Полина Шекалина
Кот и тени. Сборник новелл и сказок

Калейдоскоп

Словно пестрые блики свет солнца, шум волн, весенние зори и тихий осенний дождь – наша бесконечная жизнь, вечным хороводом кружащая зимним снегом. И каждый ее миг хранит в своей прозрачной глубине среди кусочков битого стекла калейдоскоп. Каждому показывает он неповторимые, волшебные узоры, и как бы не старались люди увидеть в калейдоскопе открывшиеся другому дали, он покажет лишь россыпь разноцветных узоров. Однажды историю калейдоскопа узнал придворный шут, человек на самом деле грустный, но улыбавшийся всегда, словно театральная маска, даже если в его голубых глазах блестели слезы. Луч утреннего солнца упал на порог, постучала в ставни вихрем листьев и дождя осень, и шут улыбнулся грустному солнцу и кривому отражению в гранях бокала, и залпом осушил его. Его Величество изволил сегодня уехать на охоту и не пожелал видеть при себе шута, так что погожий денек был пуст и потерян с самого утра. В то время, как народ стекался, согретый осенний солнцем, к балаганам на площади, вливался в шумную толпу и вдыхал жизнь воскресной ярмарки, шут сердито хмурил брови на улыбающемся лице и кидал камешек за камешком в заболоченный пруд на окраине. И маленькие брызги летели над водой искрами пестрой листвы, встревоженные плеском по-осеннему задумчивые и деловитые утки поспешно отплывали в сторону, выражая недовольство, что это не хлебные крошки тугими белыми комочками уходят под воду. Шут кинул еще один камушек, сбив с камышей дождевую росу, и утки с кряканьем поднялись вверх, а потревоживший их покой человек шагнул из полосы света в тень старой липы, исчезнув маленьким воспоминанием из жизни тихого пруда. И он пошел тропинками, а после кривыми улочками к сердцу города, туда, где шумела и била, в такт струйкам в старом фонтане, жизнь. Толпа народа поглотила его, сомкнулась, словно волны морские смыкаются, увлекая в бездну обломок крушения. Однако, радостью своей толпа не заразила шута, и смех ее не отозвался искрою веселья в его печальных глазах, устремленный на безликие плиты мостовой его взгляд не стал ни светлее, ни мягче…

– Отчего грустишь в столь погожий денек, человек, – шут устало вздохнул и прошел дальше, но старик крепко вцепился в его плечо, – Раздели со мной радость ясного дня, то шлет нам привет свой уходящее лето, – плесневелой мутью мелькнуло в серых складках хламиды стекло.

– Доброе вино, – ухмыльнулся старик, – доброе старое вино, видевшее, как и мы, дни куда веселее. Дар согретой солнцем лозы, напиток, готовый поглотить мою скуку и твою печаль.

– Что за дело тебе до моей печали, старик, а мне до скуки твоей.

– Дела никакого, – старик посмотрел в лицо шута, – но разве не для безделья создал Господь этот воскресный денек таким погожим.

И взгляд его темных глаз обжег, заставил сердце замереть и вновь забиться. Пробка с тихим шлепком мягко вышла, и темная ароматная жидкость лизнула край бокала, поглощая отразившиеся в его гранях лучи. Сладковатый терпкий запах наполнил собой мрак переулка, где присели под могучей старой липой старик и шут, тихонько пропело что-то стекло, лишь бокалы соприкоснулись, и звон его показался давно забытой мелодией. С первым же глотком кроваво-красной влаги мысли шута унеслись прочь, покинув тихий городок, помчались вдаль от двора его монарха, туда за лес и тихую речку, где стоит позабытая Богом деревенька на берегу маленького пруда. Наверное, там живет радость, среди золотящихся рядами колосьев полей, под сенью ракиты у пруда. И зовет туда веселый звонкий голос пастушьего рожка. И звук этот на миг послышался ему, как наяву, но то лишь коснулось края опустевшего бокала горлышко мутной бутыли…

– Восхитительное вино, – счел должным сказать шут старику и улыбнулся, все так же, по привычке.

– О да, вино чудесное, оно способно подарить покой, – голос старика стал мягким и протяжным, словно он не просто говорил, а рассказывал старую сказку, которая была отлично известна и ему самому, и слушателю и интереса, по сути, не представляла, – Оно позовет тревоги твои за северным ветром, и они умчатся прочь. Время забот и печали однажды проходит для всех, пройдет и для тебя…

–Ты прав и не прав, старик, – шут снова отпил из бокала, – время тревог и забот действительно проходит в какой-то миг, но миг этот зовется смертью.

– О нет, вовсе нет, разве заканчиваются метания беспокойного духа, полного тревог, едва он разлучается со своей плотью? Отнюдь, он погружается в большую бездну несчастий, чем при жизни. Я же говорил об ином: когда заботы твои и печали перестанут тяготить тебя и давить к земле тяжким бременем, ты улыбнешься навстречу солнцу не потому, что маска эта пристала к твоему лицу, а от того, что увидишь в наступившем утре радость…

– Я вижу мир в ином и очень странном свете, старик, так что едва ли восход солнца вызовет чувство радости в моей душе. Мой мир давно, словно скрылся за разбитым и мутным стеклом, поглощающем в себя краски и чистоту линий, искажающем грацию форм, – шут умолк. Бокал был пуст, прекрасное виденье, разбуженное легким ветерком, исчезло, забылся край за лесом и рекой, лишь горечь слез и тяжкий груз обид отравляли своим ядом душу.

– А ведь ты прав, – все также нараспев произнес старик, – разбито и застлано туманом зеркало твоей души, оттого и краски мира тусклы. Жизнь наша подобна калейдоскопу, потеряешь одно маленькое стеклышко, и рисунок уже не тот. Позволь поведать тебе быль, а может и просто прекрасную сказку. Расскажу я тебе о том, как создан был калейдоскоп человеческих судеб, объединивший в себе прошедшее, настоящее и грядущее всех, кому рассудил Бог прийти на грешную и прекрасную Землю, чтобы вкусить радости и горести недолгой жизни человеческой. И, если ты захочешь слушать, расскажу и о том, что происходит с нашими душами, когда теряются они среди пестрых бликов и манящих зеркал этого иллюзорного мира.

Когда-то давно, когда ярче светило солнце, а по утрам капала на землю прохладою слез ночная роса с распускающихся цветов, был смысл пробуждаться легкому ветру, что гонит прочь нестройные громады облаков… В тихом лесу, у забытой неназванной горы, пробуждались к жизни легенды и сказки Земли. Брызгами солнца уносил их ветер, а мы – мастера и волшебники света и теней, ловили их в тенета слов и заключали в узорах калейдоскопа, сплетая воедино судьбы государств и континентов, отдельных людей и целых народов, на долгие, долгие года вперед объединяя или сея раздоры, отводя время миру и время войне. Нет, то была не побрякушка, подобная полным кусками битого стекла безделицам, купить одну из которых можно в базарный день в балагане на ярмарке. Калейдоскоп, о котором говорю я, один во всем мире, лишь взглянув в него, человек познает истину о себе самом и увидит самое сокровенное, свой истинный путь, свою подлинную судьбу. О, да, я вижу, что вопрос уже готов сорваться с твоих уст! Ты тоже можешь увидеть прекрасный узор калейдоскопа своей судьбы, если прислушаешься к дыханию ветра и шуму дождя. Лишь глядя в незамутненное страстями зеркало своей души, человек на мгновение различает сияние его узоров. Иногда, хватает и мига, а порой не достает и вечности, чтобы понять, какой дорогой должна была вести тебя судьба. Время идет, годы оставляют свой след, уходя, на чистой когда-то поверхности души, и узор калейдоскопа судьбы меняется, не повторяясь, как никогда не повторяет своего узора рябь на воде, потревоженной ласковым ветром в солнечный день. Возможно, ты узнаешь радость и покой не раньше, чем упадет лишенная цвета, прозрачно-седая прядь на твой лоб, ты смиришься и, научившись слушать тихий голос души твоей, постигнешь, что путь вечен, и не измерить его годами земными. Когда серебристым снегом грядущей вечности, оставит печать седая старость, ты поймешь, что так заведено, – старик умолк, закружил в воздухе кленовый лист – символ осени, забвения и покоя. В наступившей тишине шут слышал биение своего сердца, слышал, как дрожали ветви деревьев на ветру, внезапно ставшем холодным.

– Давай я лучше покажу тебе сон: о том, что было и о том, что будет. Покажу тебе мир, где время не властно, где нет ни границ, ни пределов, где царствует ночь, но куда неизбежно ворвется искрою надежды рассвет, – старик коснулся ладонью век своего собеседника, и они, дрогнув, смежились. Мрак поглотил весь мир, все, что шут знал и помнил, исчезло. Звуки смолкли, безмолвие стало реальнее и плотнее, пропитав собою воздух вокруг, став осязаемым, стеной нависало оно над шутом, но вот стена рухнула и…

Зажглась в небесах маленькая звездочка, извещая мир о приходе еще одной тихой и туманной сентябрьской ночи. Где-то залаял пес, кто-то ухнул, пролетая на мягких крыльях над сонным лесом. Ударила в галоп тройка белоснежных коней, унося чью-то душу на Суд Вечный, а там за границами зримого мира в необъятном синем просторе покрытой снегом степи разжег, в который раз, свой костерок седобородый старик. И ни беснующийся ветер, ни стеной сыплющий снег, ни трескучий мороз не могли бы заставить это пламя погаснуть.

Над искрящимся сотнями огней городом не сыпал снег, шел дождик, серый сентябрьский дождик. Гасли один за другим огоньки домов, часы лениво шуршали стрелками на сотнях и тысячах будильников, отмеряя время, и никто не заметил, как по небу пронеслась колесница, запряженная тройкой, как упала звездочка сквозь толщу облаков, принося душу в наш мир, и заплакал где-то младенец. Легкий ветерок всколыхнул штору, прошуршал листочками отрывного календаря, поиграл рваной тюлевой занавеской в квартире дома через улицу, лунный блик скользнул по циферблату, потом по глянцевой странице настенного календаря и замер. Люди давно измеряли время, взвесили, определили и записали, и подчинили его неизменным правилам. Было семнадцатое число месяца сентября в тот миг, когда из-за тучи выплыла луна, и дождь внезапно стих… Ничего удивительного, казалось бы, ну семнадцатое сентября, и что с того? Да ровным счетом ничего, также как ничего особенного нет в дате тридцать первое марта, на которой застыл почему-то очередной блик луны, пробравшийся по черепичной крыше в маленькое чердачное оконце дома на окраине большого и шумного города. Города, застывшего в том времени, когда не проносились с грохотом по улицам трамваи, и не окатывали сотнями брызг сердитых прохожих автомобили. Время и тогда было измеряно и казалось людям некоей преградой, разделившей всю их жизнь, не позволяющей смешаться одному дню с другим.

Сердитая луна вновь спряталась в дождевые облака, зашуршали листки календаря, словно вращая время вспять в одном доме и заставляя его устремить свой бег вперед в другом.

– Зачем? – спросите вы. Да просто так. Потому, что в далекой залитой синевой зимней ночи посреди степи затеплился огонек костра и позвал-поманил к себе, и где-то время замерло, приоткрылась щель на границе меж сном и явью, и в нее прорвался теплый отблеск играющего пламени. И вот, спустя минуту, на разных концах необъятной степи появилось семь или восемь человек. Это были те, кто, увидев блики огня, обернулся на них в своем сне и шагнул вперед, и время раздвинуло границы, впустив людей в мир за пределами нашей вселенной. Там, за гранью всего, что было и будет известно, в краю, где время не властно, где нет ни дня, ни ночи, есть лишь миг, и миг этот – настоящее. Седой старик улыбнулся, он ощутил, как брешь между миром сна и яви снова сузилась, крошечная лазейка, ведущая в подсознание, закрылась и теперь для тех, кто пришел сюда, есть лишь один путь – вперед, к огню в синем холоде и безмолвии. Старик вздохнул и поставил на огонь чайник: почерневший и обгорелый снаружи, такой настоящий, но остававшийся лишь иллюзией в сотканном из снов и фантазий мире. Пока над краем синей равнины не покажется рассветное солнце, все вокруг явь для тех, кто пересек сейчас границы мира.

Пурга от костра понеслась над стылой долиной, над наметенными сугробами, взвилась вверх, до иссиня-черного, покрытого жемчугом звезд неба, а после опала и расползлась поземкой по хрупкому насту под ногами мужчины. Он брел, опустив голову и прикрывая лицо от порывов ветра, проваливаясь ежеминутно по колено в снег, а вокруг была лишь темнота безлунной ночи. Морозный воздух не давал дышать, обжигая легкие, и мужчина остановился, наконец, закашлявшись… – «Куда же я иду?» – мелькнул неясным опасением вопрос, и он окинул унылым взором застывшую в величии вечной ночи долину… – «Откуда я иду?» – обернулся, но позади ни следа на заснеженной пустоши. Разве не он только что совершил, непонятно зачем, головокружительный прыжок с высокого утеса в воды ласкового моря? Что-то изменилось, пока он падал вниз: солнце угасло, подул морозный ветер и вместо искрящихся волн он с головой провалился в сугроб. Путь не разглядеть было в снежной круговерти, тропинку замела поземка, но впереди какой-то огонек поманил, похожий на луч, блеснувший над волнами перед самым прыжком.

Пламя костра играло сотней бликов на снегу за какую-то сотню метров от места, где стоял мужчина сейчас, вот оно спасение, живительное тепло, а еще это означает, что тут есть люди. Он хотел закричать, чтобы его увидели и вышли навстречу, но холод пронизывал до костей, сковывал движения, ослабляя волю. Вместо того, чтобы крикнуть, мужчина лишь как-то нелепо взмахнул замерзшими руками и попытался побежать, но снег стал глубже, он провалился по грудь и почувствовал, как белая масса оседает вниз, затягивая, словно водоворотом. Но вдруг чья-то рука крепко ухватила его за ворот и рванула вверх: – Прямо на ровном месте растянулись! Заснуть решили? Замерзли бы в миг, если б я не подоспел! – обернувшись на говорившего, мужчина увидел молодого человека, в короткой рваной шубе. Густые рыжеватые волосы были покрыты инеем, но на веснушчатых щеках играл румянец.

– Кто вы? Где я?

– Где мы? Вот уж о чем я ни малейшего представления не имею, – весело откликнулся парень. – Я скакал по лесу на горячем молодом коне, когда вдруг увидел сквозь деревья огонек, свернул туда, а потом все закружилось, завыло где-то. Открываю глаза, а уже тут, стою посреди снега и льда, и кругом ни души. Идемте, костер вон уже близко, я на этот огонек и вышел. Уж почти добежал, да вижу, вы лежите снегом присыпанный, прям на голом льду…

– Как на льду? – выдохнул мужчина. Под ним действительно был прозрачный лед какой-то речушки, даже водоросли сквозь него видны, рыхлого глубокого снега как не было, вдаль змеилась легко различимая тропа! А вон и костер, но вовсе не слева у редкого перелеска, а правее у валунов.

– Да как же это…– пробормотал мужчина.

– Идемте, идемте же, пока насмерть не замерзли, холод-то какой! – воскликнул опять рыжий и потянул своего случайного попутчика за рукав. Наверное, стоило бы остановиться и задуматься, на каком таком коне и куда скакал его случайный спаситель, поинтересоваться, куда делся снег, в котором он сам чуть не утонул, но мужчина лишь пожал плечами и зашагал за парнем в рваном полушубке. Ноги скользили и разъезжались, но идти было куда легче, чем по глубокому снегу. Мужчину почему-то совсем не тревожил вопрос, куда делись море и солнце, казалось естественным, что кругом нет ни души, кроме неизвестно откуда появившегося провожатого, да и знает ли парень, куда ведет?

Между тем поземка летела над колючим настом все дальше, ветер набрал силу и, наконец, закружила метель, невысокие деревца где-то на краю равнины застонали под порывами бури, сбросив свои снежные шапки на узенькую тропку, по которой, озираясь, шла торопливыми шагами молодая женщина. Она сильно озябла и куталась в новенькую беличью шубку, из-под пухового платка, покрывавшего голову, выбилось несколько золотистых прядей, и на них блестел теперь иней. Снег сыпал, и пурга грозилась замести едва различимую в слабом свете луны тропинку. Женщине не было страшно, она очень спешила, ей казалось, что чем быстрее будет она идти, тем скорее настанет утро, и придет избавление от этого кошмара. В отличие от двух мужчин, уже добравшихся до костра в центре синей равнины, она смутно ощущала, что все происходящее с ней сейчас – сон. Хотя еще несколько минут назад, раскачиваясь на качелях и любуясь игрой солнечных зайчиков на перилах веранды, она ни на миг не сомневалась, что все происходит наяву, и чудесное платье с шуршащими складками, и маленький домик на берегу реки никуда не денутся, когда летнее солнце начнет клониться к закату. А потом вдруг голова ее закружилась, где-то блеснул огонек, манящий и зовущий, девушка обернулась на него, откликнувшись на тихий зов, и открыла глаза в холодной синей пустыне, обнаружив себя бредушей по тропинке к лесочку из невысоких деревьев. Сейчас, когда перелесок был почти пройден, в ее душу вновь закралось беспокойство, словно сон стал плотней и реальней. Когда под очередным порывом ветра одно деревце упало на тропинку позади, женщина вскрикнула и, подобрав полы длинной шерстяной юбки, кинулась бежать. Лес мгновенно остался позади, и она окунулась в объятья метели, глянув вперед, а не под ноги, увидела где-то далеко впереди и справа огонек, поняла, что это костер и побежала в том направлении, проваливаясь в снег.

– «Душно, как же душно!» – Где-то за лесом поднялся вверх столб красно-оранжевого пламени, задрожала под ногами земля, и уставшая седая женщина остановилась, и, прислушавшись к леденящему душу, сиплому волчьему вою. Вздрогнула, крепче прижала к груди спящую, казалось пятилетнюю девочку, и поспешила прочь, едва различая под ногами иссиня-черные, скользкие и покрытые мхом плиты тракта, проложенного века назад через покрытую лесами долину, чтобы связать два города, возвышавшихся на холмах с юга и востока от Черной Чащи. Что за Чаща такая, женщина точно не знала, но помнила, что в начале всего этого кошмара, когда она покидала Южный город, кто-то сказал ей, что в Черную Чащу идти нельзя. Снова тяжкий гул разнесся по лесу и твердь под ногами застонала. Девочка открыла большие, полные испуга глаза и тихонько заплакала.

– Тише, тише, все будет хорошо, бояться нечего, – прошептала женщина, озираясь.

– Тетя, где мы? – так же шепотом спросила девочка.

– Мы идем к Восточному Городу, – ответила женщина и, испугано вскрикнув, кинулась бежать. Откуда силы взялись неизвестно, она сама поразилась, но деревья замелькали мимо с удивительной быстротой, развилка тракта осталась позади, и теперь женщина бежала по сужающейся тропе, сжимая все крепче и крепче плачущего ребенка. А по пятам гнался ужас… Бесшумно, словно тени, неслись слева и справа от беглецов огромные черные волки, глаза их горели в сгущавшемся сумраке, они больше не выли, вообще ни звука не раздавалось вокруг, в темном лесу было тихо. Вдруг ветки, хлеставшие по лицу, тропа под ногами, волки и луна, а также кровавое зарево над вершинами деревьев исчезли. Женщина замерла на миг, а потом кинулась вниз по узкой лестнице, к выходу из полуразрушенной башни Южного города, откуда и начался ее путь. Девочки с ней больше не было, кто-то отнял малышку, забрал, похитил, унес… «Найти, надо найти, догнать, спасти»– на тысячи ладов кричали голоса в сознании, и женщина бежала. Спустившись по лестнице, она кинулась в темный коридор слева от тяжелой дубовой двери – выхода из башни, затем свернула в кромешной тьме направо один раз, налево два, потом еще раз направо и остановилась, осознав, что бежит не туда. Где-то загудело, и по каменному полу коридора прошла дрожь. В темноте, далеко впереди заплакал ребенок: это плакала девочка, ее девочка! Но где, куда бежать, как найти ее? Снова стало душно, мысли спутались, резко пришло осознание, что все происходящее сон, но выхода из сна не было, а девочку надо спасти… Женщина в отчаянии повернула обратно, чтобы выбраться из темного коридора, выйти снова к лестнице, и, обернувшись, увидела яркий и ровный свет. Повеяло свежим ветром, стало холодно, и в лицо порывом бури швырнуло снег, голова закружилась, замелькали звезды, а когда все прошло, перед взором плачущей женщины открылась бескрайняя равнина, безмолвная и величественная в сияньи звезд. Лунная дорожка серебрилась на снегу, словно указывая путь.

– Тетя, смотри, звездочка упала! – звонкий голосок девочки вывел женщину из состояния забытья. Она молча опустилась на колени в неглубоком снегу и прижала малышку к груди. Спасены! Теперь путь был ясен, он больше не плутал во тьме мрачного леса, а серебрился впереди лунной тропкой, манящей за собой к яркому пламени костра.

Старик молча наполнил кружки горячим чаем, и двое мужчин удобно устроившись на куче лапника приготовились коротать ночь у костра, когда вдруг завеса метели раздвинулась, и из вихря пурги шагнули к костру навстречу друг другу девушка и женщина с спящей девочкой на руках.

– Вот вы и пришли, – нарушил молчание старик, – Не бойтесь, теперь все позади, ночным кошмарам нет места в ярком свете огня.

И звонкая тишина заполнила собою, казалось, всю равнину, едва старик умолк. Костер вспыхнул ярче, теплые блики заиграли на бледных щеках напуганных женщин. И страх, и усталость ушли, лица их засветились покоем, тихая радость затеплилась в глазах. Гудело пламя костра, потрескивали сучья, какое-то полено растрескалось, пустило сок и теперь свистело и пощелкивало. А чуть дальше, за гранью освещенного круга, все также выла пурга. Вздымая к звездам холодные вихри, снег несся поземкой по колючему насту, кружа в водоворотах и опадая белыми лепестками черемух в буйный поток, на безумный бег которого взирал безучастно застывший в печали на берегу поэт. Мысли его были далеко, едва ли он видел чудесное весеннее небо, чистое и светлое после теплого ливня. Где-то в бездонной синей глубине уже начали пробуждаться звезды, но западный край был еще светел и полон теплых красок золотого заката. А над самым горизонтом раскинула в порывах ветра призрачные крылья огромная птица, сотканная из полосы облаков. Плеснула серебром рыба, уходя в глубину, в мрак и холод. Мелкой рябью застыли на воде круги. Туда, туда стремился поэт, забыться в холодных объятьях бурной реки, слиться на короткий миг с прохладной водой, стать единым с тысячами звезд, раствориться в огне заката, а после кануть в небытие. Где-то защелкал, засвистел и разлился звонкой трелью соловей, но поэт его уже не услышал, раздался громкий плеск, поднялся столб брызг, и воды реки сомкнулись. Круги разбежались и, слившись с водоворотами потока, исчезли, а поэта повлекло течение, затягивая все глубже и глубже. Ледяная вода обожгла, пузырьки воздуха взлетели к поверхности, а после вокруг него начал сгущаться мрак, миллионы мыслей кружили в голове, в каком-то безумном хороводе пронеслась перед внутренним взором вся недолгая и такая пустая жизнь, и где-то на границе гаснущего сознания мелькнул короткой вспышкой луч закатного солнца, играющий на воде. Поэт хотел взмахнуть руками, выбраться на поверхность, обратно к оранжевому сиянью заката, забился, закричал, но лишь воздух вырвался с приглушенным хрипом, кругом была вода. Течение тянуло вниз, в холодную изумрудно-зеленую глубь, ко дну. Прочь от ясного мира, от замирающего заката, прочь от жизни. Последний луч проник в толщу воды, а после все провалилось во тьму. И в этой тьме зажегся теплый свет: согрел, утешил и позвал к себе. Вспыхивавшие и тут же гасшие звезды, молнией проносившиеся в подсознании, оказались колючими снежинками, темная толща воды поднялась выше и стала зимним небом, поэт закашлялся и жадно принялся хватать ртом морозный воздух. Он лежал на берегу застывшего подо льдом пруда, покрытые инеем ракиты тянули к нему ветви, сквозь которые светила неестественная блеклая луна. Нестерпимый холод заставил поэта подняться на ноги. Ветер свистел в ветвях деревьев, густой ельник справа был полон ночи и теней, звезды и луну ежесекундно скрывали мчавшиеся к краю равнины облака, горделивые пики ледяных гор за лесом исчезли в порывах налетающей бури. Ни тропы, ни следов, равнина открылась поэту в убранстве нетронутых вечных снегов. Кружила и мела поземка, вновь и вновь поднимаясь к далеким звездам, служа волшебству могущественному и древнему, питаюшему жизнью ветер, снег, и звездное небо призрачного мира, заставляя устремиться мыслью вперед, чуть дальше в пространстве и времени, к поэту, крошечной точкой двигающемуся по величественному и холодному, полному вечного света миру. Порывы рожденного в недрах безмолвных гор ветра ледяным дыханием овевали его, ноги резал колючий и ломкий наст, одет поэт был легко, края одежды покрылись коркой льда, в волосах застыл иней, слезились глаза, и ресницы слипались. А кругом была лишь мертвая, сокрытая снегом пустошь, впереди вырастали непреодолимой преградой горы. – «Идти, идти, не останавливаясь, идти…» – бормотал поэт чуть слышно, с трудом шевеля замерзшими губами. «Идти, идти» – стучала в висках ставшая вдруг такой горячей кровь. Безволие, увлекшее его теченьем быстрого потока, что кружит цветы черемух на волнах, забыто, сам поток, свет заката и шепот ветра превратились в сон. Поднявшись к небесам призрачным облачком, все вытеснил и поглотил мир снега, мир вечной тишины, мир без людей, без звуков и без снов, мир бесконечности. И по застывшей его глади лежал путь поэта к горам, безмолвным и еще более холодным, чем мириады звездных крошек, что освещали зыбкий путь. По-прежнему чужая этим небесам луна притягивала неотступно его взор, своей белизной и чистым, без привычных пятен диском, казалась она ему прекрасной. Словно следуя за ней, он двигался вперед, пока лунный диск не скрылся за острыми пиками гор, к подножию которых привела тропа. Поэт оглянулся, желая окинуть взглядом пройденную только что долину, лежавшую в свете невидимой теперь луны, чистую и величественную в оковах вечной ночи. Следов поэта она не сохранила. А где-то в глубине расселин горных кряжей родился и заполнил собою, казалось, весь мир, тяжелый низкий гул. Горы вздрогнули, вниз полетели шапки льда, и поднялись вихри снега. Поэт отпрянул назад, а горы, выдохнув неровный сгусток тьмы, открыли его взору ущелье, полное теней и мрака, но где-то на другом краю сверкнул и поманил искрой заката далекий и зовущий огонек, и поэт пошел.

Костер вспыхнул ярче, искры метнулись к безмолвным небесам, а после осели солнечными бликами на остриях штыков и драгунских пик, еще миг, и блеск угас, скрывшись за плотной завесой порохового дыма, грянули орудия, где-то застонало, под полководцем взвилась на дыбы лошадь. Все смешалось, стало совсем темно и очень тихо, еще мгновение назад мчавшийся навстречу победе, сейчас воин лежал на сырой от вечернего тумана траве, и звезды иных миров указывали путь его душе. Дождь давно перестал, но холодные капли живительной влагой упали на лицо воина, обожгли, заставили сердце вспыхнуть огнем иной жизни, а после превратились в тихий легкий снег, ласковая луна улыбнулась среди косматых туч, приветствуя героя в новом мире. Угасал закат, играя на стволах остывающих орудий, вот кто-то подался вперед, твердый голос произнес: – Победа!

Сверкнул последний закатный луч, отблеск его застыл в сиянии звезд, и воин вздрогнул, встретившись взглядом с безмолвной луной, взвилась поземка, ветер швырнул в лицо снег, а где-то растаял эхом протяжный звук горна, последний отзвук уходящей битвы, миг прошел, начиналась вечность. Опустилась тишина, зазвеневшая на ледяном ветру. А дальше снег, снег, снег… Мохнатый рыжий пес, отряхиваясь, выскочил из сугроба, улыбнулся луне и поспешил в ночь. Сколь долгим и трудным ни был путь воина в оставленном им мире, здесь, средь вечной равнины холодной ночи лежала утоптанная и ровная тропа среди снегов, и в отдалении, там, где кончался искристый путь, светило ясное пламя костра, согревая и даря надежду. Все еще растерянный, удивляющийся обретенному в один миг покою, твердым шагом ступил воин на убегающую прочь в клубах поземки пустошь, вышел на тропу и, не оглядываясь, никуда не сворачивая, направился к огню. А пес кружил и петлял, гоняясь за ярившейся пургою, вдыхая гнев бури, купаясь в ласковом свете луны, следящей за ним благосклонным и немного печальным взглядом. Он не помнил, кем он был, не знал, откуда пришел, не знал, куда приведет его путь этой ночи, краем глаза следил он за воином, уверенно идущим к костру, заметил и бредущего во мраке поэта, видел и напуганную женщину, видел и старика, сгорбившегося у костра. Да-да, того старика, который разливал вино в бокалы и говорил о судьбах мира, сидя под сенью клена, ронявшего по осени листву. Старика, разжигающего костер во мраке ночи, вне времени, на застывшей в объятиях вечной зимы пустоши. Старика, чей голос дарил покой, дарил забвенье, навевал весь этот удивительный сон, приказывал и повелевал, и звал…. И пес побежал на зов, забыл о веселом хороводе снежинок и о печальной луне, улыбающейся ему вслед странно и робко. Радость переполнила все его существо, когда перемахнув одним огромным прыжком через гаснущий костер, пес поставил лапы на грудь хозяину и лизнул морщинистое лицо старика. Равнина вздохнула ураганом, шквальный ветер разметал тучи над горизонтом, взвил последними искрами отсвет костра, и лица тех, кто достиг заветного огня сквозь мрак ночи, осветило тихое утро. Тьма отступила, увлекая за собой поэта на дно ручья, воды которого наполнятся слезами ракит по утру, а дух воина – на встречу заре, к предвечному свету, что укажет ему путь по небесным равнинам. Меркнущие звезды дорогою Млечного Пути указали путь к пробуждению остальным, а веселый рыжий пес послушно шагнул за хозяином в круговорот метели.

Под поникшим кленом, в мире реальном, живом и несовершенном, упала на плиты двора пустая изумрудно-зеленая бутыль, разбившись на сотни осколков, блеснувших в лучах солнца россыпью дивных узоров. Старик поднялся, вздохнув, подобрал несколько стеклышек с мостовой и спрятал в карман.

– Шут, нам пора! – поманил он, и рыжий пес, глядящий на старика преданными и печальными голубыми глазами, покинул следом опустевший тихий двор, где только что его новый хозяин поймал в тенета своих слов еще одну душу, которую вплетет в узоры калейдоскопа судеб солнечным бликом уходящей осени.

Душа камня

Беспечная морская галька вновь тихо шепталась на сером берегу… Бесконечная осень – пора прощания и печали: неизменно прозрачный воздух, звонкая тишина, луч солнца, коснувшийся щеки, словно прощальный поцелуй уходящего лета. И вдруг этот луч заиграл, загорелся тысячами огней где-то у самой кромки воды. Среди серого однообразия гальки искрился бриллиант в тонкой ажурной оправе, и морские волны тянулись пенными языками к камню, желая унести свою добычу как можно глубже в пучину моря. Кто знает, когда бы еще порадовался человеческий глаз холодной и непорочной чистоте прекрасного кристалла, если бы не деловитая сорока, неизвестно зачем прилетевшая на берег этим утром, увидела блик на камнях, стремительно слетела вниз, подхватила кулон за тонкую золотую цепочку и утащила прочь, бесконечно гордая своей находкой. Тяжело взмахивая крыльями, она полетела от побережья прочь, унося сверкающую добычу, к серым трубам и островерхим кирпично-красным крышам небольшого тихого городка, где жила воровка всю свою жизнь в гнезде, примостившемся в развилке старого тополя в аллее. Так случилось, что камень вернулся в мир, из которого был похищен волнами морскими, но как получилось, что вынесло его море на пустынный каменистый пляж? Как оказался он в пучине? Неужто кто-то по простой неосторожности обронил его за борт, любуясь в хорошую погоду лазурной водою, или бросили кулон в порыве горечи и обиды, возможно напрасной, в пенящиеся морские валы? Что предстанет взору, если вглядется в изменчивую глубину камня сквозь туманную глубину, чей лик явит он нам, о тайнах чьей души поведает. Ведь из всех камней, увидевших когда бы то ни было солнце, лишь бриллианту отведено особое место. Удивительнейшая судьба ждет того, кто получит в дар подобный камень, и только с душой этого благородного кристалла может слиться воедино душа человеческая, покидая этот мир, и остаться навечно искрой, сотни тысяч раз отражающейся в зеркалах холодных граней, заставляя сверкать их опаляющим огнем. История каждого драгоценного камня – история тяжких грехов, поскольку люди не в силах устоять перед притягательным обаянием алмазов, и во все века ради крошечных камушков, похожих на ледяное крошево, совершались самые жестокие деяния. Но считается, что если бриллиант придет к человеку нечестным путем, то обязательно покинет однажды своего владельца, сперва погубив его. А вот если достанется камень кому-то чистым и непорочным, не отразив в своей грани ни одного злодейства, то он будет верой и правдой служить своему хозяину, а после, переходя понаследству, оберегать будет и весь его род, обретя однажды силу бессмертной человеческой души… Итак, пусть рассеется туман, окутывающий тайной историю этого прекрасного камня, и рассказ его предстанет внимательному слушателю давно забытой былью. В тот далекий мартовский день, память о котором давно миновала, кристалл впервые попал к своему первому владельцу, и случилось так, что достался он молодому человеку честным путем, будучи снят с витрины в ювелирной лавке.

– Вот, – ювелир как-то нехотя протянул кулон новому владельцу, – думаю, этот подарок порадует любого!

– Это не совсем подарок, – смушенно ответил юноша, – не надо заворачивать, я его надену, – и, осторожно приподняв камень за золотую цепочку, он посмотрел на продавца, – Вы хотели что-то сказать?

– По правде говоря – и да, и нет. Видите ли, когда этот кулон попал ко мне, а обычно я не беру изделия на продажу, все, что Вы найдете в моем магазине, делается под специальный заказ, мне была рассказана одна крайне странная история, – ювелир перешел на шепот. – Только не подумайте, я не суеверен, и серьезно к рассказам подобного рода не отношусь, но тут случайно особый…

– Надеюсь, человек, принесший Вам его, поведал не о том, как пришлось кого-то убить, чтобы заполучить камешек? – юноша мрачно улыбнулся, такая усмешка не красила его, придавая лицу, пусть и на короткое мгновение, но выражение пугающее и отталкивающее.

– Нет, что Вы!– испуганно воскликнул продавец, – Вовсе нет! Он сказал, что этот камень, доставшийся ему от бабки единственный бриллиант на всем, может быть, белом свете, ради которого никто никогда не был убит. Потому человек, который захочет купить его, должен знать следующее, – седые усы старика как-то по-осбенному встопорщились, и он, оглядевшись, приблизился к молодому человеку почти вплотную. «Люди, – сказал мне тот араб, – меняют судьбы камней, прикасаясь к ним, передавая друг другу, придавая огранку, а иногда даже простол взглянув. Камни хранят память о каждом, кто хоть раз смотрел в их подернутую изменчивой, призрачной дымкой бездонную глубину, или касался поверхности», – продолжил он, положив бриллиант мне на ладонь. Я прямо чувствовал, как руку мою жжет, словно я держал раскаленный уголек. «– Кто-то считает, что мы становимся потом», – продавец с явным смыслом возвел глаза к потолку, «– звездами, кто-то, что обретаемся в раю, или приходим на Землю, чтобы пройти вновь дорогами жизни, а чью-то душу забирают камни!» – и араб оставил мне камень и ушел прочь. Ювелир вгляделся в лицо юноши, казалось, того не слишком впечатлила рассказанна история.

– Всякое происходит, все вещи имеют душу, живое все вокруг, хоть мы того и не замечаем! И добавлю от себя, я много лет уже занимаюсь ювелирным делом, как мой отец и мой дед, и прадед, разные бывают камни, таких как этот я еще не видел. Обычный вроде бы, но словно живой… Говорят, бриллианты приносят счастье только честным людям с храбрым и пылким сердцем. И если Вы, прожив жизнь, останетесь чисты душою, и камень сочтет Вас достойным владельцем, душа Ваша сольется воедино с духом камня , и любому, кто примет это украшение как дар небес, оно придаст благородство и храбрость львиного сердца. Носите бриллиант как можно ближе к телу, и он защитит Вас, если сочтет нужным!

– Я учту, – только и ответил юноша, расплатился и вышел на пронизывающий ветер. Но висевший на цепочке под рубашкой кулон согревал своего владельца, вдохнув в него с первою же каплей этого животворящего тепла искру новой жизни, проходившей раньше стороною, но теперь зовущей и манящей. Запахнувшись в плащ, юноша зашагал вверх по улице, и постепенно затерялся в пестрой многолюдной толпе на базарной площади. Величественное небо вздохнуло первыми порывами бури, закачались деревья в аллее, и над городом закружил снег. Но время бежит неумолимо, спустя мгновенье вы увидите, как зацветут сады, веселые стайки воробьев, шумя, вспорхнут из кустов, настанет лето, а после снова пойдет снег.

– К барьеру, господа! – и молодой человек с темными усиками, едва прикрывающими легким пушком верхнюю губу, принял пистолет из рук встревоженного секунданта.

– Я умоляю Вас! – делая ударение на каждом слове, зашептал тот ему на ухо, – Вас убьют!

– Честь моей сестры – ставка в этой безумной игре, – дрожа от гнева, прошептал в ответ молодой человек, – как могу я искать примиренья! Даже если впереди меня ожидает смерть, хоть я тому не верю! Небо воздаст этому негодяю по заслугам!

– Вопрос лишь в том, когда воздаст? – возразил секундант.

– Вы что, надумали мириться со мною? – лениво и безо всякого выражения произнес высокий и, несомненно красивый, на взгляд любой женщины, человек. Он смотрел на юношу и его секунданта блестящими черными глазами, которые тоже были по-своему очень привлекательны, если бы не веяло от них холодом и равнодушием, и в тот момент взгляд не был бы таким беспощадным и пронизывающим.

– Отнюдь! – резко ответил ему противник, – Хотя, на миг мне показалось, что Вы, быть может, в состоянии раскаяться в содеяном. Что дела, впрочем, не меняет!

– Приятно, что хоть Вы и трус, но пытаетесь казаться мужественным человеком, – все также безразлично произнес мужчина, повернувшись спиной и направляясь на позицию. Прошел недавно легкий дождик, воздух был свеж и прохладен, и он вдыхал его с наслаждением. Нет, дуэль его не занимала. Перед скользнувшим по опушке взором, предстал на миг стройный стан красотки, ожидавшей его ввечеру, ничего общего не было у нее с прелестной сестрою оскорбленного юноши, чья еще по-девичьи свежая прелесть скоро, должно быть, увянет, ведь слезы пагубны для девичьей красы. Вокруг прелестного ротика залягут глубокие складки, а золото волос потускнеет, глубокие ярко-синии глаза поблекнут… Но нет, по своему она была чудо как хороша! А этот несностный юнец теперь строит из себя добродетельного брата, словно не он, выпрыгивая на днях из окна какой-то маркизы, сломал несколько розовых кустов в саду. Лицо мужчины скривилось в усмешке.

– Сходитесь! – Мысли прерваны, но ничего, к раздумьям можно вернуться и позднее. Молодой человек, весь дрожа, едва сделав несколько шагов, спустил курок, пуля пронзительно свистнула, и его изумленный противник упал на траву.

– Убит? – в изумленьи вскричали оба секунданта. О нет! С усмешкой мужчина поднялся с влажной травы, нет, его время придет не скоро, он знал, он чувствовал это, и когда оно придет не шальной пуле, пущенной испуганным мальчишкой, суждено будет прервать его земной путь.

– Я бы дал Вам совет, мой юный друг, – его голос, лишенный выражения, холодный и бесстрастный, резким звоном резал слух онемевшего от смешанного чувства страха и удивления юноши. – Никогда не стреляйте сгоряча, да боюсь, совет мой уже Вам не поможет.

Он взвел курок и медленно поднял пистолет, дуло сверкнуло солнечным бликом, в ушах юноши гулким и четким ритмом застучала кровь. – Жак! Жак! Нет! – слышал он откуда-то издалека. Вспугнутые птицы поднялись над лугом, заржали лошади. А мужчина бросил пистолет на траву, отвернулся, вскочил на коня и умчался прочь, к ожидавшей его скучающей даме, ведь близился вечер, должен быть бал. Жак остался лежать на траве, еще влажной от дождя, он не знал смерть ли это, но все подернулось какой-то сумрачной дымкой, только солнечный зайчик играл на дуле пистолета. Жак еще вернется в нашу историю много времени спустя, его кристалл запомнит. Но никогда не смог бы этот робкий юноша пробудить дремавшую в камне могучую силу, укротить и заставить ее огонь гореть ровно и ясно.

– Как ты прекрасна сегодня! – зарываясь в облако огненных волос, прошептал девушке ее возлюбленный, совсем забывший уже и о сестре Жака, и о страстной красотке, к которой умчался в ту ночь.

– Только сегодня? – надув губки, протянула она.

– Сегодня, всегда, разве для тебя важно время? Ты ведешь ему такой точный счет? – он лениво прикрыл глаза, как эта Люсиль невыносимо глупа, как она надоедлива, вот и завтра опять будут те же вопросы, и также надует она свои пухлые губы.

– Я… – начала что-то страстно шептать ему на ухо рыжеволосая красавица. Но шаги прогремели на лестнице, и вот уже ее возлюбленный на ногах, сверкнули шпаги.

– Ах ты, мерзавец! Да я.., – не помня себя от бешенства, муж Люсиль делал выпад за выпадом, но вот он ошибся один раз, второй и упал на узорный каменный пол, захлебываясь кровью.

– Боюсь, нам придется расстаться! Я не имею общих дел с почтенными вдовушками! – хлопнула дверь, и сквозняк задул догоравшую свечку. Было еще по-летнему тепло, хотя на дворе уже стоял сентябрь, не набрасывая камзол, лишь застегнув забрызганный кровью жилет, темноволосый мужчина заторопился прочь. Ему хотелось спуститься поскорее к морю, покинув этот неприятный темный квартал, где все улочки пропитаны каким-то гнилостным запахом, а камни мостовой скользкие, словно их полили кровью.

Кровью, да, может, и полили, не он ли полил? Который раз уже для его неосторожных противников все заканчивалось именно так, как закончилось сегодня для этого несчастного рогоносца. Кто же виноват, что такому глупому мужу досталась такая красавица-жена, хотя разве одну ее он называл красавицей. А тот бедный лейтенант какого-то там егерского полка, хороший по-своему человек, а так нелепо налетел на шпагу. Все ведь по собственной глупости, держал бы острый язык за зубами, глядишь, дожил бы до следующей кампании, получился повышение. Женился бы, быть может, на какой-нибудь прелестной девчушке, разобрался бы с годами, из-за чего стоит затевать дуэль… Мысли уносились все дальше, вспомнился прошлый год, пролетевший пестрой чередой балов, карнавалов, дуэлей и кутежей в компании случайных друзей. А два года назад? Да все тоже! А что было раньше? Веселье, безудержное веселье! Но нет, лет пять назад пришлось съездить на похороны брата, а заодно убить на дуэли того мерзавца, который соблазнил его жену и убил, опять-таки на дуэли, самого брата. Что стало с женой, вспомнить он уже не смог, а вот племянница, заботиться о которой предстояло ни в чем таком особенном, чтобы на него повесили заботу о ребенке, не провинившемуся дяде Жозефу, пребывала теперь в пансионе. На его счастье, кроме лишних забот и незаконченных дел, брат оставил после себя немалое состояние.

Сияли звезды, редкие облака седыми прядями стлались по ветру, мужчина присел на камни у воды, поднял голову и остался один на один с луною. О чем были думы его, что происходило в его душе? Ночной бриз трепал густые черные пряди с едва заметной сединой, обдавал лицо мелкими брызгами разбивающегося о камни прибоя, и тонкие струйки воды сбегали по щекам к подбородку, смешиваясь со слезами. Промчавшиеся мимо годы встали один за другим в памяти, вспомнилось все… И теперь сидел он тихо, не зная, что сказать в утешение себе, а бриллиант на тонкой золотой цепочке тихо поблескивал.

– К барьеру! – Седеющий мужчина с блестящими черными глазами принял пистолет от секунданта и с неприязнью огляделся вокруг, то ли место он выбрал неудачное, то ли погода мерзкая, но он непривычно дрожал на холодном ветру.

– Не угодно ли вам помириться? – безо всякой надежды спросил секундант. Нет, им не угодно. Ах, как давно это было, но, словно забытый сон, припомнился сейчас Жозефу тот милый испуганный мальчик, оставшийся лежать на влажной траве, вот такой вот траве… Да, как давно… Казалось, все забыто, никогда он больше не сожмет в руке пистолет, не услышит резкое «К барьеру», не придется ни с кем мириться, или говорить, что о примирении не может быть и речи. Но вот этот наглый юнец оскорбил ее, задел грубым словом единственное дорогое на свете существо. Такое не прощается! Невинная доверчивая девушка сейчас осталась дома, заливаясь, должно быть, слезами, а напротив стоит ее обидчик, и все та же наглая улыбка не сходит с его губ. «Сколько раз я смотрел в такие же глаза, – пронеслось в голове короткой мыслью, – но не дыханием ли смерти повеял на меня сейчас холодный февраль?». Жозеф провел рукой по горячему лбу, когда же, если не сейчас найти его той самой пуле, которая так часто пролетала мимо, в тот единственный раз, когда правда на его стороне. Как странно холоден горящий обычно огнем бриллиант, ведь говорят, камни покидают недостойных владельцев, сперва их погубив. Погубив… Луч солнца внезапно сверкнул, пробудилась заря, и что-то привычно свистнуло, а потом подкинуло вверх. Жозефа с головой обдало прибоем и потащило прочь от берега, он постарался вздохнуть поглубже, чтобы нырнуть под воду, надо же, какое море теплое сегодня!

– Убит? – вскрикнул секундант, сколько дуэлей и так растеряться! Даже не закрывался, словно не видел ничего, стоял и смотрел на зарю. А восход, и правда, был прекрасен, на фоне свинцово-серых туч разгоралось ясным ровным пламенем новое утро. А он лежал на траве в какой-то неестественной, отвратительно нелепой позе, секунданты склонились ниже… – Мертв! – прошептал один из них. Волны превратились в корни могучего старого ясеня, они оплетали Жозефа, и словно тянули под землю. В красноватом отсвете пробудившейся зари секундант вглядывался в его лицо, остававшееся неподвижно холодным, но лишенным того умиротворения, которое присуще лицам умерших.

– Жив? – Грудь приподнялась, и с тяжким вздохом душа вернулась в лежавшее на холодной, сырой от росы земле тело, а бриллиант зарделся в лучах утра, словно зажегся вновь пламень согревавшего его духа. Быть может раньше он остался бы холоден и прозрачно чист, но душа человека, с которым связал свою судьбу камень, изменилась за эти годы, многое прошло, но кое-что не ушло безвозвратно. И камень верил и ждал, что темнота рассеется. Еще один тяжкий неровный вздох, потом еще и еще, где-то кружились звезды, полыхал огонь зарниц, но потом все погасло, кануло в тишину.

– Время! Сколько времени прошло! – воскликнул Жозеф вслух.

– Сегодня среда, двадцатое июня, – тихо произнес очень знакомый голос, так часто слышал он этот голос среди кошмаров гнетушего сна, и кошмар уходил, сменяясь покоем и сном. «Так значит очнулся, – пронеслась мысль,– значит открыл глаза?» Но тьма или свет, или это все еще сон? Ночь не отступила, не ушла, мир полон звуков, но нет ни света, ни теней!

– Где я?

– Вы дома, дядя, – тихо произнес ласковый голос, и столько в нем было доброты.

– Хорошо, – говорить вдруг стало очень трудно, мысли начали путаться, наскакивать одна на другую, но среди них отчетливо и настойчиво мелькала одна – над его миром сомкнулась ночь, эта дуэль была последней, а теперь, блуждая слепцом во мраке, он предоставлен будет лишь жуткому хороводу пестрых воспоминаний, а мучительнее всего… Нет, она, конечно, его не бросит, она его любит все той же чистой детской любовью, но как мучительна эта любовь. Кто знает, что будет крыться за ее тихими словами, за этой нежностью в голосе, что отразиться в тот или иной миг в ее лучистых карих глазах?

А время бежит, незаметно проходит, мутною дымкой скрывает от нашего взора камень что-то, а что-то позволяет увидеть, рассказывая сам свою историю. Он полюбил, всем существом своим слился с дуэлянтом и кутилой, однажды нашедшим в себе достаточно сил, чтобы изменить жизнь раз и навсегда, провести свои дни иначе, и однажды снова встать к барьеру, чтобы защитить честь горячо любимой племянницы. Да, душа человека меняется, и меняется постоянно. Туманная дымка вновь рассеялась, и, словно неверное виденье, закружился яркими красками маскарад: звенящий смех, беспечное веселье, прелестная хозяйка бала кружиться в вихре танца, а облокотившись о перила балкона на нее задумчиво смотрит мужчина в красном камзоле и пурпурной широкой маске.

– Эй, маска, обернись! – громко произнес мертвенно-бледный человек в зеленом, позади него стояли два секунданта.

– Что Вам угодно? – тихо спросил мужчина в маске.

– Я пришел свести с тобой счеты! Ты, впрочем, меня, наверное, забыл!

– Дядя, что происходит! – испуганный голос племянницы заставил Жозефа обернуться наугад.

– Все в порядке, этот господин, вероятно, просто обознался, – спокойно ответил он, понимая, что лжет, хотя никак не мог вспомнить, кому принадлежит этот голос, голос из прошлого.

– Нет, любезнейший, я не мог бы спутать Вас ни с кем, встреться мы и спустя столетья! И я говорю Вам, К БАРЬЕРУ!

– Жак? – тихо-тихо, так, что не слышал никто, пробормотал мужчина в красной маске.

– Нет! Остановитесь! Вы не понимаете! – крик замер на устах девушки.

– Оставь нас! – громко и властно, но в тоже время холодно и безразлично прозвучал голос ее дяди, – Пистолеты! Мы будем стреляться здесь!

И этот ледяной тон, голос, произнесший последнюю фразу безо всякого выражения, вернули Жака на двадцать с лишним лет назад, на ту тихую опушку, на мокрую от дождя траву. И этому многое повидавшему на своем веку мужчине стало страшно также, как и тогда, знал бы он… Но в скованных движениях противника ему чудилась осторожная поступь смерти, а Жозеф на слух медленно продвигался между колоннами галереи, сознавая лишь одно – вот он, его шанс искупленя, он же – возможность не ждать старости, не тяготиться этой жизнью во мраке, не томиться бесконечной ночью. А заодно, как можно упустить такое! Оставить в дураках трусливого мальчишку! Зашуршали шаги, совсем близко, ладонь уперлась в колонну… А Жак с ужасом увидел, как прямо перед ним, трусливо спрятавшимся от своей смерти, возник он. Пистолет задрожал в руках, в ушах звенело, казалось, звон наполнил собой воздух, но что это? Почему же не стреляют?

– Давай же, трус, – произнес Жозеф безо всякой насмешки, серьезно и как бы поучительно, – найди в себе хоть раз мужество поднять руку на того, кто всегда был и будет сильнее тебя! Стреляй же, мальчишка! Я дарю тебе этот шанс!

Но руки Жака дрожали все сильнее, ему было стыдно и больно, с каждой секундой становилось все труднее нажать на курок, но тут перед ним встала картина далекого прошлого, его милая сестра, такая юная, такая…

– Убийца, – прошептал он сквозь слезы, – ты убил ее!

– Так стреляй же!

Пробежала искра, грянул выстрел, громко вскрикнула, бросившись вперед, девушка в просторном синем платье. Жозеф почувствовал, как в груди его, там где билось раньше сердце, разливается сладостное жжение, разгорается пожар. Оседая на пол, он сорвал маску, услышал изумленный возглас, и широко улыбнулся. Причина улыбаться у него была: он обманул законы природы, обманул старость и принял смерть, как сам того желал – сраженный на дуэли. А бриллиант в золотой оправе вспыхнул и померк, дух камня стал един с душою дуэлянта, ибо хоть жизнь его и нельзя было назвать образцом добродетели, но его храброе и пылкое сердце заставило камень пробудиться.

В глубинах кристалла снова заклубился туман, и прежде, чем дымка рассеялась, и камень смог продолжить свое повествование, рассеянная сорока выронила его, и он, сверкая, скрылся в водах залива, а птица полетела дальше, к своему гнезду на развилке старого тополя.

Музыкант и поэт

– Музыка, музыка! Ты слышишь в воздухе музыку, Пьер? Ах, она переполняет меня, она повсюду! Какая восхитительная мелодия!

– Я – поэт, я слышу в воздухе только слова, и то когда вдохновение соизволит заглянуть ко мне, что случается не так-то часто.

– А я слышу музыку, это как дивный сон, словно весенний ветер, распахивающий окна! Я даже не в силах выразить это словами, но это здесь, или здесь – он взволновано положил руку на грудь, – Это там где душа! Но ты тоже можешь услышать, я сыграю тебе, слушай!

Музыкант кружась пересек комнату, извлек скрипку из футляра, и звуки полились, то плача, то смеясь, наполняя комнату вечерней прохладой и радостью первой зари, вихрями бури и медленными туманами, то шумел лес, то бурлила река, а поэт сидел откинувшись на спинку кресла и думал о чем-то своем, лицо его было мрачным. Он не разделял радости своего друга, даже не друга, а соседа по квартире, которую они снимали вместе уже второй год на самой обычной серой улочке самого обычного, забытого Богом, провинциального городка во Франции. На улочке, совершенно не предрасполагавшей к откровениям свыше, один вид ее, так казалось поэту, уже свидетельствовал о том, что ни разу светлая муза не залетала сюда. А между тем Анри умудрялся слышать в воздухе музыку, наигрывал и день, и ночь новые мелодии, ходил, витая в облаках своих грез, не замечая ничего вокруг! Поэт вынужден был признать – он сгорал от зависти. Как и сейчас, когда печальный вальс наполнял комнату ароматами сада и шепотом листвы, когда звуки, пленяющие и завораживающие, струились из-под смычка. Каштановые кудри музыканта падали причудливыми прядями ему на лоб, и он, закрыв глаза, вальсировал по комнате со скрипкой, в такт рождавшейся мелодии, а поэта душило горе, и обжигала зависть. Да, этому счастью он завидовал. Тому, что Анри может проникнуть за завесу тайны, отринуть заботы и уйти в мир муз и торжества вдохновения. Музыкант кружился по комнате, заваленной листками из нотных тетрадей, книгами, бесконечными неоплаченными счетами, а скрипка пела и пела на тысячи голосов, увлекая душу в головокружительный полет. Прочь! Прочь! Прочь! Туда, где в морской дали чайки скрываются за горизонтом, а полыхающий закат утопает в белых барашках волн. И такой же закат полыхал вдали над лугами и виноградниками за серым и унылым городом, где жил поэт, лишенный вдохновенья, и жил музыкант, который слышал мелодии вечернего неба. Уже более часа Анри сидел, положив на колени толстую нотную тетрадь в потрепанной обложке, и писал, торопливо макая перо в чернила и рассыпая по бумаге бесчисленные причудливые кляксы. Он тихонько мурлыкал под нос мелодию, ту самую мелодию, заполнявшую собой воздух вокруг, которая звенела и рвалась в мир с кончика его пера, кружившегося в такт по нотным строчкам. А поэт сидел неподвижно на подоконнике, следил за соседом тяжелым взглядом и попыхивал трубкой, плотно зажатой в стиснутых зубах. Он жизнь бы отдал, лишь бы снова быть столь же счастливым, как год назад, когда была она – муза, смысл всей его жизни. Та единственная, которой посвящал он свои стихи. Вдохновенье покинуло Пьера в тот же миг, когда Муза, собрав чемоданы, громко хлопнула дверью, предварив свой уход скандалом. Пьер забыл окурок в чашке с кофе! Да … Муза оказалась фальшивой, она не хотела разделить его радости свободной жизни, когда едят из чего попало, а пепельницей служит тапок соседа. Но творить без музы оказалось невозможно, а отыскать вдохновение в бесплотной вечности… Вот Анри каким-то образом нашел. И теперь каждый вечер он кружится в медленном танце, пробираясь среди хаоса их квартиры к скрипке или флейте. Инструмент оживает в его руках, и сладостный, щемящий душу вальс, каждый раз новый, летит над городом к закатному солнцу, и золотые лучи, угасая на кромке горизонта, играют бликами на каштановых кудрях музыканта. Анри был счастлив. Он никогда не бывал так счастлив, как в эту весну и лето, когда в вихре лепестков, что гоняет по окраинам шаловливый ветер, он слышал тысячи мелодий, наполняющих его сердце тревогой и бесконечным блаженством, заставляющих скорбеть и радоваться, кружится и падать в высокую траву. Как искренне он изумлен тем, что Пьер, его лучший друг, его счастливый гений так тосклив, что он не слышит тех прелестных песен и баллад, которыми полон воздух ночи. Ведь разве не ночь была его подругой и музой. Она дарила ему радость вдохновенья, сплетая в рифму слова и строфы, казалось, только с наступлением ночи он брался за перо. Анри поднял глаза и взглянул на темнеющее небо, а после на задумчивое, насупленное лицо поэта: – Пьер! – позвал он, – Я написал! Хочешь послушать?

– Какая разница! – не выдержал поэт, – Что за дело тебе, хочу я слушать или не желаю! Ты все равно играешь, ты счастлив! Ты живешь! А я, по-твоему, должен упиваться чужим счастьем? Каждую секунду сознавая, как я ничтожен, как исполнен зависти и как ненавижу себя за то, что не могу быть искренним с тобой, и разделить твою радость и твое вдохновение! Я должен ликовать, когда изменчивая творческая Фортуна посылает тебе блаженство и радость, которой я достоин не меньше, а может даже больше! Кто вообще придумал, что гениален тот, кто что-то пишет? Зачем ты мучаешь меня, Анри! За что мне такое наказание? Я … Я .., – и Пьер развел руками , подыскивая нужные слова. Его рассудок затуманился, перед глазами все плыло, ему хотелось лишить Анри прекрасного забвенья, – Я ненавижу каждый миг, когда ты кружишься в своем ужасном вальсе, лишенном хоть малейшего … малейшего … Ты бездарность, ты ничтожество, лишенное малейшей искры таланта! А его постиг, настоящее вдохновение, и творчество! И, словно в наказанье, в тот же миг утратил свой талант! Да! Да! Я не слышу музыку в воздухе , я больше в пламени заката, в сиянии звезд ночью не слышу рифмы слов! Я больше не поэт! Но ты – не музыкант, и никогда не был им, и все твои элегии и вальсы, это – пустые, лишенные жизни мотивы, которые ты утром подслушал на рыночной площади, а вечером неумело повторил! И это, по-твоему, я должен слушать с восторгом? – Пьер, – прошептал музыкант дрожащими губами, – Пьер, зачем ты это говоришь. Ведь это ложь. Скажи, что все твои слова не больше чем издевка, чем выплеснувшееся горе, чем гнев, который душил тебя, я не знаю почему… Тебе же всегда нравилось то, что я писал, ты говорил, что это звуки вечности, что это, – слезы навернулись на глаза Анри, а затем тонкими струйками сбежали по щекам, исчезнув в рыжеватой бородке.

– Зачем я должен говорить тебе это? Ведь я уже сказал однажды ? – серые глаза Пьера потемнели, краска прилила к его лицу, не понимая, что делает, он схватил с дивана скрипку и швырнул об пол. Струны взвизгнули и безжизненно поникли, инструмент умер.

– Нет! – Анри упал на колени, дрожащими руками собирая обломки, – Нет … – он поднялся, прижимая разбитую скрипку к груди.

– Ты разбил не скрипку, Пьер, ты разбил мою душу. Ты убил меня, но не словами, которые ты произнес сейчас, а той ложью, лицемерием и завистью, которыми ты был полон все эти годы! Ты убил меня, отравил меня ядом своей неискренности, Пьер! – музыкант откинул кудри с лица, повернулся и вышел из комнаты.

– О, Боже! – поэт присел на край дивана, – Что я наделал … Как я мог излить свой гнев и свою горечь на голову того, кто даже ни разу меня ничем не упрекнул. Он хотел дружбы, он беспокоился обо мне, волновался, что я не пишу. Отвратительные нелепые упреки, я даже в этом потерял свой поэтический талант, если он, конечно, был. Что же я наделал. Я должен догнать его! Анри! – крича, поэт выбежал на улицу, – Анри!

Но музыканта нигде не было.

– Вы не видели Анри? – обратился поэт к соседке, жившей этажом ниже, спешившей домой .

– Вашего друга, с каштановыми кудрями, который играет на скрипке?

– Да!

– Он пошел к реке, вам лучше поспешить, он, словно, не в себе! – встревожено ответила девушка.

– Я знаю, мы поссорились из-за того, что я больше не пишу! Нет, не так. Я оскорбил его, оскорбил его музыку, разбил его скрипку. Я сказал ужасные вещи, и что хуже того, лживые, – и поэт направился в сторону реки.

– Постойте! Постойте! Я с вами! – девушка поспешно догнала Пьера, – Вдруг я смогу чем-то помочь!

– Мне уже никто не поможет, кроме, разве что, Господа Бога, – резко ответил поэт и пустился бежать вниз по улице. Он надеялся, что вот-вот за следующим поворотом увидит спину Анри, но улица, петляя, вела все дальше, а музыканта не было видно. И вдруг он показался: бледный, дрожащий, в мокрой насквозь одежде, все также прижимавший к груди обломки скрипки.

– Анри! – поэт кинулся к нему, – О, Боже! Где ты был! Что с тобой?

– Оставь меня! У меня не хватило духа умереть в объятиях воды, так дай мне волю умереть в объятьях воздуха, – глухо произнес тот, сторонясь Пьера.

– Прости меня, я знаю, я так обидел тебя! Я был зол, все, что я наговорил, было ложью! что я сказал сегодня вечером, ложью. Я завидовал, я был чудовищно зол! Я умоляю, прости меня! Никто еще на свете не писал музыки прекраснее, чем ты!

– С чего я должен на тебя быть зол? С того, что я радовался, не замечая твоей печали? Я был так упоен собой, конечно, где было заметить! Ах, Пьер! Я поступил так глупо, – выдохнул музыкант и опустился на мостовую. Струйка крови побежала между его пальцами, руки разжались и, вместе с обломками скрипки, на траву упал старинный пистолет. – Господи! Нет! – крик Пьера разорвал сгустившийся мрак ночи, – Анри! Что ты натворил? За окном занималась заря, а убитый горем поэт все сидел у изголовья друга, он даже не заметил, как вошла в приоткрытую дверь та девушка, что хотела бежать с ним к реке, соседка снизу. Она тихо опустилась рядом и спросила:

– Он жив?

– Не знаю, – Пьер вздрогнул, – я принес его сюда, положил, и больше не трогал. Я молился, хотя и не умею, чтобы Бог забрал меня, а не его. Хотел бы я вернуться обратно, во вчерашний вечер, когда началась наша ссора.

– Пьер, – прошептал музыкант, – Пьер, где моя флейта?

– Анри, ты очнулся! Молчи, надо, наверное, послать за врачом, – поэт растерянно обернулся к соседке, – Вы не могли бы?

– Дай мне флейту. Ты слышишь? Я впервые слышу такую прекрасную мелодию. Почему она утром, ведь это утро Пьер?

– Я ее не слышу, но, Боже, никогда я не хотел чего-то больше, чем сейчас услышать ее....

– А я слышу, – произнесла девушка, – Я сыграю.

Она взяла в руки флейту, и звуки закружились по комнате: они лились, смеясь и плача. Девушка начала неспешно вальсировать в такт, рассветные лучи затопили комнату, струясь в восточное окно, а в западном, одна за одной, гасли звезды. Вальс кружился и летел, и вместе с ним кружилась душа Анри, следуя за мелодией, он уходил все дальше и дальше, ввысь. Музыка давно смолкла, но для него она теперь звучала вечно. Девушка положила на грудь музыканта флейту и негромко проговорила:

– Я все время слушала, как он играет. Он был гениален, как жаль, что случайная буря смяла этот дивный цветок, и он не успел распуститься.

– В том была только моя вина, – тихо промолвил Пьер, – И жестокое небо словно смеется надо мной, пока Вы играли, я писал. Быть может, Вы прочтете? – Прочтите лучше сами. Я думаю, он был бы рад за вас.

Одень на скрипку чехол,

Поставь ее в дальний угол,

Забудь навсегда о том,

Что пел при луне на убыль.

Забудь о северных водах,

О далеких холодных ветрах,

Забудь о долгих годах,

Или может, вернее, годах.

Забудь о хладных просторах,

Где снег тихо кружит в ночи,

Забудь омертвевшие горы,

Где в бездну летят ледники.

Забудь завывание ветра,

Он во тьме над твоей головой

Играл облаками неверными,

Что с севера мчатся толпой.

Пой о том, что привычно, понятно!

Что все смогут легко позабыть!

И не надо души напрасно

Своей музыкой чуждой будить.

Хорошо им! Привычно! Оставь их!

В этом жутком , но все-таки сне.

И не пой о чужом, о прекрасном,

О какой-то волшебной зиме.

Не зови их! Пойдут за тобою!

И, открывши однажды глаза,

Вдруг поймут, ужаснувшись душою,

Что без смысла прошли их года!

Ну зачем ты их все-таки будишь?!

И зачем их зовешь за собой?!

Не желают! А ты остаешься,

Чтобы слиться с безликой толпой?

Как привык избегать ты болота,

Сторонись неподвижного сна,

Пусть один, но зато путь свободный,

По нему устремиться душа!

Вдаль, к далеким сияющим звездам,

Куда годы и годы пути,

Но зато, устремившись в дорогу,

Ты заметишь, что легче идти,

Что не давит тебя и не тянет

За душою не нужный обоз!

Что, толпы избежав, не страдал ты

От безудержных горечи слез!

И дыхание вечного ветра

Согревает душу твою,

И поешь для себя и для вечности

Ты звенящую песню свою.

И никто не заставит умолкнуть,

И никто не попросит не петь,

И старинного вальса мелодия

Будет тихо по небу лететь.

И однажды, случайно услышав,

В звуке ветра той песни печаль,

Музыкант, что ютился под крышей,

Вдруг отправился в звездную даль.

За волшебными звуками вечными

Он по лунной дорожке пройдет,

И останется он в бесконечности ,

И звездою на небо взойдет …

Прочитал нараспев поэт и взглянул на девушку. В ее серых глазах отражался свет пробуждавшегося утра.

– Не грустите, Пьер. Он с Вами, он видит Вас и помнит, пока Вы помните его музыку, и пока она будет слышаться на закате в хороводе листвы и шепоте ветра. Просто ее кто-то должен играть.

– Возможно, – вздохнул поэт. На следующий вечер девушка снова взяла флейту, чудесная мелодия разлилась по ночному небу, едва закат погас, и начали пробуждаться звезды, и где-то, среди просторов Вселенной проснулся маленькой звездочкой печальный музыкант с каштановыми кудрями, так любивший музыку закатов.

Кот и тени

Прохладный, но ясный и тихий весенний день раскинулся синевой неба над миром, ленивыми барашками облаков подгоняя время, застывшее солнечным бликом на часах, отметивших с положенным торжеством наступления полудня. Неровную дымку тумана, поднимающего от таящего под жаром лучей снега, разорвали протяжный гул и звон, скрип и покашливание часового механизма на башне, а затем снова повисла над городком звенящая тишь, ничто, казалось, не изменилось. Лишь проснулся, потягиваясь и нежась на солнце, большой серый кот, презрительно щурившийся теперь на прохожих из приоткрытого окна дома, утопающего в кустах жасмина и сирени. На ветвях едва проклюнулись почки, и буйная пора цветения была пока далеко впереди. Кот потянулся еще раз, и еще, выражая всем своим видом полнейшее удовлетворение от чудесной погоды, сладкого сна и крайне приятного пробуждения. Затем, с должной грацией соскользнув с подоконника на землю, величаво распушив хвост и встопорщив усы, кот поспешил прочь по своим невероятно важным в такой погожий денек делам. Вообще-то, кот имеет весьма малое отношения к нашей истории, как в частности, так и в целом. Ибо любопытные события развернулись в сокрытом сенью жасмина доме лишь после того, как вечный страж миропорядка в обличье обычного, серого и крайне довольного собой кота, покинул свой пост, устремившись на поиски приключений. Ветерок всколыхнул гардину на окне, заставив бархат полыхнуть огнем искр в лучах солнца и мягкими складками опасть вновь, когда дуновение ветра иссякло, принеся с собой какую-то едва ощутимую перемену. Нельзя было бы наверняка сказать, что стало иначе в комнате, открывающейся взору того, кто, встав на цыпочки, заглянет в темный проем окна. Все также безмятежно дремал в кресле владелец кота, шелестели стрелками часы, в которых затаилась на целый час кукушка, безразличные тени, гонимые солнечными зайчиками, метались по книжным полкам, ленивая росянка, поселившаяся самовольно в цветочном горшке, открывала и закрывала свой опасный бутон, нацелившись на первую весеннюю муху. Однако, если быть чуть более внимательным, то можно заметить подозрительный сгусток темноты, притаившийся в углу за книжным шкафом, в том месте, куда даже проворные солнечные зайчики не забегали в этот час. Ничего мрачного и противоестественного не было в этом скоплении мрака и тумана, хотя, наверное, не каждая тень, спрятавшись в надежном укрытии, начинает менять свою форму по пять раз за минуту. То разрастаясь, то убывая, меняя свой оттенок от серебристо-серого до иссиня-черного, тень стала, наконец, чернее, чем безлунная ночь. И пока описанные выше необычные метаморфозы имели место относительно тени, притаившейся в самом отдаленном уголке комнаты, с книгами на полках происходило тоже что-то не вполне обычное. Едва солнечный блик касался корешка очередного фолианта, как слабый шорох тревожил тишину, слегка начинали мерцать страницы книги, а затем все затихало. Сгусток теней менял цвет, становился немного больше в размере, а солнечный зайчик устремлялся к следующему тому, заставляя поверить, что он состоит в каком-то сговоре с тенью за шкафом. И вот, когда луч солнца скользнул по золотому тиснению на обложке последней книги, тень, сокрытая в углу, вдруг вспыхнула огнем, точно уголек, разбуженный дуновением ветра. Блики света засновали по лицу спящего человека, но тот явно погрузился в столь глубокую дрему, что не обратил ровно никакого внимания на происходящее. Тогда, словно крылья огромной и удивительной птицы, концы тени раскинулись по потолку комнаты, продолжая вспыхивать мимолетным огнем, а затем, последний солнечный лучик, убегая прочь из комнаты, на полную весенних ароматов улицу, захлопнул за собой окно, прищемив край гардины. Тень рассыпалась на бесчисленное множество образов и видений, которые принялись торопливо делиться на пары, церемонно кланяясь и приседая. Забавного вида сухощавая и серовато-дымчатая тень скользнула по стене в сторону, увлекая за собой причудливого образа собратьев, схожих с загадочными многоголовыми и многорукими чудищами с раздутыми телами, но вот странная процессия устроилась в углу, преобразилась и оказалась самым что ни на есть обычным оркестром, который с невероятной поспешностью зашелестел нотными листами и зазвенел, запел голосами настраиваемых инструментов. Затем на мгновение повисла тишина, в безмолвии было слышно лишь размеренное дыхание окруженного тенями хозяина дома, а после, призрачный образ дирижера, едва различимый на фоне своих оркестрантов, взмахнул рукой, и полилась дивная музыка. Величаво вышагивая, скользнула вперед первая пара теней, закружившись в танце под неизвестный мотив, рожденный в мир воображением писателя, создавшего и оркестр и дирижера, чтобы они могли каждый год исполнять вальс за вальсом на загадочном балу теней и духов, спускающихся со страниц книг. Затем, как только первый круг был пройден загадочной парой, любившей или ненавидевшей друг друга, но связанной воедино страницами своей книги, из ореола общей темноты, кружась, возникли новые тени, вливаясь в танец. Паря и замирая в виртуозных пируэтах, они наслаждались минутной свободой, упиваясь тем мигом, когда могут быть собой: – принцами и королями, ворами и путанами, гордыми рыцарями и обычными, неприметными героями скучных бульварных романов, а не коварными злодеями и интриганами, заставляющими жить и дышать загадкой страницы книги, которая была их миром. И как бы ни была тесна вселенная шуршащих страниц, они никогда не смогут раздвинуть ее пределы, обреченные переживать вновь и вновь страдание и радость, ненависть и любовь, каждый раз проходя по-новой свой персональный круг длиною в жизнь, как только кто-то снимет с полки их книгу, чтобы прочесть. Но сейчас, пока длится мгновение весны, пока они все вместе кружатся тенями по комнате, пока звучит неуловимый для чужих ушей мотив, границы их миров слились воедино. И как бы ни горько было потом расставаться молчаливому Пьеро с прекрасной испанской донной, они покорно вернутся на страницы, каждый – в свой роман, чтобы, за целый год пережив повторно смех и слезы, или просто замерев в великом Никогда, застыв в ожидании, что их книгу откроют, встретиться потом, год спустя на этом странном балу. Щемящий душу мотив вновь всколыхнул весенний воздух, призрачный образ дирижера отдал очередное указание, тенями всколыхнулся оркестр, и полумраком хоровод бликов замелькал по комнате. Танцующие закружились в пьянящем разум вальсе свободы, такой мимолетной. Негромко скрипнуло окно, луч света пронзил стрелой полумглу, и во всем своем великолепии предстал перед застывшими на миг тенями ленивый серый кот, вернувшийся на свой пост. Спящий человек вздрогнул, тень дирижера охнула и как-то странно осела, словно сдуваемая сквозняком из распахнутого окна, еще немного поколебавшись в пространстве, она поднялась в воздух и, описав пирует вокруг люстры, исчезла в загадочном сумраке за книжным шкафом. И тогда с гомоном и шумом, для человеческого уха неотличимыми от шелеста листвы, заторопились обратно призрачные танцоры, взлетая и растворяясь в пространстве, рассыпаясь мириадами солнечных бликов по выцветшим, белесым обоям. Серый кот наипрозаичнейшим образом мяукнул вслед последней тени, затем потянулся и улегся на солнышке, вознамерившись погрузиться в сладкий сон, который прервало некоторое время назад подозрительное дуновение ветерка. Весенняя тишь была прежней, солнце светило все также ярко, ничто не изменилось, кроме, быть может, загадочной тени в углу у книжного шкафа, которая стала тоньше и бесплотнее, и, не в силах спорить с солнечными лучами, легкой рябью растаяла в воздухе. Бал был окончен, и не раньше следующего года смогут покинуть теперь герои книг страницы романов и пьес.

В старом парке

Снова и снова все те же бесконечно пыльные переплеты в стройных рядах букинистического магазина, среди которых я тщетно пытаюсь отыскать что-то новое, что наполнило бы мою душу волненьем, а сердце заставило бы биться быстрее. Но, нет. Эта книга у меня есть, а эту я уже прочла несколько раз, а эту только вчера вернула на полку, после того, как минут двадцать листала шуршащие странички, решая, стоит ли погружаться в чтение.

– Похоже, все лучшее, что было в этом мире, осталось где-то в далеком прошлом, – не удержавшись, заметила я продавцу, который перебирал коробку с привезенными сегодня книгами, – Нет больше истинных чувств, не происходит ничего волшебного, чудесного и необычного. Все становиться скучным и серым, а книги перестают быть интересны. Те, что я уже прочла, никогда не покажутся мне столь увлекательными и захватывающими, как в первый раз, а больше, сколько ни ищи, ничего не попадается. Все кажется таким обыденным и скучным, да, позвольте повториться, скучным, безрадостным и серым! Словно мир потерял что-то важное, без чего жизнь не имеет смысла, а найти это не в силах. Или я не в силах разглядеть…

Смахнув пыль с переплета какой-то толстой, должно быть так же не интересной, книги пыль и поставив ее на полку, продавец обернулся, поправил блеснувшие стеклами очки и, как бы обращаясь к книгам в коробке, произнес:

– Я бы мог рассказать одну историю, только одну, но ее вы не найдете в книгах, ибо я не прочитал, но был свидетелем тому, о чем хочу поведать. Может, Вам понравится мой маленький рассказ, может, прогонит прочь тоску, и, но это только может, дослушав его до конца, вы поймете, где искать то самое важное, если вам по-прежнему будет казаться, что его непременно нужно найти.

Не дожидаясь моего ответа, он начал рассказ:

– «Когда-то я жил далеко на юге, в тех краях, где море катит на золотистый песок свои вечно бурлящие волны. Был там старый парк и платаны, хранящие память о печальных и радостных днях, что проводили под их сенью влюбленные. Я любил там бывать, ибо шепот фонтана заставлял меня забыться, увлекая прочь, в те далекие дни, когда солнце опускалось по вечерам в волны песка, а дальше от города простиралась бескрайняя голая равнина, которую сокрыло однажды пришедшее издалека море. Вот, уже в который раз, присел я под их кроной, чтоб укрыться от пылающего солнца знойного летнего дня. Исполненный прохлады и напоенный свежестью сладостных ароматов лета воздух навевал сон, и голова моя постепенно склонилась на грудь, а мелодичный голос наяд, поющих каждый день в жаркий полдень в фонтане, увлек меня в страну сновидений. Должно быть, точно также забывался кто-то безмятежным сном под тенью этих деревьев, ища утешения и покоя, много раньше, века назад, до меня. Чьи-то слезы горькие слезы, и чей-то радостный смех видели платаны и кудрявые каштаны в ту пору, когда роняли по весне лепестки в прозрачные воды шумных ручьев, бежавших столетия назад на месте, где красовался теперь городской фонтан. Кто были эти люди, чем жили они, почему приходили со своей болью сюда, в надежде, что веселый ветерок развеет их печаль, а после унесет с осенней листвою прочь… Но все это осталось где-то далеко, те люди скрылись за завесой времен, унеся с собой радость и печаль, так почему теперь все иначе? Мысли мои становились все более неопределенными, я глубже погружался в сон. Как вдруг зазвенел мелодичный смех, послышался чей-то ласковый голос, шаги, и я открыл глаза. Перед фонтаном кружилась в лучах солнца юная девушка, ее золотисто-каштановые кудри растрепались на ветру, она смеялась, порхая, словно нимфа, поднимая подолом вихри лепестков и пыльцы, ступая босыми ногами по весенним лужам, что появились по утру, после дождя и еще не вполне успели высохнуть. А ее спутник сидел на краю каменной чаши фонтана и, как завороженный, следил восхищенными глазами за каждым движением.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.