Ойинкан Брейтуэйт
Моя сестрица – серийная убийца

Посвящается моим родным, которых я очень люблю, – Акину, Токунбо, Обафунке, Сиджи, Оре

© Алла Ахмерова, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. Popcorn Books, 2020

Copyright © 2017, 2018 by Oyinkan Braithwaite

Jacket design by Michael J. Windsor

Слова

«Кореде, я убила его!» – такими словами вызывает меня Айюла. А я-то надеялась этих слов никогда больше не слышать.

Хлорка

Зуб даю, вы не знали, что хлорка перебивает запах крови. Большинство людей используют ее не задумываясь – мол, средство универсальное – и не удосуживаются ни прочесть состав на упаковке, ни присмотреться к свежеобработанным поверхностям. Да, хлорка дезинфицирует, а вот налет удаляет так себе, поэтому я применяю ее, лишь когда из ванной уже вычищены все следы жизни или смерти.

Ясно, что в ванной, где сейчас находимся мы с Айюлой, недавно делали ремонт. Вид у нее новехонький, нулёвый, особенно после того как я без малого три часа ее отдраивала. Самое сложное – убрать кровь, натекшую в стыки душевой кабины. Про нее и забыть легко.

Ванная совершенно пуста: гель для душа, зубная щетка и паста ее владельца убраны в шкафчик над раковиной. Коврик для душа – черный смайлик на желтом прямоугольнике, – единственное цветное пятно в абсолютно белой комнате.

Айюла сидит на стульчаке – коленки прижала к груди и обхватила руками. Кровь у нее на платье уже высохла, можно не беспокоиться, что она накапает на белоснежный, теперь сверкающий пол. Дреды собраны на макушке и по плитке не метут. Сестра не сводит с меня огромных карих глаз – боится, что я злюсь, что сейчас встану с карачек и начну ее отчитывать.

Я не злюсь. Я просто устала. Со лба у меня капает пот, я вытираю его синей губкой.

Когда она позвонила, я собиралась ужинать. Уже и тарелку на поднос поставила, и вилку слева положила, и нож справа. Салфетку я свернула в виде короны и устроила в центре тарелки. Фильм был остановлен на заглавных титрах, и только просигналил таймер духовки, как на столе судорожно завибрировал сотовый.

Когда вернусь домой, еда уже остынет.

Я встаю и, не снимая перчаток, споласкиваю их в раковине. Айюла смотрит на мое отражение в зеркале.

– Нужно убрать труп, – говорю я.

– Ты на меня злишься?

Нормальный человек, наверное, злился бы, а мне бы только от трупа избавиться, и поскорее. Сразу после моего приезда мы перетащили труп в багажник моей машины, чтобы я мыла и скребла, не натыкаясь на его холодный взгляд.

– Сумку свою возьми, – отвечаю я.

Мы возвращаемся к машине, а он там, в багажнике, нас дожидается.

В этот ночной час на мосту Третий Материк [1] транспорта нет или почти нет. Фонарей тоже нет, поэтому тьма кромешная, хотя, если посмотреть чуть дальше, видны огни ночного города. С этим трупом мы поступаем так же, как с предыдущим, – сбрасываем с моста в воду. По крайней мере, он не заскучает.

Немного крови впиталось в обивку багажника. Из чувства вины Айюла говорит, что готова все вычистить, но я забираю у нее свое самодельное средство – ложка нашатырки на два стакана воды – и лью на пятно. Уж не знаю, есть ли в Лагосе грамотные криминалисты, но убираюсь я куда тщательнее Айюлы.

Блокнот

– Как его звали?

– Феми.

Я записываю имя в блокнот. Мы у меня в комнате. Нога на ногу, Айюла сидит на диване, прислонив голову к подголовнику. Пока она мылась, я сожгла ее окровавленное платье. Сейчас моя сестра в розовой футболке и благоухает детской присыпкой.

– А фамилия?

Айюла хмурится, поджимает губы и качает головой так, словно хочет переместить фамилию в передний мозг. Не помогает. Айюла пожимает плечами. Эх, зря я его бумажник не забрала.

Я закрываю блокнот. Он маленький, меньше моей ладони. Однажды я наткнулась на ролик TED, в котором парень рассказывал, что носит с собой блокнот и ежедневно фиксирует в нем по одному счастливому моменту. Мол, это жизнь ему изменило. Я тоже купила блокнот и на первой странице написала: «Сегодня из окна спальни увидела белую сову». С тех пор записей не прибавилось.

– Знаешь, я не виновата!

Нет, не знаю. Не знаю, что Айюла имеет в виду. Что забыла фамилию Феми? Что он погиб?

– Расскажи, как все случилось.

Стишок

Феми написал Айюле стишок.

(Ага, фамилию его она забыла, а вот стишок помнит.)

Найдите в красе
Ее изъян.
Найдите ту,
Что с ней сравнится…

Стишок Феми подал ей на листочке, сложенном пополам, совсем как в школе, где мы обменивались любовными записками на задних партах. Айюла растаяла (впрочем, как всегда, когда восторгаются ее прелестями) и согласилась стать его девушкой.

Ровно через месяц Айюла заколола Феми у него в ванной. Она не нарочно, конечно, нет. Феми разозлился, орал на нее, изо рта у него воняло луком.

(Но зачем она нож с собой носила?)

Нож – для самообороны. Мужчин ведь не разберешь, что там они хотят, где и когда. Айюла не собиралась убивать Феми, она собиралась только припугнуть, а он ножа не испугался. Ему, здоровяку ростом за шесть футов [2], Айюла казалась хрупкой куколкой с длинными ресничками и пухлыми розовыми губками.

(Айюлины слова, не мои.)

Убила она его первым же ударом – попала ножом прямо в сердце. Потом, для пущей верности, ударила еще дважды. Феми безвольно осел на пол. После этого Айюла слышала только собственное дыхание.

Труп

Старая сказка, да? Две девицы в комнате. Комната в квартире. Квартира на третьем этаже. В комнате той труп взрослого мужчины. Как девицам переправить труп на первый этаж и не спалиться? Шаг первый: девицы собирают всё необходимое.

– Сколько простыней нам понадобится?

– А сколько у него есть?

Айюла выбежала из ванной и вернулась с известием, что в отсеке для грязного белья пять простыней. Я закусила губу. Простыней нам требовалось много, но как бы родные убитого не заметили, что на кровать постелена единственная простыня Феми. Для среднестатистического холостяка это норма, но этот был педантом. Книги на полках расставлены в алфавитном порядке. В ванной целый арсенал чистящих средств. Дезинфицирующий спрей той же марки, что у меня. Кухня блестит и шипит. Айюла в этот антураж не вписывалась и напоминала пятно, портящее в остальном безупречную жизнь.

– Неси три простыни.

Шаг второй: девицы убирают кровь.

Я промокнула кровь полотенцем, отжала его в раковину, и так несколько раз, пока не собрала с пола всю. Айюла нетерпеливо переступала с ноги на ногу. Ишь, дергается! Тело уничтожить куда сложнее, чем душу, особенно если хочешь замести следы насилия. Вот только я ежесекундно отвлекалась на труп, сгорбившийся у стены. Пока он здесь, я не смогу работать с должным тщанием.

Шаг третий: девицы делают мумию.

Мы расстелили простыни на подсохшем полу, Айюла подтащила к ним труп. Я касаться его не желала. Из-под белой футболки проступало мускулистое тело. И не скажешь, что этому здоровяку страшны две-три поверхностных раны… Цезарь с Ахиллом тоже так о себе думали. Досадно, что смерть не пощадит ни широкие плечи, ни плоский живот и в итоге оставит голые кости. Сразу после прихода я трижды проверила ему пульс, потом еще трижды. Со стороны труп выглядел воплощением безмятежности. Казалось, убитый спокойно спит: привалился к стене, согнул ноги и низко опустил голову.

Пыхтя от усердия, Айюла повалила труп на простыни. Вот она вытерла пот со лба – на коже остался кровавый след – и натянула край простыни на убитого, скрыв его из вида. Потом я помогла ей закатать его в плотный кокон.

– Что теперь? – спросила Айюла.

Шаг четвертый: девицы переносят труп.

Можно было спуститься по лестнице, но я представила, как мы волочим наспех запеленатый труп («начинка» кокона самоочевидна) и с кем-то сталкиваемся. Я даже пару правдоподобных объяснений сочинила…

«Мы брата разыгрываем. Он спит как убитый, а мы тащим его на улицу».

«Нет-нет, это манекен. За кого вы нас принимаете?!»

«Нет, мадам, это мешок с картошкой».

Потенциальный свидетель испуганно выпучит глаза и сбежит, роняя тапки. Нет, лестница исключалась.

– На лифте поедем.

Айюла открыла рот, чтобы задать вопрос, потом закрыла. Она свое дело сделала, теперь моя очередь. Мы подняли труп. Зря я нагрузила не колени, а спину – что-то хрустнуло, и я с грохотом уронила свою часть трупа. Айюла закатила глаза. Я еще раз взяла труп за ноги, и мы понесли его к двери.

Молниеносный рывок – Айюла вызвала лифт и снова подняла плечи Феми. Выглянув из квартиры, я убедилась, что на лестничной площадке ни души. Так и подмывало прочесть молитву – пусть ни одна дверь не откроется, пока мы спускаемся на первый этаж! – но я почти не сомневалась, что Он к таким молитвам глух. Лучше положиться на везение и скорость. Мы молча побрели по каменному полу. Дзынь! – лифт приехал как раз вовремя и приветливо разинул пасть. Мы стояли чуть в стороне, но, едва я проверила кабину, затащили Феми внутрь и опустили в угол, подальше от беглых взглядов.

– Пожалуйста, придержите лифт! – крикнул кто-то. Краем глаза я увидела, что Айюла тянется к кнопке, блокирующей закрытие дверей. Я шлепнула ее по ладони и несколько раз притиснула кнопку первого этажа. Двери уже захлопывались, когда перед кабиной мелькнуло разочарованное лицо молодой матери. Угрызения совести я почувствовала – в одной руке мамочка держала малыша, в другой – сумки, – но не такие сильные, чтобы подводить себя под тюрьму. Да и какого черта она среди ночи с ребенком потащилась?!

– Ты что творишь?! – зашипела я на Айюлу, прекрасно понимая, что она поддалась порыву, вероятно, сродни заставившему ее вонзить нож в живую плоть.

– Прости, – только и ответила она. Слова уже вертелись на языке, но я сдержалась: сейчас не время.

На первом этаже я оставила Айюлу сторожить труп и держать лифт. Если кто-то захочет сесть на первом этаже, она закроет двери и поедет на самый верх. Если вызовут с другого этажа, она не даст дверям закрыться. Я добежала до машины, подогнала ее к черному ходу, и мы перенесли труп из лифта. Лишь когда я захлопнула багажник, сердце перестало рваться из груди.

Шаг пятый: девицы используют хлорку.

Моем-чистим-убираем

Администрация больницы решила, что медсестрам разумнее носить бледно-розовую форму, а не белую, мол, белая быстро превращается в кремовую. Я верна белому цвету, и у меня форма как новенькая. Тейд это замечает.

– В чем твой секрет? – спрашивает он и касается словно не отворота моего рукава, а кожи – меня в жар бросает. Я протягиваю ему карту следующего пациента и думаю, как бы продолжить беседу. Увы, разговоры о мытье-стирке-уборке соблазнительно-сексуальными не сделаешь, если, конечно, речь не о мытье спорткара в бикини.

– Гугл тебе в помощь, – отвечаю я.

Тейд смеется, опускает взгляд на историю болезни и стонет.

– Снова миссис Ротину, да?

– По-моему, доктор, ей просто нравится твое внимание.

Тейд смотрит на меня и улыбается. Я улыбаюсь в ответ, стараясь не выдать то, что у меня от его внимания во рту пересохло. Из кабинета я выхожу, покачивая бедрами, как любит делать Айюла, и уже тянусь к дверной ручке, когда слышу вопрос.

– Кореде, что с тобой?

Я оборачиваюсь.

– М-м?

– У тебя походка какая-то странная.

– Ну… э-э-э… я мышцу потянула.

Стыд, стыд, имя твое я знаю… Я распахиваю дверь и спешно ретируюсь.

В приемном покое у нас кожаные диванчики, на одном сидит миссис Ротину. Диванчик она узурпировала: излишек места отдан сумочке и косметичке. Завидев меня, пациенты поднимают головы: вдруг подошла их очередь? Миссис Ротину припудривает лицо, замечает меня и останавливается.

– Доктор готов меня принять? – осведомляется она, в ответ на мой кивок встает и захлопывает пудреницу. Я жестом предлагаю следовать за мной, но миссис Ротину кладет мне руку на плечо. – Я знаю, куда идти.

У миссис Ротину диабет 2-го типа; другими словами, если питаться правильно, сбросить вес и вовремя колоть инсулин, то нас можно навещать куда реже. Но она явилась снова и чуть ли не вприпрыжку бежит в кабинет к Тейду. Впрочем, я ее понимаю. Под взглядом Тейда ты чувствуешь себя величайшим сокровищем в мире. Он не отворачивается, не пялится, а смотрит прямо в душу и много улыбается.

Я сворачиваю к сестринскому посту и хлопаю планшетом по столу так, что просыпается Йинка, научившаяся спать с открытыми глазами. Бунми смотрит недовольно: она на телефоне, записывает пациента на прием.

– Какого черта, Кореде?! Зачем будишь, у нас что, пожар?

– Здесь больница, а не ночлежка с бесплатным завтраком.

– Сука! – шипит мне вслед Йинка, но я даже не оборачиваюсь. Заметив кое-что еще, я шумно выдыхаю и отыскиваю Мохаммеда. На третий этаж я отправила его час назад, а он, конечно же, еще здесь, оперся на швабру и заигрывает с Ассиби, другой санитаркой. У Ассиби длинные волосы с перманентом и густые-густые ресницы. Завидев меня, Ассиби уносит ноги. Мохаммед оборачивается.

– Мэм, я просто…

– Меня это не интересует. Ты вытер окна в приемном покое? Горячей водой со спиртовым уксусом, соотношение три к одному, как я велела, да?

– Да, мэм.

– Отлично! Покажи мне уксус.

Мохаммед топчется на месте: заврался и теперь не знает, как выпутаться. Неудивительно, что он не умеет мыть окна: от него за десять футов несет тухлятиной. Дурной запах, увы, не повод для увольнения.

– Я… это… не в курсах, где его дают.

Я объясняю, где ближайший магазин, и Мохаммед плетется к лестнице, бросив ведро посреди коридора. Я велю ему вернуться и убрать его.

Спустившись на первый этаж, я снова застаю Йинку спящей. Она смотрит в пустоту, совсем как Феми… Я моргаю, чтобы выбросить тот образ из головы, и поворачиваюсь к Бунми.

– Миссис Ротину уже ушла?

– Нет, – отвечает Бунми, и я вздыхаю. В приемном покое люди ждут, а у всех докторов, похоже, разговорчивые пациенты. Если бы решала я, на прием отводилось бы строго ограниченное время.

Пациент

В палате 313 у нас Мухтар Яутай.

Ноги у него на кровати не умещаются. Они длинные, как у комара-долгоножки; туловище, к которому они крепятся, тоже длинное. Мухтар поступил к нам худым и с тех пор похудел еще сильнее. Если он в ближайшее время не выйдет из комы, мы его потеряем.

В углу палаты стул. Я придвигаю его к кровати Мухтара, сажусь и, низко опустив голову, прячу лицо в ладонях. Еще немного, и заболит голова. Я пришла поговорить с Мухтаром об Айюле, но все мысли почему-то о Тейде.

– Пусть… Пусть он…

Писк кардиомонитора, раздающийся каждые несколько секунд, действует успокаивающе. В коматозном состоянии Мухтар уже пять месяцев, с тех пор как попал в аварию вместе с братом. За рулем сидел брат, в итоге отделавшийся хлыстовой травмой.

Однажды я видела жену Мухтара, и она напомнила мне Айюлу. Нет, не яркой внешностью, а махровым эгоизмом.

– В коме держать его дорого, да? – спросила она у меня.

– Желаете, чтобы мы отключили аппаратуру? – парировала я.

Женщина обиженно подняла подбородок.

– Разве не должна я понимать, на какие траты иду?

– Насколько я поняла, лечение оплачивается средствами мистера Яутая.

– Да, но… Я… Я просто…

– Надеюсь, он скоро выйдет из комы.

– Да… я тоже надеюсь…

С тех пор утекло немало воды, и близится день, когда и дети Мухтара решат, что самое разумное – отключить его от системы жизнеобеспечения.

До тех пор у меня есть прекрасный слушатель и внимательный друг.

– Пусть Тейд заметит меня, Мухтар. По-настоящему заметит.

Жара

Жара стоит угнетающая, и мы, сами того не замечая, начинаем двигаться меньше, чтобы избежать перегрева. Айюла в кружевном розовом лифчике и черных трусиках танга (ага, тоже кружевных) растянулась поперек моей кровати. Практичное белье она носить не в состоянии. Ноги Айюла свесила с одного конца, руки – с другого. У нее тело соблазнительницы из видеоклипов, блудницы, суккуба. Ангельскому личику оно совершенно не соответствует. Айюла периодически вздыхает, напоминая мне, что жива.

Я уже вызвала мастера по ремонту кондиционеров, пообещавшего быть через десять минут. С тех пор прошло два часа.

– Умираю… – стонет Айюла.

Домработница приносит вентилятор и ставит его перед Айюлой. Пот, струящийся у меня по лицу, она, похоже, не замечает. Гудящие лопасти разгоняют воздух, и в комнате становится чуть прохладнее. Я спускаю ноги с дивана и плетусь в ванную. Наполнив раковину холодной водой, я споласкиваю лицо и завороженно смотрю на легкую рябь. Перед глазами труп, медленно уплывающий от берега. Что подумал бы Феми, если бы знал, что ему суждено сгнить под мостом Третий Материк?

Мост, по крайней мере, повидал немало смертей.

Не так давно скоростной автобус, битком набитый пассажирами, упал с моста в лагуну. Никто не выжил. С тех пор водители автобусов кричат потенциальным пассажирам: «Osa! Osa!» – в лагуну, мол, едем, прямо в лагуну!

В ванную заваливается Айюла, на ходу спуская трусики.

– Писать хочу!

Она плюхается на унитаз и вздыхает с облегчением: ее моча барабанит по белой керамической чаше. Я выпускаю воду из раковины и выхожу. Слишком жарко, чтобы возмущаться тем, что она пользуется моим санузлом. Слишком жарко, чтобы напоминать, что у нее есть собственный. Слишком жарко, чтобы разговаривать.

Пользуясь отсутствием Айюлы, я ложусь на кровать, закрываю глаза… И вот он, пожалуйста! Феми. Его лицо навсегда отпечаталось у меня в сознании. Я невольно гадаю, каким он был. Других я видела живыми, а Феми – ни разу.

Я знала, что Айюла с кем-то встречается, налицо были все признаки: и жеманные улыбки, и ночные разговоры по телефону. Внимательнее надо было следить. Если бы пересеклась с Феми, я, возможно, почувствовала бы вспыльчивость, которую приписывает ему Айюла. Возможно, я сумела бы вмешаться в их отношения и предотвратить жуткую развязку.

Когда Айюла смывает за собой, у меня на кровати вибрирует ее телефон, и… Идея! На телефоне у нее пароль, если «1234» можно назвать паролем. Я пролистываю многочисленные селфи и наконец нахожу его фото. Плотно поджатые губы, смеющиеся глаза. Айюла на том снимке тоже присутствует, но энергия Феми так и бьет с экрана. Я улыбаюсь ему в ответ.

– Что ты делаешь?

– Тебе сообщение пришло, – отвечаю я и быстро возвращаюсь на главную страницу.

Инстаграм

Тег #ПропалФемиДюран взорвал интернет. Особенно хитовым стал один пост – Айюлин. Она вывесила их совместное фото с комментарием, что последней видела Феми живым, и с горячей просьбой отозваться тому (ну, хоть кому-нибудь!), кто располагает полезными сведениями.

Фото Айюла запостила из моей комнаты, но меня в известность не поставила. Теперь говорит, что молчание с ее стороны показалось бы бессердечным: она же была его девушкой. Телефон звонит, Айюла отвечает.

– Алло!

Секундой позже она пинает меня.

– Какого че…

– Это мать Феми, – шепчет она, и у меня стынет кровь: откуда у нее Айюлин номер? Сестра включает громкую связь.

– …дорогая, он не говорил тебе, что куда-то собирается?

Я категорично мотаю головой.

– Нет, мэм, я ушла от него довольно поздно.

– На следующий день на работу он не явился.

– Ну-у-у… иногда по ночам Феми выбирался на пробежку.

– Да, знаю. Говорила я ему, что ночами бегать опасно. – Мать Феми начинает плакать так горько, что я тоже не выдерживаю. Плачу я беззвучно, но слезы, на которые я не имею права, жгут мне нос, щеки, губы. Начинает плакать и Айюла, как всегда, стоит заплакать мне. Хорошо, что я плачу редко. Айюла не плачет, а рыдает – громко, драматично. Наконец всхлипы превращаются в икоту, и мы успокаиваемся. – Не переставай молиться за моего сыночка! – хрипло просит мать Феми и отсоединяется.

Я поворачиваюсь к сестре.

– Что с тобой творится, черт подери?!

– А в чем дело?

– Ты не осознаешь серьезность своего поступка? Тебе нравится эта ситуация?

Айюлины глаза темнеют, пальцы теребят дреды.

– В последнее время ты смотришь на меня как на монстра, – чуть слышно говорит Айюла.

– По-моему, ты не…

– Это называется виктимблейминг, осуждение и обвинение жертвы…

Жертвы? По чистому совпадению все те инциденты с мужчинами не оставили на Айюле ни синячка, ни царапинки? Что она от меня хочет? Каких слов ждет? Я не спешу с ответом, я считаю секунды, а если молчание затянется, оно и будет ответом. Спасает меня скрип открывающейся двери. Заходит мама, одной рукой придерживая полуготовый геле [3].

– Помогите завязать, подержите геле.

Я встаю и придерживаю свободный конец геле. Мама поворачивается и чуть наклоняется, чтобы посмотреться в мое трюмо. Глаза-щелки изучают широкий нос и толстые губы, слишком большие для овального лица. Мама накрасилась красной помадой, отчего рот кажется еще крупнее. На внешность я копия мамы, даже родинку под левым глазом унаследовала. Я в курсе, что означает такая родинка, и комизм чувствую. Айюлина красота – чудо, заставшее маму врасплох. Исполненная благодарности, мама позабыла, что мечтала о сыне.

– Я собираюсь на свадьбу к дочери Сопе. Вам обеим стоит пойти. Может, хоть познакомитесь с кем-то.

– Нет, спасибо, – сухо отвечаю я.

Айюла улыбается и качает головой.

Мамино отражение хмурится.

– Кореде, ты же понимаешь, что твоя сестренка согласится только за компанию с тобой. Ты что, не хочешь, чтобы она вышла замуж?

Можно подумать, Айюла живет не по собственным правилам… Логики у мамы хоть отбавляй! Не стану я реагировать ни на сюрное мамино заявление, ни на то, что семейное положение Айюлы заботит ее больше, чем мое. Можно подумать, любовь только для красоток.

Самой-то мамочке любви не досталось. Ей достался отец-политик, вот она и заарканила супруга, считавшего брак средством достижения цели.

Наконец геле, настоящий шедевр на небольшой маминой голове, готов. Мама наклоняет голову и так, и эдак и хмурится, недовольная своей внешностью, вопреки красивому геле, дорогим украшениям и умело наложенному макияжу.

Айюла встает и целует маму в щеку.

– Ты сама элегантность! – восклицает сестренка. Стоит ей так сказать, и слова превращаются в реальность. Мама раздувается от гордости, поднимает подбородок, расправляет плечи. Теперь она похожа как минимум на величественную вдову. – Давай я тебя сфотографирую! – Айюла берет телефон.

Под руководством Айюлы мама меняет чуть ли не сотню поз, потом они пролистывают результат своих трудов и выбирают фото, которое их устраивает: на нем мама в профиль, одну руку опустила на бедро, запрокинула голову и смеется. Хорошее фото! Айюла возится в телефоне, кусая нижнюю губу.

– Ты что делаешь?

– Выкладываю его в инстаграм.

– Вконец сдурела? Или забыла свой предыдущий пост?

– А о чем ее предыдущий пост? – интересуется мама.

У меня аж мороз по коже: в последнее время столько событий… Отвечает маме Айюла:

– Я…. Феми пропал.

– Феми? Тот милый парень, с которым ты встречалась?

– Да, мама.

– Jésù ṣàánú fún wa! [4] Что же ты мне не сказала?

– Я… Я в шоке была.

Мама бросается к Айюле и крепко ее обнимает.

– Я твоя мать, ты должна рассказывать мне все, понятно?

– Да, мама.

Конечно же, всего Айюла рассказать ей не может.

Пробка

Я сижу в машине, терзаю ручку рычага переключения передач и перескакиваю от одной радиостанции к другой, потому что делать больше нечего. Пробки – бич нашего города. На часах только 5:15, а моя машина застряла в потоке транспорта, таком плотном, что не шевельнуться. То поставлю ногу на педаль тормоза, то уберу – уже устала.

Я отрываюсь от автомагнитолы и случайно перехватываю взгляд патрульного дорожной полиции, который рыщет среди машин, выбирая себе очередную горемычную жертву. Вот он втягивает щеки, хмурит лоб и направляется ко мне.

У меня сердце падает, падает на пол, а подбирать некогда. Чтобы унять дрожь в руках, я судорожно стискиваю руль. Феми тут ни при чем. Феми тут совершенно ни при чем. Оперативно работающей полицию Лагоса не назовешь даже с натяжкой. Те, чей долг – поддерживать порядок на улицах города, в основном заняты выбиванием денег у обывателей, чтобы сдобрить нищенскую зарплату. Не может быть, что они уже вычислили нас.

А этот тип – из дорожной полиции. Его основная задача, смысл его существования – гоняться за теми, кто ездит на красный. По крайней мере, в этом я себя убеждаю, чувствуя, как подкатывает дурнота.

Патрульный стучит мне в окно, и я опускаю его на несколько дюймов – достаточно, чтобы полицейский не злился, но недостаточно, чтобы он просунул руку и разблокировал мне дверь.

Патрульный опирается на крышу машины и подается вперед, словно хочет поболтать по-дружески. Желтая рубашка и брюки цвета хаки накрахмалены по самое некуда – ткань даже на сильном ветру не колышется. Опрятная форма – свидетельство уважения ее обладателя к своей профессии; по крайней мере, так подразумевается. Глаза у полицейского темные, как колодцы в бескрайней пустыне, а кожа почти такая же светлая, как у Айюлы. Пахнет от него ментолом.

– Знаете, почему я вас остановил?

Хочется уточнить, что вообще-то меня остановила пробка, но слепому ясно: ситуация безнадежная. Мне от него не отделаться.

– Нет, сэр, – отвечаю я как можно любезнее. Если бы нас вычислили, то наверняка послали бы не дорожную полицию. Наверняка…

– Ремень безопасности. Вы не пристегнулись.

– Ой… – Я вспоминаю, как дышать. Впереди машины начинают двигаться, а я вынуждена стоять на месте.

– Права и регистрационный документ на машину, пожалуйста.

Предъявлять этому типу водительские права совершенно не хочется. Это глупость, не меньшая, чем пускать его в машину: потом все решения будут за ним. Я мешкаю, патрульный пробует открыть водительскую дверь и кряхтит, обнаружив, что она заблокирована. Он выпрямляет спину, и заговорщицкую вкрадчивость как ветром сдувает.

– Мадам, я попросил права и регистрационный документ на машину! – раздраженно повторяет он.

В любой другой день я воспротивилась бы, но сейчас нельзя привлекать к себе внимание. Я за рулем машины, которая доставила Феми к месту упокоения. В багажнике у меня пятно от хлорки.

– Командир, не злись! – начинаю я, старательно изображая пиетет. – Ну, облажалась я. Больше не буду. – Такие слова скорее в его духе, чем в моем. Образованные женщины бесят мужчин вроде этого патрульного, поэтому я изображаю неграмотную речь. Подозреваю, что потуги на неграмотность еще сильнее выдают мой статус.

– Женщина, откройте дверь!

Вокруг ползут вперед машины. Некоторые водители бросают на меня сочувственные взгляды, но остановиться и помочь желающих нет.

– Командир, ну давай договоримся! Уверена, мы друг друга поймем. – Гордость меня покинула, только что делать? В другой ситуации я справедливо назвала бы этого типа преступником, но Айюлины деяния вынуждают осторожничать.

Патрульный скрещивает руки на груди: он недоволен, но меня выслушает.

– Вот по-честному, денег у меня особо нет. Но если ты согла…

– Я хоть заикнулся о деньгах? – негодует патрульный и дергает ручку водительской двери, словно мне хватит глупости ее разблокировать. Он встает прямо и подбоченивается. – А ну глушите мотор!

Я открываю рот, закрываю, не издав ни звука, и молча смотрю на патрульного.

– Разблокируйте двери! Не то отгоним машину в участок и будем разбираться там.

У меня кровь стучит в висах. Обыск машины для меня – риск неимоверный.

– Командир, ну пожалуйста! Давай между собой договоримся! – умоляю я, срываясь на визг.

Патрульный кивает и снова наклоняется к окну.

– Как договоримся?

Я достаю из кошелька три тысячи найр [5], надеясь, что этого хватит и патрульный быстро согласится. Темные глаза вспыхивают, но он хмурится.

– Несерьезно вы настроены.

– Сколько тебе нужно, командир?

Патрульный облизывается, оставляя на губе блестящую каплю слюны.

– Я что, на сопляка похож?

– Нет, сэр.

– Так дайте столько, чтобы серьезному мужчине понравилось.

Я вздыхаю. Гордость говорит мне «прощай», когда я выкладываю еще две тысячи найр [6]. Патрульный берет их и величественно кивает.

– Пристегните ремень безопасности и больше так не ошибайтесь.

Патрульный уходит, и я пристегиваюсь. Через какое-то время руки перестают дрожать.

Приемный покой

В больницу заходит мужчина и направляется прямиком к столу регистратора. Он невысок, но компенсирует это дородностью. Он надвигается на нас, и я морально готовлюсь к столкновению.

– Я на прием записан!

Йинка стискивает зубы и выдает самую ослепительную из своих улыбок.

– Доброе утро, сэр! Могу я узнать ваше имя?

Мужчина раздраженно представляется, Йинка ищет его карточку, неспешно перебирая целую стопку. Торопить Йинку бесполезно, а если вывести из себя, она из вредности еще пуще замедлится. Вскоре посетитель начинает барабанить пальцами и притоптывать. Йинка поднимает глаза, смотрит на него сквозь длинные ресницы, потом снова опускает голову и продолжает поиски. Посетитель надувает щеки – еще немного, и он взорвется. Стоит мне вмешаться и разрядить обстановку? Небольшая взбучка от пациента Йинке не повредит. В общем, я остаюсь на своем месте и наблюдаю.

Загорается дисплей моего телефона, и я переключаюсь на него. Айюла. Она звонит уже в третий раз, но разговаривать с ней нет желания. Может, она дозванивается, чтобы сообщить об очередном мужчине, которого преждевременно спровадила на тот свет, а может, чтобы попросить меня купить яйца по пути с работы. В любом случае, звонок я не принимаю.

– Ах вот она где! – кричит Йинка, хотя на моих глазах она дважды просматривала эту самую карточку и продолжала поиски. Мужчина шумно выдыхает через нос.

– Сэр, вы опоздали на прием на тридцать минут.

– И что?

Теперь шумно выдыхает Йинка.

Сегодняшнее утро спокойнее обычного. С нашего поста видно всех ожидающих в приемном покое. Формой он как дуга, стол регистратора и диванчики поставлены напротив входа и большого телевизора. Если включить неяркий свет, у нас будет собственный кинотеатр. Диванчики насыщенного цвета бургунди, зато все остальное бесцветное. (Расширить чьи-то художественные горизонты декоратор не пытался.) Имей больница флаг, он был бы белым, как общепринятый символ капитуляции.

Из игровой выбегает девочка, несется к матери, потом обратно. На прием нужно только мужчине, который сейчас достает Йинку. Она убирает с глаз вьющуюся прядь и пристально на него смотрит.

– Сэр, вы сегодня ели?

– Нет.

– Отлично. Согласно вашей карточке, вы давно не сдавали кровь на сахар. Не желаете сдать анализ?

– Желаю. Запишите меня. Сколько стоит анализ?

Йинка называет цену, и посетитель фыркает.

– Что за бред?! Да зачем мне этот анализ? Вам бы только цену заломить! Конечно, не вы же по счету платите…

Йинка косится на меня – проверяет, на месте ли, слежу ли за ней. Она вспоминает, что, если выйти за рамки приличия, придется выслушивать мою хорошо отрепетированную лекцию «О моральных принципах и культуре в больнице Святого Петра». Йинка растягивает губы в улыбке.

– Хорошо, сэр, анализ проводить не будем. Пожалуйста, присядьте. Я вызову вас, как только освободится доктор.

– Так он сейчас не свободен?

– Нет, сэр. К сожалению, вы опоздали, – Йинка смотрит на часы, – уже на сорок минут, поэтому вам придется ждать, когда у него появится окно.

Мужчина резко качает головой, усаживается и поднимает глаза к телевизору. Через минуту он просит включить другой канал. Йинка бормочет ругательства, а заглушают их только радостные детские вопли из игровой да ропот футбольного комментатора по телевизору.

Танец

В Айюлиной комнате гремит музыка. Она слушает I Wanna Dance with Somebody Уитни Хьюстон. Что-то мрачно-жаждущее, вроде песен Браймо [7] или Лорд [8], подошло бы ей больше, чем музыкальный эквивалент пакетика «Эмэндэмс».

Хочется под душ, хочется смыть запах больничного дезинфектанта, но я открываю дверь в комнату сестры. Айюла мое присутствие не чувствует: она стоит ко мне спиной, резко качает бедрами из стороны в сторону и скользит босыми ногами по белому ковру, делая разные шаги. Ритмичными ее движения не назовешь – так танцует человек, не скованный ни публикой, ни застенчивостью. Несколько дней назад мы скормили труп морю, а сегодня, пожалуйста, Айюла уже танцует.

Я прижимаюсь к дверному косяку, смотрю на сестру и безуспешно пытаюсь понять, как работает ее голова. Для меня Айюла так же непостижима, как затейливая графика на стенах ее комнаты. Айюла встречалась с художником, который покрыл отштукатуренные стены жирными мазками черной краски. Изысканной комнате с белой мебелью и мягкими игрушками графика не подходит совершенно. Лучше бы он ангела нарисовал или феечку. Своим щедрым подарком и талантом художник явно надеялся застолбить себе место в Айюлином сердце или как минимум в ее постели, только вот ростом он не вышел, а зубы у него едва помещались во рту. В награду Айюла погладила его по голове, купила ему банку колы – и все, привет!

Она начинает подпевать и страшно фальшивит.

– Айюла! – зову я, прочистив горло.

Не прерывая танца, она поворачивается ко мне и расплывается в улыбке.

– Как дела на работе?

– Нормально.

– Класс. – Айюла колышет бедрами, сгибает ноги в коленях. – Я тебе звонила.

– Я была занята.

– Хотела приехать к тебе, чтобы мы вместе сходили на ланч.

– Спасибо, но ланч у меня обычно прямо в больнице.

– Ага.

– Айюла… – вкрадчиво начинаю я.

– М-м-м?

– Давай я нож заберу.

Танец замедляется, пока не остаются лишь покачивание корпусом и редкие взмахи руками.

– Что?

– Говорю, давай я нож заберу.

– Зачем?

– Ну… Он тебе не нужен.

Айюла обдумывает мои слова. Обдумывает не дольше, чем горит спичка.

– Спасибо, но нет. Я лучше оставлю его у себя. – Айюла ускоряет свой танец и, кружась, отворачивается от меня. Нужно попробовать другую тактику. Я беру ее айпод и уменьшаю громкость. Айюла поворачивается ко мне с недовольным видом. – Ну что такое?

– У себя нож держать не стоит. Вдруг полиция с обыском к нам нагрянет? Лучше в лагуну его брось – так меньше шансов, что тебя поймают.

Айюла скрещивает руки на груди и прищуривается. Мы буравим друг друга взглядами, потом она со вздохом опускает руки.

– Кореде, этот нож мне очень дорог. Это все, что у меня от него осталось.

Кто-то другой, может, и поверил бы ее сантиментам, но меня таким спектаклем не проведешь. Способна ли Айюла на настоящие чувства – еще большой вопрос.

Интересно, где она прячет нож? На глаза мне он попадается только вонзенным в окровавленное тело, а порой я и такие моменты пропускаю. Почему-то не верится, что Айюла решилась бы орудовать другим ножом. Кажется, на убийства ее толкает конкретно этот нож. Хотя что тут невероятного? Кто сказал, что у предметов не может быть собственной воли? Или что предметом не управляет воля его прежних хозяев?

Отец

Нож Айюла унаследовала от него (под «унаследовала» я подразумеваю «забрала себе, прежде чем его тело остыло в могиле»). Желание забрать его вполне понятно: тем ножом он очень гордился.

Хранил он его в ножнах, запертым в ящик стола, но, когда приходили гости, непременно доставал, чтобы похвастаться. Держа изогнутое девятидюймовое лезвие кончиками пальцев, он демонстрировал черные загогулины, отпечатанные и вырезанные на светлой костяной рукояти. Как правило, показ сопровождался историей.

Иногда нож становился подарком Тома, однокашника по университету, в благодарность за спасение на море. Иногда нож превращался в трофей, отнятый у солдата, пытавшегося его им зарезать. Иногда – в его любимейшей версии – нож был памяткой о сделке, заключенной с шейхом. Сделка прошла так успешно, что шейх предложил ему на выбор свою дочь или нож, последнее творение давно умершего оружейника. У дочери один глаз видел хуже другого, поэтому он взял нож.

Для нас с Айюлой те байки были ближайшим подобием сказок на ночь. А как нам нравились моменты, когда он эффектным жестом доставал нож и гости испуганно шарахались! Он всегда смеялся, предлагая посмотреть нож поближе. Гости охали и ахали, а он кивал, упиваясь их восторгом. Потом кто-нибудь непременно задавал желанный ему вопрос «Откуда у вас этот нож?», и он выдавал байку в варианте, который считал самым подходящим для собравшихся.

После ухода гостей он доставал тряпочку, пузырек машинного масла и тщательно полировал лезвие, уничтожая воспоминания о тех, кто его касался. Я частенько наблюдала, как он выдавливает на лезвие несколько капель масла и растирает их аккуратными круговыми движениями. Других проявлений нежности я у него не видела. Он не спешил и едва замечал мое присутствие. Когда он поднимался, чтобы смыть масло с лезвия, я убегала. Ритуал чистки на этом не заканчивался, но мне казалось разумным унести ноги, пока у него не изменилось настроение.

Однажды, решив, что он поздно вернется домой, Айюла забралась к нему в кабинет и увидела, что ящик стола не заперт. Она вытащила нож, чтобы посмотреть, и заляпала его шоколадом, который перед этим ела. Он не задержался и застал ее в кабинете. Он выволок ревущую Айюлу за волосы, а когда подоспела я, толкнул ее в другой конец коридора.

Я понимаю, почему Айюла забрала нож. Доберись до него первой, я бы молотком его искорежила.

Нож

Может, она прячет нож под своей кроватью? Или в комоде? Или в гардеробной под стопкой одежды? Я обвожу взглядом комнату, а Айюла не отрываясь смотрит на меня.

– Ты ведь не собираешься пробраться сюда тайком и забрать его?

– Не понимаю, зачем тебе нож. Дома его держать опасно. Отдай его мне, так будет надежнее.

Айюла вздыхает и качает головой.

Ẹ̀FỌ́ [9]

Внешне на отца я совсем не похожа. Когда смотрю на маму, то вижу будущую себя, и ничего тут не изменишь, как ни старайся.

Мама в гостиной на первом этаже, устроилась на диване и читает книгу, выпущенную «Миллз и Бун» [10], – роман о любви, подобно которой ей не досталось. Айюла скрючилась в кресле рядом и что-то просматривает в сотовом. Я молча прохожу мимо них к двери на смежную кухню.

– Готовить будешь? – спрашивает мама.

– Да.

– Кореде, научи сестру! Как она станет заботиться о муже, если не умеет готовить?

Айюла надувает губки, но не отвечает. Вообще-то она не прочь заглянуть на кухню. Ей нравится пробовать все, что попадется на глаза.

У нас в доме в основном готовим мы с домработницей. Мама тоже готовит, но меньше, чем пока был жив он. Что касается Айюлы… Посмотрим, справится ли она с чем-то хлопотнее закладывания хлеба в тостер.

– Да, конечно, – говорю я маме. Айюла поднимается и идет за мной.

Нужные мне продукты ждут на разделочном столе: домработница вымыла их и нарезала. Мне эта девушка нравится. Она ловкая, аккуратная, спокойная, а самое главное – ничего не знает о нем. После его кончины мы «из практических соображений» уволили всю прислугу и целый год никого не нанимали. Вот только поддерживать порядок в доме размером с наш сложнее, чем может показаться.

Курица уже варится. Айюла поднимает крышку кастрюли, выпуская пар, пахнущий жиром и «Магги».

– М-м-м! – Она вдыхает аромат и облизывает вишневые губки. Домработница краснеет. – Вы молодчина!

– Спасибо, мадам.

– Если готово, может, помочь вам попробовать? – с улыбкой предлагает Айюла.

– Может, тебе лучше помочь ей нарезать шпинат?

Айюла смотрит на подготовленные продукты.

– Так ведь он уже порезан.

– Мне нужно еще.

Домработница спешит еще за одним бушелем шпината, но я зову ее обратно.

– Нет, пусть Айюла принесет.

Айюла наигранно вздыхает, но приносит шпинат из кладовой. Вот она берется за нож, а я невольно вспоминаю Феми, скрючившегося в ванной. Одну руку он держал у раны, словно пытался остановить кровотечение. Сколько он так промучился? Айюла держит нож некрепко, острием вниз. Шпинат она режет быстро и небрежно, с ножом управляется как ребенок – вид готового блюда ее явно не заботит. Так и подмывает остановить ее. Домработница с трудом сдерживает смех. Похоже, Айюла отчаянно старается вывести меня из себя.

Я решаю не обращать на нее внимания, невозмутимо наливаю пальмовое масло в глубокую сковороду, добавляю лук и кайенский перец, которые обжариваю на сильном огне.

– Айюла, ты следишь?

– Угу, – отвечает она, хотя сама облокотилась на разделочный стол и одной рукой лихорадочно набирает что-то на телефоне. В другой руке у нее по-прежнему кухонный нож. Я подхожу к ней, освобождаю рукоять из плена ее пальцев и забираю нож. Айюла прищуривается.

– Пожалуйста, обрати внимание: после этого мы добавляем кайенский перец.

– Ага, ясно.

Едва отвернувшись, я слышу, как Айюла снова печатает на виртуальной клавиатуре. Хочется сделать ей замечание, но пальмовое масло, оставленное без присмотра, начинает шипеть и плеваться. Я уменьшаю огонь и велю себе на время забыть об Айюле. Если захочет научиться – научится.

– Так, а что мы готовим?

Она серьезно?

– Ẹ̀fọ́, – подсказывает домработница.

Айюла кивает с самым невозмутимым видом и подносит телефон к сковороде с овощами в тот самый момент, когда я добавляю шпинат.

– Всем привет! Показываю наши овощи!

На миг я замираю со шпинатом в руках.

Неужели она снимает видео в снэпчат? Я резко выхожу из транса, выхватываю у Айюлы телефон и кликаю «Удалить видео», пачкая дисплей пальмовым маслом.

– Эй!

– Еще рано, Айюла. Еще слишком рано.

№ 3

– Знаешь, Феми уже третий. Три жертвы, и ты считаешься серийным убийцей.

Говорю я шепотом, на случай, если кто-то пройдет мимо палаты Мухтара. На случай, если мои слова пролетят сквозь двухдюймовое деревянное полотно и попадут в уши идущему по коридору. Я откровенничаю с коматозником, а на больший риск не решаюсь.

– Три жертвы, – повторяю я себе.

Вчера ночью мне не спалось, поэтому, бросив считать овец, я села за стол и включила ноутбук. В три часа утра я чуть ли не бессознательно набрала «серийный убийца» в поисковой строке гугла. И вот результат: серийным убийцей считается совершивший три и более убийства.

Я растираю себе ноги, чтобы избавиться от неприятного покалывания. Стоит рассказывать Айюле о том, что я выяснила?

– В глубине души она наверняка понимает это сама, да?

Я смотрю на Мухтара. У него опять выросла борода. Если не брить его раз в две недели, борода путается и покрывает ему пол-лица. Похоже, кто-то пропустил этот пункт в списке поручений. Как правило, этим грешит Йинка.

Из коридора доносится свист. Пока он слабый, но звучит все громче. Тейд! Когда он не поет, то мурлычет себе под нос мелодию, а когда надоедает и это, начинает свистеть. Он ходячая музыкальная шкатулка! Стоит услышать Тейда, и у меня поднимается настроение. Дверь палаты я открываю, как раз когда подходит Тейд. Он улыбается.

Я машу ему, потом резко отпускаю руку, коря себя за несдержанность. Ответной улыбки было бы предостаточно.

– Мне следовало догадаться, что ты здесь.

Он открывает папку, которую принес с собой. Это карточка Мухтара. Ничего примечательного в ней нет. Состояние Мухтара не изменилось. День, когда его семья примет решение, неуклонно приближается. Я поворачиваю голову, чтобы снова взглянуть на Мухтара. Вид у него до завидного безмятежный. А я, закрывая глаза, каждый раз вижу мертвеца. Даже не представляю, что почувствую, когда это прекратится.

– Я знаю, что ты к нему привязалась. Просто хочу убедиться, что ты готова… – Тейд обрывает фразу.

– Он пациент, Тейд.

– Знаю, знаю. В беспокойстве о судьбе ближнего ничего постыдного нет.

Желая утешить, Тейд легонько касается моего плеча. Рано или поздно Мухтар умрет, но умрет он не в луже собственной крови, его тело не съедят морские крабы, заполонившие лагуну под мостом Третий Материк. Его родные будут знать, что с ним случилось. Теплая ладонь Тейда так и лежит у меня на плече, и я к ней льну.

– А теперь о хорошем. Ходят слухи, что тебя назначат старшей медсестрой! – объявляет Тейд, резко убирая руку. Не такой это и сюрприз: должность освободилась довольно давно, а кому ее занять? Не Йинке же! Меня больше волнует то, что ладонь Тейда больше не лежит у меня на плече.

– Здорово! – отвечаю я, потому что именно такой реакции он от меня ждет.

– Когда официально назначат, мы отметим.

– Замечательно! – Надеюсь, мой голос звучит беззаботно.

Песня

В сравнении с кабинетами других докторов у Тейда самый маленький, но жалоб от него я никогда не слышала. Если он и чувствует несправедливость, то умело это скрывает.

Впрочем, сегодня размер кабинета нам на пользу. При виде иглы маленькая девочка бросается к двери. Ножки короткие, поэтому далеко она не убегает: ее ловит мать.

– Нет! – вопит девочка, пинается и царапается. Точь-в-точь бешеный цыпленок! Ее мать терпит боль, стиснув зубы. Интересно, что она представляла себе, когда позировала для беременной фотосессии или когда веселилась на бэйби шауэре [11]?

Тейд запускает руку в чашу с конфетами, которую держит на столе для своих маленьких пациентов, но девчонка отмахивается от протянутого леденца. Не переставая улыбаться, Тейд начинает петь. Его голос заполняет кабинет, затопляет мне голову. Мир останавливается. Сбитая с толку девочка замирает. Она смотрит на мать, но и та обворожена голосом Тейда. Неважно, что поет он «У Мэри был барашек». У нас, его слушательниц, все равно мурашки по коже. Что может быть прекраснее мужчины с голосом как океан?

Я стою у окна и вдруг замечаю, что внизу собрались люди. Они глазеют на окно Тейда и показывают в нашу сторону. Тейд редко включает кондиционер, и окно у него зачастую открыто. Он говорил мне, что за работой любит слушать Лагос – неумолчное гудение машин, крики торговцев, визг покрышек по асфальту. А сейчас Лагос слушает его.

Девочка шмыгает носом, вытирает сопли тыльной стороной руки и вразвалочку подходит к Тейду. Когда вырастет, будет вспоминать его как свою первую любовь. Будет вспоминать благородный изгиб его носа, его проникновенный взгляд. Даже если забудется лицо, голос Тейда будет звучать в ее снах.

Тейд берет девочку на руки и платком вытирает ей слезы. Он выжидающе смотрит на меня – я стряхиваю транс и незаметно приближаюсь к ней со шприцем. Она не дергается, когда я протираю ей бедро проспиртованным тампоном. Девочка подпевает Тейду, но периодически срывается на шмыганье и икоту. Ее мать крутит обручальное кольцо, словно подумывая снять его с пальца. Может, дать ей салфетку, пока слюни не потекли?

Когда я делаю укол, девочка вздрагивает, но Тейд держит ее крепко. Вот и все.

– Какая ты храбрая! – восторгается Тейд. Девочка сияет и на этот раз забирает свой приз – вишневый леденец.

– Вы так прекрасно ладите с малышами! – воркует ее мать. – У вас есть свои детишки?

– Нет, но когда-нибудь будут. – Улыбаясь, Тейд сверкает безупречными зубами и щурит глаза. Этой женщине простительно думать, что столь ослепительная улыбка – для нее одной. Нет, Тейд дарит ее всем. Он и мне ее дарит. Женщина заливается румянцем.

– Так вы не женаты?

Мадам, вам нужен второй муж?

– Нет. Еще нет.

– У меня есть сестра. Она настоящая кра…

– Доктор Отуму, вот назначения и рекомендации.

Тейд смотрит на меня, удивленный такой грубостью. Чуть позже он мягко, как всегда, скажет, что перебивать пациентов нельзя. В больницу они приходят лечиться, и порой внимание требуется не только телу.

Засада!

Йинка красит ногти прямо за столом регистратора. Бунми замечает меня и подталкивает ее локтем. Бесполезно, из-за меня маникюр Йинка не прервет. На мое присутствие она реагирует хитрой улыбкой.

– Кореде, какие классные туфли!

– Спасибо.

– Это не фейки, значит, они очень дорогие.

Бунми давится водой, которую пила, но я на провокацию не поддаюсь.

В ушах у меня до сих пор звучит голос Тейда, успокаивая меня так же, как он успокоил девочку. Я игнорирую Йинку и поворачиваюсь к Бунми.

– Я на ланч схожу.

С едой в руках я поднимаюсь на второй этаж и стучу в кабинет Тейда. Сейчас он бархатным голосом позволит мне войти. Джимпе, еще одна санитарка (санитаров-уборщиков у нас столько, что больница должна блестеть и шипеть), поворачивается ко мне с дружелюбной понимающей улыбкой, подчеркивающей ее высокие скулы. На улыбку я не отвечаю: эта Джимпе знать меня не знает.

Я пытаюсь справиться с нервами и снова легонько стучу в дверь.

– Войдите.

В кабинет я захожу не как медсестра – я несу контейнер с рисом и овощами. Видимо, аромат долетает до Тейда мгновенно.

– Чем заслужил такую честь?

– Ты так редко ходишь на ланч… Вот я и решила принести ланч тебе.

Тейд забирает у меня контейнер, заглядывает внутрь и глубоко вдыхает.

– Сама приготовила? Пахнет восхитительно!

– Вот, возьми. – Я вручаю Тейду вилку, и он принимается за еду. Он жмурится и вздыхает, потом открывает глаза и улыбается мне.

– Кореде, так вкусно… Боже… Кому-то достанется замечательная жена.

Боюсь, моя широкая улыбка ни одно фото не украсила бы. Я аж в пятках ее чувствую!

– Доем чуть позже, – объявляет Тейд. – Мне нужно отчет закончить.

Я поднимаюсь с краешка стола, на который присела, и говорю, что позднее вернусь за контейнером.

– Кореде, спасибо огромное! Ты просто чудо.

В приемном покое сидит женщина и качает плачущего младенца, пытаясь успокоить. Только младенец не успокаивается. Его плач раздражает других пациентов. Меня он тоже раздражает. Я направляюсь к ней с погремушкой – вдруг малыш отвлечется? – когда открывается входная дверь…

Заходит Айюла. Все дружно поворачивают к ней головы и замирают в таком положении. Замираю и я, стараясь понять, в чем дело. Ощущение такое, будто Айюла принесла с собой солнце. Она в ярко-желтом платье-рубашке, совершенно не скрывающем пышность ее груди. На ногах – зеленые босоножки на каблуке, компенсирующие невысокий рост, в руках – белый клатч, в который запросто влезет девятидюймовый нож.

Лучезарно улыбаясь, Айюла направляется ко мне.

– Черт возьми! – бормочет какой-то мужчина

– Айюла, что ты здесь делаешь? – сдавленно спрашиваю я.

– Пришло время ланча!

– И что?

Айюла уплывает прочь, не ответив на мой вопрос, и направляется к сестринскому посту. Взгляды медсестер прикованы к ней, и Айюла улыбается самой очаровательной из своих улыбок.

– Вы подруги моей сестры?

Девушки беззвучно открывают и закрывают рты.

– Вы сестра Кореде? – тонким голоском спрашивает Йинка. Я вижу, как она сравнивает Айюлину внешность и мою, пытаясь нащупать связь. Сходство есть: у нас одинаковые рты, одинаковые глаза, но Айюла выглядит как кукла «Братц», а я – как кукла вуду. Йинка с носиком-пуговкой и пухлыми губками, пожалуй, самая красивая из работников больницы Святого Петра, рядом с Айюлой кажется незаметной тенью. Айюла это тоже понимает: она расправила плечи и накручивает на палец волосы, избалованные дорогим уходом.

– Какие у вас духи? – любопытствует Бунми. – Пахнут совсем как… совсем как…

Айюла наклоняется вперед, что-то шепчет Бунми на ухо, потом выпрямляется.

– Пусть это останется нашей маленькой тайной! – просит Айюла, подмигивая. У непробиваемо бесстрастной Бунми загораются глаза. Все, с меня хватит! Я направляюсь к посту. В этот самый момент слышится голос Тейда, и у меня пульс подскакивает. Я хватаю Айюлу за руку и тащу к двери.

– Эй!

– Тебе пора идти!

– Что?! Но почему? Почему ты так…

– В чем здесь де… – Тейд осекается, и у меня стынет кровь. Айюла вырывается из моих объятий, но все равно поздно. Взгляд Тейда устремляется к Айюле, глаза лезут из орбит. Тейд поправляет халат. – В чем здесь дело? – снова спрашивает он неожиданно сиплым голосом.

– Я сестра Кореде, – объявляет Айюла.

Тейд бросает взгляд на меня, потом снова поворачивается к Айюле.

– Не знал, что у тебя есть сестра. – Тейд обращается ко мне, а сам глаз с нее не сводит.

Айюла надувает губки.

– Думаю, она меня стыдится.

На губах у Тейда расцветает добрая улыбка.

– Конечно же нет! Кто стыдился бы такой сестры? Простите, я не расслышал ваше имя.

– Айюла. – Она протягивает ему руку, как королева – подданному.

Он берет ее руку и осторожно пожимает.

– А я Тейд.

Школа

Мне сложно назвать точное время, когда я поняла, что Айюла красавица, а я… нет. Зато я знаю, что о своем несовершенстве мне стало известно задолго до этого.

В средней школе порой царит жестокость. Мальчишки составляют списки девчонок с фигурами-восьмерками – как бутылка кока-колы, и с фигурами-единицами – как палка. Они рисуют девчонок, шаржируя их достоинства и недостатки, и пришпиливают рисунки на информационный стенд – вешают всем на обозрение, по крайней мере, до тех пор, пока учителя не сорвут. От срывания на кнопках остаются клочки бумаги, словно в насмешку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Третий Материк (англ. Third Mainland) – мост длиной около 12 км, соединяет остров Лагос с материком.

Вернуться

2

6 футов = 182 см.

Вернуться

3

Геле – национальный нигерийский головной убор из куска ткани, обернутого вокруг головы наподобие тюрбана.

Вернуться

4

Господи, помилуй! (йоруба)

Вернуться

5

3000 найр – около 540 рублей.

Вернуться

6

2000 найр – около 360 рублей.

Вернуться

7

Brymo – нигерийский певец и композитор.

Вернуться

8

Lorde – новозеландская певица, автор песен и музыкальный продюсер.

Вернуться

9

Ẹ̀fọ́ – овощи (йоруба).

Вернуться

10

Mills & Boon – импринт английского издательства Harlequin, специализирующегося на любовных романах.

Вернуться

11

Бэйби шауэр (англ. baby shower) – вечеринка для будущей мамы.

Вернуться