Меган Маргулис
Мой Капитан Америка. Мемуары внучки легендарного автора комиксов Джо Саймона

Посвящаю эту книгу моим девочкам, Лиле и Эди.

Пусть у вас всегда хватает храбрости для того, чтобы творить по-своему.

И, конечно же, эта книга для Папули Джо.

MY CAPTAIN AMERICA: A MEMOIR

Megan Margulies

Copyright © 2020 by Megan Margulies

В оформлении обложки использованы иллюстрации:

KathyGold, Kjpargeter, Yurlick, Anassia Art, SugaAngel, photolinc, Random Illustrator / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Н. Боголепова, перевод на русский язык, 2022

© ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Истории, рассказанные в этой книге, были написаны на основе моих собственных воспоминаний, домашних видеозаписей, а также книг моего дедушки: «Моя жизнь в комиксах» и «Создатели комиксов». Некоторые части книги были напечатаны в эссе в таких изданиях, как Washington Post и Woman’s Day. Некоторые имена были изменены с целью защиты частной жизни.

Пролог

Он жил неподалеку от центра Манхэттена, в сорока кварталах на юг от квартиры моих родителей. Улыбка и дружественный взмах рукой консьержу, лифт, бегом по коридору, до самого конца, – и вот вы оказываетесь у квартиры 6М. «“М” – это потому что малахольный», – частенько говорил он.

Когда я была еще маленькой девочкой, я любила свободно и легко, не задавая вопросов. Возможно, я любила, даже сама этого не понимая. С самого раннего детства я обожала моего дедушку, которого называла Папулей Джо с того самого момента, как только начала разговаривать. Он создал Капитана Америка, Муху, Боевого американца, журнал Sick, множество комиксов в романтическом жанре, да и других тоже. Большинство людей помнят его как настоящую легенду мира комиксов. Для меня же Джо Саймон был человеком, который каждый вечер покуривал в комнате сигару, а вентилятор гнал дымок мимо рабочего стола, покрытого пятнами краски, прямиком в открытое окно его квартиры-студии.

Еще до того, как жить в одной квартире с родителями стало для меня невыносимым, он был голосом разума и спокойствия в этом шумном многомиллионном городе. На улицах Нью-Йорка поджидают вечные препятствия, вам приходится постоянно маневрировать между людьми, стройками, машинами. Места поспокойнее и поинтереснее всегда находились вне зоны досягаемости. «Не уходи далеко, не спускайся в метро без меня, не трогай трубки для крэка[1], не подходи к тому человеку, не наступи на ту женщину». Но даже дома приходилось считаться с указаниями родителей. «Не ешь это, не пей то, не клади тут свои игрушки, не болтай с другими детьми прямо из окна, не забудь закрыть дверь, не путайся под ногами».

И только в квартире Папули Джо можно было наконец отдохнуть от всего этого шума и кутерьмы. Его платяной шкаф был забит рутбиром[2], который мне дома пить не разрешали. В морозилке же лежали готовые замороженные ужины в коробочках, а на кухонном столе валялась целая стопка меню ресторанов с доставкой еды на дом. Вид из студии был чудесный: самый центр города, череда светящихся окон, – та самая классическая и простая версия Нью-Йорка, которая так всем нравится. Когда я была с ним, мне даже нравился город, потому что я могла понять его особенную магию и волшебство.

Самый красивый вид открывался с крыши его дома. Мы частенько туда поднимались, и не раз он предлагал мне захватить с собой фотоаппарат.

Лифт с трудом карабкался наверх, пропуская тринадцатый этаж, и трясся так сильно, что я напрягалась и тревожно заглядывала в глаза дедушки. После того, как мы поднимались на двадцать третий этаж, нужно было выйти из лифта и подняться по неимоверно крутой лестнице из серого бетона под гулкое эхо шагов, отражавшееся от стен. Дверь на крышу открывалась только после сильного толчка, и с грохотом врезалась в стену снаружи. Вы тут же оказывались на площадке, продуваемой всеми ветрами, на таком ярком солнечном свете, что, казалось, он может сбить с ног.

Иногда мы сразу разделялись: Папуля Джо фотографировал своим старым Nikon линию горизонта, чтобы потом использовать в качестве вдохновения для рисунков, где супергерои летели над нью-йоркскими небоскребами. Я же пыталась разглядеть фигурки людей в окнах соседних домов. Центральный парк и район, где располагалась квартира моих родителей, оттуда было не видно из-за еще более высоких зданий, загораживавших обзор.

«Осторожно!» – кричал он мне, когда я хваталась за металлическое ограждение и свешивалась вниз, разглядывая крошечные машинки и людей. Он бросал косые взгляды из-под своих очков с огромными линзами, а ноги его были такими длинными, что мне казалось, что он сам ростом с окружающие нас небоскребы. «Иди сюда, дай я тебя сфотографирую».

А иногда мы стояли вместе и смотрели на запад, в сторону реки Гудзон, и пытались разглядеть крошечный видный нам оттуда кусочек Нью-Джерси. Город под нами как обычно жужжал и гудел, а ветер трепал мои волосы и танцевал вокруг нас. Мне нравится мысль, что в те моменты мы оба были счастливы, и оба представляли, что мы парим над городом, словно супергерой и спасенная им девочка.

1
Все началось в Нью-Йорке
1913 и 1981

Папуля Джо как-то рассказал мне, что мог и вообще не появиться на свет.

«Моя мама хотела избавиться от меня», – со смешком сказал он.

Моя прабабушка Роуз обнаружила, что беременна, спустя всего девять месяцев после того, как родила мою двоюродную бабушку Беатрис. Роуз работала пуговичницей[3], а мой прадед Гарри был портным, так что Роуз считала, что они не могут позволить себе завести еще одного ребенка. Она умоляла своего двоюродного брата Иззи, работавшего аптекарем, помочь решить проблему с беременностью. Когда он наконец поддался уговорам, то дал ей таблетку и велел уходить на все четыре стороны. Роуз с облегчением выпила таблетку и решила, что теперь-то все кончено. То была таблетка аспирина.

Папуля Джо родился 11 октября 1913 года.

Вырос он в Рочестере, штат Нью-Йорк. Его отец, Гарри, приехал из английского города Лидс по ту сторону Атлантического океана. В Рочестере у него было много родни, в том числе двоюродный брат по имени Хайми. Хайми был высоким и привлекательным мужчиной и пользовался большим успехом у женщин. В свидетельстве о рождении Папули Джо прадедушка Гарри написал «Хайми Саймон». Роуз об этом даже не знала, потому что умела читать только на родном русском и на идише. Но когда ей рассказали, пришла в лютое бешенство. Она хотела, чтобы Папулю Джо назвали Джозефом в честь ее брата. И даже несмотря на то, что ей в итоге удалось добиться своего, и все звали дедушку Джо, в документах все равно остались старые данные. Официально он всегда тайно был Хайми.

Семья называла свою квартиру «апартаментами». По форме она напоминала вагон поезда, так что передвигаться в основном приходилось или вперед, или назад. В передней части располагалось ателье Гарри по пошиву одежды, а окна были не во всех комнатах. По воскресеньям, когда Роуз и Гарри заканчивали читать газету, они отдавали разворот с комиксами Папуле Джо и его сестре, Беатрис. Вдвоем они раскладывали страницы прямо на полу передней комнаты, где им была доступна новомодная роскошь электрического освещения, проведенного в магазин.

Рочестер в те времена был индустриальным городом. Там располагалось множество фабрик, в том числе завод по производству фотопленки Eastman Kodak и конгломерат по производству оптической аппаратуры Bausch + Lomb. Когда Папуле Джо было 14, он пытался внести посильный вклад в финансы семьи и продавал по два цента газеты на углу у здания Kodak и в вестибюле Bausch + Lomb. Многие годы спустя этот опыт помог ему создать Newsboy Legion («Легион мальчишек-газетчиков») для DC Comics. В комиксе[4] рассказывалось о группе сирот, живущих в Трущобах самоубийц в Нью-Йорке[5] и продающих газеты.

Будучи ребенком, Папуля Джо хорошо знал только Рочестер, но, конечно же, видел благодаря фильмам и множество других мест, в том числе Бродвей и Большое Яблоко[6]. Он с самого раннего возраста мечтал переехать в Нью-Йорк, но, после того как закончил старшую школу, все же остался в Рочестере, устроился иллюстратором в местную газету и стал копить деньги.

В 1937 году, в возрасте 23 лет, одевшись в прекрасного качества пиджак, пошитый отцом, дедушка наконец отправился попытать счастья в большом городе. Мне нравится представлять, как Папуля Джо взволнованно шел по улицам, широко шагая, полный надежд и амбиций. Позже, когда он уже обзавелся семьей, он переехал на Лонг-Айленд, но, когда моя бабушка умерла в возрасте 84 лет, вернулся в Сити[7], найдя утешение в энергичной динамике этой части города. Ему никогда не нравилось покидать этот район.

Несмотря на то, что сам Папуля Джо находил историю про аспирин очень забавной, мне было грустно представлять себе мир, в котором его бы не было. Дело не только в том, что тогда не родилась бы моя мама, а потом и я, но и в том, что тогда бы не появился и Капитан Америка, который, в общем-то, был настоящим гербом и знаменем нашей семьи. Я представляла себе огромный ластик, стирающий Капитана Америка с полотна реальной жизни, начиная с головы, постепенно опускаясь к щиту и, наконец, до самых кончиков его красной обуви. А затем его просто не становилось.

* * *

В отличие от Папули Джо, город не привлекал меня своими возможностями для реализации амбиций: я начала свой жизненный путь с квартиры 1К на Западной 96-й улице, в Верхнем Вест-Сайде на Манхэттене[8].

Сначала в 1950-е там жила моя прабабушка по отцу, Салли, а мой отец занял эту квартиру в 51 кв. м в начале 1970-х. Входная дверь дома, построенного в 1937 году, была сделана из светлой древесины, а сверху ее украшали три арки в стиле ар-деко и три декоративных окна. Моему отцу было двадцать с чем-то, когда он нашел стабильную работу в магазине очков и был готов пустить корни, соблазнившись низкой арендной ставкой в $110 в месяц.

До того как Салли переехала в квартиру 1К, она жила в студии в передней части этого же дома. Мой отец бывал у нее в гостях лет с восьми, и рассказывал, как непросто было уснуть в их квартире в 1960-х из-за постоянных звуков сирен, доносившихся из окон. Он помнил те времена, когда многие другие здания в этом районе еще не были построены, а вместо них стояли шикарные дома из песчаника, ворота которых украшали доживавшие свой век скульптуры львов. Мой папа и Салли частенько вместе садились на автобус и ехали до самого Чайна-тауна, а там уже шли в кафе Bobo’s, где всегда заказывали целую гору креветок в кисло-сладком соусе.

Жизни моих родителей впервые пересеклись, когда мама училась в средней школе на Лонг-Айленде, несмотря на то, что отец был на целых десять лет старше. После того как семья отца переехала на Лонг-Айленд с бульвара Кабрини в районе Вашингтон-Хайтс на Манхэттене, его сестра пошла в среднюю школу Уорда Мелвилла, где попала в тот же класс, что и старшая сестра моей матери. Обе они были новенькими и быстро сдружились.

После смерти бабушки моя мама и ее братья и сестры разъехались по колледжам, и дом превратился в нечто, что местные подростки называли «Отелем Калифорния», – по сути он стал местом встреч для мамы и ее многочисленных братьев и сестер. Папуля Джо переехал в свою квартиру в районе Сити в 1975 году и сдавал комнаты студентам факультетов искусств из Университета Стоуни-Брук. Дед по отцу преподавал там искусство, поэтому его дети, в том числе и мой отец, часто тусовались со студентами. Вечеринки были просто грандиозными. Гостей звали очень много, а однажды случилось так, что туда за компанию со своей сестрой, которую в свою очередь пригласила старшая сестра моей матери, приехал мой отец. Ему тогда было 32.

– Он был пьяный вусмерть! Он все прыгал и прыгал с дивана на диван. Да он вообще себя не контролировал, – рассказывала про отца мама.

Мои родители очень быстро влюбились. Мама переехала в квартиру 1К спустя всего пару месяцев после знакомства с отцом, и им пришлось выбросить часть отцовских вещей, включая даже контрацептивы его прошлой девушки. Несмотря на то, что мама пыталась навести там уют, она не планировала оставаться в этой квартире навсегда. За день до свадьбы в здании Городского совета они поругались на углу какой-то улицы в Вест-Виллидж на тему того, где им следует жить. Моя мать хотела жить в настоящем доме с садом и завести пару собак, а отец же хотел снимать квартиру в самом центре густонаселенного города с богатой культурной жизнью. Мать тогда сказала, что не намерена расторгать помолвку за день до свадьбы только из-за этой ссоры. К тому же ее успокаивала близость к Папуле Джо, так что на следующий день все случилось так, как и было запланировано.

Именно в квартире 1К, вечно гудящей из-за шума оживленной дороги, я и выросла. Возможно, мне бы больше понравился город именно таким, каким он был во времена юности Папули Джо: тогда Нью-Йорк только начинал разрастаться, по Бродвею ездили автомобили, острова между восточной и западной сторонами были еще не застроены, и их украшала нежная зелень молодых деревьев, а уличные фонари, изящно изгибаясь, мягко освещали свежий городской асфальт.

Нью-Йорк в 1980-е очень сильно отличался от того города, о котором ребенком мечтал Папуля Джо. Я очень рано усвоила, что за Большим Яблоком нужен глаз да глаз.

Однажды днем, когда мне было шесть лет, я стояла на углу 96-й и Сентрал-парк-вест и не желала идти дальше с мамой. Я очень хотела, чтобы мне купили пачку конфет Bonkers. Она отказывалась. Я же уперлась на своем, ноги у меня подкосились, а одной рукой я изо всех сил сжала боковой шов своего платьица. Она шла дальше по тротуару, обещая так и уйти без меня, если я не поднимусь с асфальта и немедленно не пойду следом.

– Я ухожу! – крикнула она мне из-за плеча.

И тут меня осенила идея: а что, если я сама уйду от нее? Я развернулась и побежала к темной лестнице, ведущей на станцию подземки. Мои маленькие ноги быстро унесли меня на целый пролет вниз, а кудряшки весело подпрыгивали в такт ступенькам. И тут, еще даже не успев испугаться темноты, которая поджидала внизу, я услышала из-за угла смех, а затем оттуда появились и лица. Они были такими же желтыми и пыльными, как и плитка, которой была отделана станция. Лица были наклонены вниз, а все внимание этих людей было приковано к иголкам шприцов, которые они несли в руках. И тут я снова рванула, но на этот раз, конечно, уже обратно наверх, к маме, которая в ужасе носилась вокруг того места, где меня оставила, и никак не могла меня найти.

С того самого раза я и поняла, что необходимо внимательно следить за обстановкой и настроением и самого города, и его людей. Оно менялось от квартала к кварталу, пронизанное волнами напряжения, словно летавшего по ветру. Этот навык каждый ньюйоркец развивает с самого раннего детства: в этом городе просто необходимо уметь считывать мотивы незнакомцев вокруг по таким мелочам, как язык тела или даже просто колебания воздуха вокруг них. К тому моменту, как мне исполнилось семь, я уже умела различать малейшую потенциальную опасность.

В другой раз мы с папой как-то шли по направлению к Амстердам-авеню, залитой лучами оранжевого почти осеннего солнца, и тут заметили пару мужчин в черных спортивных штанах и толстовках, с капюшонами, натянутыми на голову. Я пересеклась с одним из них взглядом. Я уже понимала, что сейчас что-то произойдет, что внутри него что-то зреет, готовое вырваться наружу. Я ощутила его энергию, злую и хаотичную. Годы спустя я все еще иногда думаю: может, именно та доля секунды, когда наши взгляды пересеклись, привела к тому, что они передумали и выбрали пару, которая шла за нами? С другой стороны, подобные мысли могут быть и просто попыткой ощутить хоть какой-то контроль над городом, от которого мне некуда было деться.

Позади нас раздался крик.

– Прекратите! Отпусти его! – кричала женщина.

Мы развернулись, и я инстинктивно сжала в руке ткань папиной коричневой кожаной куртки, засунув пальцы в его карман. В тот момент город был похож на бушующий океан, а отец в нем был самым надежным якорем.

Один из мужчин тянул из рук женщины ее сумку, а второй в это время избивал ее мужа, который сжался в комок на земле и пытался руками прикрыть хотя бы голову. Прохожие молча смотрели, никто и с места не сдвинулся, чтобы ему помочь. Город замер, а эти четверо словно актеры разыгрывали свою сценку перед молчаливой аудиторией.

Мой отец очнулся первым.

– Беги обратно домой и позвони в полицию, – велел он.

– Что? Почему я?

Он быстро высвободил мою руку из кармана и побежал к ним, я даже не успела ничего больше сказать. Двое мужчин убежали в сторону Коламбус-авеню, а один из них все-таки успел украсть кошелек. Я же побежала обратно в квартиру. Я уже не видела папу, сердце выпрыгивало из груди, а живот сводило судорогой.

2
Аптаун
1987

Нью-Йорк в восьмидесятые был абсолютно непредсказуемым и злым городом, похожим на готовую разорваться в любой момент бомбу. Но иногда среди всего ужаса, который происходил на улицах, случалось и настоящее волшебство. Раздавался скрип двери, и в нашу квартиру заходил Папуля Джо, с его вечно натянутыми высоко штанами, подхваченными ремнем где-то в районе пупка, с его ласково светящимися из-за стекол очков глазами. С собой у него была видеокамера, надежно упакованная в специальный кожаный кейс.

Конечно же, делом первой необходимости было накормить его. Он был 192 см ростом, и даже несмотря на то, что был тощим, как жердь, обожал вкусно и много поесть.

– Я тебе захватила сэндвич из «У Забара», – мама давала ему целый багет, начиненный мясом и сыром, и контейнер с куриной печенью.

Мы внимательно смотрели на то, как он ест, потому что это было настоящее представление: Папуля Джо с таким воодушевлением кусал сэндвич, что каждый раз казалось, что еще чуть-чуть, и он откусит кусок пальца. В процессе периодически раздавались стоны одобрения, и мы с мамой хохотали до упаду.

– Это уже как-то смахивает на порнографию, – смеясь, замечала она, пробираясь через нашу крошечную узкую кухоньку.

Затем нашу маленькую квартиру наполняли привычные звуки мытья посуды – дзынь и динь приборов, ударяющихся о тарелки, да тихое бряк, раздававшееся, когда тарелку ставили на сушку. Я же ковырялась со своим сэндвичем, пока ждала, когда уже закончит пировать Папуля Джо.

Закончив перекус, Папуля Джо, начисто вытерев руки, доставал из кейса камеру.

– Давайте снимем тур по квартире для твоих сестер, – предложил он матери.

Она согласилась и начала суетиться, наводя красоту после утренней уборки:

– Давай начнем со спальни.

До того, как у меня появились брат и сестра, единственная спальня в квартире была в полном моем распоряжении. Два окна выходили на дворик позади соседнего здания. Неподалеку стояла бетонная стенка, из-за которой частенько высовывались соседские дети и заглядывали в мою комнату. Там постоянно казалось, что за тобой кто-то наблюдает. Днем кто-то играл в мяч и раздавались крики женщин, окликавших прямо из окон своих детей, веселившихся во дворе. На закате охранник подпирал задний вход в здание, и махал всем на прощание рукой, и кричал:

– Ну что, вперед!

Затем наступала тишина, нарушаемая только воем сирен и шурх-шурх голубей, расхаживавших около пожарной лестницы.

Папуля Джо достал из сумки квадратный кусочек ткани и протер линзы камеры.

– Ну что, готова? Ты будешь режиссером!

Видео начинается с кадра, на котором видно мою спину. Я возилась со своей фигуркой пони Яркой Радуги[9] и куклой, сделанной каким-то из коренных американских народов, которую мне подарила мама. Она считала, что в прошлой жизни была коренной американкой.

– Мне в задницу попала стрела, так я и умерла, – как-то сказала мне она.

Рассказы о смерти в нашей семье были делом привычным. Моя прабабушка, например, говорила, что ее брата Джозефа, в честь которого она хотела, чтобы назвали Папулю Джо, зашибла насмерть копытом лошадь, когда он служил казаком в России.

– И что, много ли там было еврейских казаков? – смеялся всякий раз Папуля Джо, пересказывая эту байку.

Он в нее, конечно, не верил.

– Кхм… Меган, ты не могла бы повернуться лицом к камере? Не хочешь рассказать что-нибудь про свои безделушки? – задает вопрос Папуля Джо.

Я же продолжаю трогать каждую игрушку по очереди, проверяя, стоят ли они все лицом. Моя кошка Дженни вьется у ног.

– Меган, зрители хотят тебя увидеть. Расскажи, чем ты гордишься?

Я беру на руки Дженни и разворачиваюсь к нему лицом. Услышав, как где-то сзади моет посуду мама, Папуля Джо разворачивает камеру, но не успевает он навести на нее объектив, как та отворачивается к стене. Она терпеть не могла, когда ее фотографировали, и уже привыкла быстро убегать, как только дома оказывался Джо со своей камерой, которую, казалось, вообще никогда не выпускает из рук и только и делает, что снимает.

Из-за маминой стеснительности перед камерой я молча перехватываю инициативу и продолжаю тур по квартире. Папуля Джо следует за мной в столовую, где стоит небольшой столик, за которым я рисую. Я показываю ему свои картинки, задаваясь вопросом – может быть, в них есть что-то особенное? Может быть, часть его таланта передалась и мне?

На столе между подставкой для салфеток и стеной лежит стопка чертежей. Мой отец, инженер-сметчик, любил работать за этим столом ранним утром, пока все остальные еще спали. Он составлял сметы по ремонту элитного жилья в Нью-Йорке и вставал в 5:30 утра, чтобы успеть все закончить до начала рабочего дня. Каждое утро, когда я выходила из спальни, я видела его склонившуюся над чертежами и таблицами голову с шапкой еще даже не начавших седеть волос. Когда он вставал, чтобы налить себе еще кофе, я разглядывала очертания комнат, тайно мечтая, чтобы эта квартира на чертеже со всеми своими спальнями и ванными комнатами предназначалась для нашей семьи.

Но вернемся к видеозаписи. Папуля Джо крупным планом показывает мамино голубое летнее платье, которое сушится на вешалке, закрепленной на кухонной двери.

– Вот дерьмо, про платье-то я и забыла, – говорит мама, и быстро убирает его.

Он снова направляет камеру на нее, и мама спешно ретируется из кадра.

– А это, между прочим, была Дженнифер Грей[10] собственной персоной, – сообщает он будущим зрителям.

В те годы мама была ее точной копией, это потом уже Дженнифер сделала операцию по коррекции формы носа, и их сходство стало не столь очевидным.

Папуля Джо разворачивает камеру к металлической оградке, которая отделяет зону столовой от гостиной.

– Ну и вот, наконец, гостиная, – тут камера перемещается со стены с висящими на ней велосипедами к другой, около которой стоит родительская кровать.

– Если, конечно, это помещение можно так назвать, – бормоча, заканчивает он.

– А вот это, мне кажется, уже лишнее! – заявляет откуда-то из-за его спины мама обиженно-смешливым тоном.

Она выходит из кадра и направляется к подвалу с целой тележкой грязного белья и кошельком для четвертаков[11].

И вот мы остались вдвоем.

– Позвольте представить вам… Меган, гимнастку! Сейчас она продемонстрирует вам свои удивительные умения и поразительную гибкость!

В кадре я стою посреди гостиной, прижав руки к бокам, словно олимпийская чемпионка, готовящаяся взять очередную золотую медаль.

– Итак, Меган, какой же трюк ты покажешь нам первым?

– Я сделаю сальто! – гордо заявляю я.

Я явно начинаю привыкать к камере.

– Звучит чудесно. Я сейчас направлю камеру на мат и сниму, как ты это делаешь, хорошо?

Я киваю и отхожу к дальнему концу комнаты. Там, напротив окон, стоит небольшой диванчик, какие-то картины и нечто, похожее на музыкальный проигрыватель, установленный на покрытый скатертью кондиционер. Я встаю наизготовку, разбегаюсь и несусь к родительской кровати, которая представляет из себя матрас, лежащий прямо на полу, покрытый любимым маминым стеганым одеялом. Дальше я пытаюсь сделать сальто, приземляюсь на спину, а видео заканчивается моей улыбкой, обращенной к камере и Папуле Джо.

* * *

Позже моя мама проводила его на улицу, чтобы поймать такси, а я смотрела им вслед, прислушиваясь к шлепанью их обуви по старому мраморному полу. В нашем доме не было консьержа, ковров и мебели, в отличие от других шикарных жилых зданий в нашем районе, так что даже от малейшего шума в холле раздавалось гулкое эхо. Зимой же его от пола до потолка наполняло громкое щелканье шпаривших вовсю батарей отопления. Мне почему-то всегда особенно нравились эти батареи, было что-то успокаивающее в том, с каким упорным усердием они трудились, чтобы дать людям тепло.

Мама и Папуля Джо прошли мимо ряда серебристых почтовых ящиков и скрипучего лифта с его серебряными кнопками, которые приходилось нажимать не меньше трех раз, чтобы они сработали. Деревянные стены лифта были исцарапаны ключами, а на правой стенке чьей-то злой, неровной рукой было выцарапано «геи».

– Пока! – крикнула я, и мой слабенький голос отразился от бледно-желтых стен.

Я слышала, как постепенно стихает голос Папули Джо, похожий на голос лягушонка Кермита[12], и они с мамой скрываются за тяжелыми входными дверями здания. Резко наступает тишина, и квартира снова становится маленькой и темной.

3
Мидтаун
1989

Автобус М11, трясясь и виляя по Коламбус-авеню, вез нас с мамой в настоящее путешествие в центр города, в гости к Папуле Джо. Было очень жарко и тесно. Мне больше нравилось ездить на поезде, потому что это было намного быстрее, но маме под землей и в туннелях становилось не по себе. Удача в тот день была на нашей стороне, и нам удалось сесть на соседние кресла, так что уже всего через десять минут с момента начала нашего получасового пути мы уставились с отсутствующим видом в толпу стоящих пассажиров. Где-то за пуговицами джинсов, бляшками ремней, плиссированными юбками и автобусными окнами медленно плыл город со своими вечно повторяющимися фонарями и фонарными столбами. Мои ноги были такими коротенькими, что я не доставала ими до пола, и стучала пятками по основанию пластикового сидения.

– Хочешь жвачку? – спросила мама, нарушая наш совместный транс.

Она уже рьяно жевала одну пастилку.

– Ага.

Я повернулась к ней, и мой взгляд упал на странную картину: рыжевато-коричневые шорты, рыжевато-коричневая футболка, а между ними такой же рыжевато-коричневый пенис. Это пенис? Ну да, должно быть. Я покраснела, сердце билось так сильно, что пульс ощущался даже в руках. Мужчина с равнодушным видом стоял, держась одной рукой за металлический поручень, а другая безжизненно висела, точно так же, как и его член. Для него это был самый обычный, заурядный день. А что такого? Просто они со своим пенисом едут на автобусе, ничего странного.

Мне было всего восемь лет, и я была ужасно смущена, но не сказала ни слова. Всю оставшуюся поездку я провела, уставившись на собственные коленки, молясь, чтобы мама ничего не заметила.

Мы вышли на остановке около 57-й улицы и 9-й авеню и пешком прошли квартал до дома, где жил Папуля Джо. Фасад представлял собой ряды стекол, перемежавшиеся тонкими линиями кирпичной кладки между этажами, он был похож на раскадровку одного из дедушкиных комиксов.

Со всей своей неуемной детской энергией, а также пытаясь поскорее забыть то, что пришлось увидеть в автобусе, я со всей дури рванула по кирпичной лестнице и принялась карабкаться через круглые бетонные скамейки, которые стояли перед входом в здание. Зацепившись рукой за уличный фонарь, я развернулась всем телом и побежала обратно к скамейке, чтобы заново пройти эту выдуманную мной на месте полосу препятствий.

– Ну, пойдем уже, – нетерпеливо крикнула мне мама, стоявшая в дверях.

Консьерж Ральф спиной придерживал дверь, и из-под его фуражки видны были улыбавшиеся глаза. Я еще раз крутанулась вокруг столба, наслаждаясь ощущением преодоления силы гравитации.

– Добрый день, мисс Меган! – потрепал меня по голове Ральф. – Вы бы не могли передать пару писем своему дедушке?

Было чуть за 11 утра, когда моя мама отперла квартиру Папули Джо своим ключом. Он все еще спал. Тишину нарушало только его мирное похрапывание. Полуденное солнце подсвечивало пылинки, парящие в воздухе над банками с кистями, ручками и бумагой сотни сортов и видов, лежащими на столе для рисования.

– Разбуди его, время уже позднее, – сказала мама.

Я открыла дверь совсем немножко, чтобы подглядеть, как он спит. Он укутался в видавшее виды пуховое одеяло, а снизу торчали поджатые ноги, словно он боялся, что они упадут с кровати. Много лет спустя, когда я была уже взрослой женщиной и жила в Бостоне, я заметила, что так же поджимаю ноги, а мои бледные икры почти точная копия его.

– Папуля Джо, мы пришли, – шепнула я, не заходя внутрь.

– Привет, малышка. Который сейчас час? Ох, мне и правда нужно выпить кофе.

Он вылез из кровати, притворно кряхтя и причитая, и направился в ванную, где по-утреннему громко помочился, украсив радостное журчание легким пуканьем. Слышно было, как он включил воду, чтобы умыться, а потом, видимо, глянув в зеркало, словно стареющая женщина, воскликнул: «Ну я и страшилище!». С трагическим видом он проковылял на кухню, где, наконец, окончательно проснулся. Официальным сигналом начала его дня служило побулькивание древней кофеварки, которая каждое утро с огромным трудом возвращалась к жизни.

В первый раз, когда я побывала у него в квартире, мне было всего три дня. Больница Рузвельта, в которой я родилась, находилась всего в паре кварталов от его дома. Одна из первых моих фотографий была сделана на его кухне. На ней мой папа держит мое крошечное тельце на руках, словно батон хлеба. Я была первой внучкой в семье, и это именно я, лет в пять, придумала ему прозвище Папуля Джо, и так оно и прилипло к нему на всю жизнь.

На его маленьком кухонном столе, приставленном к стене, валялись контейнеры с миндалем, конфеты без сахара и старые выпуски New York Post. Большую часть гостиной занимал стол для рисования, заваленный заметками, зарисовками, старыми ручками и карандашами. По этому месту можно было понять, каким особенным он был человеком для всего мира. Именно в этом месте он стал Джо Саймоном, легендой комиксов.

На стене над электрической печатной машинкой висело несколько картин и рисунков, в том числе его собственный портрет, сделанный Стэном Кэйем, комиксистом, известным прежде всего по работе над историями о Супермене начиная с 1945[13] года.

– В те времена я еще был молодым красавчиком, – сказал как-то Папуля Джо. – А Стэн уже умер. Возможно, даже в тот самый момент, когда рисовал вот эту вот уродливую рожу.

Он засмеялся и тут же резко замолк.

– Вообще-то это не смешно. Мир твоему праху, Стэн.

Пока мама перемывала гору посуды в раковине, он сидел за столом для рисования, а я подглядывала из-за его спины. Он доставал сделанный еще вчера рисунок. Его дыхание, перемешанное с запахом кофе, словно образовывало над ним облако. На картинке был набросок Капитана Америка, на котором супергерой в прыжке пересекал целую страницу. Я могла смотреть за тем, как Папуля Джо колдует над листом бумаги целую вечность, переминаясь с ноги на ногу, в то время как мама гремела посудой, пытаясь хоть как-то привести кухню в нормальный вид после его полуночных поварских экзерсисов.

Папуля Джо особенно гордился тем, как умеет работать с перспективой.

– Видишь, эта нога короче другой, – говорил он, сжимая ручку между указательным и средним пальцем, а локтем опираясь о стол.

Я кивнула. Конечно же, этот урок он давал мне далеко не в первый раз, но я, тем не менее, ничего не сказала. Я позволила ему быть учителем и внимательно следила за тем, как его рука летает над бумагой.

– Это для того, чтобы выглядело так, словно она расположена дальше от нас, – его длинные пальцы держали карандаш так естественно, словно они были частью единого целого.

– Теперь нужно добавить цвет.

– Отец, эта квартира – самая настоящая помойка, – простонала с кухни мама.

Папуля Джо глянул на меня, и его глаза весело блеснули. Он повернулся на кресле, протянул руку к стопке бумаг и достал из-за нее два огромных белых гриба.

– Лори! Лори, ну-ка глянь, тут кое-что выросло! – крикнул он матери.

– Это что еще за херня? – крикнула она со стороны плиты, даже не оглянувшись, потому что ее внимание было поглощено содержимым его любимой скороварки.

– Лори? Оставь как есть, – взмолился он и отложил в сторону грибы.

– Что это?

– Говяжий язык.

Моя мама глянула на меня и изобразила рвотный позыв, а Папуля Джо снова сконцентрировался на наброске.

– Я выбрасываю эту хрень, – заявила она.

– Лори, только попробуй! Если тронешь, я тебя саму засуну в скороварку.

Он встал из-за стола, чтобы спасти свой бесценный говяжий язык, и захватил с собой грибы. Я же села на его стул и достала чистый лист бумаги, на котором принялась рисовать копии его автографов – с продолговатой «О» и тремя острыми линиями «E» в слове Joe.

* * *

Когда Папуля Джо впервые приехал в Нью-Йорк, он был фрилансером – брал заказы на ретушь рекламных фотографий в офисе Paramount Pictures, располагавшемся на Таймс-сквер. Довольно быстро ему надоела эта однообразная работа, и он принялся искать что-то более творческое. Вскоре такой удачный вариант действительно нашелся, и он стал работать на Macfadden Publications, одно из крупнейших журнальных издательств в стране.

Начальник Папули Джо, Харлан Крэндалл, быстро понял, насколько он талантлив. Дедушка там делал небольшие рисунки для украшения страниц – обычно это были мелкие бытовые предметы и пистолеты. Работа была непыльная, и его быстро повысили до должности иллюстратора журналов документально-криминального жанра типа True Detective. После того, как Папуля Джо проработал на Macfadden всего год, Крэндалл предложил ему переговорить с его приятелем, Ллойдом Жаке, главой Funnies, Inc. Эта компания в 30-е и 40-е занималась созданием контента для комиксов – разработкой персонажей, сценариев, рисунков и леттеринга, а затем перепродавала его издателям.

Жаке дал Папуле Джо его первое задание, связанное с комиксами: он должен был нарисовать комикс на семь страниц в жанре вестерн, и вскоре Папуля Джо уже выпустил свой первый полноценный комикс – The Fiery Mask («Огненная Маска»). В нем рассказывалось о человеке по имени Джек Касл, который неожиданно получил суперспособность: благодаря неким таинственным зеленым световым лучам его глаза теперь могли выпускать столпы огня, как настоящие огнеметы. Папуля Джо обожал мир фантазии и творчества, и с каждым днем все больше понимал, что для него эта работа просто идеальна. Он нашел свое призвание.

В 1939 году, уже после того, как Папуля Джо перешел из Funnies в Fox Publications, его близкий приятель Альфред Харви (который однажды создаст Harvey Comics) представил его Джейкобу Курцбергу, который станет известным под именем Джек Кирби. В то время все трое работали в Fox Publications, но Папуля Джо еще не был знаком с Джеком, и лишь издалека осмеливался поглядывать на то, как Джек работает над Синим Жуком. Великая депрессия была в самом разгаре, так что Папуля Джо постоянно брал подработки. Однажды Ал сказал дедушке, что Джек тоже хотел бы взять работенку на стороне.

– Ну, пусть приходит сюда, – ответил Папуля Джо Алу, сжимая во рту сигару.

Когда Джек подошел к рабочему столу Папули Джо, то извинился за то, что он такой пухляк, и заявил, что он самая настоящая жертва коварных венгерок, а если конкретнее, то булочек-венгерок. Папуля Джо сразу понял, что они подружатся.

Они стали вместе работать по ночам над сторонними проектами. Если работы не было, они нарабатывали свежий материал – новых персонажей и истории для них, а затем откладывали их на полку, чтобы позднее перепродать. Иногда они работали всю ночь напролет, все делая сами, начиная с лайнинга и подчистки работ и заканчивая леттерингом. Оба обожали свою работу, и их страсть давала им силы двигаться все дальше и дальше, от одного проекта к другому.

Папуле Джо было 24, а Джеку 22. В тот период Бэтмен находился на пике популярности, в основном, конечно, благодаря запоминающимся злодеям. Они решили, что, вероятно, где-то тут и лежит секрет успеха, и, вместо того чтобы размышлять над главным положительным героем, Папуля Джо начал с работы над злодеем. Газеты пестрели тревожными новостями из Европы, так что Папуля Джо подумал: «А почему бы не взять злодеем настоящего человека?».

«Адольф Гитлер был бы идеальным врагом нашего следующего персонажа, ведь у него была эта его стрижечка, дурацкие усы и чудесная гусиная походка», – писал он в своих мемуарах.

Кто же будет противостоять Гитлеру? Это должен быть кто-то суперпатриотичный, этакий всеамериканский герой и любимец, с головы до ног одетый в бело-сине-красные цвета. И вот, одним из персонажей, которых они создали и отложили на полку, и стал Стив Роджерс, Капитан Америка, храбрый молодой человек, получивший свои суперсилы благодаря инъекции экспериментального препарата. Скорее всего, Роджерс был создан в том числе и на основе персонажа, придуманного Папулей Джо, Синего Грома, который излечился после удара молнией благодаря радиации, и так обрел способность запускать разряды молнии.

Воображение Папули Джо работало в любое время дня и ночи. Он придумал подлого Красного Черепа, когда сидел в нью-йоркском ресторане Childs и с аппетитом ел порцию мороженого с горячим шоколадным соусом. Он завороженно наблюдал за тем, как оно тает, и начал делать наброски прямо на бумажной одноразовой скатерти, и в процессе подтеки шоколада превратились в руки и ноги, а затем и в фигурку человека. Он подумал: «Пожалуй, назову его Горячий Шоколад».

– Чтобы работать в этом бизнесе, просто необходимо быть дураком, – позднее шутил он.

Идею с шоколадом он оставил и перешел к вишенке, красовавшейся на вершине блюда, и ее форма и яркий цвет навели его на идею о создании Красного Черепа. Он не думал, что этот злодей продержится больше, чем один номер, но про себя добавил: «Кто его знает, что может понравиться людям!».

После того, как Папуле Джо в конце 1939 года позвонил Мартин Гудман из Timely Comics и предложил ему работу, он покинул Fox Publicatons и удостоверился, чтобы Джека Кирби тоже взяли вместе с ним. Первым делом он показал Гудману скетч Капитана Америка. Как только Мартин увидел патриотичный наряд и узнал, что главная цель героя – уничтожение нацистов, он понял, что идея стоящая. Не дай бог опоздать и выпустить комикс до того, как будет уничтожен главный его злодей, Гитлер! Подготовка к выпуску первого номера прошла в скоростном темпе, а Папуля Джо возглавил рабочую группу, поскольку именно он нашел необходимую для реализации их с Джеком идеи помощь.

Первый выпуск журнала Captain America Comics, на обложке которого главный герой заряжал Гитлеру прямо в челюсть, был создан почти за год да того, как США вступили во Вторую мировую войну. То, что Гитлера поместили на обложку, а до кучи еще и били прямо в лицо (что довольно унизительно), являлось очень дерзким ходом, поскольку сам Гитлер тогда был жив и здоров. Люди поддерживали идеи Гитлера далеко не только в Европе, в США он тоже пользовался большой популярностью. Конечно же, все в офисе Timely почувствовали себя несколько нервозно, когда им начали поступать звонки с угрозами, а около здания стали шнырять всякие подозрительные субчики.

В своей книге «Создатели комиксов» (The Comic Book Makers) Папуля Джо рассказывает историю о том, как ему позвонил сам мэр Нью-Йорка, Фьорелло Ла Гуардиа. Ла Гуардиа лично обещал ему защиту и отправил наряд полиции дежурить в здании их офиса.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Крэк-кокаин – популярный в 80-90-е курительный наркотик на основе кокаина, для употребления которого используется специальная стеклянная трубка. (Прим. пер.)

Вернуться

2

Рутбир – газированный напиток, который производится из коры дерева вида сассафрас. (Прим. пер.)

Вернуться

3

Пуговичница – мастерица, изготавливающая пуговицы. (Прим. пер.)

Вернуться

4

Здесь Меган допускает ошибку. На самом деле серии комиксов под названием Newsboy Legion никогда не существовало, команда Легион мальчишек-газетчиков появлялась в комиксах о других героях. Первое же ее появление состоялось в журнале Star Spangled Comics #7 за 1942 год. (Прим. ред.)

Вернуться

5

Стоит отметить, что в ранних журналах DC Comics действие часто происходило в Нью-Йорке (там разворачивались первые истории как о Супермене, так и о Бэтмене). Позже, при проработке концепции единой вселенной, Легион мальчишек-газетчиков поместили в вымышленный Метрополис. Таким образом, они жили в одном городе с Суперменом. (Прим. ред.)

Вернуться

6

Народное прозвище Нью-Йорка.

Вернуться

7

Сити – жаргонное название всего острова Манхэттен. (Прим. ред.)

Вернуться

8

Верхний Вест-Сайд Манхэттена – престижный район Нью-Йорка с элитной застройкой, где проживает множество знаменитостей. (Прим. пер.)

Вернуться

9

Яркая Радуга (Rainbow Brite) – мультсериал компании Hallmark 1984 года. (Прим. ред.)

Вернуться

10

Дженнифер Грей – американская актриса, популярная в середине 1980-х, самая знаменитая роль – Фрэнсис из «Грязных танцев». (Прим. пер.)

Вернуться

11

Имеется в виду, что она отправляется в общественную прачечную с платными стиральными машинами, которые в американских многоквартирных домах обычно оборудованы в цокольных и подвальных помещениях. (Прим. пер.)

Вернуться

12

Персонаж телевизионной передачи «Маппет-шоу». (Прим. ред.)

Вернуться

13

Снова небольшая ошибка Меган Маргулис. В действительности Стэн Кэй начал работать контуровщиком серии Superman еще в январе 1944 года (выпуск Superman #27). (Прим. ред.)

Вернуться