Эд Кузиев
Своя земля

СУД

За три месяца до Нового года. Городище каменщиков, что в губернии Энска. Дьякова служба.

В клети сидел здоровый парень с крепкими телом и пудовыми кулаками. Соломенные волосы торчали в беспорядке, яркие голубые глаза на широком лице излучали весёлость и бесшабашность, а тонкие губы еле сдерживали улыбку. Он слушал приговор судьи, который зачитывал текст с жёлтой, слегка помятой, бумажки.

– Решение суда! – крикливым и тонким голосом начал худощавый муж с крючковатым носом. – Признать виновным в кабацкой драке с последующим смертоубийством двух человек, сопротивлением при аресте и оскорблениями в адрес службы исполнения Права – Лихолетова Артёма Борисовича. Двадцати трёх годов от роду, вольноотпущенного, ранее судимого за хулиганство и побои. В виду тяжести преступления суд назначает повинность на выбор.

Служба штрафников на южном приграничье в рядах пехотного полка армии его Княжеского величия, сроком на двадцать пять лет без права амнистии / или каторжные работы на государственном золотом прииске пожизненно, – хлопнул обухом деревянного топора судья.

– Ну, и чтобы окончательно усраться, каков третий вариант? – расслаблено произнес осуждённый, прикидывая свою незавидную долю. Сбежать с прииска можно, но без теплой одежды и припасов с берегов Лены так просто не доберёшься. Дезертиров стреляют без суда и следствия, а юг кишит змеями, тварями и доносчиками.

– Поселение на три года на Острове Буйный, без права амнистии, – злорадно выплюнул дьяк.

– Вот, это по мне. Через три года встретимся, дьяк – сизый хряк. И с тобой тоже, задроченный особо уполномоченный, – рассмеялся в лицо чинам Артём.

– За оскорбление службы исполнения Права, Вы наказываетесь…

– Не шипи так, башка болит. А ты мне уже решение вынес, от того второй раз не можешь за одно и то же судить. Съел хрена с солью? Короче, на поселение еду. Как говориться, семь бед – один ответ. Только чтобы сани с бубенцами были и ямщик поразговорчивее. Чего замерли? Жрать осуждённому когда дадите?

Через два часа прибыла крытая карета для перевозки заключённых. Артёма грубо толкнули внутрь, а после приковали к сиденью. На вопрос об удобствах – указали на дыру в полу.

Помимо здоровяка, пассажирами чёрного воронка, как называли дилижанс с каторжанами, были трое угрюмых ребят с воровскими рожами и тщедушный старичок с бегающими глазами.

– Покатилась душа в рай, – громко смеясь, грохотнул Артём. – Теперича город вздохнёт свободно, аж пятерых лиходеев выпроводила управа! Глядишь, губернатор увидит в том добрый знак и главных чинов следом сошлет… Вот, тогда заживёт городище…

– А‑ну, цыц там! Говорить не велено, – отозвался стражник и для острастки ткнул древком копья здоровяка, но не сильно. Больше для того, чтобы, если случайный прохожий и услышал похабные речи арестанта, то видел попытку доброго стража закона прекратить хуление высших чинов власти. А, положив руку на сердце, был солидарен со словами осуждённого. (отрывисто)

Дьяков служка подскочил к ямщику, сунул в руки сопроводительные бумаги и помчался по своим чернильным делам.

Громко цокнув, возничий ударил по крупу лошадки, заставляя тронуться. Колесо тюремного дилижанса закрутилось, наматывая мусор и грязь с мостовой, рисуя новую судьбу для пятерых заключённых.

ПО МОРЮ-ОКЕАНУ

– Грузимся быстрее, сухопутные крысы. Поживее! – кричал крепкий дядька с корабля. Засаленная фуражка с кожаным козырьком была украшена пуговицей с изображением якоря. Волны и ветер вытравили синий цвет глаз и изрезали морщинами крупное лицо с приплюснутым носом. Солнце разлило деготь на кожу рук, выжгло цвет бороды и волос, оставив их серебряными. – Куда тащишь вьюк, сучье племя? В трюм, я тебе говорю. На хрен ты на палубу кидаешь?

– Господин старпом, не сдюжим с этим ящиком! Разрешите разобрать на части и перенести! – гаркнул матрос с берега.

– Тупая башка, видишь, опечатаны все стороны. Значит, нельзя… Травите лебёдку, – проорал в ответ мореман.

– Дык лебёдка не дотянется. Ещё шагов двадцать пердячим паром нужно тащить, – высказал свое мнение моряк.

– Так-то верно, а валки на кой хрен тебе? Катни на них двадцать шагов, бестолочь.

– Ты старый хрен, говорю, не сдюжим, значит, так и есть, – взорвался старший матрос. – Шобы валки подсунуть, нужно приподнять. Плечо приложить некуда. Ещё двоих‑троих нужно.

– Попроси каторжан. Нету людей, сам знаешь, – уже спокойным голосом отозвался старпом, соглашаясь с доводами.

К карете подошёл мореман с неумелой просьбой. Он явно стеснялся просить, больше привык помыкать.

– Это, ребята. Пойдём, толкнем ящик. Нужда есть в ваших руках, а не то до вечера простоим. Когда ещё подмога с города дойдёт…

– Мы осуждённые, значит, находимся под арестом, морячок. Да, и какая нам с того печаль? День прошёл, срок уменьшился, – с умешкой процедил один из братьев.

– С меня бутылка и снедь. Все получше, чем та баланда, коя вам на ужин перепадет, – начал торговаться старший матрос.

– Не интересно спину рвать, морячок. Подумай, может, что ещё предложить? – поднимал ставки второй арестант.

– А ежели батогами угощу? – взъярился мореман.

– Никак не можешь, – ухмыльнулся третий. – Покамест, до места не доставишь, мы с братьями под защитой Прааава находимся. Наказывать можно лишь за преступления, а мы ничегошеньки не сделали после судилища.

– Сколько порций еды? – спросил в лоб Артём.

– Три, – быстро ответил старший матрос.

– До конца плаванья три порции и колодки снимешь. Про бутылку говорил, так я не прочь, – проговорив свои условия, протянул скованные руки Лихолетов.

– Ты один не сдюжишь, – усомнился матрос.

– Не сдюжу я, не оплатишь ты, – отозвался Артём и вновь потряс цепями.

– Эй, стражник, отцепи нам, этого… здоровяка, – попросил конвоира старший матрос.

Сухо щёлкнул замок, цепи упали под злые взгляды трёх братьев.

– Сядь на место, идиот. Цена за помощь слишком мала, – прошипел один из братьев.

– Кому как, а мне впору, – вернул тяжёлый взгляд Артём, развернулся и прыгнул с ножки дилижанса под напряжённые взгляды конвоиров. Растерев кисти, широким шагом подошёл к ящику, обойдя его по кругу, нашёл приямок.

– Дай плечо и упор, – скомандовал Лихолетов. Ему тут же принесли требуемое. Установив чурбак на попа, подал плечо под нижнюю грань. Придавив бревно, с лёгкостью оторвал тяжёлый груз от земли. – Подавай валки!

Три бревна толщиной в полторы ладони легли в образовавшуюся пустоту. Перейдя к другой стороне, принялся поднимать второе ребро. Как только весь ящик лёг на переволоки, упёрся плечом в широкую стенку и толкнул. С натягом, но ящик сдвинулся с места, ускоряясь с каждым шагом. Матросы тут же начали суетиться, двое меняли валки, остальные помогали толкать груз. Не прошло и пятнадцати минут, как зацепленный стропами ящик лебёдкой стали поднимать на корабль. Тихий треск бечевки, щелчки стопора балки. С каждой минутой груз всё дальше отрывался от земли и поднимался вверх.

– Осуждённый Лихолетов, вернись в дилижанс, – прикрикнул конвоир. Но Артём лишь махнул на него рукой, а после и вовсе пошёл по трапу на корабль принимать груз.

– А ну, кому сказал… – начал было стражник, как его оборвал старпом.

– Ты должон чего сделать? Доставить на корабль. Вооот… Осуждённый на корабле? Значит, он теперь под нашей опекой. Доставай по одному остальных, давай письма и отдыхай, служивый.

– Бумагу подпиши, потом распоряжайся. Есть Правило, по нему и живём.

Артём важно вышагивал по кораблю. Раньше доводилось по трапу только с тюками бегать, когда подался в порт. Но скука смертная. Днем тягаешь груз – ночью пропиваешь казну, что скопил сорванной спиной и деревянными от натуги руками. Шлюхи просят много из‑за обилия соскучившихся по женской ласке моряков, а припортовым портерам они не по карману. Толи дело – каменщики. Ушёл в забой, знай себе колоти кувалдой по клиньям, слушай треск камня да вовремя крикни: «Поберегись!»

Вечером принесли обещанную бутыль с мутным вином, три порции еды и тарелку стандартной баланды для осуждённых. Артём отложил в сторону жидкую похлебку и принялся наминать добрую снедь.

– Делиться нужно, – с ехидной улыбочкой произнес один из братьев.

– Вот, тарелка с баландой. Угощайся.

– Ты мне это собачье дерьмо не предлагай. Три порции хорошо делятся на троих, а нас четверо. Нечестно получается, – отозвался второй и стал подниматься со своего места.

– Что не доем, можете взять, я не жадный. А посчёт того, как делить лучше… Делить лучше на одного. Что‑то я не заметил от вас троих прыти возле ящика. Цену набивали, а её никто не дал.

– Можешь не добраться до каторги, болезный. Знаешь, как бывает в пути? – уже и третий брат поднялся, и Лихолетова принялись окружать.

– Мне угрожали в крайний раз пятеро. За то, что я норму больно быстро выполнял и получал сверхурочные. Так вот, двое умерли, а меня осудили из‑за их слабого здоровья. Так что, сели ровно, и не мешайте принимать пищу.

– Да он шутить вздумал, ну‑ка, братцы, проучим деревенщину, – подначивал на драку старший.

Артём нехотя отложил еду и встал. Ростом он был на голову выше каждого из них, но в тесном помещении это было, скорее, обременение.

Ударив ближайшего так, что тот кубарем полетел под ноги своим подельникам, Лихолетов произнес:

– Ежели драка неизбежна, бей первым. Иди сюда, угощу юшкой.

Парочка переглянулась и бросилась в атаку. Портовый город с грузчиками и моряками научил Артёма держать удар и давать сдачу. А ежели в течение года каждый второй вечер этим и заканчивался, то итог противостояния с тремя работниками ножа и топора был вполне предсказуем.

– Отставить драку! – ворвался в полутемное помещение старший матрос с двумя моряками. Из‑за спины выглядывал пятый арестант.

– Дык, нету драки никакой, гражданин матрос. На полу этой троице удобнее, чем в мешках, – хохотнул здоровяк.

– Так, ты – со мной! Остальных – в кандалы. Ведь знал же, что из‑за еды передерутся.

Артём сунул бутылку в штаны, взял две тарелки в руки, оставив одну нетронутую братьям, и пошёл за старшим матросом, широко расставляя ноги из‑за качки.

– Спать будешь у кока, повара, то бишь, по‑вашему. К нему тебя и пристроим. Три порции многовато, две – в самый раз будет, но придётся ему помогать… – давал по ходу движения разъяснения моряк. – Моё имя Роберт. Старший матрос. По всем вопросам или – ко мне или – к старпому. Старый – Палыч. Только Старпалом не вздумай назвать.

– Лады, – коротко ответил Лихолетов, морщась от яркого осеннего солнца.

– Вот, смотрю я на тебя, Артём. Неплохой парень, видный, здоровый. Что же ты на Могутку-то едешь? – тяжело вздохнул Роберт.

– Неее, я на остров Буйный еду, повинность отдать.

– Беда. Ты хоть знаешь, что там творится? – со страхом в глазах воскликнул моряк.

– Каторга там, как и везде. Для свободного человека лишь глушь и смерть – свобода. Завёл себе пса, и – свободен. Умер – опять свободен. А так‑то везде – одни запреты и правила, – протянул последнее слово арестант.

– Старика-то понятно, за что. Душегуб и людоед, а ты почём зря пропасть решил?

– Вон, оно кааак, а я все гадал, чего ему такое приснилось, что решил мир повидать? / Значит, такова моя доля, сам её выбрал. / Расскажешь, как вот это всё работает? – указывая пальцем на канаты и паруса, спросил Артём.

– Э‑ка, братец, здоровяки больше по земле или по палубе бегают. Тебя ежели занесёт нелёгкая наверх, больше вреда может случиться, – матрос задумался, оглядел палубу в поисках решения. – Потому, давай‑ка, узлы поучимся вязать.

ПРИБЫТИЕ

Две недели пролетели в делах и заботах, новых знаний набилось в голову Артёма так много, что он начал переживать, не вытекут ли мозги через нос, как сопли. По утру просыпался и первым делом проверял нос, уши и рот. Довольно улыбаясь, выходил на палубу, чем злил всех, кроме старпома и Роберта. Те давали ему советы и делились слухами относительно острова. Лихолетова их россказни веселили, и он постоянно крутил отгоняющие зло знаки в ответ.

Вскоре высадили трёх братьев на острове Могутовка. Артём погулял по твёрдой земле, напился родниковой воды и обменял сохранённую бутылку вина на простой перочинный нож. На острове вели добычу редких металлов, что светятся в темноте, меж тем жёлтый дым, коим исходила земля, был весьма ядовит и душил кашлем.

Короткая остановка не принесла долгожданного отдыха, лишь раззадорила желание остаться на земле, но старпом скомандовал погрузку, принял двоих отмотавших срок болезненных на вид мужиков на борт, и корабль вновь сорвался в море, разрезая свинцовые осенние волны просмолённым деревом.

– Проклятое место. Очень дурное. Слушай меня сюда, Артём, – старпом был встревожен, глядя на приближающуюся сушу. – То, о чем мы говорили, далеко не шутка. Тут всякое случалось, а от тех, что смогли вырваться из плена, я слышал много небылиц. Из двух‑трех десятков арестантов вывез с острова лишь одного. Знай, если тебе удастся добыть «сердце тьмы», то ты сможешь уехать ближайшим кораблём. Для того, чтобы дать знак, вывеси тряпку на причале. Но ежели вздумаешь шалить или обмануть, пеняй на себя. Дважды в год, весной и осенью, мы проходим мимо Буйного… Советы кончились, береги себя. Ты хоть и шалопай редкий, но мужик неплохой. Удачи тебе на острове!

– Ты не сойдешь? Ноги размять? – спросил Лихолетов. Получив отказ, протянул руку для прощанья. После наблюдал за приготовлениями команды. Ощетинившиеся копьями и рогатинами матросы внимательно смотрели за мутной от прилива водой. У веревочной лестницы его ждал старший матрос с ножом в руке. Скрипнула натяжно бечёвка, принимая тяжёлое тело осуждённого. Только нога коснулась деревянного почерневшего причала, как лестницу с большой спешкой подняли. Лихолетов махнул рукой испуганной команде, а затем широким шагом потопал на берег.

ОСТРОВ

На удивление, Артёма никто не встречал. Будто бы и не осуждённый прибыл отрабатывать повинность, а гость заехал по мелочному делу. Подивившись такому отношению, он последовал по единственной дороге, уходящей с пристани.

Широкая тропа вела сквозь лиственный лес, что был одет в великолепные осенние наряды: жёлтый дуб, красные ясень и клен, бурая, с жёлтыми пятнами, осина. В нос тут же ударил аромат опавших листьев, сырости и грибов.

– Давненько я так не гулял, – громко крикнул Артём, подивившись раскатистому эху, которое разнесло его слова по острову. – В городище все больше – камень и кусты, а тут что не дерево, то великааан. – Широко раскинув руки, здоровяк ловил прохладный ветер и редкие лучи солнца.

– Чего орёшь, оглобля, – раздался голос из кустов… Чуть погодя появился и его хозяин, тщедушный мужичок в простом, но добротном жупане да в лисьей шапке. Куцая спутанная борода была щедро «украшена» мусором и приставшими крошками еды. – Лес, он это… тишину и уважение любит.

– Судя по приспущенным порткам, ты как раз уважение и выказывал! Как говорится, чем богаты! – хохотнул Лихолетов.

Старичок ничуть не смутился, лишь поправил штаны и затянул пояс.

– Но‑но, не смейся над старым человеком. Молодость полна надежд, а старость – сожалений упущенных возможностей. Как зовут тебя, новичок? – пристально рассматривая Лихолетова, начал расспрашивать дед.

– Артёмом нарекли родители. Родом Лихолетовым буду.

– Каков нрав, таков и род. Надолго в гости?

– Ежели не выгонят раньше, то на три года. Подскажи, дедуля, далече до посёлка? – потянув руки за спину, вопрошал здоровяк.

– Топай по дорожке, в аккурат в него упрешься, – затем грозным голосом добавил. – В лесу не шастай! Зверь к зиме готовится. Может и обидеть.

– Благодарствую, дед. Ежели помощь какая нужна, в поселке меня сыщешь. А если не нужна, так приходи, – отозвался осуждённый да пошел мерить широкими шагами землю.

– Три года, говоришь… значит, еще дважды свидимся. Ежели Мороз‑братец да Стужа‑сестра не задуют жар твоей души, – прошептал задумчиво дед.

А спустя мгновение, на том месте, где стоял старик, ветер разгонял осыпавшуюся листву, разукрашивая землю. Еще через пять минут появилась сгорбленная фигура попутчика Артёма, старика, которого чуть не забыли на корабле. Прошёл следом, трясясь от каждого шороха или вскрика птицы.

– Да уж, не велико село. Три дома, два хлева и сарайка под дерьмо. Ни дымка тебе, ни лая псов. Скотиной не пахнет, да топор не стучит. Будто после мора какого. Вот уж, присказка, к слову: тень в тени тени спряталась. – размышлял вслух Лихолетов.

Если другого человека испугала бы такая перспектива – остаться одному на острове, то судя по уверенной походке арестанта, его такие новости лишь обнадёжили. Но чем ближе были покосившиеся дома, тем чаще попадались следы человека. Свежесрубленные брёвна пахли сосновой смолой. Вот добротный косырь для свежевания стволов воткнут в разбитый от частого применения пенёк. Тут же – стружка от стусла, свежий уголёк, не разбитый дождём, отливающий антрацитовыми боками.

– Жаль, – поморщился, будто от кислой сливы, здоровяк. Его мечта – побыть одному – разбилась о знаки судьбы.

Сжав до скрипа крепкие кулаки, осуждённый продолжил путь, разглядывая ближайший дом. Мелкие отличия в постройке наводили на мысль, что остров не так уж и безобиден: медвежья дверь против лесного Хозяина, малые окна, зияющие чёрными провалами. Стекла тут быть и не могло, но пузыри были порваны в лохмотья, а из одного окна и вовсе торчала острога в засохшей крови и с клочками рыжей шерсти.

– Для шатуна слишком рано, Хозяин леса должен жира нагулять перед зимушкой. Плохо, если людоед, тот сюда, как на пасеку, ходить будет, пока сладкую, словно мед, человечью кровушку подчистую не изведёт, – продолжал размышлять вслух.

Звук собственного голоса успокаивал и настраивал на рабочий лад. Резко развернувшись, Артём вернулся за косырём. Следом вытащил острогу из оконного проёма. Понюхав прилипшую шерсть, поморщился от запаха собачатины, позже принялся очищать от крови острую кромку ножом, заодно и поправил огрехи предыдущего владельца.

– Я с возвратом, – сказал в темноту дома да пошагал дальше.

Колодец с длинным журавлём: на короткой верёвке привязано старое выдолбленное из пня ведро с небольшой трещиной. Оглядевшись по сторонам и убедившись в безопасности, Артём схватил за хвост, опуская плечо в колодец. Подняв ведро, вновь принюхался. Вода отдавала тиной, а на вкус была ещё хуже.

– Что же вы, братцы, его заилили-то? Тут работы – одному на пару дней. Знай себе тяни да выливай. Пять сотен вёдер – до обеда, столько же – после. Да и крышку не мешало бы собрать, скоро листвой занесёт под верх. Или народ с ленцой, или другой колодец есть. А может, и родник, – помечтав о своём, перехватил рогатину в правую руку и пошёл обследовать посёлок.

Если большинство домов были хоть и неухоженные, но казались жилыми, то следующий дом-пятистенок был в плачевном состоянии. Дверь покосилась и намертво застряла в проёме, крыша пролегла, а осенний огород зарос до плетня.

– До зимы руки приложу, а весной себе другой срублю, – проговорил арестант и потянул створку приоткрытой двери, упираясь ногой в косяк. Со страшным треском / дерево поддалось.

– М‑дааа, – выдохнул из себя Артём. – Наступил в богатство, что сам себе нашёл. Теперь бы ноги обтереть от запаха. А чего мне унывать? Руки есть, копчик не чешется. И тому рады.

Присев на край пыльной лавки у стола, принялся разглядывать обстановку. Стол добротный, но грубо сделан. Лавка тяжёлое тело выдержала, хоть и жалобно застонала. В углу приютилась кровать – короче, чем нужна была незваному гостю, на целый локоть. Тюфяк с сеном был сильно потрёпан крысами и огорчал наличием здоровых дыр. На стенах развешены простые заржавевшие инструменты: пила о двух рук, вилы, подгоревший чугунок и кривой ухват. Черенки‑заготовки – в рассохшейся бочке. Отдельно в ящике лежали покалеченные тяжёлой жизнью две лопаты и коса. Под кроватью угадывались очертания бадьи, глиняных горшков и прочей хозяйской утвари.

– Не бохааато, – резюмировал Артём. – Чего сидим, кого ждём?

Натаскав воды, принялся косырём оттирать пол, стол и кровать. Трижды прошёлся по простой печи, вытащив весь нагар и копоть. Так, в трудах и заботах крутился, придавая дому жилой вид. Укрепил кровлю, уперев в обрешётку черенки и подбив мауэрлат.

А тёплый осенний день подходил к концу. Наскоро перекусив выданными корабельным поваром припасами, подвесил крупу и вяленное мясо под потолок – для защиты от грызунов. Наточив косу о найденный оселок, и прикрепив самый надёжный черенок, расчистил дорогу до отхожего места. Добрую траву развесил на покосившийся плетень, сорняки же раскидал на дороге. Уже в темноте натаскал воды в бадью и приладил дверь.

Всё негодное в дальнейшее использование нещадно пустил в топку. Вымененным на острове Могутка ножом раскроил левую ладонь, пустив кровушку в печь, обильно раскидал капельки по полу и двери.

– Прими мою кровь, хранитель дома. С тебя – уют, с меня – усердие. Молока и хлеба нет, но с первой дичи сердце и печень – твои, – с поклонами на все четыре стороны произнес здоровяк.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.