Говорящие предметы
Марина Леванте

Редактор Анна Голицына

© Марина Леванте, 2022

ISBN 978-5-0059-0511-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Воскресенск, 2022

Вместо предисловия: Говорящий стул

Это был простой неодушевлённый предмет. Сначала он был табуреткой. Да-да, тем почти колченогим табуретом, на который садились все, кому не лень. Очередной зад, усевшийся на этот незамысловатый предмет мебели, придуманный, а потом внедрённый кем-то в жизни людей, служил опорой для очередного седока. Но любой, севший на эту, ещё тогда новенькую табуреточку, покрашенную в какой-то не ярко-зелёный цвет, считал своим долгом покачаться на ней, из стороны в сторону, потом, в зависимости от своего же состояния, мог оказаться на полу, лежать под своим только что товарищем, любезно оказавшем ему поддержку, подставив своё, хоть и жёсткое, но сидение, и смотреть на него снизу вверх, и насколько позволяли полностью не затуманенные и не опьянённые сильным градусом мозги, размышлять о том, что всё же, это всего лишь неодушевлённый предмет, который за ненадобностью или состоявшейся амортизацией можно было пнуть в любой, даже самый не подходящий момент, с размаху, своей сильной ногой в тяжёлом ботинке, потом, отбежав сторону, на безопасное расстояние, стоять и наблюдать, что будет дальше. Будет ли и дальше табурет, стоя на том же месте, раскачиваться или тоже примет похожее лежачее положение. Что было весьма ожидаемо, учитывая, что никто даже не собирался в случае чего, подремонтировать табурету с уже потёртым сидением, сломанную ножку, а предстояло его просто выбросить, как отслуживший аксессуар под своё седалище, пусть и тоже в поношенных и вытертых до дыр штанах.

И так происходило довольно долгое время, сменялись периоды, люди, их одежда.

Но однажды в ту комнату, где всё так и находился этот незамысловатый, даже примитивный, но такой удобный стул без спинки, вошёл человек высокого роста, который желал стать ещё выше, и приказал приделать к деревянному сидению так необходимую ему для его веса удобную опору.

И с этого момента табуретка стала полноценным офисным креслом, на котором пока ещё маленький, но начальник не раскачивался, как остальные, а крутился из стороны в сторону, и вокруг собственной оси, что не отменяло его презрительного отношения к неодушевлённому предмету, в который он вдыхал жизнь, то и дело, гордо со своего рабочего места, оглядывая свои окрестности, которые лежали в его подчинении, уже однажды реанимировав своего колченого товарища, подарив ему второй шанс к существованию. И тот, был очень благодарен высокому мужчине в нарядном костюме, а не в потёртых штанах, и поэтому с готовностью не подставлял, а по прежнему поддерживал весовую категорию теперь постоянно восседающего на нём, которая становилась всё значимее и тяжелее.

Но начальник всё равно, не считал старое, и вместе с тем, новое офисное кресло своим другом, громко и грозно отчитывая своих подчинённых, срывал потом все свои накопленные эмоции на восстановленных ножках бывшей табуретки, пиная и ударяя её в самый центр, в сердце, на котором держалось всё остальное, массивная металлическая станина.

Время шло, и та самая вездесущая амортизация, не только для неодушевлённых предметов, но и происходящая в жизни людей, делала своё дело, приводила в негодность дерматиновое покрытие, с множественными дырами от потушенных кончиков сигарет и даже порезами от острых предметов. Но и сидящего в покорёженном годами кресле начальника не заставлял ждать тот же, аналогичный процесс, который приводил и его в состояние негодности, несмотря на достигнутые успехи в продвижении по службе.

И всё ж таки, он не хотел видеть в офисном кресле, прослужившем ему верой и правдой огромное количество лет, и к которому он относился даже, уже как к какой-то реликвии, что принесла ему удачу, как к своему старому неизменному товарищу, подставлявшему ему в трудные минуты его жизни свою не только спину, но и мягкую, теперь потёртую и изношенную дерматиновую часть, протягивая руку помощи, в виде полутвёрдого подлокотника.

Он продолжал считать его совершенно неодушевлённым существом, которое морщилось от боли, когда на него садились не совсем аккуратно, а больше грубо, нарушая правила ухода за вещами, оно порою скрипело всем своим существом от происходящей несправедливости. Оно не молчало. Оно говорило, это офисное кресло, а на самом деле единственный и настоящий друг большого начальника. Но никто не хотел его слышать, даже просто замечать, порою, спотыкаясь об его ножки. Его горестные стоны и переживания, его увещевания, что надо бы по-другому, что жизнь не бесконечна и не всегда будет мягко и комфортно, даже развалившись в своём статусе командующего подчинёнными – всё это пролетало мимо ушей большого человека, не задерживаясь даже в его каштановых кудрях. Тот просто не хотел всего этого знать.

И вот однажды, как, когда-то случайно он вошёл в ту комнату и в первый раз увидел деревянную табуретку, на которую в ту же минуту тяжело и прочно опустился, и так и остался в сидячем положении на долгие годы, так и сейчас, всё произошло совсем внезапно.

Всё казалось обычным и рядовым, кресло по-прежнему стояло перед дубовым столом, украшенным дорогими канцелярскими приборами, водружёнными на мраморную подставку чёрного цвета, подпирая своими ножками знакомое седалище и даже подставив свою мягкую спинку своему другу, который его таковым никогда не считал, а по-прежнему, видел только перед собой неодушевлённый предмет, который можно при случае пнуть, а тот в ответ ничего не скажет, смолчит, проглотит очередной незаслуженный тычок в бок. И по обычаю, резко крутанувшись для того, чтобы кинуть сросшийся с ним взгляд поверх окружающего мира, большой начальник неожиданно ощутил под собой совсем не слышанный им доселе звук.

Это говорил старый стул. Да-да, он не ослышался, именно, так, говорил… предупреждая, как и раньше, но это не было жалкое скрипение его ножек, это больше напоминало угрозу, звучащую в его голосе… угрозу, несущуюся из неведанного и непознанного, оттуда, где никто не ведёт никаких переговоров, где все угрюмо молчат, потому что им невесело, даже от того, что прибывают все вместе. И скрип всё нарастал, и нарастал, переходя в мощный беспощадный возмущённый глас вопиющего в пустыне, означающий конец и разрушение всех надежд большого человека, который только и сумел достичь высот по служебной лестнице, позабыв о том, кто всегда был рядом и поддерживал его в трудную минуту.

И потому сейчас он сорвался и летел с головокружительной высоты своего, как оказалось, совершенно не значимого полёта, цепляясь и задевая все неодушевлённые предметы, у которых, как и у его бессменного товарища, оказалось, были имена и даже фамилии, их звали Иван Ивановичами, Иван Петровичами, Верами и Любами. Их было так много в его жизни, о которых он всё время почему-то думал, как о неживых молчащих существах, не замечая того, что они тоже были людьми, и как оказалось, с гораздо лучшими качествами, ибо даже в эту минуту его бесславного падения, пытались оказать ему помощь.

И только его верный старый товарищ, говорящий табурет, оставался в стороне, уж больно многого он натерпелся от начальника, который никогда не был его начальником, а он, табурет не был его подчинённым, он просто с грустью и печалью молча наблюдал всё это время за происходящим, и теперь, когда чётко и ясно дал понять, что никогда не был чем-то неодушевлённым, сказав своё последнее слово, которое оказалось очень важным, но уже совершенно бесполезным, ибо тот, что не хотел ни видеть, ни слышать никого, кроме себя, уже и так больше ничего не увидит и не услышит, его ждали иные миры, где никто, ничего не обсуждает, хотя их там немало, таких же, как этот патрон, уже самому себе.

Теперь он с теми же эмоциями в глазах сидел на обломках своего так и не построенного до конца счастья и со слезами на мрачном, недоуменном выражении лица пытался что—то ещё увидеть, что-то понять, но рядом с ним не оказалось даже ножек от старого говорящего стула, который мог, как и прежде, хоть и молча, но оказать так необходимую ему сейчас поддержку, которой он не замечал раньше, опираясь на его крепкую надёжную спинку, но всё же спиной, поворачиваясь каждый раз совсем в другом направлении от своего верного друга.

– Как же я был глуп, будучи большим начальником, как же я был слеп и глух, и как много понадобилось для того, чтобы это понять, потерять всё, а главное того, кого всю свою жизнь считал простым стулом, а он оказался не просто говорящим, он был моим товарищем, а я этого даже не заметил, каждый раз принимая его за что-то неодушевлённое, в отличие от него.

– Что это он мне сказал напоследок?

Бывший начальник напрягся, наморщил и так весь в поперечных и продольных складках высокий лоб, который он на поверку разбил о своё собственное бездушие, и вдруг вспомнил:

– Я не неодушевлённый предмет и никогда им не был, меня всегда звали Денис Константинович Денисов, и теперь я мог бы быть твоим руководителем, и помочь подняться оттуда, куда ты сам, по своей же вине свалился, но даже другом тебе я не стану, ибо ты таковым меня никогда не считал. А стулом, хоть и говорящим, тем более, прощай!

И больше они никогда не виделись. Нет, бывшего начальника больше никто никогда не видел и не встречал, ни его подчинённые, ни жена, и ни его дети, просто не было у него больше той, прежней жизни, в которой он повёл себя совсем не так, как должен был бы, и теперь испытывая ту боль, что причинял окружающим не только, когда резко садился на стул и слышал его резкий скрип, но не обращал ни на кого внимания, думая лишь о себе, как о живом, но только в полном одиночестве.

***

– Эх, как же хочется снова увидеть тот табурет. Мне так много надо ему сказать. – Произнёс глубокий старик с длинной белоснежной бородой в серых прожилках, спускающейся до самой земли, и грустно прикрыл дряблые веки, под которыми ещё светились тусклым светом выцветшие голубые глаза, в которые никому не дано было уже заглянуть, и снова выдохнул:

– Эх…

Голос

Через все закрытые двери,

И сквозь шум скользящий машин

Слышен был его голос,

И он был не один.

Голос был настолько громок и тих одновременно, что, цепляясь своей бесцветностью за окружающие предметы, он с шумом летел вперед и там, впереди, обгоняя самого себя, пропадал в неизвестности, в том необжитом пространстве, о котором никто ничего не знал.

Он становился неслышным, но потом, спустя какое-то время он снова с шумом возвращался, и будто глиняный потрескавшийся горшок усаживался на плетень, вернее на кончик изгороди и там оставался, пригретый солнцем и обласканный его лучами.

Но звук его голоса разносился по окраине, минуя шум проходящих машин, вылетая из дальнего угла какой-нибудь комнаты для того, чтобы быть услышанным совсем в другом месте.

Своей бесцветной монотонностью он напоминал шелест листьев на деревьях, абсолютно ничего не означающий, безликий лист, один среди многих.

Они просто шелестели и всё, эти листья, напоминая беззвучную какофонию его голоса, который отдохнув на той изгороди, вот уже снова резко поднявшись и с силой оттолкнувшись от кончика плетня, полетел дальше, громя на своём пути всё абсолютно, и тем самым создавая невообразимый грохот, этим своим существованием и пребыванием на этой планете и в чьей-то жизни, мешая и не мешая одновременно, своей бесцветностью говоря о собственном равнодушии, когда громким криком напоминал о том, что хотел бы быть услышанным, этот голос, который слышен был за тридевять земель, где бы ты не находился, ты его слышал и не мог отделаться от мысли, что так не разговаривают люди, им это не то, чтобы не свойственно, а они на это не способны, лететь вот так, впереди себя, обгоняя шум проезжающих мимо машин и тут же оставляя его где-то сзади, тихо и вкрадчиво одновременно говорить, так, чтобы было понятно слышащему, что его слова, складывающиеся в фразы и предложения, ничего не значат.

Он тих и одинок, этот голос, потому так легко и пропадал где-то в безграничном пространстве и потом снова возвращался, но никогда не оставался навсегда, даже на минуту задерживаясь, чтобы отдохнуть, посидев на вершине того забора и оглядевшись вокруг себя, а потом, погревшись слегка на солнце, он всё равно снова и снова летел дальше, напоминая ураган в степи, который от собственной безысходности и от бессмысленности этой жизни сносил всё на своём пути, руша те препоны, которые устанавливали люди, на самом деле искусственно создавая такие препятствия в своей жизни, как ту суету сует, сильно мешающую им самим, и потому за ненужностью и бессмысленностью их существования он уничтожал их, убирая со своего пути и несясь дальше, вперёд в ту неизвестность, в которой ему суждено было пропасть навсегда, чтобы потом вернуться и снова поразить всех своей бесцветностью, которая громким криком огласит своё новое и старое присутствие среди всех.

Половая тряпка

Тряпка, которой вытирали пол и об которую, когда она лежала у дверного порога, все вытирали ноги, зная, что это коврик, на котором надо оставить уличную грязь, потоптавшись на ней своими ногами, и вытерев об нее комья грязь, налипшие на башмаки, чтобы уже в чистой обуви зайти в помещение, и вот она в минуты отдыха всё так же лёжа у дверей и на полу, предавалась размышлениям на тему кто есть кто, кто есть она и кто есть те, кто ею пользуется, как тряпкой для удаления грязи и разного рода мусора.

Она в своих измышлениях о своём предназначении в этой жизни и о сути бытия доходила почти до абсурда, до того, что она, как в Библии, где есть тот самый их главный герой Иисус Христос, который был кроток и благороден и настолько, что учил всех остальных в своих речах о том, как правильно жить и поступать, чтобы быть порядочным и считаться очень хорошим, а то они, глупые люди, почти что неразумные дитяти, не знали и не ведали, что такое зло, не ощущали ни разу на своей толстой шкуре боль от удара палкой, и как ни странно, но отвечали на такие действия в качестве противодействия или противоборства. А надо было, как она, тряпка, терпеть, оставаясь благородным и любвеобильным, но хоть сами они и не хотели драться и бить других, но не понимали, будучи глупыми, что есть добро, и потому тот Иисус и учил их уму-разуму, говоря, что в благородстве идей, оставаясь порядочным, надо на удар по левой щеке подставить правую, вот прям как она, половая тряпка, всё подставляла и подставляла свои щеки, уже путая, где правая, а где левая, и давно уже оставшись и вовсе без лица, так много по нему колотили, когда в ответ по тому библейскому совету она только улыбалась, и вот так и дошла она до такой жизни, став однажды и окончательно не просто половой тряпкой, об которую вытирали ноги все кому не лень, а по-своему разумению почти Иисусом из современности, оставив настоящего Христа далеко в веках прошлого, но тоже считающая, что надо на плевок в лицо улыбаться, на злые слова, брошенные в то же лицо, надо отвечать только хорошими, ведя в жизни вечную соглашательскую политику, то есть соглашаться со всем тем, что тебе доставляет негатив или просто не очень приятные ощущения. И хотя она, став половой тряпкой, понимала то, каким путем дошла до такой половой, от слова пол, жизни, всё равно продолжала искать оправдания такому своему стилю пребывания в мире людей, всё так же лежа на полу и в те минуты, когда могла вздохнуть и передохнуть, работая половой тряпкой вот уже сколько лет.

Она, не смотря на все неудобства такой жизни и свое унизительное положение, ведь она всегда находилась внизу, не имея возможности даже поднять глаза и посмотреть вверх, у нее к тому же и лица-то давно не было, чтобы увидеть, кто же конкретно вытер об неё в очередной раз свои ноги в надетых тяжелых грязных башмаках, и потому она в полном безмолвии и такой же бессловесности продолжала лежать и только размышлять, ибо другого ей ничего и не оставалось, на тему благородства собственной натуры, о той бесконфликтности, которой обладала, и о том, как ценили её люди, зная, что ей можно сказать всё, что угодно, и что она не просто смолчит, заняв ту знакомую бессловесную позицию, а даже скажет в ответ как это здорово, что её назвали скотиной, дрянью, тупой и безмозглой дурой, хотя в отдельных случаях она таковой и не была, просто людям нравилось оскорблять других, а тряпка ко всему прочему очень хотела быть для всех хорошей, чтобы каждый, подойдя к ней и плюнув в её тогда ещё существовавшее лицо, мог понять и оценить всю её доброту, когда в ответ на плевок, она продолжала улыбаться и даже не вытирала слюну, стекающую по её щекам, по которым в какой раз ударили, она, демонстрируя свою выдержку, на самом деле выражала полное безразличие к тому, что её все не просто имеют, а считают за половую тряпку.

Однако пришло время, когда тряпка совсем уже скатилась вниз по социальной лестнице, вся истрепавшись до дыр под ногами тех, кто эти ноги вытирал об неё, вовсе не считая её ни доброй, ни благородной, ни бесконфликтной, ни даже хорошей, а просто половой тряпкой, и она перестала в перерывах на отдых предаваться своим философским размышлениям, не ощущая себя больше Иисусом Христом современности, поняв только то, что и её терпимость, и прочие качества, которые превозносились среди людей, как самые лучшие и достойные не пороки, означающие какая она порядочная и хорошая, их никто не оценил, и потому ей ничего не оставалось в этой жизни как продолжать лёжа на полу, служить людям ковриком, тряпкой, глотать все обиды и плевки, болезненные удары, которые они ей наносили, давно не считая её за человека, одного из них, из людей, среди которых было много таких же половых тряпок, которыми и пол можно было с собачьей или кошачьей мочой вытереть, и об них самих испачканные где-то ноги вытереть, не сказав ни слова благодарности за то, что будто побывал на исповеди у священника и стал чистым, очистившись от грехов, а на самом деле, просто вытерев на входе неважно даже куда, ноги.

Прав ли был Иисус Христос, которым возомнила себя тряпка, предлагая на удар по левой щеке подставлять правую, она так и не выяснила для себя, находясь в мире настоящих людей, а не в библейских историях, которые хоть чем-то и были похожи на реальную жизнь, но всё же сильно отличалась от них, где, если ты подставляешь постоянно вторую щеку для удара, то являешься для других ни кем иным, как половой тряпкой, об которую на следующем этапе вытрут ноги, перешагнут и пойдут дальше, не обернувшись даже и не оценив весь благородный потенциал того коврика, лежащего на входе, ибо он всего лишь половая тряпка, пусть и двести раз решившая, что она бесконфликтна, кротка и выдержанна, короче, та самая порядочная из рода людей и порою половых тряпок.

Дерматиновая спинка стула

Сначала раздалось:

– Эх- хе-хе…

А следом громко, несмотря на жалостливые интонации, прозвучало на весь зал:

– Эх-ма…

И именно в тот момент, когда-то кто-то солидный важно уселся на казенный стул и с силой откинулся на нём, облокотившись на его дерматиновую спинку.

Больше никаких звуков не раздавалось, повисла напряжённая тишина, будто в ожидании чего-то нового и очень неприятного.

Но, несмотря на тягостное молчание, с соседних кресел не донеслось никакой ответной реакции, в виде: «Ах, ну, что вы, вам плохо, может, помочь?» Нет, сидящие на них посетители этого конференц-зала молчали и даже не делали вид, а просто не слышали этих жалостливых стонов, раздававшихся каждый раз, как только кто-то усаживался именно на этот стул и откидывался на его дерматиновую спинку.

Сама же спинка стонала по привычке, она прекрасно знала, что её вскриков, охов и ахов никто не слышит, но, тем не менее, уже почти на автомате проговаривала свои междометия «эх-хе-хе» и «эх-ма», иногда добавляя ещё пару похожих, но всегда означающих одно и тоже – её бедственное положение и её смиренное отношение к этому положению.

А то самое положение, с которым она давно смирилась, значило только одно, эта дерматиновая спинка позволяла всем кому не лень облокачиваться на неё, с силой кидая своё грузное, а когда и не очень, но всегда солидное тело, не спрашивая её, хочет ли она такого. А она и не ответила бы, даже если бы её и спросили бы. Ещё, когда к ней обращались, говоря:

– Валерий Иванович, ну, вы же понимаете, что вы должны, или что вам положено, в соответствии с той, вами занимаемой должности зама самогО, так вот и действуйте, соблюдая регламент и не забывая о субординации. Нет-нет, не вы и ваш самый, замом которого вы являетесь, а помните о тех, кто к вам на приём приходит, чтобы не упасть в грязь лицом. Мы вас выбрали, и мы на вас надеемся.

И Валерий Иванович, надевая дорогой костюм, как полагалось высокопоставленному чиновнику, не падал в грязь лицом, он по большей части падал в то самое знакомое дерматиновое кресло и, втягивая голову в плечи, не утопал, а вжимался в него, весь как-то скукоживался, становясь сразу маленьким и незаметным. Потому то со временем, несмотря на занимаемую им должность, его перестали замечать, принимая за дерматиновую спинку кресла, которая давно продавилась и теперь полностью походила на Валерия Ивановича, который в жизни привык подчиняться, быть простым исполнителем, исполняя роли даже больших начальников, которыми на самом деле никогда не был, он всегда был только той продавленной дерматиновой спинкой стула из конференц-зала, где заседали разные чиновники, которые даже не замечали давно уже не Валерия Ивановича, а дерматиновую спинку, своими телесами продавив её до того состояния и вида, который она с годами приобрела, вечно исполняя чьи-то наказы, не имея своего собственного мнения, способная изъясняться только одними междометиями, за что, разумеется, ни Валерия Ивановича, ни спинку как Валерия Ивановича никто не уважал, её просто не замечали и это было закономерно.

Став давно дерматиновой спинкой, запомнившийся многим тем, вжавшимся в стул чиновником в дорогом костюме, которого не видно было даже на фотографиях, сделанных для отчёта и помещенных в прессу, он не переставал не обиженно, а смиренно кряхтеть, прогибаясь под новой весовой категорией и продолжая исполнять роль вечного назначенца для каких-то целей, будучи обычным свадебным генералом, каких было немало в этой жизни, которые сидя в кресле высокого начальника, ничего не значили, и тоже были по типу Валерия Ивановича дерматиновыми продавленными спинками, получавшими за свои услуги спинок не хилые деньги в качестве благодарности за то, что безмолвно позволили посидеть на себе, продавить себя своим весом и стать навсегда дерматиновой спинкой, будучи когда-то валерями ивановичами, петрами михайловичами, светланами фёдоровнами и прочими именами и отчествами, принадлежащими людям, но которые согласились стать дерматиновыми спинками, обиженно и смиренно кряхчащими каждый раз одно и тоже эх-хе-хе и ох- хо, что положения дел не меняло, как и их постоянные междометия оставались одними и теми же.

Антиподы

Один жил весело и непринужденно, прыгая по жизни в ритме стаккато, другой, будучи его антиподом, передвигался медленно и важно в ритме легато, а третий вечно плыл умирающим лебедем под музыку Сен-Санса, составляя конкуренцию в конце пути тем двоим, когда должен будет заиграть похоронный марш Шопена, означающий, что передвижение закончилось навсегда, настала конечная точка пути, пусть и не одновременно, но вместе пройденного этими человеческими антиподами.

Ну, а пока, всё так и играл свадебный марш Мендельсона, но только для того, скачущего по жизни в ритме стаккато, и для того, передвигающегося медленно и важно в ритме легато, возможно под полонез Огинского, но только не для их общего антипода, вечно плывущего по дороге жизни под музыку Сен-Санса, словно бороздящего глубинные воды огромного океана, но не чувствующего их прикосновения. Этот заранее уже слышал только звуки рояля, из которого грустно и с тяжким вздохом выжимали похоронную мелодию, наполненную тоской и печалью, те звуки, что сопровождали всю его жизнь умирающего лебедя.

Он умирал уже тогда, когда рождался в муках, корчась во время прохождения по узким родовым каналом своей матери, потом, когда делал первый вдох воздуха, чистого и кристального, как его начинающаяся жизнь с чистого белого листа, из которой он сделал вечный не заканчивающийся траур, если только заканчивающийся на том этапе, когда зазвучат аккорды знаменитого марша, написанного Шопеном.

А пока всё же Мендельсон и не для него, а для его антиподов, потом всё то же, но в ритме вальса Майкапара или австрийского венского, Штрауса, и снова полонез Огинского, или умеренное легато «Лунной сонаты» Бетховена, перемежающееся со стаккато, называемое музыкальным штрихом в исполнении Йосефа Иоахима – только одной кистью, или Анри Вьетаном – кистью и предплечьем, а может, Генриком Венявским – только плечом, но всё равно, в этом жизненном ритме, не унывая и смеясь он продвигался вперёд, туда, куда плыл почти одновременно с ним, но заторможенно, тот вечно умирающий лебедь Сен-Санса, даже не знающий, что такое настоящая жизнь, в отличие от своих антиподов и того, из полонеза Огинского, который медленно и плавно, связывая свои шаги по жизни один с другим, не разрывая связи прошлого и настоящего, уверенно вальсировал в будущее вместе со своей подругой жизни, такой же романтической душой, какой был он сам. Потом уже снова с ритме легато они важно шествовали по жизни дальше, не отрываясь, как их товарищ со стаккато, друг от друга, храня прежние чувства друг в друге, будто бы только-только открыв их тогда, когда зазвучал свадебный аккорд или раньше, и они пошли по жизни, уже навсегда скреплённые полонезом Огинского, или «Лунной сонатой» Бетховена, которую больше всего на свете, любил тот, кто всегда важно двигался под её медленные и плавные звуки.

А весёлый и неунывающий Стаккато, тоже в противовес Умирающему лебедю, слыша отрывистые звуки, извлекаемые смычком из скрипки теми упомянутыми скрипачами в особой манере исполнения стаккато, в этом же жизненном ритме передвигался вперед, не задерживаясь на плохом, не концентрируясь на негативе и неудачах, легко отрываясь от земли, с тем, чтобы продолжить путь дальше, не держа в душе то, что оставил в прошлом, хорошего или плохого, его там уже не было, он бежал вперёд по жизненным тропам, прямым и кривым, вверх и вниз, всегда стремясь вперёд, стараясь успеть пожить как можно больше и как можно дольше, чтобы увидеть и узнать, как можно больше нового, ему всё было интересно и потому он никогда не останавливался на достигнутом. Он знал, что проживёт не больше того Умирающего лебедя, может на год больше или меньше, а может на десять или двадцать, ему это было не важно, ведь марш Шопена будет играть для всех одинаково грустно, что не означало, что и жить они будут, эти антиподы так же одинаково грустно или одинаково весело. Два первых продолжат свою жизнь каждый по-своему, один в ритме стаккато, встречаясь и легко расставаясь с людьми, и идя дальше, а второй под полонез Огинского со своей любимой. Они будут жить по-разному, но они не будут находиться в постоянном ожидании, когда она, их жизнь, наконец, под музыкальный штрих легато перейдет в похоронный марш Шопена, и на этом не только их, но и жизнь вечно умирающего лебедя, умирающего ещё с самого своего рождения, закончится, а он так и не узнает, а что же это такое, эта жизнь, не его жизнь, когда может звучать и вальс Майкапара, и исполняться адажио, и быть еще много-много чего интересного и разнообразного, а не только Сен-Санс и его умирающий лебедь в белой пачке на балетной сцене оперного театра, за которым всегда была настоящая жизнь его антиподов, наполненная разными звуками музыки и разными музыкальными штрихами, означающим разную манеру исполнения в этой игре под названием – жизнь.

Воздушный шарик, который никому был не нужен

Жил-был в этом мире воздушный шарик, вернее таких шариков было много, может не настолько, чтобы сразу разглядеть их, затерявшихся в общей толпе людей, но, тем не менее, место себе в этой жизни они отвоевали.

Особенно много их бывало, когда они концентрировались в одном месте, обычно во время праздников, когда разноцветные баллоны, синие, красные, желтые, зелёные накачивали гелием или надували с помощью собственных легких, прикрепляли к ним веревку и так и шли с ними, радуясь их присутствию на празднике, когда своей почти общей воздушной массой и цветным разнообразием они поднимали настроение людям, сами не поднимаясь выше той длины веревки, на которой их удерживал человек, радуясь такому случаю, подержать в руках воздушный шарик.

Но потом, когда праздничное веселье заканчивалось, часто шарики за ставшей ненадобностью отпускали и они летели сами по себе в никуда.

Где они потом оказывались, никого не интересовало, они отыграли свою роль в жизни какого-нибудь человека, а то и двух-трёх, не оставив после себя даже тёплых воспоминаний, потому что к следующему такому же дню люди надуют новые воздушные шарики, не вспомнив о старых, ибо они будут точь в точь такими же, как те, что улетели, сами наполненные воздухом, куда-то в неизвестное воздушное пространство.

И так происходило всегда…

В столицу слетались к празднику воздушные шарики, желающие какой-то значимости, стать заметными для других, а эти другие не замечали их, или только до того момента, пока держали в руках веревку, а на ней весело болтающийся разноцветный баллон, внутри которого не было абсолютно ничего, кроме того гелия или воздуха из лёгких человека, которым он надул шарик для собственного удовольствия, заранее зная о дальнейшей участи воздушного шарика, когда в нем отпадёт надобность и когда он исчезнет в неизвестном направлении и никто не спросит, а куда делась эта пустышка, по обычаю не оставившая о себе никаких воспоминаний.

А какие воспоминания или даже ощущения могли быть, если в руках ты держал, по сути, воздух, только упакованный в резиновый баллон, внутри которого больше ничего не находилось.

И о какой значимости, той о которой мечтали эти слетевшиеся на столичное торжество шарики, можно было говорить, если их полое пространство не представляло никакого содержания.

И потому они, прилетая в мечтах и в ожидании, чего-то добиться в жизни, со временем, кто раньше, а кто позже растворялся в воздухе, исчезая не только из городской жизни и жизни горожан, но и из их памяти, так и не став чем-то более важным, чем просто надувной воздушный шарик, абсолютно бессодержательный в беседах, с которым совсем не о чем было разговаривать, только если использовать его в те минуты праздничных шествий, когда они доставляли радость, что не отменяло того, что их только использовали в своих целях, выбрасывая потом за ненадобностью ту сдувшуюся шкурку, которая оставалась от веселого баллона или с легкостью отпуская его в небо, где он исчезал навсегда, не оставляя после себя ничего, даже приятных ощущений, ибо как говорилось, к следующей подобной дате надувались такие же шарики, что означало, что они, эти шарики ничем не отличались друг от друга и было без разницы, какой из них будет болтаться на веревке в этот или в следующий раз.

Правда иногда, этим желающим какой-то значимости шарикам везло, тем, кто догадывался о том, что его внутренняя пустота никому не нужна, потому что не интересна, эта полость, пусть и наполненная гелием, как человеческая черепная коробка, которая без серого вещества и остального своего содержания, позволяющего наполнять её другими содержательными ресурсами, когда ты мог стать интересен для окружающих, и если эти шарики вдруг догадывались о таком и начинали чем-то помимо воздуха начинять свои баллоны и уже представлять из себя что-то, а не только простой воздушный шарик, то у них вырисовывались какие-то иные перспективы в этой жизни, а не только ничего не значащий полёт высоко в небе, где его даже никто не замечал, потому что он находился очень далеко от тех людей, к которым приблизился с какими-то своими целями.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.