас буквально валился с ног. Ему следовало хорошенько выспаться, и сменить сорочку. Гилмор поехал в офис в Сити, в свой кабинет в здании Департамента уголовных расследований Скотленд-Ярда, где и собирался переночевать. На старом, твердом диване, что за время своей службы он делал не впервые…

Лондон, Британская империя

14 мая 1879 года

О том, что наступило ранее утро, Валентайн Аттвуд понял из-за своей устойчивой привычки просыпаться одновременно с восходом солнца. Как бы поздно он не ложился спать, – вставал с постели всегда в одно и то же время. За окном стояла утренняя темнота. Не из-за отсутствия солнечного света, а из-за того, что он попросту не мог пробиться сквозь туманно-угольный смог, которым был переполнен воздух Лондона. Маревое облако окутало город, погружая его во власть густого тумана светло-коричневого цвета. Лондон – город «Большой дым», закрепивший свою славу «столицы смога» благодаря широкому использованию угля как топлива. Его применяли везде – в топках паровых двигателей кораблей и паровозов, в доменных печах промышленных предприятий и в домашних печах для обогрева и приготовления пищи. Угольный дым выбрасывался в воздух, его частицы застревали в нем, обрастая влагой и создавали тем самым благоприятные условия для образования тумана. Поэтому Валентайн никогда не открывал окна в то время, когда концентрация смога была высока, особенно по утрам. Но даже днем в Лондоне носили фонари, чтобы не сбиться с дороги, не попасть под омнибус или случайным образом не свалиться в сточную канаву, а то и в Темзу. Настолько туман был силен. Сквозь коричневую пелену едва просматривалось желтое пятно восходящего солнца. Несмотря на это, Аттвуд был как обычно бодр и полон сил. Он жил один в собственном двухэтажном доме на западной окраине Сити, неподалеку от «Часовни начальника судебных архивов», воздвигнутой еще в 1232 году как Дом Новообращенных при короле Генрихе III. Первый этаж занимали кухня и помещения для прислуги, обширная столовая, не менее большая библиотека, напрочь заполненная научными книгами и произведениями мировых классиков, и личный кабинет доктора, в котором он работал и проводил приемы частных клиентов. Он представлял собой уютную комнату преимущественно в светлых тонах: весь пол устилал дорогой и мягкий персидский ковер, в котором утопала нога; у большого окна, наполовину задернутого плотными, ярко красными шторами стоял большой дубовый стол и огромное кресло, изготовленное под заказ специально для фигуры сэра Валентайна; два удобных стула, оббитых плотным бархатом зеленого цвета, стояли вблизи стола, а у небольшого камина, встроенного в стену, сбоку от него стояла оттоманка с одним боковым подлокотником, на которой громоздились подушки. Противоположная от камина стена от пола до потолка была заставлена книжными полками, на которых в строго определенном алфавитном порядке размещались самые необходимые книжные издания для работы. В кабинете также имелось несколько угловых полок, где стояли различные статуэтки из дерева, слоновой кости, фарфора и камня, отображающие различные абстрактные образы, фигуры животных и людей, предметы божества преимущественно восточных и азиатских культур. На свободных участках стен висели картины современных британских и фламандских живописцев. Второй этаж дома занимали несколько спален, одна из которых принадлежала Аттвуду, а также еще две комнаты, которые были закрыты и совершенно им не использовались. С того момента, как он остался совершенно один, в них не было никакой необходимости. Из этих же соображений, а также из-за скромного прагматизма Валентайну достаточно было иметь всего лишь одну служанку, одновременно выполнявшую роли экономки, горничной и кухарки, и ему вполне хватало ее усердия. Валентайн привел себя в порядок после сна, тщательно расчесал густые волосы, подправил аккуратно стриженую бороду, оделся и спустился в столовую, где его уже поджидал традиционно приготовленный в это время ранний завтрак. Он включал в себя два поджаренных тоста с маслом и вареньем, вареное яйцо и тонко нарезанные ломтики холодного ростбифа. А также чашечка отменного, свежезаваренного кофе.

– Доброе утро, сэр!

– Доброе утро, Дебби, – Аттвуд улыбнулся худощавой служанке, хлопотавшей у стола. – Есть свежая пресса?

– Как всегда на столе, сэр.

Доктор сел, взял в руки номер «Таймс» и принялся внимательно его изучать. Как правило, он просматривал заголовки статей, и если они возбуждали в нем интерес, тогда доктор переходил к их содержанию. В этот раз ему на глаза ничего интересного не попалось – второстепенные политические новости и, ставшие уже привычными, конфликты в парламенте между партиями, в большей степени по вопросам колоний и внешнеполитических процессов в Азии. В колонке «Происшествия» впервые за эти дни Валентайн, с удовлетворением для себя, не обнаружил ничего, касающегося дела графини Уэйнрайт. Однако понимал, что это временно. Отложив «Таймс» в сторону, Аттвуд приступил к завтраку. Он в полной мере наслаждался им, не позволяя другим мыслям овладеть его мозгом. Завершив привычный утренний прием пищи, Валентайн направился в кабинет. Сев за стол, он достал лист бумаги и автоматическую перьевую ручку по дизайну румынского изобретателя Петраке Поенару, выполненную по индивидуальному заказу. В центре листа аккуратным почерком он вывел имя «Эдит Моллиган». Строчкой ниже вопрос «Почему?» и двоеточие, а еще ниже списком написал: «выбрал именно ее», «проник в крипту не единожды», «отсек голову и унес с собой». Причем фразу «выбрал именно ее» Аттвуд подчеркнул жирной линией.

– Почему? – прошептал он, чувствуя, как мыслительный процесс в его голове развивается с огромной скоростью. – Что же тебя в ней привлекло? Где ты ее видел?

Но кроме вопросов больше ничего. Он обвел всю запись в круг и отчертил от него линию вправо. Написал вверху «Окружение» и принялся составлять список имен людей, которых Эдит знала близко, начиная с Глэдис Уэйнрайт и заканчивая прислугой. Завершив это, он внизу поставил жирный знак вопроса, ибо не все имена мог знать. Были и другие, кто так или иначе был знаком с мисс Моллиган. Аналогично этому Валентайн отвел линию влево и в той части листа вывел: «Неизвестные, кто мог видеть Эдит при жизни». На мгновение задумался, потом строчкой ниже написал: «Тот, кто мог ее видеть до или во время круиза». Если девушка слегла в постель от болезни сразу же по возвращению из путешествия, тогда вряд ли кто-то незнакомый мог ее увидеть вплоть до самой смерти. А судя по словам профессора фон Эбинга, его пациент Келлер вначале видел жертву живую, а потом решал овладевать ей. Уже умершей. Не исключено, что они имеют дело с аналогичной патологией. Однако если это не так, то все равно незнакомец не мог видеть Эдит даже мертвой, если не состоял в близком окружении семьи Уэйнрайт или не был из числа прислуги. Аттвуд нахмурился. Неужели следует искать среди окружения? Среди тех, кто знал Эдит и встречал ее раньше?

– Почему ты выбрал ее? – повторил шепотом вслух Валентайн.

Этот вопрос был самым важным. Рихард прав – проникнуть в крипту графской фамилии величайший риск. Тем более несколько раз. Для чего подвергать себя опасности, когда ежедневно в Лондоне умирают сотни человек, а вокруг столицы уйма кладбищ, где полным-полно свежих могил? Неутешительный вывод напрашивался сам собой: значит, осквернителю была нужна именно Эдит Моллиган. Ее тело. Он не мог проникнуть в склеп спонтанно, пользуясь случаем. В этом не было никакого смысла, даже для мозга, охваченного безумством. Но если допустить, что именно так и было, то для чего возвращаться в крипту вновь?

– Нет, тебе нужна была Эдит. Ты принял такое решение раньше, после того как увидел ее.

Валентайн встал, опираясь руками о край стола. Он смотрел на исписанный им лист бумаги.

– Что же ты в ней заметил?

Аттвуд с каждой секундой убеждался в том, что ключом к разгадке такого мерзкого преступления была сама Эдит Моллиган – ее внешность, ее тело, ее характер. Ее личность. А это означало одно – необходимо узнать о племяннице графини все. Всю ее жизнь вывернуть наизнанку. В самом низу листа бумаги Валентайн вдруг наскоро написал: «положения тел?». Этот вопрос возник неожиданно и профессор, следуя своему незыблемому правилу записывать все, что возникает из глубин сознания на бумагу, тут же сделал это. Он еще около минуты пробыл в кабинете, после чего покинул дом.

– Дебби, сегодня буду поздно, – пересекая порог, сказал он.

– Как обычно, сэр, – пробормотала служанка, провожая хозяина.

Валентайн, несмотря на свой большой рост и внушительное телосложение, ловко запрыгнул в кэб и велел ехать к Сомерсет-хаусу. Начало строительства этого большого, величественного здания было положено еще в 1549-м году герцогом Сомерсетским, который не успел его завершить, ибо был свергнут и казнен на Тауэрском холме. Сегодня же Сомерсет-хаус, расположенный на южной стороне Стрэнда, с видом на Темзу, к востоку от моста Ватерлоо, представлял собой грандиозное общественное здание, в котором располагались различные правительственные и муниципальные организации. В Северном крыле резиденции находился офис Генерального регистратора Джорджа Грэма и часть архива. Здесь происходила регистрация актов гражданского состояния – рождений, браков и усыновлений, смертей, а также мертворождений. Велся статистический учет и формировался архив таких записей и актов. Главу офиса Аттвуд знал лично. Его старший сын был студентом Лондонского университета и учеником Валентайна, поэтому им изредка приходилось общаться друг с другом, в том числе и на некоторых официальных приемах при дворе Королевы Виктории. Джордж Грэм был рад встрече, и не скрывал своего удивления неожиданным визитом знаменитого ученого. Однако его удивление многократно усилилось, когда он услышал необычную просьбу доктора Аттвуда.

– Право, я в неловком положении, – растерянно произнес Грэм, разводя руки в стороны.

– Отчего же? – Валентайн понимал всю щепетильность положения, однако предпочел делать вид, что не замечает этого.

– Мне одинаково сложно исполнить вашу просьбу и отказать вам. Я попросту не знаю, что и сказать.

– Я буду у вас в огромном долгу, мой друг, – Аттвуд искренне улыбнулся и крепко пожал руку Генеральному регистратору.

Джордж Грэм молча проводил профессора взглядом, пока за ним не закрылась дверь кабинета.

Валентайн, вопреки опасениям маркиза Рэймонда Куинси, направлялся в психиатрическую лечебницу «Олдхэм», которая находилась первая в его списке посещений. Он хотел управиться за день и навестить все приюты для душевнобольных, о чем говорил с Гилмором. Инспектор как и обещал оперативно добыл необходимое для таких случаев разрешение от главного комиссара Столичной полиции подполковника сэра Эдмунда Уолкотта. По пути Аттвуд заехал в гостиницу «Кларидж» за Рихардом фон Крафт-Эбингом, который уже поджидал его в холле на первом этаже.

– У меня дурная весть, мой друг, – с ходу произнес он, следуя за Валентайном к экипажу.

– Полагаю, трудились ночь напролет, – заметил доктор Аттвуд, – и имеете кое-какие соображения относительно нашего дела.

– Так и есть.

– Я вас внимательно слушаю.

Они сели в кэб, который тут же тронулся с места, выезжая на пока еще малолюдную улицу просыпающегося Лондона.

– Наш неизвестный осквернитель на пути к более серьезным преступлениям.

– Думаете, может начать убивать? – поинтересовался Валентайн.

– Именно! Вижу, вы считаете так же.

– Почему вы решили, что он способен на это?

– Потому что он болен, и его болезнь, как любая иная без своевременного вмешательства, прогрессирует. Я довольно долго изучаю такие отклонения как некрофилия и некросадизм. Кропотливо собираю всю возможную информацию и при возможности принимаю самоличное участие в исследовании таких пациентов. Вы знакомы с делом Франсуа Бертрана, сержанта французской армии, насиловавшего трупы?

– Ммм… нет, не припомню.

– Его симптомы крайне схожи с симптомами Адека Келлера, которые я сейчас описываю. Разница лишь в том, что Бертран не убивал.

Аттвуд вопросительно посмотрел на фон Эбинга.

– Он просто не успел перейти к убийствам, потому что был пойман раньше появления такой потребности. Посудите сами: Бертран – замкнутый и нелюдимый ребенок, в поколении есть душевнобольные. Келлер тоже. Бертран часто мастурбирует, воображая сношения с трупами. Келлер тоже. Далее Франсуа выкапывает и истязает трупы животных, занимаясь при этом онанизмом. И Келлер тоже. Бертран переходит в следующую фазу девиации – отлавливает живых собак и собственноручно убивает их. Адек Келлер тоже. Далее.

Рихард, перечисляя эти мерзкие факты, загибал на руке пальцы один за другим. Его глаза возбужденно блестели, как происходит в момент наивысшего увлечения какой-либо темой.

– Бертран решается выкопать человеческий труп. Он рассекает его лопатой. Потом следующее тело, еще и еще. Когда этого становиться мало – он после расчленения очередного женского трупа совокупляется с ним. Чувствуете сходство с животными и мастурбацией в раннем возрасте? Так вот. Адек Келлер совершал нечто подобное. Единственно серьезное отличие – он не расчленял трупы, не изрезал их ножом, не вынимал внутренности. Он просто отрезал голову и уносил ее с собой.

– Как наш осквернитель.

– Да, Валентайн. Бертрана поймали, я предполагаю, до той самой минуты, когда он ощутил бы непреодолимую потребность убить человека и затем надругаться над ним. Как с животными. А вот Келлера изловили в той фазе его болезни, когда он уже перешел к убийствам.

– Полагаете, такого сходства достаточно, чтобы привязать к нему нашего субъекта?

– Вполне. Ведь аналогия с аспектами отклонений Бертрана и Келлера во многом совпадает с особенностями поведения Хайгейтского осквернителя. К тому же есть и другие примеры, во многом схожие с нашим.

– Ну что ж, трудно возразить, хотя ваша теория пугающая, – задумчиво резюмировал Аттвуд, поглаживая бороду. – Крайне не хотелось бы допустить убийств, тем более понимая, что жертвами могут стать знатные особы.

– Разве бедные люди – другие люди? – удивился Рихард.

– Я не о том. Насилие над Эдит Моллиган есть свидетельство, что преступник может выбирать жертв и среди знати. А это станет громким событием не только на весь Лондон.

– А как вы пришли к мысли о возможных будущих убийствах?

– Во-первых, как и вы, я знаю, что любая болезнь прогрессирует. Во-вторых, а разве мы уверены в том, что вчерашняя жертва не является невинно убиенной? То, что мы не нашли следов убийства, далеко не означает отсутствия такового. Может быть, нам следует поискать получше. К тому же, вдруг он уже убивает?

– Сомневаюсь. Иначе полиция была бы уже осведомлена об этом.

– Вот тут позвольте усомниться мне, – невесело ухмыльнулся Валентайн. – Знали бы вы сколько нищих бродяг умирают в трущобах Лондона, сколько трупов гниют на помойках, в моргах и в Темзе. Зачастую полиции нет до них дела, им бы справиться с массой других важных задач. И среди этой армии умерших от естественных причин –достаточное количество жертв насильственной смерти.

– Но я все же считаю, что Хайгейтский осквернитель пока что довольствуется исключительно мертвыми и сам не убивает. Пока, – веско поправился фон Эбинг. – А в-третьих?

– А в-третьих, – доктор Аттвуд чуть прищурился, – он ищет ощущений. На каком-то этапе становится мало и ты желаешь большего. Если прогрессирует болезнь, значит прогрессирует и похоть, ею порожденная. Не сложно предположить, что вероятность появления желания убивать будет высока. Либо она уже воплощена в жизнь и со временем будет становиться только сильнее.

– Раз наши мнения в основном сходятся, считаю, вашему другу Гилмору следует посоветовать тщательно изучить информацию о всех преступлениях, где есть труп, за последние несколько недель. Возможно, правым окажетесь вы, и мы найдем зацепку. Однако я все же считаю, что убийств еще не было.

Экипаж подъехал к психиатрическому приюту «Олдхэм». Аттвуд и фон Эбинг пробыли здесь не более получаса. Ничего интересующего выяснить не удалось: лечебница не содержала душевнобольных с искомыми отклонениями, ни один пациент, имеющий склонность к некрофилии, никогда не покидал ее самовольно. Следующим в списке Валентайна значился «Уитдуэлл Филдз». Однако и там их поджидала неудача, равно как и в психиатрической лечебнице «Канхилл».

– Зыбкая затея, – прокомментировал Рихард, когда они подъехали к следующему приюту.

– Но проверить версию все же стоит, – спокойно возразил Аттвуд.

«Бэкхилл Филдз» был возведен в начале XIX века на заре активного больничного строительства, которым славилась эпоха правления королевы Виктории. Это было внушительное и одновременно мрачно-серое трехэтажное строение с двускатной черепичной крышей, местами укрытой мхом, по центру которого размещался административный блок с окнами-глазницами, которые угрюмо смотрели вдаль. По обе стороны от него расходились помещения для содержания душевнобольных, с такими же окнами, но уже со вставленными в них металлическими решетками, что, ко всему прочему, придавало угрожающий вид. В каждом из ответвлений находились пациенты одного пола. Это было удобно и отвечало требованиям, а также позволяло обеспечивать оперативность доступа медицинского персонала к больным. Внутри «Бэкхилл Филдз» находился огромный двор, где располагались постирочная, склад с запасами провизии, а также различные хозяйственные постройки и покойницкая. Рядом с ней небольшой участок земли занимало собственное кладбище. Неподалеку от него унылый парк для выгула пациентов.

Внутри административного здания Аттвуд и фон Эбинг наткнулись на одного из служителей приюта, который провел их на второй этаж, где размещался рабочий кабинет управляющего «Бэкхилл Филдз».

– Джентльмены, – вежливо приветствовал их невысокого роста, щуплый мужчина, одетый в классический костюм – тройку и сорочку белого цвета. Его голову покрывали прямые, чуть вьющиеся и совершенно седые волосы. – Сэр Валентайн, рад снова видеть вас!

– Доктор Тафт, – Аттвуд крепко пожал протянутую руку. – Позвольте представить вам моего коллегу из Австро-Венгрии Рихарда фон Крафт-Эбинга, профессора психиатрии и неврологии.

– О, как же! – воскликнул управляющий приютом, вставляя в глазную впадину монокль и зажимая его между бровью и щекой. – Наслышан! Лестно, что вы посетили нашу скромную лечебницу! Прошу вас.

Доктор Кинан Тафт указал рукой на стулья с высокой спинкой, сам же направился к креслу у письменного стола, за которым работал, будучи руководителем лечебницы для умалишенных.

– Что же привело вас ко мне, джентльмены?

– Необходима ваша помощь, Кинан, – ответил сэр Валентайн, который был давно знаком с Тафтом.

Он вкратце изложил всю предысторию и суть вопроса. Управляющий приютом внимательно слушал, то и дело вынимая монокль, затем вставляя его на место.

– Интригующая история, – задумчиво проговорил Тафт. – Признаться, впервые сталкиваюсь с подобным.

– Я тоже, мой друг, – подтвердил Аттвуд. – А вот Рихард среди нас самый сведущий в такого рода помешательствах.

– Теперь понимаю, почему вы здесь. Но чем же я могу быть вам полезен, господа?

– Нам нужна информация о ваших пациентах. О тех, кто проявляет заметный интерес к смерти, к мертвым телам. Возможно, кто-то сбегал из приюта за последнее время и не вернулся.

– Гмм… необычная просьба, – было видно, как доктор Тафт внутренне напрягся, включая осторожность.

– Уверяю вас, Кинан, – Валентайн наклонился чуть вперед, глядя прямо ему в глаза, – этот разговор не покинет пределы лечебницы.

– Ваша помощь ускорит поимку осквернителя и предотвратит возможные убийства на почве некросадизма, – веско добавил Крафт-Эбинг.

Доктор Тафт переводил взгляд с Аттвуда на австрийского психиатра, и обратно, не произнося и слова в течение полуминуты.

– Вам ведь есть, что сказать, мистер Тафт, – нажимал Рихард. – Это нисколько не заденет вопросы профессиональной этики. Помогите нам.

– Ну, хорошо, – всплеснул руками управляющий приютом. – Полагаюсь на ваше благоразумие и честь. Если бы я не знал вас так хорошо, Валентайн, – этого разговора между нами не состоялось. Начну с того, что в Лондоне, как и в Британии, вы не найдете ни одного пансиона или лечебницы, из которой бы не сбегали пациенты. Увы, но это настолько обычно, как, например, восход солнца по утрам. Большинство из них возвращаются назад, либо их возвращают родственники, кто-то исчезает навсегда, а кого-то находят мертвыми. И если вам утверждают, что из их приюта никто и никогда не сбегал – ложь чистой воды, джентльмены.

Доктор Тафт встал с кресла и подошел к окну. Он засунул тонкие руки в карманы брюк и уставился во двор «Бэкхилл Филдз».

– Однако я не припомню среди всех сбежавших из моего приюта душевнобольных с отклонениями в психике, схожими с вашим описанием. Особенно среди не вернувшихся обратно.

– Вы уверены?

– Абсолютно! – Кинан повернулся лицом к гостям. – Иначе я бы сообщил вам. Несмотря на это, готов предоставить вам список беглецов. Но, увы,…

Он внезапно запнулся и замолчал.

– Вы что-то вспомнили? – спросил Крафт-Эбинг, видя, как изменилось лицо управляющего.

– Разве что… – неуверенно пробормотал доктор Тафт, вынимая монокль из глазницы. Другой рукой он достал из кармана пиджака платок и принялся усердно протирать линзу. Аттвуд и фон Эбинг терпеливо ожидали, глядя на Кинана Тафта.

– Я действительно кое-что вспомнил, – произнес наконец он. – Пожалуй, у меня был один весьма интересный постоялец. Никогда бы не подумал о нем, если бы не определенные сходства с вашими характеристиками преступника.

– Прошу вас, Кинан, – настойчиво сказал Аттвуд, – не тяните! Это действительно очень важно!

– Гэлл Гейт… так, кажется, его звали. Да. Так вот. Он и вправду интересовался вопросами смерти и жизнью после нее. Буквально донимал всех, и не только других пациентов. Очень часто его находили на нашем кладбище, а иногда служители приюта буквально выволакивали его из покойницкой. Как он туда проникал мне до сих пор не ясно, однако стоило его оттуда уводить, как Гейт мгновенно возбуждался, пытался вырваться, громко кричал и брыкался. Приходилось устраивать ему ледяные ванны, а то и приковывать к стене. Правда, он довольно скоро успокаивался. До следующего раза.

На секунду-другую доктор Тафт замолк.

– Он сбежал? – спросил Рихард.

– Да. И случилось это при странных обстоятельствах, – Кинан вернулся к столу и сел в кресло. – Однажды глубокой ночью один из дежурных служителей заметил тень в свете фонаря. Она, крадучись, направлялась в сторону кладбища. Решив проверить, он двинулся следом. Каково же было его удивление, когда над одной могилой, где накануне похоронили умершего больного, склонилась чья-то фигура и взволнованно руками разгребала землю.

– Это был Гэлл Гейт?

– Да, джентльмены. Это был он. Естественно, его схватили и посадили на цепь. В этот раз его возбуждение было затяжным. Мы применяли различные методы, чтобы успокоить его, в том числе и кожаную маску. Было невыносимо слышать его крики и стоны, которые к тому же раздражали остальных постояльцев приюта. Я списал это на его привязанность к умершему, чью могилу он и пытался раскопать. Но теперь, после ваших слов, у меня закрались сомнения.

– Что было дальше, Кинан?

– Спустя неделю он умудрился сбежать.

– Но как? – удивленно спросил Валентайн. – Неужели отсюда можно так просто и незаметно ускользнуть?

– Вот так, – чуть озадачено приподнял плечи управляющий приютом. – Исчез, будто его и не было вовсе.

– У вас ведь есть журнал учета лиц, пребывающих в «Бэкхилл Филдз»? Дайте нам все документы на Гэлла Гейта, доктор Тафт, – попросил фон Эбинг.

– Не выйдет, коллега, – управляющий с сожалением скривил губы. – Их уничтожил пожар, который случился вскоре после его побега из приюта.

– Погодите-ка! – удивленно воскликнул Аттвуд, даже привстав со стула. – Пожар?! Но ведь, если мне не изменяет память, он случился около двадцати лет назад?

– Верно, – кивнул Тафт. – Если быть точнее – в декабре 1861 года.

– Тогда Гэлл Гейт сейчас, по всей вероятности, куда старше нашего осквернителя, – нахмурился Рихард Эбинг. – Во всяком случае старше того возраста, который я ему приписываю в силу своих предположений. Возможно даже, его половые функции угасают, тогда как наш субъект все еще полон мужской силы.

– Джентльмены, – доктор Кинан Тафт сложил руки на груди, – не имею ни малейшего понятия о том, сколько лет от роду вашему субъекту, но когда Гэлл Гейт сбежал из «Бэкхилл Филдз», ему было тринадцать лет…

…«Бетлемский королевский госпиталь», или «Бедлам», был самой старой психиатрической лечебницей не только Лондона и Британского королевства, а и всей Европы. Здание было воздвигнуто в 1247 году при короле Генрихе III итальянским епископом Джоффредо ди Префетти и первоначально там находилось общежитие братства «Господа нашего из Вифлеема». Заведение использовалось в том числе для сбора средств для крестовых походов посредством милостыни. В то время оно находилось в приходе Сент-Ботольф за городскими воротами Лондона, в Бишопсгейте. С 1330 года здесь размещается госпиталь, который с 1337 года становится лечебницей для умалишенных. Генрих VIII в 1547 году подарил здание городской общине, которая устроила в нем помещение для более пятидесяти душевнобольных. Начиная с XVII века управляющим госпиталем приходит в голову идея показывать своих постояльцев за плату всем желающим. Стоимость посещения всего два пенса. Люди якобы могли наглядно видеть, к чему приводит порочная жизнь, а по сути все сводилось к заработкам и поискам развлечений для скучающих, которые потянулись в «Бедлам» со всей Британии.

Расставшись с доктором Тафтом, Аттвуд и фон Эбинг направлялись в Бетлемский королевский госпиталь, который был последним в списке посещений. Сегодня эта старейшая лечебница содержала в себе также отдельный пансион, куда за внушительную плату помещали знатных персон, их родственников, сошедших с ума и требующих изоляции. Они, как правило, находились там до самой смерти на полном иждивении своих близких, для которых это было единственным и выгодным выходом из ситуации, дабы не запирать умалишенного в собственном замке. Когда управляющий Бэкхилл Филдз озвучил возраст пациента, Рихард и Валентайн изумленно переглянулись между собой.

– Это же совсем ребенок, – озадаченно произнес Крафт-Эбинг. – Ваш приют содержит детей?

– Их мало, но они есть. Мы не ограничиваем возраст наших постояльцев. Девочки размещаются в отдельном блоке женского крыла лечебницы, а мальчики – в таком же в мужском крыле.

– Гэлл Гейт, тринадцатилетний мальчик, – сказал Аттвуд. – Чем он страдал?

– Сложный случай, – отвечал Тафт, приподнимая глаза кверху. Он рылся в памяти, пытаясь вспомнить детали тех давних дней. – Я, право, уже не помню, как он к нам попал. Собственно, и приметили мы его только тогда, когда он проявился в своих приступах. А они случились не сразу. Мальчик был весьма переменчив настроением: от сильного безразличия к резким всплескам эмоций, переходящих порой в агрессию. Зачастую он даже бредил по ночам, кричал и буйствовал. Нередко служителям приюта приходилось его приковывать к кровати.

– Вы пытались понять причину его помешательства?

– Сэр Валентайн, – Кинан чуть с укором взглянул на него, – у меня более двух сотен больных. Я не в состоянии каждому из них уделить персональное внимание. Моя задача содержать их и применять терапию, что я и делаю.

А как же насчет лечения? – подумал фон Эбинг, но предусмотрительно промолчал.

– Ясно, – видимо, Аттвуда посетила аналогичная мысль. – Его кто-либо навещал?

– Нет, никогда.

– Мы можем поговорить с теми служителями, которые тогда работали в приюте и хорошо знали мальчика?

– Боюсь, вряд ли, – на мгновение доктор Тафт задумался. – Никто из них уже не работает здесь, и я даже не знаю, живы ли они.

– А тот, кто увидел его ночью над могилой?

– Могу разыскать лишь имя, но, к сожалению, больше ничем не смогу помочь.

– Может быть кто-то из постояльцев приюта хорошо помнит Гейта? – спросил Рихард.

– Это возможно.

– Будем признательны, Кинан, – вставая, подвел итог Аттвуд. – Нам нужно найти Гэлла Гейта.

– Вы серьезно думаете, что это может быть он? – удивленно спросил доктор Тафт, пожимая руки своим гостям на прощание.

– Сложно сказать, но у нас нет иного выбора – это первая реальная версия, которая стоит внимания. В силу особенности патологии и ее симптомов, каковы все же пока редкость сегодня, мы не можем оставить личность Гэлла Гейта без должного внимания.

– Думаете, это он? – повторил вопрос Тафта Крафт-Эбинг, когда они ехали в Бетлемский госпиталь.

– Уверенности нет, однако несомненно мистер Гейт требует самого пристального изучения.

– Если он жив.

Аттвуд взглянул на фон Эбинга, но промолчал, лишь согласно кивнув головой.

В Бедламе их ожидало то же, что и в первых трех приютах для умалишенных. Никто из местных эскулапов-алиенистов не мог припомнить, а тем более найти в архивных записях, пациента, у которого обнаружилось бы что-либо схожее с описанными профессором Аттвудом симптомами искомого субъекта. Оставался только юный постоялец «Бэкхилл Филдза» по имени Гэлл Гейт.

После долгих и утомительных разъездов по приютам, Валентайн на время расстался с Рихардом фон Крафт-Эбингом у гостиницы «Кларидж», сам же направился к личному врачу семьи Уэйнрайтов Томасу Барлоу. Его кабинет располагался в Сити, в одном из новомодных домов, и совмещал в себе одновременно квартиру и рабочий офис, где доктор Барлоу принимал состоятельных пациентов. Он был образчиком благовоспитанности и обладал повышенной ответственностью, особенно тогда, когда это щедро оплачивалось в виде гонорара за проявленное внимание. Томас Барлоу был обладателем роста ниже среднего, немного полноват, что не портило его, а внушало весомость в обществе, – ибо врач не мог иметь болезненный вид из-за недоедания. Это вызывает недоверие среди знатных особ, которых он на протяжении долгих лет успешно (и не очень) исцелял. Его круглую голову покрывали редкие, черные волосы, зализанные назад, а чуть провислые щеки напоминали таковые у бульдога чистокровной породы. В этот раз на докторе был серый костюм и темная сорочка.

– Графиня Уэйнрайт предупреждала меня о вашем визите, сэр Валентайн, – произнес Барлоу после обмена рукопожатием. – Проходите. Хотите что-нибудь выпить?

– Благодарю вас. Не откажусь от чашечки кофе.

– Сию минуту.

Он взял со стола колокольчик и потрусил им в воздухе. Буквально через полминуты вошла служанка, которой Томас распорядился принести напитки в кабинет.

– Я польщен вашим визитом, доктор Аттвуд. И хочу принести свои извинения за нашу первую встречу в «Уэйнрайт-хаус». Я был слишком озабочен состоянием Глэдис и позволил себе проявить бестактность.

– Не стоит. Я все понимаю, – вежливо ответил Валентайн.

– Чем могу быть полезен?

Доктор Барлоу вопросительно смотрел на своего гостя. Однако помимо этого, в его пытливых глазах читалась настороженность.

– Я хотел поговорить с вами об Эдит Моллиган.

– Понимаю, – Томас нахмурился. – Это… этот кошмарный случай. Невообразимо!

– Отчего она умерла?

Взгляд маленьких, глубоко посаженных глаз доктора замер. Казалось, он услышал какую-то ошеломительную весть, словно она стала для него полной неожиданностью.

– Бедняжка долго и тяжело хворала, – осторожно ответил Барлоу.

Валентайн проявлял терпение, прекрасно понимая причины такой осторожности со стороны своего коллеги – он опасался за свою репутацию. Ведь мисс Моллиган была его пациентом и умерла, несмотря ни на что.

– Это началось еще в дни их путешествия в Индию. Точнее, на обратном пути. Эдит почувствовала легкое недомогание и…

– Простите, Томас, – прервал его Аттвуд. – Вы сказали, что хворь у юной леди появилась уже на корабле маркиза Куинси?

– Да, – спустя долю секунды подтвердил он. – Мисс Моллиган почувствовала головную боль, затем боль в животе. Ее постоянно тошнило. По прибытию в Лондон недомогание становилось все сильнее и сильнее. Появился жар, сопровождавшийся периодическим ознобом.

– И вы подумали, что это тиф?

– Совершенно верно! Чуть позже я понял, что ошибся.

– Почему?

– Вдруг резко пропали все симптомы! – доктор Барлоу развел руками. – Я уж было подумал, что болезнь прошла. У девочки появился аппетит, легкий румянец на щеках. Но это длилось всего несколько дней. И затем новые приступы. Так происходило несколько раз, чему я был обескуражен и удивлен. Я никогда не встречал такие проявления болезни, понимаете?

Валентайн кивнул.

– Мне пришлось пробовать другие методы лечения, но ничего не помогало. Эдит угасала на глазах. Я использовал все свои знания, и даже консультировался на стороне…

– Графиня говорила, что вы привозили в «Уэйнрайт-хаус» какого-то профессора?

– Да.

– Можете назвать его имя?

– Если угодно, – Томас отпил кофе из своей чашки. – Его зовут Эдан Хоггарт.

– Эдан? – переспросил Валентайн.

– Вы знакомы?

– Изредка пересекаемся на кафедре университета. И он также не смог поставить диагноз?

– Увы, нет. В итоге бедняжка скончалась от остановки сердца.

Аттвуд промолчал.

– Думаете, я проявил некомпетентность? – видимо этот вопрос с самого начала беспокоил Томаса Барлоу.

– Нет, не думаю, – ответил Валентайн. – Я пока ничего не думаю. Однако разве не находите странным, что вы и мистер Хоггарт, чьи познания в медицине весьма обширны, а опыт насыщен огромной практикой, не смогли определить болезнь леди Моллиган?

– Значит, все же думаете, – с некой удрученностью в голосе резюмировал доктор Барлоу. – Девочка путешествовала морем. В Азию. Долго была в Индии. Только Господь Бог ведает, какую неведомую хворь можно оттуда привезти. Все ли они изучены нами, сэр Валентайн?

– Спорить не стану. Но почему только она?

– И я задавался тем же вопросом! Думаю, болезнь не заразна для окружающих. Возможно, внесена в организм через пищу, или воду. Я знаю одно – она долго и сильно болела, ее сердце не выдержало. Я констатировал смерть в результате паралича сердечной мышцы.

– И Эдан Хоггарт также?

– Нет. Я сделал это один. Мистер Хоггарт был в «Уэйнрайт-хаусе» всего несколько раз и при жизни мисс Моллиган.

– Ясно. Как она умерла? Вы присутствовали при этом? Мне нужны подробности, доктор Барлоу.

– Послушайте, – неожиданно взвился лекарь графини Уэйнрайт, – вы меня в чем-то подозреваете?! Почему такой настойчивый интерес к недугу и смерти леди Моллиган? Разве это так важно в расследовании случая взлома их фамильного склепа? Я не понимаю!

Томас вскочил с кресла и подошел к письменному столу. Нервным движением руки принялся переворачивать какие-то исписанные листы бумаги, делая вид, будто ищет что-то. Потом взглянут на Аттвуда:

– У меня крайне важная встреча, сэр Валентайн, – чуть неуверенно произнес он. – Сожалею, но мне пора.

– Никуда вам не надо, – резко отрезал доктор Аттвуд, продолжая невозмутимо сидеть в кресле. – Вы просто что-то пытаетесь от меня скрыть.

Пухлое лицо Барлоу покраснело, то ли от гнева, то ли от смущения на пойманной лжи.

– Вам придется мне все рассказать, Томас, – более снисходительно продолжал Валентайн. – Лучше сейчас и мне, чем позже у инспектора Гилмора в Скотленд-Ярде. Понимаете?

Конечно, врач графини Уэйнрайт все прекрасно понимал. Он некоторое время молчал, затем вернулся назад в кресло.

– Я ни в чем вас не подозреваю. Я хочу найти того, кто осквернил могилу юной леди. И мне поможет любая информация о ней – как до ее внезапной кончины, так и после.

– Она умерла быстро, – уже тихим голосом ответил Барлоу, успокоившись так же мгновенно, как и придя в ярость. – Надеюсь, без боли, хотя мучилась долго. Никаких новых симптомов или приступов, кроме тех, о которых уже сказал вам, я не обнаружил. Около двух недель Эдит вообще не покидала своей спальни – была слаба, ночью часто бредила, ее бросало в жар. А утром одного дня отошла. Я как раз тогда остался на ночь в замке по просьбе графини. Мисс Моллиган было очень плохо и мне пришлось ей повысить дозу лауданума, чтобы хоть как-то облегчить боль, и помочь ей уснуть.

– Кто первым обнаружил, что она умерла?

– Лакей графини Уэйнрайт.

– Дадли Хант?

– Да.

– Он также ухаживал за Эдит?

– Да.

– Кто еще?

– Естественно, дворецкий Парсон. Но больше никто. Только я, Хант, Парсон и графиня.

– Другими словами, никого к леди Моллиган не впускали?

– Она сама просила об этом, – чуть виновато промолвил доктор Барлоу. – Особенно это касалось мистера Палмера, ее жениха. Не желала, чтобы кто-либо созерцал ее в таком виде и состоянии.

– Понимаю, – кивнул Аттвуд. – Не сочтите за оскорбление, Томас, но я бы настаивал получить от вас список лекарств, которые были применены при лечении.

Валентайн встал, не обращая никакого внимания на удивленно-злобный взгляд Барлоу.

– Можете выслать мне его телеграммой. Благодарю за уделенное время! – Аттвуд направился к выходу. – Всего доброго!

Томас Барлоу продолжал сидеть в кресле, когда этот самоуверенный великан покинул его кабинет. Внутри него все кипело от волнения, а глубоко внутри этого волнения зарождался страх. Он чувствовал себя растерянным, но при этом в его голове тут же зародилась мысль – поговорить с леди Уэйнрайт, чтобы она прекратила все это расследование. Если его слова не возымеют нужный эффект – он обязательно встретиться с маркизом Куинси.

Доктор медицины, профессор Эдан Хоггарт был трудолюбивым, усердным, внимательным и очень скромным человеком. Именно последнее свойство его характера наравне с особо профессиональными качествами делали его вполне посредственным ученым, который владел наукой и практикой досконально, однако в силу своей скромности ничем особым выделиться не мог. Даже если что-либо новое и неизведанное озаряло его пытливый ум, то оно продолжало оставаться новым и неизведанным, ибо сам профессор, терзаемый сомнениями и нежеланием проявить возможную бестактность, попросту не решался придавать своим мыслям нужный вектор движения. Однако его практика, многолетний опыт и профессиональный подход к ремеслу снискали ему стойкую репутацию прилежного и весьма эффективного доктора. Аттвуд был знаком с Хоггартом, часто пересекался с ним на кафедре медицины в Лондонском университете, а также на собраниях Лондонского королевского общества по развитию знаний о природе. Поэтому, когда профессор Эдан Хоггарт узнал, что с ним хотел бы поговорить его знаменитый в Британии и Европе коллега, тут же согласился, почитая за честь такую встречу. О чем не преминул высказаться лично, когда в его скромный, но по рабочему уютный кабинет вошел высокий и широкоплечий сэр Валентайн Аттвуд. Обменявшись любезностями, доктор Хоггарт предложил гостю присесть в кресло, сам же сел напротив него в точно такое же.

– Признаюсь, удивлен вашим визитом, – чуть смущенно произнес он. – Чем удостоен такой чести?

– Бросьте, Эдан, – по-свойски махнул рукой Валентайн. – Я гожусь вам в ученики, поэтому это честь для меня беседовать с вами, ученым, чей опыт и знания колоссальны.

– Благодарю за лесть, но почему-то именно ваши открытия в медицине весьма современны и значимы для науки, а не мои, – в голосе пожилого профессора промелькнула грусть. – Но я очень признателен вам за ваши слова. Полагаю, вы по делу?

– Да. Эдит Моллиган.

– Ммм…, – удивленно протянул Хоггарт. – Понимаю. Я читал в «Таймс» об этом ужасном осквернении. Но вам это зачем?

– Я консультирую Скотленд-Ярд.

– Теперь ясно, – профессор улыбнулся. – Полезное совмещение науки и практики. Наслышан о вашем неуемном желании развивать сие новое направление. Как вы его именуете – криминальная медицина?

Аттвуд кивнул.

– Но чем я могу вам помочь?

– Меня интересует информация о болезни мисс Моллиган и ее кончине. Я разговаривал с Томасом Барлоу и знаю, что он просил вас оказать посильную помощь в лечении племянницы леди Уэйнрайт.

– Но… я не могу говорить об этом без разрешения самой леди Уэйнрайт. Даже с вами.

– Графиня сама просила меня помочь следствию. Даю слово, что действую с ее полного на то согласия.

На некоторое время оба замолчали. Хоггарт задумался, оценивающе взирая на сидящего напротив него сэра Валентайна, который казался невозмутим и уверен в себе.

– Ну хорошо, – наконец согласился он. – В конце концов, вы ведь тоже доктор, мы коллеги, а посему имеем право обсуждать диагноз, течение болезни и даже причины смерти пациента, ведь так?

– Предельно верно, мой друг. Расскажите мне, это действительно важно.

– Томас и я знакомы много времени, – начал доктор Хоггарт, сложив руки на груди. – Он отличный лекарь, и знает свое дело. Вряд ли граф Артур Уэйнрайт доверил бы невесть кому лечить всю его семью на протяжении долгих лет. Однако, несмотря на это, он изредка обращается ко мне за советом или помощью. В особо тяжелых случаях. Так случилось и в этот раз. Рано утром одного дня ко мне неожиданно пришел Барлоу, весь уставший, измученность была видна на его лице и в каждом движении тела. Томас попросил помочь и рассказал об Эдит Моллиган. Вы наверняка многое знаете, поэтому не стану останавливаться на общих фактах…

– Мне важно то, что видели и слышали вы, Эдан. А также ваши суждения по этому случаю, – поправил его Аттвуд.

– Да, да, конечно. Так вот. Томас описал симптомы, рассказал о путешествии в Азию и что вероятно заражение произошло там, возможно в Индии. Он применил все известные ему терапевтические методы лечения, однако юная леди лучше чувствовать себя не стала. Меня, конечно же, с профессиональной точки зрения Барлоу заинтриговал, но… – Хоггарт развел руки в стороны и чуть скривился. – Я с опасением слушал его. Как вам сказать, Валентайн…

Аттвуд видел заминку своего коллеги.

– Вы почувствовали неуверенность в том, а сможете ли действительно помочь ему, – прокомментировал он.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.