Ариф Алиев
350

Посвящается безымянным героям, отдавшим жизнь за независимость Азербайджана в неравном бою с Красной Армией в апреле 1920 года

© «Алтун китаб» – 2018

www.altunkitab.az

www.login.az

От автора

«Они понимали… что из этого боя с ударной силой огромной армии никто живым не выйдет. Но долг защитника Родины и честь воина оказались сильнее жажды жизни».

Солдаты умирают не на поле боя, а когда о них забывают.

Героический подвиг нескольких сотен молодых азербайджанских солдат, защитников пограничной станции Ялама, которые стояли насмерть на пути бронепоездов и десантной группы XI Красной Армии, известен немногим. Но можно ли сказать: они забыты? Скорее, нет. Ведь забыть можно то, что ты знал. Мы же о них практически ничего не слышали. Не знаем и, наверное, никогда не узнаем имен многих. Сто лет от нас тщательно скрывали информацию об осознанном выборе, сделанном этими, в большинстве своем, девятнадцати-двадцатилетними парнями между унизительной жизнью и достойной смертью.

Цель России была понятна: наш северный сосед не хотел, чтобы его войска, вторгшиеся в пределы чужого государства, называли «оккупационными». Поэтому сфальсифицировали историю, представляя Красную армию как «освободительную». Последовательно и упорно, любыми возможными средствами внушалось всем, что советская Россия не напала на независимую республику, а пришла на помощь азербайджанскому народу, откликнувшись на особое его приглашение; что от Самура до Баку большевики не встретили никакого сопротивления; что солдаты мусаватской армии повсеместно добровольно сдавались в плен, города организовывали на станциях радушный прием. Так, утверждали и до сих пор утверждают многие учебники, русские бронепоезда вошли в столицу, где тысячи людей с распростертыми объятиями ждали своих освободителей. В создании этой легенды принимали участие и многие наши соотечественники. Одни – потому что их руки также были обагрены кровью защитников Яламы, другие – просто потому, что боялись. Но большинство людей действительно были в неведении, они искренне верили советской пропаганде. Конечно, были и те, кто знал правду, более того, пытался о ней рассказать. Но их голоса затерялись в сибирских лесах или они сами бесследно исчезли.

Как бы мы ни относились к слову «пропаганда», мы не можем отрицать его влияния на общественное сознание. Если бы зимой 1990 года Москва в полной мере смогла осуществить свои планы насчет Баку, усиленной пропагандой можно было бы заставить следующие поколения азербайджанцев поверить в то, что 20 января русские танки вошли в столицу республики как освободители, и народ на площадях встречал их с цветами. Только не говорите, что такое невозможно. Не смешите историю. Вспомните хотя бы наше недавнее прошлое, наших «народных» депутатов, которые всего 21 месяц спустя после тяжелой январской трагедии голосовали против независимости Азербайджана, за сохранение Советского Союза.

Разве такая несправедливость не жгла бы душу тем, кто в ночь на 20 января стоял на «живых» баррикадах перед танками и надеялся на то, что советская армия не станет стрелять в безоружных людей? Теперь представьте себе, как болит душа у солдат, которые далекой апрельской ночью 1920 года не пожалели себя, чтобы всего на несколько часов продлить жизнь первого в истории своего народа независимого государства. А народ о них даже не знает. Их как будто и не было: нет не только могил, но хотя бы даже памятника, маленькой мемориальной доски на том месте, где Яламинский гарнизон героически погиб! Имеем ли мы право упустить шанс восстановить справедливость, вернуть нашим солдатам честное имя, а заодно смыть со своей совести пятно позора?!

Я не выступаю в качестве «стороны обвинения». Азербайджан дал жизнь многим отважным сыновьям, таким, как защитники Карабаха, Яламы, Баку. В их числе гянджинские, шекинские, губинские повстанцы. В то же время под его сенью выросли сотни трусов, подхалимов, предателей. Демонстрируя духовную близость с первыми, мы не можем отрицать своих родственных связей со вторыми. Жить по принципу «Все хорошее – мое, а плохое – не мое» – самообман. Мы – одна нация: смельчаки и трусы, герои и предатели. Хотим того или нет, все мы дети одной Родины, сообща определяем ее судьбу. И если время от времени в стране вторых оказывалось больше, перекладывание ответственности за общие поражения на них одних ничего не изменит, потому как тяжкий груз поражений придется нести на плечах всей нации и терпеть унижение придется всему народу.

Когда же представляешь народ как единое целое, отчетливо понимаешь, что, оплакивая его тяжелую судьбу, постоянно напоминая о великих потерях, устанавливая памятники невинным жертвам, невозможно сформировать гордую нацию, вырастить гражданина с высоким достоинством. Для этого в первую очередь необходимо знать и чтить своих героев и, конечно, устанавливать им памятники, «славить безумство храбрых».

Чем все же определяются сила и достоинство нации: количеством квадратных километров земли или высотой духа, величием души? Герой этой повести, задумавшись над таким вопросом, сам себе отвечает: «Какая разница, ведь твоя земля – это тоже твоя душа!» Но в конце концов он понимает: «Разница в том, что землю с собой не унесешь. А душа, куда бы ты ни перенесся, всегда с тобой».

Я же заканчиваю свое вступительное слово вечными вопросами французского писателя, военного летчика, героя своих произведений Сент Экса (Антуан де Сент Экзюпери): почему человек посылает своих подчиненных, которые являются в то же время его друзьями, на явную гибель? И почему сотни людей согласны погибнуть в ходе сражения, которое, судя по всему, уже проиграно?..

Вместо пролога

«Наши военные силы, комплектуемые исключительно азербайджанцами, должны знать славное боевое прошлое своего народа, вписавшего на страницы мировой истории много таких подвигов, о которых помнят и говорят все европейские народы, но меньше всего, как кажется, только мы сами. Освобожденному от более чем столетнего русского владычества тюркскому народу нужно напомнить, что не всегда мы были подвластными, но диктовали свою волю Европе и Азии».

Военный министр Азербайджанской Народной Республики, генерал от артиллерии Самед бек Мехмандаров

I. С парада на фронт

«Председателю Совета Министров Н.Усуббекову.

Передаю содержание [телеграммы], полученной сейчас от уездного начальника Зангезура: «По всему фронту армяне ведут усиленную разведку. [По] достоверным сведениям – готовятся [к] наступлению по всему фронту. Главная цель их соединиться [с] Карабахом…»

Генерал-губернатор Карабаха Х.Султанов,

начальник отряда генерал Т. Новрузов.

22 марта 1920 года».

Вернувшись в Баку из Зангезурского похода, армия усиленно готовилась к предстоящему марш-параду по случаю праздника Новруз. Поредевшие ряды полков пополнялись новыми призывниками, день и ночь велись строевые занятия. Пропитанная потом военная форма, прохудившиеся башмаки, потрепанные папахи заменялись на новые. Каждый полк хотел своей выправкой и экипировкой перещеголять других. Во время короткого послеобеденного отдыха аскеры терли порошком до зеркального блеска стволы оружия. Младшие офицеры спорили и заключали между собой пари: чей отряд лучше промарширует на параде, заслужит больше похвал, остальные целый месяц будут нести за него дежурство.

Наконец, наступил долгожданный день. Площадь перед зданием министерства на пересечении Красноводской[1] и Меркурьевской[2] улиц ранним утром полили и чисто подмели. Армейские части выстроились в ряд. Впереди стояли роты Бакинского, Геокчайского и Губинского пехотных полков, затем отряды Военного училища и Саперной школы, резерв полиции. За ними следовали части 1-го конного Татарского полка, 2-й артиллерийской бригады, конно-горного и легкого артиллерийских дивизионов. Колонны замыкали шесть бронированных автомобилей. Справа, со стороны Набережной, на рейде красовались грозные канонерки «Гарс» и «Ардаган».

Набережная, боковые улицы и даже крыши домов были полны людей. Фасады двух-трехэтажных каменных зданий вокруг покрывали ковры, килимы, длинные красные полотна, на которых большими белыми буквами были выведены патриотические лозунги. Перед каждой аркой, над каждым магазином или конторой висел триколор с полумесяцем и восьмиконечной звездой в центре флага. Из открытых окон приветственно махали руками женщины, дети забрались на высокие деревья и, как стайки птиц, безудержно галдели, цепляясь за качающиеся ветки.

Я вместе с другими офицерами Губинского полка стоял во главе нашей колонны и ждал. За последние полгода мне довелось участвовать во многих боях, но никогда, даже перед самым трудным сражением, так сильно не волновался, сердце бешено колотилось в груди.

Появление председателя правительства и обожаемого армией военного министра на балконе вызвало бурю эмоций. Все аплодировали, многие выкрикивали лозунги. Но министр поднял руку, и толпа затихла. Наступила полная тишина. Слышно было только, как перешептывались на ветру боевые стяги воинских частей.

Перед зданием министерства на белом коне показался генерал Али ага Шихлинский. Он проскакал между рядами, останавливаясь перед каждой колонной, и приветствовал участников парада: «Mərhaba, əsgər!»[3] Аскеры заполняли легкие воздухом и бодро выкрикивали: «Çox sağ ol!»[4] Обойдя все ряды, генерал закончил смотр и громко скомандовал:

– Знаменосцы, вперед!

Офицеры как по волне передали приказ командующего: «Вперед… вперед… вперед…». Прозвучал национальный марш:

«Азербайджан, Азербайджан,
О, Родина святая славных сыновей…»

Войско пришло в движение.

Когда настал наш черед, мои ноги сами оторвались от земли. Впервые я шагал на параде. Нет, не шагал, а летел. Штыки винтовок на плечах товарищей, идущих впереди, серебрились под солнечными лучами, и их волшебный блеск увлекал меня за собой. Никогда не думал, что вот так просто, чеканя шаг под песню наравне с другими, кровь в человеке может закипеть! Сейчас мы не были отдельными частями, группами и полками, мы были единой силой, готовой на смерть ради торжества одной общей цели, правды, не всегда до конца осознанной и часто по-разному воспринимаемой. В таком состоянии даже самые абстрактные понятия обретают конкретные, видимые глазу очертания. В дуновении ветра ты ощущаешь запах Родины, в раскрасневшемся лице шагающего рядом товарища видишь лицо всего народа. Еле сдерживаешься, чтобы, присоединившись к собравшимся на парад зрителям, не выкрикивать вместе с ними лозунги: «Eşq olsun!»[5], «Yaşasın!»[6], «Var olsun!»[7], чтобы не расплакаться, как и они, от радости.

Воинские части по очереди проходили перед зданием министерства и шли в сторону Сальянских казарм вверх по Базарной[8]. Люди, столпившиеся по краям дороги, хлопали, кричали, бросали цветы под ноги солдат – народ выражал любовь и благодарность своей армии. Молодые обнимались и целовались, люди постарше, подняв руки, молились. А детвора, выстроившись в ряд и размахивая руками, гуськом шла за нами.

Вдруг мне показалось, что кто-то позвал меня по имени:

– Герою Агаали Бабазаде слава!

Повернувшись на голос, я увидел стоящую на тротуаре и смеясь машущую мне рукой молодую женщину в отороченном мехом бархатном архалуке.

Этот архалук подарил той женщине я сам, когда узнал, что она беременна.

Ее появление на параде было настолько неожиданно, что я растерялся, сбился с ритма, чуть было не споткнулся, но вовремя выровнял шаг.

* * *

Закончив дела в казарме и получив увольнительную, я сразу побежал к дому Сафтар муаллима[9] на Базарной улице. В честь праздника всем офицерам, кроме дежурных, был дан однодневный отдых. Кто хотел, мог пойти домой или к родственникам, чтобы отпраздновать Новруз.

Сафтар муаллим был женат на дочери моего дяди, которая старше меня на 8 лет, и был ближайшим нашим родственником в Баку. Все члены нашей немногочисленной семьи, приезжая в город, всегда останавливались в доме этого добрейшего человека, учителя средней школы.

Скорее всего, Наргиз приехала в Баку с дядей и сейчас ждет моего появления у Сафтар муаллима.

Хочу рассказать о дяде. Он – один из самых уважаемых людей Губинского уезда, а мне стал и отцом, и старшим братом, и учителем, и другом. В 1905 году армяне убили на улице моего отца и старшего брата. Они, закрыв под вечер небольшую бакалею, которую отец держал на рыночной площади, возвращались домой. Прямо на пороге дома их и застрелили из-за угла. Никогда не забуду этот душный августовский вечер. На следующее утро мне исполнялось 9, и мы всей семьей собирались поехать к роднику. Отец готовил бы шашлыки, а мы с братом, смакуя, ели бы их. С тех пор я не отмечаю свой день рождения. Той же ночью приехал дядя со своим другом, известным во всем уезде своей храбростью человеком, Хэмдуллой эфенди[10]. Они же организовали похороны. Барашек, купленный отцом на мой день рождения, был зарезан на поминки. Сразу после похорон на двери дома повесили замок, и дядя забрал меня с матерью в Хачмаз к себе. Построил отдельный дом для нас в своем дворе, вырастил меня, дал образование, женил на дочери друга. Правда, «женил» – в данном случае не самое подходящее слово, выбор-то я сделал сам, а дядя его одобрил. Тем не менее, Наргиз уверена, что именно дядя меня надоумил…

По дороге я настраивал себя на серьезный лад, чтобы, увидев жену, не рассмеяться сразу, а со всей строгостью спросить: почему приехала в Баку, не поставив мужа в известность? И что за выходка была на параде? «Слава герою Бабазаде»… Хорошо, покажу тебе, какими бывают герои!

Но неожиданно дверь открыла мать. Пришлось быстро перестраиваться, изменить выражение лица. Видно, у меня не совсем получилось, и я в растерянности промямлил:

– Не могли сообщить, что ли?

Мать ничего не ответила, она бросилась мне на шею. Прямо как в детстве, вдохнула запах волос. «Я же после парада даже не умылся и всю дорогу сюда почти бежал», пронеслось в моей потной голове, которой хорошо было известно отношение матери к чистоте. Но она не издала ни звука, только слегка подрагивали плечи.

И у меня в горле ком.

– Ну, все, ну, хватит. Плакать-то зачем? Очень хорошо, что приехали, правильно сделали, что не сообщили.

Наконец, она отстранила меня от себя, хотя продолжала гладить то волосы, то лицо. Я поцеловал ее руку.

– Ты только посмотри на него. Пять месяцев, как ушел из дома, и первое, что он мне говорит? Может, я еще и разрешения у тебя должна была спросить?

– Ну, почему разрешение, мама? Просто было неожиданностью…

– Все недовольство выскажешь своей жене, это она уговорила дядю не сообщать тебе.

Мать никогда не звала Наргиз по имени. В зависимости от ситуации: то «доченька», то «твоя жена».

А моя жена, стоя за спиной матери, покорно ждала своей очереди для «доступа к телу». Хотя, «тело» громко сказано. При свекрови-то? То ли я давно ее не видел, соскучился, то ли действительно беременность украшает женщину, но она мне показалась еще более привлекательной. Мне так захотелось ее обнять. Чтобы хоть как-то скрыть нахлынувшие чувства, поспешно схватил ее за руки: при матери я тоже не мог позволить себе большего.

– Я совершу такой поступок, чтоб ты с полным правом могла назвать меня героем.

– А ты и есть наш герой.

Наверное, мать подумала, что, сказав «наш», Наргиз имела в виду ее и себя, но я понимал, кто подразумевается под этим «мы».

Мать засыпала меня вопросами. Это была уже не та измученная тоской по сыну женщина, которая встретила меня в дверях. Она снова была властной дочерью бека. Короткими ответами я старался уклониться от этой атаки: «Сначала бои были в Зангезуре, затем около трех месяцев в Карабахе», «Нет, ни одной царапины, клянусь Аллахом, мимо меня даже пуля не пролетала», «Ну кто меня может обидеть?», «Да, посылку получил, носки и варежки особенно пригодились» (не хватило смелости сказать, что варежки я отдал другому), «Не беспокойся, и еды у нас вдоволь, и одежды хватает», «Пока не знаем, может, после Новруза вернут обратно на место».

В конце концов, ее вопросы иссякли, и мать замолчала. Это означало, что пришел мой черед спрашивать.

– Утром приехали?

– Да. Уже сколько дней твоя жена проходу не дает: «Поедем в город, Агаали повидаем, праздник вместе встретим, парад посмотрим…». Не выдержала, поддалась на уговоры, собрала свой узелок.

Вот характер, никогда не признается, что и самой хотелось приехать.

– Дядя вечером с вокзала проводил. Сказал, позвонит Сафтару, чтобы нас встретили. Твоя жена просила, умоляла тебе не сообщать, говорит, что-то там тебе приготовила. Как это называется? Сюрприз? Да, сюрприз. А я всю ночь глаз не сомкнула от стука колес. Утром Сафтар встретил и привез сюда… И что у тебя за сюрприз, доченька?

Наргиз опустила голову и стала теребить концы кялагаи[11]. Я под столом легонько наступил ей на ногу, быстро сменил тему разговора:

– Дядя как? Ничего мне не передал?

– Нет, сказал, что вы иногда по телефону говорите. Дядя, слава всевышнему, хорошо себя чувствует. Бойкий еще, несмотря на свои пятьдесят пять. Но вот у бедняги жена по-прежнему тяжело болеет, сколько лет он ее на лечение возит, а толку никакого. Он и сам хотел приехать. Но решила, что я еду, ему пришлось с женой остаться. Сынок, ты меня слышишь? О чем думаешь?

Снова пришлось сменить тему.

– А Сафтар муаллим где? – спросил я, оглядываясь по сторонам, как будто хозяин дома сейчас выйдет из-за шкафа.

– Детей взял в школу, Новруз празднуют. Придут скоро. Ты лучше скажи, твои мысли где витают? Вроде спрашиваешь, а ответа не слушаешь?

Мать бросила короткий взгляд на невестку (Наргиз, зардевшись, отвернулась) и поднялась из-за стола:

– Пойду, прилягу. У меня после поезда голова гудит. Не могла уснуть, не увидев тебя. А ты умойся, потом, если хотите, пойдите погуляйте. На улице настоящая весна. И жене твоей не помешает: на воздухе надо больше бывать.

* * *

Мы молча вышли из дома, перешли дорогу. Минуту назад нам так хотелось остаться наедине, а теперь не могли найти слов, чтоб поговорить.

В Сухом саду[12], окруженном гостиницами, чайханами и ресторанами, кипела жизнь. Все еще ощущалось приподнятое настроение после парада. Я был в военном мундире. Многие прохожие, совершенно незнакомые люди, почтительно здоровались. Наргиз с неприкрытой гордостью взяла меня под руку:

– Представляю, как со стороны забавно смотрится бравый офицер, идущий под руку с беременной женщиной.

– Что ты хочешь сказать?

– Хочу сказать, что, видать, нарушила твои планы, раз ты так хмуришься. Если б я не приехала, нашел бы кого-нибудь, как эти, и настроение было бы хорошее.

В дальнем углу сада два офицера на скамейке оживленно беседовали с двумя светловолосыми девушками.

– Правильно говорят, лучшая защита – это нападение. Это что за выходка была?

– Само собой вырвалось. На самом деле, у меня другая задумка была, Агам[13].

Наргиз называла меня «Агам». Однажды мама услышала, ей не понравилось, что жена сокращает имя мужа, и она перестала это делать на людях.

– Какая еще задумка? – удивился я.

– Узнаешь на следующем параде, – она хитро улыбнулась, но, как бы замявшись, быстро отвела взгляд.

Я сделал вид, что разозлился и вырвал руку.

– В таком положении пускаешься в дальнюю дорогу и даже не спрашиваешь совета.

Наргиз совершенно спокойно снова взяла меня под руку.

– Это почему же не советовалась? Ну, например, я хотела, чтобы мы поехали на фаэтоне. Знаю, что мать не любит шума паровоза, и запах вагона ей не нравится. Но она не согласилась, сказала, нельзя тебе прыгать часами на ухабах и пыль глотать. А я послушалась. Не волнуйся, я себя чувствую, как перышко. Чтобы увидеть тебя, Агам, готова была полторы сотни верст босиком пробежать.

– Босиком пробежать… А он?

– Он тоже бежал бы вместе со мной.

Я немного повысил голос:

– Не превращай все в шутку. Два года одного ребенка ждем…

– Тихо, услышит. Вырастет и разберется с тобой за то, что на его беременную мать кричал.

– Пусть только посмеет, уши надеру, – сказал я. А сам представил здоровенного малыша с торчащими из-под чепчика красными ушами, который, высунув руку из пеленки, грозил мне пальчиком. Не выдержал и улыбнулся.

Наргиз обрадовалась.

– Вот это уже другое дело. Перестань пугать нас злым выражением лица.

Мы гуляли по аллеям, отдыхали на скамейках, согретых весенним солнцем, потом снова кружили по парку, говорили о нашем будущем ребенке (Наргиз было все равно, а я хотел мальчика). Представляли, как будем его любить и растить. Я предложил придумать ему имя. Наргиз испуганно покачала головой:

– Ты что, нельзя давать имя еще не рожденному малышу, плохая примета.

Ну почему мы, мусульманские мужчины, такие? Всю любовь и ласку своим женам показываем только через детей? Считаем неприличным упоминать имя жены при чужих людях, «мать наших детей», говорим. Вот и во мне сейчас внутри все кипит, душа полна словами нежности. А я их произношу молча или адресую заветному сыну, жизнь которого неразрывно связана именно с ней и только с ней? Язык не поворачивается называть вещи своими именами. Просто иногда сжимаю руку идущей рядом женщины.

Надо бы перестать. А то синяк останется.

* * *

Наутро, попрощавшись с мамой и Наргиз, я вернулся в Сальянские казармы. По дороге позвонил с почты дяде, сказал, что ночью Сафтар муаллим отправит их с вокзала, пусть завтра пошлет кого-нибудь к поезду.

Вечером Пятый Бакинский полк организовал банкет в честь Новруз-байрамы. Все офицеры, принявшие участие в параде, были в числе приглашенных. Ожидался приезд военного министра, начальника штаба армии, командира второй дивизии, иностранных гостей.

Часам к семи мы все собрались в офицерской столовой. По указанию министра, чтобы досыта накормить аскеров в дни праздника, на каждого воина выделялось ежедневно сорок дополнительных рублей, так что еды и питья было вдоволь, столы ломились от яств. В нескольких местах на блюдцах были выставлены сэмэни[14]. Но никто не садился: все ждали главного гостя.

Главный гость задерживался. В столовой было шумно, высокие потолки усиливали гул, поэтому мы – прапорщик Мирали Гусейнов, подпоручик Пармен Даушвили, командир пулеметчиков, штабс-капитан Джебраил бек Алиев из Бакинского полка, ротмистр Герай бек Векилов, поручик Осман ага Гюльмамедов, ротмистр Юра Гаибов из Татарского конного полка, подпоручик второй артиллерийской бригады Соломон Чиджавадзе и я – вышли во двор, встали у здания, подальше от входа. Погода была по— настоящему весенняя, а настроение после парада просто отличное. До вчерашнего дня я никого из этих ребят – кроме Мирали, с которым в 1918 году учился в Гянджинской школе подпрапорщиков – и толком-то не знал. Так, отдавали честь и здоровались пару раз на плацу, проходя мимо: «Салам!», «Алейкум-салам!» По приказу министра с недавних пор в армии была принята именно такая форма военного приветствия. Но атмосфера, созданная парадом, которая до сих пор витала в воздухе, сблизила нас, мы словно давно дружили и побратались. Только разговор затихал, Чиджавадзе запускал очередной анекдот про пулеметчиков, а Джебраил бек старался не оставаться в долгу. Почему-то пушкари и пулеметчики любили дразнить друг друга.

– Значит, офицер части проводит распределение среди призывников. – Не дожидаясь, пока утихнет громкий смех, Соломон перешел к следующему анекдоту. – Сначала он зовет к себе одного новобранца и спрашивает: «Чем занимался на «гражданке»?» «Я был помощником повара», – отвечает тот. «Тогда отправишься на кухню». Офицер подзывает второго солдата. «А ты что умеешь?» Этот, неплохо играющий на таре заика, в душе радуется, думает, что окажется в военном оркестре, подальше от пуль и грязи, хочет сказать, что тарист. «Я та-та-та-та-та-та…» Офицер его прерывает. «Понял. К пулеметчикам!»

Джебраил бек попытался перехватить инициативу.

– Теперь моя очередь. Один хвастун-пушкарь…

Чиджавадзе схватил его за рукав.

– Разрешите, штабс-капитан, последний. Клянусь, забуду. Честное слово, потом замолкну. Итак, пулеметчик танцует на балу с одной мамылы-матан[15]…

Офицер так забавно и сладко произнес по-азербайджански с грузинским акцентом слово «мамылы-матан», что после первого же предложения все залились смехом. Даже Джебраил бек не удержался, но, увидев въезжающий во двор казармы автомобиль, принял серьезный вид.

– Кажется, министр прибыл…

Все сразу замолкли, руки невольно потянулись к ремням и верхним пуговицам кителей.

* * *

Самед бек Мехмандаров и его заместитель Али ага Шихлинский имели в армии высокий авторитет. Особенно те, кто, как я, окончили специализированные училища в Азербайджане и имели достаточное представление о нашей военной истории, считали этих генералов от артиллерии живыми легендами. Я не был фанатиком: видел не только боевые успехи молодой азербайджанской армии, но и недостатки в военном строительстве. И все же тем, что могу стоять вот так близко к нашему военному министру, даже сидеть с ним за одним столом, я невероятно гордился. С нетерпением ждал, какую речь произнесет Мехмандаров.

Несколько минут он беседовал с рядом сидящими гостями. Наконец, глотнув чая из красивого грушевидного стакана, он поднялся. Все военные тут же вскочили.

– За опоздание, и… за то, что задержал вас, – министр повел рукой, как будто считая нетронутые блюда и вазы на столе, – приношу глубочайшие извинения. К сожалению, господа, не все идет так, как нам хочется. Полагаю, к концу вечера смысл этих слов будет для вас понятнее. Мы, мусульмане, только что вступили в истинную пору национального творчества и должны привить здоровый национализм пробуждающемуся от векового сна народу. Именно с этой точки зрения я высоко оцениваю вчерашний парад, объявляю искреннюю благодарность всем офицерам, вложившим много труда, потратившим много терпения на то, чтобы он был таким ярким. Поздравляю всех от имени правительства с праздником Новруз! Вы все были на площади, видели плачущих от радости людей, бросающих на головы аскеров цветы, море развевающихся трехцветных флагов. Иностранные наблюдатели подходили ко мне и говорили: «Мы не верили, что за короткий срок вам удастся создать регулярное войско, потому как знали, в царской России более века азербайджанцев в армию не призывали». Спасибо, что на старости лет дали мне возможность испытать такую гордость за горячо любимую страну. Всегда также высоко держите честь аскера армии Азербайджана, цените офицерскую честь! Вспоминаю одну историю, случившуюся прошлой весной, как раз перед праздником Новруз. Боец Татарского конного полка Ханмирза Маликахмедоглу попросил у своего командира разрешения посетить больную мать, которая жила недалеко от города, в селении Сарай. Каким-то образом дома сам заболел и скоропостижно скончался. Перед смертью попросил мать вернуть в воинскую часть его обмундирование, которое является имуществом армии. На следующий день после похорон мать нашла возможность исполнить волю сына, вернуть его форму. Когда мне рассказали о случившемся, я приказал выяснить, как служил этот аскер в полку. Доложили о его достойном поведении, честности и старании. Его преданность своей армии меня тронула, но дело было не только в этом. Я подумал, как эта убитая горем женщина добралась до города, нашла воинскую часть и, стоя перед ее воротами, прижимая к сердцу одежду сына, которого только вчера потеряла, ждала появления дежурного офицера; представил, о чем она сама могла думать в эти минуты, и расчувствовался. Она ведь могла оставить форму себе, как память о единственном сыне, или, на худой конец, продать ее или обменять. Старая, больная мать жила в бедности, тем не менее, сочла необходимым выполнить завещание сына. Мы, конечно, не оставили мать аскера в беде, но сейчас я о другом. Ханмирза Маликахмедоглу до последнего дыхания помнил о своем солдатском долге, не забывал, что надо вернуть казенное имущество, что молодая армия испытывает во всем нужду, и что эта форма в части пригодится! Растите таких преданных и честных аскеров! И никогда не забывайте: аскер всегда похож на своего командира, офицер – на своего генерала. Если командир отважный, то и аскер смелый, если офицер слабый, то и аскер никчемный. Победа приходит тогда и только тогда, когда во время боя возникает полное взаимопонимание между теми, кто отдает приказы, и теми, кто их исполняет. А теперь, господа, к сожалению, я вынужден покинуть вас. Скоро начнется важное собрание Совета Министров. Для меня было большой честью хоть на короткое время сидеть с вами за этим праздничным столом, я чрезвычайно горд тем, что имел возможность лично высказать господам офицерам искренние слова благодарности.

Начальник штаба армии генерал-майор Салимов вышел проводить министра до машины, и мы сели на свои места только после его возвращения. Но все были, как на иголках. Чувствовали, что случилось нечто чрезвычайное, и мы на пороге важных событий.

Часам к 12-ти ужин завершился. Приглашенные гости разъехались, а нам, офицерам воинских частей, было велено остаться и ждать. Генерал Салимов с командирами полков прошли в соседний малый зал.

Офицеры беседовали стоя, беспокойно поглядывая на часы. В углу столовой, между двумя высокими окнами стояли напольные маятниковые часы в узком корпусе, достойные стать украшением самого изысканного ресторана. Двухметровый старинный шкаф, корпус которого был сделан из красного дерева, на который рука какого-то очень терпеливого мастера нанесла тонкий витиеватый узор. Сам маятник был похож на корабельный штурвал, в центр которого были вмонтированы еще одни маленькие часы. А висящие по бокам на цепочках две большие гири напоминали якорь и не мешали мерному покачиванию маятника. Вероятно, это были трофейные часы, доставшиеся в результате победы в морском сражении, хотя, может быть, являлись подарком казарме одного из меценатов-патриотов.

За столом остался лишь худой капитан, который как ни в чем не бывало жевал очищенные орехи с кишмишом. На его спокойном лице застыло такое выражение, какое бывает у людей, знающих все наперед, и их невозможно чем-либо удивить.

Я, не отрывая глаз от капитана, совершенно мне не знакомого, прошептал на ухо ротмистру Герай беку:

– Видать, не зря сегодня по казармам ходили слухи. На все сто процентов – нас вернут в Зангезур.

– Не уверен. Может, в Газахе или на Самуре что случилось? В Зангезуре под Дыгом мы армян здорово общипали, вряд ли они так быстро оперятся.

– Про Газах ничего не могу сказать, но перед возвращением сюда звонил дяде с почты. На Самуре спокойно.

Наконец, двери малого зала распахнулись.

Все замолкли. Даже капитан, наполнив ладонь орехами и кишмишом, встал с места и перестал жевать.

Генерал Салимов распрощался с нами и остановил рукой командира Бакинского полка полковника Исрафил бека Исрафилова, решившего его проводить.

– Не надо, вы объясните ситуацию офицерам.

Дождавшись, пока генерал уйдет, Исрафилов бросил взгляд на маятниковые часы. Новый день уже начался. Мы окружили полковника.

– Вчера утром… – Исрафилов достал из кармана круглые часы, открыл серебряную крышку, внимательно посмотрел и положил их обратно, будто хотел удостовериться в том, что новый день действительно настал, – точнее, ближе к трем часам ночи армяне подняли мятеж в Карабахе. Они воспользовались тем, что мы в регионе оставили лишь незначительные воинские части для поддержания внутреннего порядка. Очевидно, хорошо подготовились и действовали по заранее намеченному плану. После празднования первого дня Новруза, пока население мусульманских сел и городов, а также наши аскеры спали, они перерезали телеграфные и телефонные линии. Затем неожиданно совершили одновременное нападение на азербайджанские воинские части, расположенные в Шуше, Ханкенди, Аскеране, Ходжалы, Тертере, других пунктах. Вооруженные силы армян в пределах Карабаха, подкрепленные регулярными воинскими частями Армении, использовали артиллерию и пулеметы. В большинстве населенных пунктов атаки были отбиты с большим уроном для нападавших. Но несколько сел были захвачены и сожжены. Армяне заняли Аскеранскую крепость. О судьбе небольшого гарнизона крепости из 50 аскеров, который упорно защищался, точных сведений нет. Очевидно, он подвергся истреблению. А главное, армяне смогли взять под контроль Аскеранский коридор. Таким образом, перерезана единственная дорога, соединяющая Карабах с остальной частью страны. Шуша и Ханкенди фактически оказались в окружении. Правительство принимает срочные меры для восстановления порядка, решено отправить туда специальный военный отряд из трех родов войск под командованием начальника штаба армии Габиб бека Салимова. В отряд входят части 5-го Бакинского пехотного полка, 1-го Татарского конного полка, 2-й артиллерийской бригады, легкого артиллерийского дивизиона, рота 4-го Губинского пехотного полка, два эскадрона парламентской охраны. В Гяндже и Агдаме к нам присоединятся дополнительные силы. В 10 часов утра выступаем из казарм, в 11 часов отправляемся по железной дороге в Евлах. До того времени все вооружение должно быть загружено в вагоны. Все командиры, начальники хозяйственных частей должны с максимальной точностью обеспечить выполнение приказов. Необходимые инструкции из штаба армии будут отправлены непосредственно в воинские части…

В 11 часов утра мы в полной боевой готовности выступили с Бакинского вокзала. Вечером прибыли на станцию Евлах, где, выгрузившись, прошли расстояние в 85 верст до Агдама за два дня. В тот же день, 26 марта, в Агдам приехал генерал-майор Салимов со своим штабом.

II. Аскеранский коридор

«Министру внутренних дел М.Векилову. …

Мы озабочены промедлением продвижения [войск], каковое должно отразиться катастрофически на Ханкенди и Шуше… Уже есть соединение между зангезурскими и карабахскими [армянами]. Помощь, опоздав на сутки, уже не будет помощью… У нас патроны почти все вышли.

Генерал-губернатор Карабаха

Х.Султанов,

член парламента Г.Аливердиев.

31 марта 1920 года».

Весна в Карабахе – чудо. Я был в этих местах всего один раз, в прошлом году, в конце осени – начале зимы. В ту пору подняли мятеж зангезурские армяне. Но когда от мороза не чувствуешь ног, а палец прилипает к курку и не оторвешь, не до красот природы. Сейчас же другое дело – солнышко прямо смеется тебе в лицо. Горы греют зеленеющие под лучами солнца луга, лысые леса покрываются пушком, от земли поднимается пар, как от свежеиспеченного хлеба, а ты, прислонившись к широкому стволу Древа Всевышнего – гигантского платана, думаешь о будущем, и то, что тебе грезится, завораживает. Даже запах пороха, пропитавший воздух, не в состоянии отравлять твои фантазии. Наши, губинские горы и долины, конечно, тоже красивые. Но в природе здешних мест чувствуются какая-то мягкость, особая романтика, почти страсть. Скалы не такие суровые, вершины не такие острые, как у нас, чаще всего округленные, я бы даже сказал, пухленькие, как женская коленка. Вот, кажется, нашел, разницу нашел! Наши горы – женихи, карабахские горы – невесты. Карабах – невеста Азербайджана!

И люди в здешних местах по характеру отличаются от нас, северян. Они, как их горы, намного мягче. Сколько лет находятся практически в военном положении, у каждого тысяча проблем, и все равно, встречаясь с кем-то взглядом, непременно улыбнутся. Да и живут они лучше нас. Если б не война, вообще бы жировали. Сам тому свидетель.

В период моего первого прибытия в Карабах и Зангезур батальон 4-го Губинского пехотного полка, в котором ваш покорный слуга служит почти со дня его основания, был временно передан под командование 1-го Джаванширского полка. Губинский полк не участвовал в Дыгской операции, а Джаванширский после серьезных потерь в тяжелых боях необходимо было срочно укомплектовать. Так мы и попали сюда, стали воевать в Горисском направлении, в окрестностях Лысой горы. Когда же было заключено Тифлисское соглашение[16] о прекращении боевых действий и война затихла, наш батальон вывезли из Зангезура. Но не отправили домой, а перебросили, опять же на время, в Карягин[17], защищать мирную жизнь крестьян.

Извилистая дорога из Агдама в Карягин, почти 60 верст по нагорной полосе, проходила через села, населенные в основном армянами. Ее удалось открыть совсем недавно, после того, как армянские вооруженные группировки, терроризирующие мусульманские села, были усмирены, и регион был полностью подчинен азербайджанскому правительству.

Люди в Джабраильском уезде праздновали прибытие отряда в Карягин. Они, наконец-то, почувствовали власть, радовались, что правительство заботится о них, армия стоит на страже мирной жизни. Население города встретило нас торжественно, крестьяне с окрестных сел приезжали с арбами, загруженными мешками пшеницы, бурдюками сыра, кувшинами кавурмы[18]. Видя, как браво маршируют аскеры, их стройные ряды и высокий дух, местные партизаны просили записать их в армию. Даже армяне Гадрута, узнав о нашем прибытии, пригласили отряд к себе в гости.

В царское время Гадрут был самой большой в этих местах стоянкой русских войск, их пограничной бригады. Покидая свои казармы, бригада оставила армянам огромное количество амуниции, различные сооружения. Таких благоустроенных казарм, как в Гадруте, мы не видели даже в Агдаме. Этот город имеет еще одно преимущество – он находится в центре хлебородного региона. Вообще этот край – житница Карабаха. Здесь не только поля, даже склоны гор засеяны пшеницей, скот просто не сосчитать. Последняя осень была особенно урожайной. Наверное, потому, что была относительно спокойной, и люди смогли собрать весь урожай. Днем выходить на поля было не так безопасно, крестьяне в основном работали по ночам. Аксакалы говорили, что местные армяне сами не причиняли бы мусульманам особого вреда, ненависть разжигали эмиссары, прибывающие из Армении, именно они сеяли смуту в горных селах. Некоторые из них называли себя «генералами», хотя, может, даже не дослужились до капитанского звания. Но этой весной «генералы» были заняты в Зангезуре: они решили сконцентрировать силы и в первую очередь очистить от мусульман этот район, примыкающий к Армении. В результате в Джабраильском уезде несколько спала напряженность. Однако все мусульманские села от Карягина до берегов Аракса были запружены тюркскими и курдскими беженцами из Зангезурского уезда.

Положение курдских беженцев было особенно тяжелым. Войска Андроника разорили и уничтожили курдские села выше Гориса, являющегося центральным городом Зангезура. Защищающиеся вилами и дубинками крестьяне отчаянно сопротивлялись, но были бессильны перед вооруженным до зубов врагом. Многих убили, те, кому удалось сбежать, добрались горными дорогами до Джабраила, оттуда разбрелись по городам и весям. Местное население приносило беженцам одежду, пускало их к себе в дом, обеспечивало едой и питьем. Правительство помогало, чем могло. Но курдские мужчины искали не продовольствие, а оружие. Несколько молодых людей добрались до нашей воинской части, хотели в армию, просили винтовку и коня. В тот день я был дежурным офицером по части. Конечно, жалел бедняг, прекрасно понимал их, но вопросы мобилизации были не в нашем ведении. Поэтому объяснил им ситуацию, посоветовал обратиться в штаб, находящийся в Агдаме, где, как слышал, было начато формирование отдельных курдских батальонов.

Вскоре нам самим поступил приказ вернуться в Агдам, оставив в Джабраиле и Карягине небольшие гарнизоны. Курды, желающие обратиться в штаб, присоединились к отряду. Среди них была очень красивая девушка лет 19–20, с большими грустными глазами. За два дня дороги никто ни разу не услышал ее голоса. Я подружился с братом этой девушки, которого звали Султан. Шерстяные перчатки, связанные матерью, отдал Султану, он надел их на руки сестры, чтобы та не мерзла. В Агдаме наши дороги разошлись, я дал им свой домашний адрес в Хачмазе. Пути господни неисповедимы, кто знает, когда и где он окажется. Сначала записал адрес на бумагу, потом понял, что они не умеют читать, и объяснил все на словах. Прощаясь, мы с Султаном крепко обнялись, а его сестра, впервые при мне подняв глаза от земли, прошептала: «Спасибо, брат, пусть Аллах тебя бережет».

В Агдаме нам дали день на отдых, потом загрузили в эшелоны и отправили в Баку…

* * *

В ночь на 27 марта грозовые облака затянули небо над Агдамом. С тех пор вот уже два дня лил дождь, прерываясь лишь для того, чтобы набраться новой силы. Многие подвалы были затоплены, улицы залиты по щиколотку водой.

Отовсюду поступали хорошие новости. Шекинская конница подполковника Тонгиева выбила армян из сел Марагалы, Маргушеван, Чайлы, Брудж и отбросила их от Тертера. Батальон Гянджинского пехотного полка под командованием подполковника Касымбекова заняла в Геранбое села Йеникенд, Гарачинар и Хархапурт. В Джабраиле отряд полковника принца Хосрова Мирзы Гаджара остановил войско, идущее со стороны Армении. Только мы застряли в этом медленно уходящем под воду городе. На самом деле была более серьезная причина, чем проливной дождь, удерживающая нас от похода на Аскеран: мы ждали подкрепления, прибытия дополнительных частей. Аскеранская крепость была настолько важна для армян, что ее защищал хорошо обученный отряд численностью до четырех тысяч солдат. Им руководил опытный и упорный командир, дилижанский армянин Дели Казар. Противник понимал, что эта крепость нам также нужна позарез. Без нее мы никак не могли попасть в Нагорный Карабах, помочь Шуше, Ханкенди, десяткам наших населенных пунктов, оказавшимся в блокаде. Их судьба висела на волоске, мы не имели с ними связи, не знали, что там сейчас творится. Агдамские партизаны, которых собрал Салах бек, человек, имеющий в этих краях большой авторитет, несколько раз пытались расчистить дорогу, однако каждый раз натыкались на отчаянное сопротивление армян и отступали.

Но и мы, несмотря на дождь, не засиживались в казармах. Вели усиленную разведку аскеранской дороги. Выяснили, что армяне установили посты на всех высотах вокруг крепости, в нескольких местах поставили пулеметы, однако артиллерии у них не было. Перед Аскераном, начиная от азербайджанского села Дашбашы до армянского населенного пункта Нахчиваник, Дели Казар успел построить укрепленную оборонительную линию длиною 14–15 верст. Генерал Салимов попросил министра обороны срочно послать в Агдам один из бронированных автомобилей, имеющихся в распоряжении армии. Если нет опасности, что бронированный автомобиль могут подбить пушечным выстрелом, то он в бою может обеспечить серьезное преимущество. А доктор Миргашимов спешно оборудовал рядом со штабом больницу на 50 коек, эвакуационный пункт, искал врачей, медсестер, собирал лекарства, перевязочные материалы. Сегодня во время обеда он со слезами на глазах рассказывал, что ученики 8-го класса гимназии в Гяндже создали санитарный отряд, собираются выехать в Агдам.

К вечеру мы получили еще одну, самую радостную за день весть: корнет Ханкендинского гарнизона тайно перешел линию фронта и принес письмо из Шуши от генерал-губернатора Карабаха Хосров бека Султанова. Я не знал, что было в письме, но оно означало, что в Шуше пока все спокойно, генерал-губернатор лично находится там. Значит, армянское войско, идущее со стороны Зангезура, до сих пор не прорвало оборону наших партизан и не смогло соединиться с карабахскими мятежниками. Если бы это произошло, их первой целью была бы Шуша.

Младшие офицеры собрались под широким навесом прямо перед двухэтажным зданием, где размещался штаб, и ждали, когда корнет выйдет от Салимова. Дождь, наконец-то, перестал лить, с крыш домов и веток деревьев стекала вода. Холод и влажность пронизывали до мозга костей. Соломон потер руки и подмигнул:

– Сейчас бы опустошил бочку «Хванчкари». Сразу в животе зажигается камин, и тепло начинает греть тебя изнутри…

Все сглотнули слюну, но никто не ответил.

Из здания вышел худой, кривоногий корнет среднего роста и, сразу же увидев перед собой около двадцати пар глаз, полных вопроса, жалобно заныл:

– Мужики, имейте совесть, сначала хотя бы угостите стаканом чая…

Мы подбежали к нему и буквально на руках внесли в столовую.

В тот вечер корнет рассказал много интересного. Самый запоминающийся, конечно, был бой за Ханкенди, непосредственным участником которого он оказался.

– В день праздника, как полагается, наелись плова с алыча-кавурмой, утрамбовали сверху шекер-бурой и пахлавой, затем, счастливые от мысли, что завтра можно будет все повторить, заснули. Среди ночи меня разбудил странный звук. Сначала подумал, что живот взбунтовался. Не смотрите, что я такой щупленький, когда подают еду, меня от стола силой не оторвешь, потом сам же страдаю. Но прислушался и понял, нет, это не мой живот, а кони во дворе ржут. Сон-то уже пропал. Решил выйти, прогуляться, может, полегчает. Дошел до дверей казармы и вдалеке услышал выстрелы. Подали сигнал тревоги. Армяне неожиданно напали на позицию наших артиллеристов на краю города. Говорю «неожиданно» потому, что всего несколько часов назад сидели рядом с нами за одним столом, вместе праздновали Новруз. Еще папаз ихний, хитрец, пожаловал вместе с уважаемыми армянами города, пришел поздравить начальника гарнизона Амануллу хана. Речь толкал о мире и дружбе. В общем… Нельзя было позволить противнику закрепиться на захваченной позиции и повернуть дула наших пушек в сторону казарм. С первого же наскока наша конница выбила оттуда армян. Они перебили наших артиллеристов, но и мы тут оставаться не могли. С одной стороны тьма, с другой густой туман не давали возможности следить за маневрами противника. Сняли замки с пушек, взяли с собой и отошли в часть. По приказу генерал-майора Гаджара заняли оборону, всадники прикрывали фланги пехотинцев. Не прошло и получаса, как началась мощная атака армян с четырех сторон. Противник имел явное численное преимущество, нас серьезно прижали. Постепенно светало, туман рассеивался, но в большой суматохе трудно было точно определить, где наши, а где армяне, иногда попадали под обстрел своих. Те, у кого кончились патроны, цепляли штыки, во многих местах шел рукопашный бой. В такой ситуации конница имеет превосходство. А их всадников было не меньше наших. Вдруг вижу, группа армянских солдат врывается в казарму, вытаскивает оттуда трех наших безоружных аскеров и ставит к стенке. Армянский командир слезает с коня, обнажает шашку и идет прямо на них. Не обращает даже внимания на своих товарищей, которые что-то говорят ему, видимо, пытаются остановить. Я был недалеко. Кровь залила глаза. Не подумав о том, чем это для меня может кончиться, повернул коня. Пока офицер не успел зарубить и третьего нашего аскера, я подоспел и на скаку опустил саблю на его голову. Услышал сзади крики растерявшихся армян: «Алексан спанум», «Командир спанум»…

– Что значит «спанум»? – перебил его коренной бакинец из старой крепости Джебраил бек.

За корнета ответил подпоручик Пармен Даушвили, который вырос в Джавахетии среди армян:

– «Убит», значит, отправлен в ад. Гагзавнили джоджохети[19], понял?

Корнет уважительно посмотрел на грузинского офицера, подтвердил его слова кивком головы и продолжил:

– Мне повезло, пули, посланные вдогонку, прошли мимо, над головой. Верный конь вывез меня из этой передряги, но самого ранили. Среди армян началась паника. Они погрузили тело Алексана на его лошадь и под натиском наших окрыленных аскеров стали отступать. Бой, который начался где-то в два часа ночи, закончился часам к половине седьмого. Когда стало совсем светло, мы увидели страшную картину. Половина гарнизона была перебита. Потери армян были еще больше.

– Так у кого сейчас Ханкенди? Здесь разные слухи ходят… – задал я интересующий всех вопрос, как только корнет закончил свой рассказ. Конечно, мы тут не каждому слуху верили, но за два дня столько всего наслышались…

– Ханкенди-то мы удержали, но ситуация в любой момент может измениться. Все зависит от того, кому первым подоспеет помощь: армянам со стороны Зангезура или нам из Агдама.

Адъютант командующего просунул голову в открытую дверь столовой и крикнул:

– Все офицеры, срочно к Салимову!

Зал на нижнем этаже штаба был полон людей. Салимов стоял в конце зала и ждал, пока соберутся все. Офицеры нашего отряда восхищались им: конечно, кто не захочет стать генералом в 38 лет? Однако Габиб бек был достоин всяческого уважения не только за свое звание и высокую должность, но и за блестящее образование. Офицеров, закончивших военную академию, в армии можно было сосчитать по пальцам одной руки. Он превосходно знал военную науку и технику боя. У генерал-майора были умные глаза и гордый, проникающий прямо в душу человека взгляд. Казалось, Салимов одним разом хотел определить, кто стоит перед ним и вообще, что от него можно ожидать. Но в этом взгляде не было холода, даже намека на иронию, наоборот, в нем чувствовались забота, какое-то беспокойство. Габиб бека интересовало не только то, как служат аскеры, но и то, как они одеваются, что едят, где спят. Он занимал один из самых высших постов в министерстве, тем не менее, никогда не был «кабинетным генералом». Я сам до этого момента никогда не участвовал в бою, которым он управлял, но более опытные офицеры хвалили его как решительного, отважного, требовательного и очень сообразительного командира. Я знал, что генерал Салимов в 1918 году сражался в рядах Кавказской Исламской Армии, в 1919 году добыл для молодой азербайджанской армии первую крупную военную победу во время Мугань-Ленкоранского похода. Второй такой победой считалась Дыгская операция под командованием генерал-майора Джавад бека Шихлинского. С гордостью хочу напомнить, я тоже участвовал в этой операции в звании подпрапорщика…

Салимов начал говорить, когда последний из приглашенных занял в зале свое место.

– Господа офицеры! Я хотел лично убедиться, что вы все понимаете ответственность стоящей перед нами задачи. Вот почему вас собрал. Это крайне важно, ибо вы должны привить такую же ответственность вашим аскерам. Я получил письмо от губернатора Султанова и начальника Шушинского отряда генерал-майора Новрузова. Они пишут, что после захвата сел в направлении Багирбейли объединению усилий зангезурских и нагорно-карабахских армян уже ничто не мешает. Если это произойдет, то Шуша и Ханкенди окажутся в критическом положении. Они каждую минуту ждут штурма, просят нас о помощи.

Ситуация очень сложная, господа офицеры. По данным разведки, дашнакский генерал Дро собрал в Зангезуре семитысячный отряд. В Горисе пехотный полк под командованием полковника Газарова приведен в полную боевую готовность и ждет приказа выдвинуться. В окрестностях Аскерана занял позиции большой отряд Дели Казара. Мы же еще не успели завершить подготовку, не смогли сконцентрировать достаточно сил для атаки. Но, оценив положение и посоветовавшись с центром, решили без промедления начать наступление. Мои дорогие! Завтрашним штурмом мы защитим не только Шушу и Ханкенди, но весь Карабах, отстоим целостность нашей страны. А это возможно только при одном условии: мы обязаны одержать победу. Мы должны раздробить и уничтожить силы противника. Доведите мои слова до аскеров. Пускай они знают, на что идут. Завтра в 6 часов утра лично проверю готовность к бою всех частей.

* * *

На заре я готов был отказаться, по крайнер мере, от большинства вчерашних восторженных мыслей о генерале Салимове.

Во время осмотра воинских частей тем утром вдруг выяснилось, что моя рота не включена в список основных сил, направляемых в атаку. Объяснение мне показалось нелогичным: поскольку остальные части Губинского полка еще не добрались до Агдама, то именно мою роту решено оставить в резерве. А когда сказали, что сегодня я назначен одним из дежурных офицеров в штабе, то сразу понял: этого долгожданного боя нам не видать, как своих ушей. Значит, резервную силу вообще не предполагается тронуть с места.

Тогда я и не представлял, какую роль суждено сыграть в моей жизни такому решению командования. Поначалу был зол, как черт. Еле сдерживал себя от какой-нибудь глупости. Но потом, когда многое узнал и появилась возможность обдумать все на холодную голову, понял: Салимов действительно оказался сильным тактиком. Штурм 29 мая на самом деле не был боем за взятие Аскерана. Это был мастерски спланированный маневр для отвлечения внимания противника от Шуши и Ханкенди.

Атака началась в 7 часов утра с северо-востока Аскеранского фронта. Перед войском была поставлена задача выбить армян из сел Ханабад, Храморт и Фаррух, захватить две важные высоты, закрепиться на занятых позициях. В 11 часов поступило известие о том, что отряд охраны парламента взял Храморт. К середине дня он приблизился к одной из высот, а партизаны уже дрались на подступах к Ханабаду. Пехотинцы Бакинского полка, преодолев отвесные скалы, добрались до высоты Дашбашы и продвигались дальше к селу. Всадники Татарского полка ворвались в Фаррух. Все шло отлично, но одна-единственная ошибка изменила ситуацию. Артиллерия выдвинулась вперед, увлекшись преследованием отступающего врага, и тем самым оставила наши основные силы без огневой поддержки. Воспользовавшись этим, армяне ручными гранатами откинули назад бакинцев. Перешли в контратаку с левого фланга, выбили партизан из окрестностей Ханабада, заставили парламентскую охрану отступить от высоты. Таким образом, в этот день удалось лишь частично выполнить поставленную перед войском задачу: Храморт, Фаррух, высота Дашбашы остались у нас, а Ханабад с другой высотой – у армян. В целом нам удалось приблизиться к Аскерану по всей линии фронта на пару верст.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ныне улица Самеда Вургуна.

Вернуться

2

Ныне проспект Азербайджан.

Вернуться

3

«Здравствуй, солдат!»

Вернуться

4

«Спасибо!»

Вернуться

5

«Да здравствует!»

Вернуться

6

«Слава!»

Вернуться

7

«Хвала!»

Вернуться

8

В последующем улица Гуси Гаджиева.

Вернуться

9

Муаллим (аз.) – учитель.

Вернуться

10

Хэмдулла Эфендизаде (1880–1927) – в последующем один из активных участников национального движения за независимость, депутат парламента, в советские годы – руководитель губинского восстания.

Вернуться

11

Кялагаи (азерб. Kəlağayı) – азербайджанский национальный женский головной убор, шёлковый платок из некрученых нитей.

Вернуться

12

Ныне площадь Фонтанов.

Вернуться

13

Агам (аз.) – мой Ага, мой господин. «Ага» является сокращением от имени «Агаали», одновременно означает на азербайджанском языке «господин».

Вернуться

14

Сэмэни (азерб. – səməni) – проросшая пшеница (солод), один из главных атрибутов праздника Новруз.

Вернуться

15

Мамылы-матан (аз.) – в просторечии: грудастая толстушка.

Вернуться

16

Тифлисское соглашение между Азербайджаном и Арменией было подписано в столице Грузии 23 ноября 1919 года.

Вернуться

17

Название города Физули в царское время.

Вернуться

18

Кавурма – жареная баранина, часто заготавливаемая впрок, которую складывают в глиняную посуду, солят и заливают жиром.

Вернуться

19

На грузинском: «Отправлен в ад».

Вернуться