Виктор Брюховецкий
Cудьбы суровый матерьял… Стихи

В авторской редакции

© Брюховецкий В., стихи, 2022

© «Знакъ», макет, 2022

И детство мое, загорелое детство…

Баллада о коксе

Я сам ворую кокс и сам его вожу.
Он легкий и мешок я довезти могу.
Я просыпаюсь в пять и сонный ухожу
К товарным поездам, идущим сквозь пургу.

Охранники меня приметили давно,
И как-то раз, поймав, один из них сказал:
– Ты приходи, малец, когда еще темно,
И черный не бери. – И кокс мне показал.

И указал тупик с вагонами в снегу,
И показал вагон, горбатый от угля…
Я приходил к нему завернутый в пургу
В тот час, когда в зарю вот-вот влетит земля.

В морозном январе тот маленький мешок
Нам поставлял тепла на три-четыре дня.
Хороший человек придумал этот кокс,
Придумал и не знал – как выручил меня!

И вижу как сейчас: плита раскалена,
И я учу букварь в уютной тишине,
И мысль моя чиста, и жизнь моя ясна,
И Главный Прокурор не знает обо мне.

Фотография

Мы идем на базар – Колька, Юрка и я…
Нам на долгую жизнь от базара осталась,
Словно высшая милость, великая малость —
Фотоснимок. Эпоха! Кусок бытия.

…Мы стоим на подмостках средь белых холстов,
Три осколка войны, три песчинки России.
И фотограф прикрыл наши ноги босые
Самодельным венком из бумажных цветов.

А за стенами солнце и крики детей,
И тяжелая ругань, и воздух сопревший,
И пустые штанины – теперь их всё меньше —
И тележные скрипы, и дух лошадей.

Здесь, на этом базаре, сапожник-карел,
Наш сосед, посылая проклятия Богу,
Продал три сапога. Все на правую ногу.
Он в то лето под осень от водки сгорел…

Мы бродили меж тощей и сытой возни,
Мы смотрели, как пьют, как воруют цыганки.
Вся огромная жизнь! И с лица, и с изнанки…
Кто там думал о нас в те нелегкие дни?

Да никто! Но остался кусок бытия,
И остался фотограф, дарующий милость,
И стена из холстов, за которой дымилась,
Как на сцене огромной, планета моя.

И случится – когда подступает покой,
Я беру это фото, как пропуск в те годы,
Где на шумных базарах сходились народы,
И холсты, словно полог, срывая рукой,

Я вхожу на базар. Я иду и смотрю…

Солнце

1.

Оно – по стеклам, по крылечку,
По старым слегам на шесток
Перетекло,
Потом овечку,
Потом коня точеный бок
Позолотило, развернуло
К себе подсолнух, а потом
Как будто жаром потянуло
И тополь шевельнул листом;
Стекла роса на кончик стали
Косы, почуявшей светло,
И согреваться руки стали,
И сделалось ногам тепло.
И очарованный соседством
С огнем, пробившим облака,
Я и не знал, что это действо
Мне детство дарит на века.

2.

В небе коршун высокий, скирда на подворье,
На заборе качается хмель во хмелю,
Крепко меченный оспой корявой и корью,
Я картошку печеную крупно солю.

Солнце вязнет в кустах. Переполнены кадки.
Стриж застыл на лету и повис в проводах
Нотным черным крючком. Наш сосед на трехрядке,
Не спеша, подбирает лады на ладах.

Что за новая песня, о чем и откуда?
Как он звуки стыкует и вяжет слова?
Всё яснее мотив, всё доступнее чудо,
Всё светлей и печальней моя голова.

Я не знаю еще, что запомню всё это
На всю жизнь, навсегда, до известной реки…
Дышит медом высокое жаркое лето,
О прошедшей войне говорят мужики.

Кони, звякая сталью, идут с водопоя,
Золотою свечою стоит благодать,
И любая мечта, и желанье любое —
Всё исполнится, только успей загадать.

Родник

Звезд вечерние тени
На вечернем лугу.
Упаду на колени —
Припаду к роднику.

Я над ним, как над бездной,
Наклонюсь на руках,
Отраженье вселенной
Изломаю в губах.

А вода, словно воздух,
Так и светится вся,
На корнях да на звездах
Настоявшаяся!

Я на травы откинусь,
К небесам прикоснусь…
Край мой, сколько ты вынес,
Сколько вынесла, Русь!

А ничуть не стареешь,
Молода-молода.
Родники всё щедрее,
Всё прозрачней вода.

Элегия

Тихое раздолье – берег да вода.
Скошенное поле. Ранняя звезда.

И по травам скошенным прямо под звездой
Ходит конь стреноженный, и гремит уздой.

Мнет копытом сено – легкий дар судьбы,
И роняет пену желтую с губы,

Всё грустит по лугу прежнему, тому.
И бредет по кругу, и глядит во тьму.

Егор

Заря лишь только высветила двор,
А за окном уже стучит топор.
Сосед Егор! Который день с утра
Я слышу эту песню топора.

Окошко распахну – заря светла,
Бьет перепел во ржи тепло и лихо…
– Здоров, Егор Кузьмич, ну, как дела?
– А что дела? – Он мне ответит тихо. —
Дела идут, дела-то ведь не грех,
Чем больше их, тем лучше… —
Засмеется.
И под его спокойный добрый смех
Сильней заря по небу разольется.

Правдиво и светло блестит топор.
Одной рукой работает Егор,
Другая умерла, осталась на войне,
Теперь живой приходится – вдвойне.

Стою. Смотрю. Работа – высший сорт!
Еловая доска венчает лодки борт…
– Егор Кузьмич, вам пенсия идет?
– Идет, сынок, а как же не идет…
И вгонит гвоздь, как будто отпоет.

Топор отложит, вытащит кисет,
И так – хитро: – Вопросов больше нет?..
А я молчу. О чем его спросить?
К чему, мол, нужно лодку мастерить,

Неужто ради выгоды, продать?..
А он мне: – Да тебя ж насквозь видать!
Вот ты молчишь, а чую, что и как,
К чему, мол, лодка, если не рыбак…

Дымком пахнет, посмотрит на зарю…
– Нет, не продам, возьму и подарю.
На озеро свезу, к Раздольному Ключу,
Глядишь, спасибо скажут Кузьмичу…

Теперь Егора нет. Давно из наших мест
Ушел мужик, остался только крест,
Да легкий холм, да теплая душа,
Да лодка средь шуршанья камыша.

Но всякий раз в июне на заре
Я чувствую, как бродит во дворе
Под окнами светла и голуба,
С еловым запахом егорова судьба.

«Прошагала заря болотами…»

Прошагала заря болотами
И пропала. За ней во тьму
Птица-выпь протрубила что-то там
Непонятное никому.
А потом шелестела крыльями,
Словно жаловалась – стара…
И тумана тело бессильное
Потянулось на свет костра.
И казалось, что это создано
Удивительною игрой,
И росою пахло, и звездами,
И картошкою – с кожурой
Чуть обугленной, подгоревшею.
Я помну ее, разломлю,
Посмотрю в темноту кромешную,
Солью крупною посолю…
Мне всю ночь эту даль пугливую
Сторожить, сидеть на часах,
Молодому, еще счастливому,
С пылью звездною в волосах.

«Луг росистый, луг белесый…»

Луг росистый, луг белесый,
Солнце брызжет под колеса —
Впереди двенадцать верст!
Не спеша, везет корова.
Подо мной мешок с половой.
Ни обиды и ни слез.

Я привык два раза на день
(Что поделаешь, коль надо)
Совершать вот этот путь —
Через мост над речкой синей
Посреди страны России.
Мне бы только не заснуть.

Грай ворон над росным лугом —
Друг за другом, круг за кругом
Облетает воронье,
И кричит, не умолкая…
Песня верная какая
Про мое житье-бытье.

Как! Да – как! – висит над полем.
А – никак! Совсем не больно,
Даже больше – красота!
Вон – корова, шаг отменный,
И рога, как две антенны,
Жалко – музыка не та…

Я корову не ругаю,
Я корову понимаю,
Разговор с коровой прост:
Я вздохну – она вздыхает,
И шагает, и шагает
На зарю… Двенадцать верст.

…Выйдет батя на дорогу:
– Ну, поспели, слава Богу…
И, не ближний путь кляня,
Он меня с телеги ссадит,
Улыбнется и погладит
И корову, и меня.

Карька

Я размазываю слезу:
Карьку сдали на колбасу.
Утешает отец меня,
Мол, другого найдем коня,
Завтра, мол, на базар пойду
И чубарого приведу…

Конь чубарый и впрямь хорош!
Разрешает мне всё, что хошь.
Я горбушкой его кормлю
И на мысли себя ловлю:
«Хоть он шею и гнет дугой,
Но какой-то он не такой —
И глаза у него светлей…»
Вот у Карьки губа теплей.
Ой, теплее была губа,
Да и звездочка среди лба!

Конь чубарый высок. До звезд!
У чубарого белый хвост,
У чубарого жаркий пах.
А у Карьки не так он пах…
Я живу на земле сто лет.
Я объехал весь белый свет.
На торгах у барыг-менял
Я коней торговал-менял,
Я, случалось, и крал коней…
Только Карего нет родней…

«Я – на хлебе, на квасе…»

Я – на хлебе, на квасе,
На крутом кипятке…
Я учусь в третьем классе!
У меня в рюкзаке
Хлеб, капканы и ножик,
Из вельвета кисет,
И обида не гложет,
И сомнения нет.
Я шатаюсь по гривам,
Я живу на ветру,
Я родился счастливым
И счастливым умру.

«Я шкет-суслолов. Я сусланов ловлю!..»

Я шкет-суслолов. Я сусланов ловлю!
Пастух меня учит настроить петлю
Среди ковылей и кипящего зноя.
Он пахнет седлом, кизяками, костром.
Потом мы сидим в полынях под бугром
И курим, и смотрим, как овцы гурьбою
Стекают к воде, потрясая руна…

Налево страна и направо страна…

Вершины курганов неровной грядою
Отходят к Алтаю. Как пахнет полынь!
И беркут, пластая тяжелую синь,
Висит в два крыла над округой своею.
Тень птицы – то вниз, то спешит на холмы,
И суслик на свет вылезает из тьмы,
Свистит, и петлю надевает на шею…

Запомнилось: курево, беркут и это,
Сквозь тело прошедшее острое лето,
Шкварчащие тушки, чугунный казан,
До боли молчащие овцы в загоне,
Тяжелые росы, луна в капюшоне,
И грозы, что нам присылал Казахстан.

Яблочки-1

Дед бабахнул из ружья!
Я бегу, собак шугая.
Соль-то горькая какая!
Добежать бы до ручья!

И в штанах, штаны спустив,
Прыгаю с обрыва в воду —
До чего ж люблю природу!
У ручья такой мотив!

Августовская морока,
Ветки ломятся в саду…
До зари еще далеко —
Вымокну – не пропаду!

…Вообще-то, зелены,
И вдобавок жаль штаны:
Сколько дырок хрыч наделал, —
Вредный, хуже сатаны!

Он, куркуль, средь бела дня
Не отходит от плетня.
Стану Павликом Морозовым —
Узнает у меня!

А беда горит огнем.
Ох, похоже, дело скверно.
Батя выпорет, наверно,
У него ремень при нем.

Всё припомнит – и «войну»,
И ружье, и папироску…
И пескарь меня за соску
Тянет, тянет в глубину.

«Я не был босяком, но бегал босиком…»

Я не был босяком, но бегал босиком…

Апрельская земля. Проталины черны.
Уже грачи в поля из южной стороны
Наволокли тепла, забот невпроворот!

Вот сели край села. Вот сели в огород.

Вот батя взял ружье. Вот целится, вот бьет.
И всё нутро мое ликует и поет!

И я бегом, босой – под гром весенних труб —
Тащу грача домой…

И мама варит суп.

«…Я ставил капканы, я целился влет…»

…Я ставил капканы, я целился влет,
Я острой пешнею распарывал лед,
Я жег керосин, я читал по слогам,
Я слушал, как холод гулял по ногам,
Когда красный сеттер распахивал дверь
В избушку, где жил я, как маленький зверь,
Зажатый снегами, покинут судьбой,
С чадящею в небо кривою трубой.

Красивое время! Эпоха печали!
Ни целых сапог, ни крыла за плечами.

Зола поутру. Выгребаю золу.
Горящие угли стекают во мглу
По длинным сугробам, туда, где заря
Ползет на курган сквозь броню января.
Стекают, шипят, в темноте пропадая.
Над мертвой трубою луна молодая
Скуластой казашкою треплет косу,
И звезды, как деньги, звенят на весу…

А мне-то – до них! Я золу высыпаю,
И печку топлю, и в тепле досыпаю…

Красивое время! Такое начало,
Что каждая жилка струною звучала!
И если прикрою глаза, то видна
Под чистыми звездами та сторона,
Где славился труд, поощрялись проказы,
Где боль выплавлялась в такие алмазы,
Что их не продать, не оправить в металл…

Там я человеком, наверное, стал.

«В чепрак завернусь поплотней, закимарю…»

В чепрак завернусь поплотней, закимарю,
Теплом задыхаясь и потом коня.
Луна азиатскую плоскую харю
Просунет меж туч и увидит меня.

Со звоном осыплется небо на землю,
По склону к воде прогремят табуны,
Росинка взойдет по упругому стеблю
И станет серебряной в свете луны.

Откликнутся выпи. Качнутся болота.
Затихнут на дальних лугах косари.
Былины придут и столпятся у входа
В мой сон, что я буду смотреть до зари.

И всё оживет – и волшбы, и поверья,
Раскинутся царства, бери и владей!
Ковыль золотой, ястребиные перья,
Упругие спины степных лошадей!

Красавицы, равных которым не будет,
Клинки, закаленные в яром огне,
Хорошие песни, хорошие люди,
Как в жизни, которая выпадет мне.

На конюшне

Жеребца превращали в мерина.
Он лежал, тяжело дыша,
И сознанье его не верило,
И не чувствовала душа,
Что уже мужики не балуют —
Сталь отточена и крепка! —
Что к другому уходит чалая,
Хоть и рядом стоит пока…

Он не верил, что мы жестокие,
Он в ремнях сыромятных вяз,
И глазами, как ночь, глубокими,
Шею выгнув, смотрел на нас…

До чего ж эта правда грустная!
Как забрел я в нее, пострел?
Сколько лет прошло – всё кляну себя,
Всё жалею – зачем смотрел…

Конь и цыган

Из какой нездешней воли —
Сплав огня и чистой боли
На стаканчиках копыт!
На отлете хвост, а – грива!
Кровь особого разлива!
Под ногами Шар скрипит!

Вот идет в припляс по кругу —
Вороной атлас по крупу!
Не жалей, цыган, деньгу!
А буланой – карат во сто! —
Полыхнул звездою остро:
Продавай, цыган, серьгу!

Золотую, высшей пробы!
За такую воронь-злобу —
Зубы – ряд жемчужных плит! —
Всё отдай, из праха встанешь!
Ой цыган, судьбу обманешь —
Тыщи звезд из-под копыт!..

Всё отдал – серьгу и трубку…
А как вел свою покупку!
А как сахаром кормил!
А как ладил ногу в стремя
(Вот же, блин, какое племя!)
Сел в седло, как будто влил.

…Это было на базаре —
В Барнауле, в Атбасаре,
В Джезказгане, на луне —
Не скажу, но знаю – было,
Потому что эта сила
Не дает покоя мне.

Глаз прикрою – вижу, вот он,
Черный зверь, а сверху ворон,
В золотой сафьян обут.
Что ему земля и небо!
Поднял плеть и словно не был…
До сих пор ковыль пригнут.

Детство – это любовь такая…

1.

Я не знаю, как пахнет детство.
Да оно и не пахнет. Врут…
Детство – это такое действо:
Нарисуют, потом сотрут.

А потом еще нарисуют —
Женщин, карты, вино, тупик,
И колоду так подтасуют,
Что ты вытащишь даму пик.

И она тебе на базаре,
Рассыпая карт веера,
Нагадает, как набазарит,
Груды чистого серебра.

С серебром да не жить в Рассее!
И пойдешь ты, звеня мошной,
В саддукеи ли, в фарисеи,
Той ли, этой ли стороной.

Но и в крупную жизнь играя,
Ты вернешься опять сюда…
Детство – это любовь такая,
Коль дается, то – навсегда!

2.

…Словно кем-то потерянный,
Плотно к тачке подогнанный,
В гимнастерке прострелянной,
Аккуратно заштопанной,
Как отрывок из хроники
Сорок третьего года,
Он катался на роликах
В самой гуще народа,
Где шуршали сандалии,
Где чинарики с банками…
Крепко схваченный в талии,
С орденами и планками!

«Толкачи» с рукавицами,
Да гитара печальная…
Уважала милиция
И шпана привокзальная.
Мы сходились при случае
В тихом сквере сиреневом
На аккорды певучие
О бессмертном и временном.
Вечер – шапкою скомканной…
Звезды – лампами тусклыми…
Что он пел нам – не помню я,
Что-то доброе, русское…

3.

Побирушка. Голод. Ранец.
Рождество. Бурана вой.
Он стоит в оконной раме
С непокрытой головой.

Он глядит с тоской и верой,
Он сквозь стекла видит нас.
И отец от пайки серой
Отрезает серый пласт.

До костей промерз несчастный
Этот маленький старик.
Он к отцу приходит часто,
Я к нему уже привык.

Привыкая, проникаю
В эту боль и эту суть.
Проникая, постигаю
Жизнь большую… по чуть-чуть.

4.

Сонные двери открою и вроде
Ворот колодезный скрипнет вдали,
Ветер ботву шевельнет в огороде,
И далеко, словно из-под земли,
Светом повеет и ночь замигает
Дальней звездой, и ударит крыло,
Кованый конь переступит ногами,
Звякнет уздою, вздохнет тяжело.
Стукнет калитка, другая и снова…
Вот уже слышится дужка ведра,
И произносится первое слово:
– Ну-ка, Фасолька, доиться пора…
Утро.
Околыш малиновый неба
Вызрел уже. И плывет по селу
Запах тепла и пшеничного хлеба
К речке куда-то, в белесую мглу.

5.

Под крылом родного крова,
Средь граблей-литовок-вил,
Я корове: – Будь здорова! —
Постоянно говорил.

Коль она здоровой будет,
Рассудить-то по уму,
В доме нашем не убудет,
А прибавится в дому.

Помню, утром – только встанешь,
А отец уже припас:
Ей, голубке, хлебный мякиш,
Мне горбушку, я – зубаст.

И несу я хлеб корове,
И, чтоб кушала, прошу,
А чтоб елось на здоровье —
Я ей за ухом чешу.

6.

…И детство мое, загорелое детство,
Опять предо мною. Глаза притушу —
Цветные картины! Нельзя наглядеться.
– Следи, успевай!
– Успеваю, слежу…

Старый домик на карте.
Синь реки, а за ней
Я стреляю в азарте
Белоперых гусей.
Мне б не мяса, но хлеба!
Мне б стакан молока…
Гогот валится с неба
На коровьи рога,
На крутые, витые,
На подпаска – меня…
То ли пули кривые,
То ли ствол у ружья!
… А душа-то как хочет!
Ни крыла, ни пера —
Только небо гогочет:
– Эх ты, Витя-дыра…

А мне и не жалко. Подумаешь, гуси!
А мне и не стыдно. Подумаешь, хохот.
И к дому пора. Вон, соседки Маруси
Корова объелась и начала охать.
И бык обожрался! Не стадо – одышка…
Бичом отсекаю репейника шишку
Так звонко, что слышно околице всей…
Напасся коров. Настрелялся гусей!

7.

Не знаю – черти как у вас?

У нас давно повывелись.

Коровы окоровились,

Кобылы окобылились…

Заря прошла зенит, и скот идет, рогат,
Туда, где луг звенит, что выпасом богат.

Я помню этот кров! Храню и не забыл
И окоров коров, и окобыл кобыл,

И выплеск поутру, и жадную игру
Глотающих икру, и мечущих икру.

И храм, на край села ушедший… за предел…
Что бил в колокола, и в небеса глядел.

Не трогайте меня! Оставьте это мне —
И детство близ коня, и юность на коне.

И трех смертей оскал, и небеса с орлом,
Что грозы высекал из черных туч крылом.

8.

Столько солнца, что неба застиранный ситец
Так просох и провис, что не вспомнить, о чем
Думал утром за чаем, в стакане лучом
Растворяя глюкозу. Был тополь, как витязь —
Это помню. В кольчуге из жесткой листвы,
Под высоким окном, горизонт озирая,
Он рукою придерживал дранку сарая
И шеломом поддерживал край синевы;
И слезилось окно, долгий взгляд напрягая,
И отец за столом, в ярком свете зари,
Говорил: «Хорошо-о…» – и пласт каравая
Мягко резал на части. На равные – три.

«Читаю сказку по седьмому кругу…»

Читаю сказку по седьмому кругу.
Снега метут. Счастливая пора —
Следи слова да молча слушай вьюгу,
Грохочущую ставнями с утра.

Уроков нет. Закрыты магазины.
Спят поезда, уткнутые в пургу.
Отец каблук из зисовской резины
Неспешно прибивает к сапогу.

Играет кот колечками подзора.
На окнах лед, за окнами ни зги.
И Сталин жив-здоров, и лето скоро,
И батя ладно ладит сапоги.

Такие сапоги, что нате-будьте!
В таких легко возьмешь любую даль…
А в сказке снова камень на распутье —
И жить охота, и конягу жаль.

Направо ехать – быть убиту, значит.
Налево ехать – значит, пешим стать.
Сжимаю повод – лошадь прямо скачет.
Скакать тебе, Каурый, не устать!

Картошка

Ведра, воткнутые в ведра.
Вдоль обочины мешки.
Отродясь, такое вёдро
Не припомнят старики.

Клубни ровные, что репы.
Тридцать два кривых мешка!
Целина! Разведай, где бы
Выросла еще така?

Беловарка! Рассыпуха!
На базар и про запас.
Хмелем пахнет медовуха!
Медом – выбродивший квас!

В палисадах за плетнями
Паутины солнце вьет,
И веселыми глотками
Из колоды воду пьет.

Пляшут перья огневые.
В чугунах шумят пары.
И лопаты штыковые
Прибирают.
До поры.

Пятидесятые…

Набухала тоска в каждой вене и жиле.
Пламенели закаты. Гремели ветра…
Мы тогда не сходили с ума – просто жили,
Постигали, как эта ведется игра.

Как нечестные честных в грехах обвиняли,
Хищно чуя барыш, набирали по две,
И меняли столы, и колоды меняли,
И хлюздили[1], храня козыря в рукаве …

Вёсны падали с гор и шумели крылами,
Стаи птиц гоготали над ширью степей,
И река, шевеля голубыми валами,
Плоскодонные лайбы срывала с цепей.

У далеких поскотин отары клубились,
Увозили на запад оброк поезда,
И в предчувствие счастья мы солнцу молились,
А кому еще было молиться тогда?

Весенняя мозаика

1.

Кувыркалась весна. Слякоть била под ноги.
Пахло прелой листвою в кустах и логах.
Рвался лед на реке, размесило дороги,
И угрюмо торчали грачи на стогах.

Голубая страна! Ни конца и ни края!
Даль подернута дымкою, утром – туман,
И тоскует земля о тепле каравая,
Свищет ветер над полем, ломая бурьян.

Я проверю гужи, я поправлю постромки,
Среди всей чехарды я увижу свое…
Пусть кромсает река голубые обломки,
Пусть грачи продолжают свое бытие.

И река, и стога, и грачи – это нужно!
И под клекот весны, ничего не тая,
Оживает во мне боевое оружье —
Это память моя, это память моя…

2.

Засунутый в яловые сапоги,
Дед Лытнев с накидкой[2] стоит у реки.
Цыганская трубка…
Дед шамкает ртом:
– А, ну-ка, здесь язь… – И с обрыва навскидку
В клубящийся омут бросает накидку
И топит ее, прижимая шестом…

Дед – память моя!
Я хожу рядом с ним.
Весна! Половодье – сестрица разрухи.
Я сумку ношу, в ней пузатый налим,
Сорога, подъязок, четок медовухи…
Оставлены улица, школа, друзья.
Язя бы поймать.
Жалко, нету язя.

3.

Стремниной проходит и кружится лед —
То чистый и белый, то с сенной трухою…
Чирки налетели, дед выстрелил влет —
Застыл свистунок и упал на сухое.
Я трогаю птицу, я вижу впервые
Прекрасные перья ее маховые.

Дед трубкою молча дымит в стороне…
И больно, и горько, и радостно мне:
Я чувствую жизнь, я ее принимаю,
Хотя и не всё до конца понимаю.
А кровь, что сквозь перья сочится, сверкая,
Наверно, соленая, как и людская.

4.

Под гомон гусей, что летели стадами,
Шуршала река ноздреватыми льдами…
Плывем в челноке. Душегубка-челнок!
Я верую в деда, как в господа Бога.
На дне челнока шевелится сорога,
В руках у меня еще теплый чирок.
Дорога неблизкая. Через стремнину
Дед правит на мыс, на сухую осину,
И ловко, по самому краю беды,
Проводит челнок сквозь шуршащие льды…
Обветрены губы, обветрены лица…
Обидно за деда, обидно за птицу —
За то, что убили, за то, что – весною…
Зачем не пришлось ей лететь стороною,
За поймой, за лесом, за дальнею далью.
И первая радость покрыта печалью.
Ну, кто мне на это расскажет-ответит?
А солнце скаженное светит и светит.

5.

Мы на костре уху варили
И молча слушали вдвоем,
Как в небе гуси говорили
На диком языке своем.
То очень громко, то невнятно,
То так тревожно, хоть кричи.
И нам была она понятна,
Их речь гортанная в ночи.
Что Север!
Голоден, простужен,
Ветрами низкими продут.
Зачем им этот Север нужен
И как они его найдут?

6.

Мы сидим у костра. Мы огонь шевелим.
Стонет птица, полощет коренья ондатра.
Дед роняет слова, что ни слово – то вкусно.
Он не скажет: посолим уху – посолим.

Прошлогодний тростник нам заменит постель.
Мы перины взобьем и тела успокоим,
И безрыбную речку не зло поругаем…
Пиренеи уже перешел коростель!

И по краешку Франции, прячась в траве,
Примеряя к лодыжке «сапог итальянский»,
Он бежит и бежит. Я читал это в книжке!
Сколько за ночь осилит – версту или две!

И не сплю я…
Прохлада мне веки смежит,
Потону в черном небе, как в омуте черном.
Дед потонет со мной, он меня не оставит.
Нам-то что, мы-то спим…
Коростель всё бежит!

7.

Я за лугом слежу, я томиться устал.
Гибралтар – Пиренеи – Саратов – Алтай!..

И когда на лугу стали травы в колено,
Коростель разодрал над рекою полено!

Прибежал! Прилетел! Сумасшедшая птица!
Как же надо стремиться, чтоб с курса не сбиться!

Через тысячи рек, через сотни лугов.
Ах, как мало друзей! Ах, как много врагов!

И опять я не сплю! Мне опять не до сна.
Коростель за рекою – напротив окна!

И притом не один. Как сойдутся они,
Как потянут смычками, попробуй, усни.

8.

…Соль в горсти. Лук в лугу. Рви, да в руку макай…
Стонет чибис и падает прямо под ноги.
Три пятнистых яйца возле самой дороги.
Востроносые! Просто хоть в землю втыкай!

Я беру их, смотрю, возвращаю гнезду —
Слыша чибиса, слушаю детскую душу —
Что ты плачешь, чудак, я гнездо не порушу,
Я пришел не за тем. Я за луком иду!

И идти – километров, наверное, семь…
В Панюшовском Кругу лук растет «пятаками».
И хожу я по Кругу, согнувшись, кругами,
Рву, макаю и ем… Одурею совсем! —

Станет горько во рту, станет горько в мозгах.
Сколько топать назад! а еще мне – уроки…
Я домой возвращаюсь, и слышат сороки,
Как болтаются ноги мои в сапогах.

От начала весны не бывали сухи —
Всё вода и вода… А училка велела
Про Савраску учить. Вот бездарное дело.
Кто их пишет, проклятые эти стихи?

«Просыпаюсь. Умываюсь…»

Просыпаюсь. Умываюсь.
Утро. Лето. Коростель.
Я в коровах разбираюсь:
Эта – нетель, эта – тель.

Это – мерин, в смысле лошадь,
Это – кнут, пастуший бич.
Я с бичом вхожу на площадь:
– Пошевеливай, Фомич!

А Фомич – бугай, что надо!
Белый галстук, рыжий фрак.
Он обнюхивает стадо,
Потому что надо так.

Он обходит стадо справа.
Здоровущ! Едрит-кубыть…
У него такое право —
К дамам справа подходить.

Он в своих правах упрямый,
А дойдет до дела – крут,
Садку сделает – у дамы
Облака в глазах плывут.

Не бодлив, кольцо не вдето,
Мыкнет – волны по воде!
И при нем шестое лето
Волки ходят черт те где…

Он идет – на шее складки,
На хребте несет зарю,
Он вдыхает запах сладкий
Через левую ноздрю!

Ну, пошли…
Телята, мамы…
Бык – вожатый, в голове!
Я иду последний самый,
Бич змеится по траве.

Бич змеится-серебрится.
Ладный бич.
И я не плох!
Улетай с дороги, птица!
Убегай, чертополох!

Дых здоровый!
Дух дворовый!
Мы идем, а через лес
Солнце красною коровой
К нам спешит наперерез.

Отдельно счастливый в отдельной стране…

1.

Весну заждавшиеся люди
Копают грядки, травы жгут.
Заря в малиновой полуде
Речной туман, свивая в жгут,
Возносит к верху.
Будет вёдро!
Журавль от золота рудой!
Окованные медью ведра
С живой колодезной водой
Так тяжелы, что тело гнется,
И ты под ношею спешишь.
Остановись – земля качнется,
И на ногах не устоишь.

2.

Раскрытое небо, широкие степи,
Высокое солнце, как люстра в вертепе,

Играет огнями, знобит и печет,
И воздух, дрожа, миражами течет.

Отдельно счастливый в отдельной стране
Поскотиной еду на светлом коне.

Чеканное стремя звенит под ногой.
Копье не в крови, и колчан мой тугой.

Еще далеко боевые дела!
И кнут сыромятный по коже седла

Змеею стекает до самой земли…
Ни зверя в норе и ни гунна вдали!

Лишь стадо коровье мотает рогами,
Да травы шумят у коня под ногами,

Да ветер с полудня – в лицо. Суховей.
Да бабы на дойке – платки до бровей.

3.

Тихо… Ворота распахнуты внутрь.
Холодом пахнет от старой фуфайки.
Вышла пустая корова из стайки…
Сколько похожих мне выпало утр —
Меньше гвоздей у подбитых сапог,
Меньше стрижей под обрывом Алея…
Юный пастух на кобыле, как Бог!
Белая лошадь тумана белее.
Жжет мои ноги земля. Горяча!
Неба околыш не розовый – синий…
А надо всем этим посвист бича
По направленью к поскотине – дли-и-нный.

4.

Тут проснулся Петя…

С. Есенин

Выспавшись в крапивах-лопухах
На крутом обрыве, над рекою,
В самотканых клетчатых штанах
С легкою есенинской строкою
Я корову шарю по кустам,
Ежевикой вызревшею тешусь.
Вот найду комолую – задам!
Не найду – в черемухах повешусь…

5.

День в прошлое спешил. Густели тени.
Стихала степь – готовилась ко сну.
По косогору – наискось – Савелий
На вороном копытил целину.

Пылил табун. Трехлетки присмирели.
Пугливо жались в гущу стригунки…
А после у излучины реки
Мы жгли костер.
Мы – я и дед Савелий.

Пеклась картошка. Съежившись, босой,
Я тыкал в угли тонкой хворостинкой.
А ночь, в расшитой звездами косынке,
Поила травы чистою росой.

Кимарил дед, свернувшись у седла,
Да кони порскали,
Видать, на непогоду,
И пили из реки парную воду,
И не давали спать перепела.

6.

…Измотанный за день, сижу и смотрю,
Как серая птица уходит в зарю,
Как длинные тени, скользя на бугор,
К костру подступают, и ярче костер,
И пламя всё выше, и дым голубей,
И тише любовная речь голубей.
Умолкло на дальних березах «ку-ку»,
И каждый сучок на тропе начеку —
И нас охраняет, и ночь сторожит…
И батя на старой фуфайке лежит,
Всё думает думу, глядит на огонь.
Звенит удилами стреноженный конь,
Вскипая, шумит на порогах вода,
И сосны темнее, и ярче звезда…

7.

Я трогаю лошадь шершавой рукою…
Уставшие за день, понурые, мы
Неспешно бредем над вечерней рекою,
Где спят в камышах золотые сомы.

Пустынное поле.
Дорога пустынна.
Не видно свистящего в небе крыла,
Лишь теплая морда мне тычется в спину,
Да мягко и тихо звенят удила.

А ночь на подходе.
А мы всё шагаем
По кромке обрыва. На самом краю…
И лошадь (я знаю) глядит, не мигая,
Зрачками огромными в спину мою.

8.

Ходит ветер по кругу,
Ситцы пьяно шуршат,
Карусельную вьюгу
Юбки бабьи кружат.
На селе новоселье!..
Пацаны, голышом
Самодельное зелье
Пьют из фляги ковшом!
Две гармошки рыдают,
С хрустом гнутся плетни,
А на солнце сверкают
Ордена да ремни…
Ходят взрослые игры
По кривой, по дуге!
Загорелые икры,
Мелкий пот на виске!
На плечах позолота…
Только виделось мне
Горемычное что-то
В этом радостном дне.

9.

В краю, где был холод и правил палач,
Где жали колосья серпом,
Где молот гремел по металлу, горяч, —
Всё это считалось гербом.
И холод, и голод, и молот, и колос,
И всё, что пахалось,
И всё, что мололось, —
Гербом называлось, горбом добывалось…
Но это в ту пору меня не касалось.

Мне нравился герб, я цветное любил!
Я герб вырезал, и слюнил, и лепил
На стенку беленую…
Мама вздыхала.
Колосья шуршали.
Горела звезда…
Но – то ли тяжелые шли поезда,
Шатая избу, то ль слюна высыхала, —
Мой герб от стены отставал, не держался.
Я снова плевал и лепил. Я сражался
За шорох колосьев, за молот, за серп,
С саманной стеной, не приемлющей герб.

Целина

Меж коротких рогов, перевитых вожжами,

Шло угрюмое действо, сверкая ножами,

Мясо боем светилось, и птицы, и смрад,

И никто не сказал: кто, и в чём виноват…

Их кололи, из них текло.
Пахло шкурами и распадом.
Коршун, падая на крыло,
Прикрывался мычащим стадом,
Поднимался и клекотал,
Наливался теплом добычи,
Рыскал ветер, и залетал,
Воя в ужасе, в глотки бычьи;
Требуха на кострах варилась,
До небес доставал огонь,
И по всей целине носилась
Сладковатая эта вонь.
Ржали кони, ругались тетки,
О мусаты скребли ножи,
Вынимая из каждой глотки
Сгустки бычьей большой души.
Пили белую за кильдымом.
И, голодные до тоски,
Пацаны, прикрываясь дымом,
Шевелили в котлах куски.
Сами ели и псам кидали,
И смотрели, как от реки,
Желтой пылью марая дали,
Шли за мясом грузовики.
А под берег, насупив лица,
Голубой чередой шурша,
Шли бараны воды напиться,
Муть болотную вороша.
И напиться шли, и умыться,
Как столетья шли, как всегда.
И постукивали копытца,
И почавкивала вода…
Как запомнилось, так и было!
Солнце ярый катило вал,
И лучами наотмашь било
Всё, что двигалось, наповал.

«Кольцо в дуге…»

Кольцо в дуге
И ехать бы, катиться!..
Сорочья гроздь висит на городьбе.
Тяжи как струны. Обод серебрится.
И самосадом тянет по губе.

В три колеи бежит в степи дорога.
Густой бурьян у каждого столба.
И никого – ни дьявола, ни Бога,
Цветет полынь да кружат ястреба.

Да суслик в рыжей крапчатой накидке,
Да тучи край лилов и языкат,
Да ковылей развернутые свитки —
С холма на холм с востока на закат!

И жажда знать – а что за той чертою,
Такой далекой и такой прямой?..
Судьба, судьба,
Какой шальной верстою
Закружишь и назад вернешь, домой.

Да и вернешь ли?..
А вокруг и в небе
Такая тишина, что слышен зной.
Горбовский Глеб (что знаю я о Глебе?)
В стихах такой же бредил тишиной.

Она была ему необходима.
Она и мне необходима тож,
Чтоб никого, чтоб злые ветры – мимо,
Чтоб конь шагал, и колосилась рожь.

Куба́рь

В треске перьев, кругами, он к солнцу летел.
Белоконцый, чубатый. И сверху в долину
(Крылья – бабочкой!) круто валился на спину,
И до самой земли кувыркал, как хотел,
Свое легкое тело.
Степным ураганом
Мы свистели, взвивая его в облака.
И теперь, плотно глядя назад, сквозь века,
Сожалею о том. Среди нас хулиганов
Не водилось, свистели же мы от любви
К этой птице…
В блестящей сиреневой шали,
Как он падал оттуда!
И мы не дышали,
Ощущая горячие токи в крови.

Нам казалось – не голубь, а время клубится,
Когда он свое сальто вертел до земли,
И мы думать не смели, что можно разбиться
О дорогу, где куры валялись в пыли…
Легким телом владея и волею вольной,
Разделив это небо на солнце и тьму,
Он разбился о провод.
О высоковольтный…
А другой подошел бы навряд ли ему.

Сосед

Он ставил шаг размашисто и длинно,
Плащом китайским кованным шурша.
Упругая стальная сердцевина.
Распахнутая мощная душа.

Желанный гость,
Он был как бог и выше.
Садясь за стол, он вынимал наган…
Кружился день над голубиной крышей,
Смотрел в окно, заглядывал в стакан.

К вину катилось пиво на прицепе.
И под стакан, он мне сквозь хмель и грусть,
Читал стихи, где кот ходил по цепи.
Не по листку читал, а наизусть.

Он тосковал – какие люди были!
Ведь погибали… почитай, за так.
Рассказывал, как Пушкина убили.
Убили – что… А хоронили как…

Он был блатной.
Он был из местных урок…
Гитару бы.
Да где гитару взять…
Он от ствола прикуривал окурок
И разрешал наганом поиграть.

Сверкали камни, пламя шевелилось,
Вытягивало красный язычок…
Пока вино плескалось, пузырилось,
В тоннель ствола, в таинственный зрачок,

Я всматривался.
Холод пистолета
В меня вползал, почти сводя с ума…
Мне в том стволе, во тьме, судьба поэта
Мерещилась.
В окне стояло лето,
А чудилось – морозная зима.

«Под напевы реки, у высокого края…»

Под напевы реки, у высокого края,
Где звезда по дуге упадает, сгорая,
Где кривой горизонт и березы кривы,
Я бродил пацаном, шалопаем бездомным,
Объяснялся в любви деревенским мадоннам,
И на зорях литовкою столько травы

Повалил. Куликовое поле! Не меньше.
Чистотел ли, татарник… И было не лень же
Хороводиться ночь и мотаться в луга,
Чтобы вволю натешиться острою сталью,
Чтобы видеть потом журавлиную стаю —
Как летит, задевая крылами стога!..

Ой, стога! Высоки! До луны, до звезды!..
По утрам у коровы слюна из слюды
Повисает с губы, и пахучим настоем —
Молоком да прожаренной солнцем травой —
Как дохою, накроет меня с головой…
И припомнятся ночи с далекой верстою,

И роса, и дышащий туманом Алей,
И высокие трубы седых журавлей,
И тугие отавы, и кони на броде…
Неужели всё это прошло, протекло,
И не склеить разбитое это стекло
Никому. И душа, словно кость к непогоде,

Так болит…

Подпасок

1.

Хорошо в подпасках. Нега.
Пьяный шорох пьяных трав.
Рассыхается телега,
Дышло старое задрав.

Чай кипит. Стрижи мелькают.
Солнце валится в кусты.
Жаркий воздух протыкают
Золотые пауты.

Стадо мается от зуда.
Кузнецы куют ножи.
Неба знойного полуда
Льется на колосья ржи.

Ни обрыва и ни края,
Ни начала, ни конца.
Ветерок, дымком играя,
В дрему клонит огольца.

А по гриве межевые
Метки, меж которых в ряд
Суслики сторожевые
Словно башенки стоят.

2.

Хорошо в подпасках. Воля.
Конь. Седло. Сидишь как князь…
Далеко, за краем поля,
Тучи, грузно шевелясь,

То, вскипая, разойдутся,
То сойдутся – не разъять,
То рогами так сшибутся:
На ногах не устоять.

Соберутся овцы в кучу.
Кони гривы развернут!
Дождь придет, ломая сучья,
Ковыли свивая в жгут.

И тогда взыграет стадо,
Стадо кинется бежать.
В это время стадо надо
Непременно удержать.

Ветер. Молнии кривые.
Весело, аж будь здоров!
Телки, словно чумовые,
И бараны без голов.

3.

Туман редеет. Даль открыта.
Луна, ущербная на треть,
Бледным бледна. Солома взрыта.
Костер погас.
Ему гореть
Уже без нужды. Август жарок.
Конь прядает. Восход лилов.
Овца, бычок, десяток ярок
Да крупных несколько голов —
И весь учет…
Овес полёгший,
В траве гуденье ранних пчел,
И кнут из трех колен, промокший
Росою, тёмен и тяжел…
А далеко за краем поля,
За гривой, на семи ветрах
Такой простор, такая воля,
Такая жизнь, что просто – ах…

Урожай

С золотым тугим зерном
Поезда идут на запад.
Грай ворон над полотном.
Дыма шлейф.
Пшеничный запах!..

Понимая груз по звуку,
По скрипению осей,
Я внизу хожу по лугу,
Я пасу своих гусей.

Гарь летит,
Вода рябит,
Паровоз в трубу трубит,
Над закатом белый облак
Красным золотом подбит!

А когда, идти устав,
Остановится состав,
Сквозь бурьян наверх по склону
Подбегу с мешком к вагону,
Сыпану в мешок зерна —
Не ругай меня, страна!

Шито-крыто, нет погони…
Над водою, над ручьем
Гусь берет зерно с ладони
И гогочет ни о чем.

Он гогочет ни о чем,
Он не знает что почем,
Что из всех гусей окрест
Только он пшеницу ест.
Хорошо ему, гусю,
Что не знает правду всю.

«По косой траве кругами…»

Памяти отца

По косой траве кругами
Стригунок стрижет ногами,
Грива – мелким завитком.
Утро пахнет теплым бродом,
В небо брошенным восходом,
Сладким дымом, кизяком.

Тушку суслика зажарим,
Чай смородою заварим.
Седла стылые, в росе.
Кони сыты, справа ладна,
Перепел легко и складно
Бьет в пшеничной полосе.

Точим сталь, капканы правим,
Светлый день июльский славим,
Звук утиной тетивы;
Топим взор в степном просторе,
Где на каждом косогоре
Сусликов, как татарвы.

Ой, ты, поле сусликово!
Кстати, чем не Куликово!
Тот же воздух, та же грусть,
Звон копыт, вороньи крики,
Полыней седые пики,
И куда ни глянешь – Русь.

«…И сказал Святогор: – А примеряю гроб…»

«…И сказал Святогор: – А примеряю гроб…»
Я строку перечту, а по телу озноб,
Потому как нельзя в домовину ложиться.
И хрустит-рассыхается старый диван,
И буран среди ночи – соседский Полкан —
То в стекло, то завоет в трубе. И не спится.

Я представлю в доспехах того мужика:
Богатырь! а какого свалял дурака —
Печенеги вокруг да монголо-татары.
Вот нагрянут теперь саранча саранчой…
А Илья с кладенцом, словно дьяк со свечой,
Рубит меч домовину – коварны удары…

Нарубался, и понял, и сел на ветру.
Я к нему подойду, пот со лба оботру,
И воды поднесу – благо, рядом протока;
И касаюсь меча, как святого огня,
И репьи выбираю из гривы коня.
А над гробом кружит и стрекочет сорока.

– Не горюй, – говорю. И еще говорю.
И с пригорка во Дикое Поле смотрю:
Не пылит ли дорога… (Вещунья-сорока).
Не пылит. Только стрепет раскинул крыло,
Да снегами буран осыпает стекло,
Да Илья всё молчит и вздыхает глубоко…

Чердак

Бич, хомут, седло, ошейник,
Штык немецкий, медный грош,
И Бердана ствол ружейный,
Ржавый, но еще хорош…

Среди той чердачной были
От зари и до зари
На постое жили-были
Витязи-богатыри.

Я им по два раза на день
Сказки русские читал,
И точил то меч, то складень,
То доспехи им латал.

Мы на матицу садились,
Запивали хлеб водой,
И всё время бились, бились
То с Кощеем, то с ордой…

А теперь не та картина.
Вроде, та же, но не та!
Ленты пыли, паутина,
Ни ствола, ни хомута.

Ни седла и ни седелки,
Ни копья и ни гроша,
Только я на сером волке,
Да при мне моя душа.

«В детстве пророк, а потом обалдуй…»

В детстве пророк, а потом обалдуй,
Словно крапива, я рос на подворье,
Оспой болел ветряною и корью…
– Не заколдуешь – колдуй, не колдуй…

Так я шептал, угорая в бреду,
Черной холстиной от солнца укрытый.
Выжил и вышел, пошел и бреду,
Оспою меченый, битою битый.

Выжил и вышел, а солнце – в упор,
Чтоб не ослеп, чтобы видел любое —
В небе ли синем, в бездонном забое,
Или в душе, где под жаркий мотор

Боли насыпано, словно опилок,
Налито крови горячей густой…
Что мне для счастья?
Патрон золотой,
Тихую пристань и пулю в затылок,

Чтобы не бить понапрасну сапог,
Чтобы великой печали не видеть,
Чтоб никого не успел я обидеть,
Чтобы предать никого я не смог.

Далекое

Ах, июль…
Золоченые стежки!..
Неба, солнца и воздуха смесь…
Мы подроем на поле картошки,
Будем печь их в жестянке и есть.

Ни упрека не будет, ни вздоха.
Подрывать – это не воровать!
До чего же прекрасна эпоха,
Если эту эпоху не знать.

Вот сидим мы, сопливые люди,
У ночного степного костра,
И луна в оловянной полуде
И строга, и чиста, и мудра

Озирает нас пристальным оком,
Брызжет синей росой по меже…
И рождается мысль о высоком,
О сакральном почти.
О душе.

«Восходит солнце, на бугре садится…»

Восходит солнце, на бугре садится,
Откидывает жаркую полу,
И золотым лучом, как тонкой спицей,
Проводит по оконному стеклу.

И в тот же миг окно течет росою,
И мне уже не спится. Не до сна!
Я половицу щупаю босою
Ногой и половица холодна.

Крыльцо дымится утреннею влагой,
Озноб, входя неслышно под ребро,
И дрожью, и веселою отвагой
Переполняет детское нутро.

А дом уже живет, шумит и дышит.
Коня в оглобли пятят, ехать чтоб,
И, встряхивая шаль, на влажной крыше
Урчит сизарь, и раздувает зоб.

Летит солома, взрытая щенками,
Отец седелку на коня кладет,
И кто-то осторожными руками
Меня берет и через жизнь ведет.

Хлеб

Мы за хлебом занимали очередь с вечера,
Всё старухи да мы, дети малые.
Я узнал тогда, что звезды не вечные,
И еще узнал – какие зори алые.
Я прошел насквозь те ночи холодные,
Где луга в росе – гигантские простыни.
Если б не были в те дни мы голодные,
Эти ночи были просто бы проспаны.

У старух такие личики сморщенные.
Разговоры полушепотом, жуткие.
Как метались они в криках «смена очереди!»,
Обучали нас выносливости сутками.
Угощали нас квашеной пахтою,
Обижались, что пахту не брали мы…

А мы окурки смолили украдкою,
Мы в пристенок играли медалями!
Не камнями дрались – кулаками мы,
В ранки сыпали глину целебную…

И росли пацанами нормальными,
И влюблялись в Россию бесхлебную.

Школьное

…И чика была несчитова,
И мамка нашла самосад…
Но было яйцо двухжелтково,
Что редко случается, брат!

Одно! А сходило за пару.
Желтки словно солнца рыжи!
Двойная глазунья на шару.
Ты скажешь – смешно.
Не скажи.

Я с этой несушкой хохлатой
Был дружен и духом, и сном,
Ее персонально за хатой
Кормил я отборным зерном.

Порол меня батя толково
За всё – за зерно, за табак…
Но через одно – двухжелтково! —
Как высшего промысла знак

На долю, что снова и снова
По жизни в любой стороне
Не то, чтобы там несчитово,
Но всё будет мне двухжелтково,
И даже порою втройне.

Каникулы

Волшебник дед Мороз из сосен делал елки,
Которые потом ломали мы на палки…

…И пахли мои варежки и пальцы
Сосной и мандаринной кожурой…
Каникулы! Мороз!..
Сестренке – пяльцы
И мулине. А я, хоть волком вой.

Спасали книжки. Половцы и витязь,
Сражение Руслана с головой…
Висело небо синее, как ситец,
И солнце отдавало синевой.

Гуляния пронизан мелким зудом,
Я оттепели ждал, но север лют!
А скоро и рождественские будут,
А после них крещенские придут…

И, как личинка, прогрызая кокон,
Зачитанными книжками шурша,
Я на простор смотрел сквозь стекла окон,
В оттаявшую дырочку дыша.

Карпеновка

Рябина? Да!
Но мне милей калина,
И я, свое итожа бытие,
Опять шепчу: «Мне целый мир чужбина,
Степной Алтай – отечество мое!»

Октябрьская калина! Кадки… бочки…
Красным красно! Не кисти – красота!
Сестра цепляет ягоды на мочки,
Мол, как?.. Вооброжуля еще та!
Мы рвем калину. Запасаем в зиму.
Гогочут гуси дикие. Ведром
Сестра грохочет.
Мне дают корзину.
Кровавых ягод наберу с бугром
И в бочку ссыплю. И еще, и снова.
И чтобы ни соринки, так сказать,
Чтоб всё ладом, чтоб по-мужски, толково…
А ягода такая – в рот не взять!

Но в декабре, когда всё проморозит,
И до костей протянет сиверком,
Добудет мама чугунок и спросит:
– Ну, что, сынок, напарим? С сахарком…

Напарим, мама…
Годы пролетели.
По-новому живет моя страна.
Вы знаете калину?.. нет?.. не ели?..
Советую. Целебная она.

Конь

…И рухнул ты,
На розовом снегу
Задрав копыта и откинув морду,
И я уже до смерти не смогу
Забыть твою монгольскую породу.
Какая стать!
Каких степных кровей!
Набраться ты успел роскошной силы
В каких краях?
Тебе – что суховей,
Что – снеговей, что – холода Сибири…
Прекрасен ход…
Крошится тяжкий наст…
Рвут цепи кобели, срывая клети…
Такое завораживает нас
Однажды в детстве и до самой смерти
Удерживает будто на вожже,
Затем, чтобы храня осколки боли,
Ты помнил тот рассвет и на меже
Лежащего коня в январском поле,
Отброшенную в сторону дугу,
Подков мерцанье синее стальное
И мертвый колокольчик на снегу,
И на сто верст дыханье ледяное…

«Ощущая, что детство уходит навек…»

Ощущая, что детство уходит навек,
Понимая, что старость черна и беззуба,
Я за ласточкой в небо поднялся из сруба,
И увидел простор, и рискнул на побег.

Помню – ночь серебром заливала просторы,
И немые курганы татарской ордой
Залегли у костров, отраженных водой,
И смотрели на запад, и прятали взоры.

Только мне удалось подсмотреть в их глазах
Тягу к долгим кочевьям и жажду погони…
О, веселая жизнь на скрипучих возах!
Здесь рифмуется то, что мне нравится.
Кони!

Но мне рифма еще неизвестна на вкус.
Я кружусь в разноцветном кочевничьем стане,
И слова, что рождаются в створе гортани,
Зелены, зелены.
И змеиный укус

Той, жестокой, которая Музой зовется,
Поджидает меня где-то там, за холмом,
Но еще я об этом – ни духом, ни сном,
Только сердце замрет и тревожно забьется.

Не спи, пацан

Самому себе

Как весело с утра колесам
По холодку, по звонким росам
Скрипеть, постукивать, юзить!

…Всё это там, в краю далеком,
В таком высоком синеоком,
Что даже не вообразить…

Степям длинноты не помеха.
Как ни шуми – не слышно эха,
Но глазу видно то и то:
Высокий беркут, даль сайгачья,
Сурка – в нору – движенье рачье
При виде пугала в пальто.

Возница же, ногой качая,
Сурка (бы как) не замечая,
Под ляжку подоткнув вожжу,
Вдыхая пот гнедой лошадки —
Солено-терпко-душно-сладкий —
На гривы смотрит, на межу,

На то, как, зерна наливая,
Овсы, метелками кивая,
Желтеют кверху. Срок всему!
Всему, всему… коню, колесам,
Суркам, горохам и овёсам,
И лишь вознице одному

Пока не срок.
Ему до срока
Такая долгая морока!
Такие дни и столько дней!
И мрак, и хмарь, и злые ветры,
И плюс такие километры,
Где новый прежнего длинней.

И эта степь. Она докуда?
О, эти травы-ковыли!
Из всех чудес чуднее чуда
Придумать боги не могли:
Хлеба, холмы, сурки, бурьян…
Не спи, пацан! Смотри, пацан…

«За илбаном бугром, за калиной кустом…»

За илбаном бугром, за калиной кустом,
Где таймень хлещет воду багровым хвостом,
На широком лугу, собираясь в отлет,
Журавли предотлетный вели хоровод.

Я в стогу не доспал, я с трех метров смотрю,
Как высокие топчут ногами зарю,
И кружатся, и стонут, и трутся пером —
Будто казнь через час и придут с топором.

Через час, через миг… Вот прольется Восток,
И плеснет через край и на птиц, и на стог,
И вожак закричит, и расправит крыло,
И очнется земля, и заплачет село;

И белесые, словно во мгле паруса,
Крылья птиц пронесут надо мной голоса,
И косой треугольник, широк и крылат,
Тот вожак поведет от зари на закат.

И мне больше не спать в этом рыжем стогу,
Потому что поверю тому вожаку,
Потому что весною, средь майского дня,
На базаре цыганка, жалея меня,

Всё молчала, крутила на пальце кольцо,
Долго-долго смотрела в ладонь и в лицо,
И сказала: «Под осень уйдешь из села…»
И за черное слово монет не взяла.

«Стихотворную строчку катая во рту…»

Стихотворную строчку катая во рту,
Приминая бурьян и кусты,
Вдоль реки, за верстой отмеряя версту,
Под сияньем высокой звезды,
Я домой после школы на лыжах бегу,
Лыжной палкой пишу вензеля на снегу.
Никого!
И скрипит до Урала
Крепкий наст, перевитый сухим февралем,
Полынями пробитый, седым ковылем,
Отливающий блеском металла.
Подступает мороз всё плотней и плотней
На корявых оснеженных лапах,
И чем небо темней, и чем звезды крупней,
Тем жилья ощутимее запах.
Я счастливый!
Ура!
А еще, Бог ты мой,
Из гнезда, из-под желтой стрехи,
Мне лететь за Урал, любоваться Невой,
Встретить счастье, поверить в стихи.

Октябрь, 1962

Пацан, покинув сады и гумна,
Друзей и школу, почти бездумно
Вошел я в тамбур с ущербным светом,
Где пахло гарью и туалетом.

Вагон качнуло и закачало,
И покатило, и застучало.
И трое суток стонали рельсы…
О! Это были такие песни,
Каких я после нигде не слышал…

Шел дождь со снегом, когда я вышел…

И, подтверждая, что всё серьезно,
Гремя железом, орущий грозно,
Шагал носильщик по черным лужам…
Огромный город.
Кому я нужен?

«Там речка протухла, там грязь по колено…»

Там речка протухла, там грязь по колено,
Там псы на веревках у каждого дома,
Там смрадно, там запахи праха и тлена,
Там хмель и похмелье, там речь невесома.

Там просто живут, каждый каждому ровня.
– Зачем вы живете?.. – Никто не ответит.
Там возле калиток не лавочки – бревна,
Не лампочки ночью – Медведицы светят.

Однажды средь ночи я из дому вышел,
Пустого ведра опасаясь и порчи;
Кромешная тьма, предо мной сотня дышел,
Куда повернуть?.. и созвездья средь ночи

Сказали – сюда… И шагнул я на запад.
Шагнул и шагаю… Обуглилось тело.
Уже на локтях, на коленях, на лапах
Ползу и ползу, и не вижу предела.

И в небесах, где воздух пахнет вечным…

«Голова моя приезжая…»

Я верчу приезжей головой…

Г. Горбовский

Голова моя приезжая.
Ветер гонит облака.
Пахнет корюшкою свежею
Возле каждого лотка.

Дорогое человечество,
Словно сгусток суеты,
И колышется, и мечется,
И несет в руках цветы.

Я стою, как замороженный,
Я – село! Сойти с ума…
Я смотрю, как завороженный,
На толпу и на дома,

На зарю, такую гордую,
И не знаю, что, любя
Степь мою, поверю городу
И отдам ему себя.

«Окно прорублено! В дому гуляет ветер…»

Окно прорублено! В дому гуляет ветер.
Европа щурится, не верит в чудеса.
Но топоры звенят, и, как поэт заметил, —
Был хищным глазомер,
И город паруса
Кроил на площадях, чтоб воли было вдоволь,
Чтоб норды гнули ось, как тонкую лозу,
И у причальных свай смывали юным вдовам
Балтийской влагою соленую слезу.

…Всё туже паруса. Слоями звездной пыли
Покрыты купола. Часы команду бьют.
Царь скачет на закат.
Горит ковчег на Шпиле.
Дымится полдень.
Чайки воду пьют.
Над равелином тишина тревожна,
И потому тревожно на душе…
И парусник легко и осторожно
Закладывает крен на вираже.

Кони Клодта

1.

Пропахший камышами и туманом,
С батоном в сумке и пустым карманом,
Счастливый как Колумб, открывший Новый свет,
Покинув мир скрипучего вагона,
И, примеряя зыбкий свет перрона
К своим плечам, я вышел на проспект.

На всех домах сверкало и блестело!
Наш председатель за такое дело
Электрика уволил бы давно.
Но Невский был раскрашен и расцвечен,
И каблучки стучали в этот вечер,
Как тысячи костяшек домино.

Я шел – не знал куда, но знал – откуда,
И верил я – должно свершиться чудо,
Оно меня нашло на мостовой:
Какой-то парень с мышцами атлета
Держал коня, а тот в потоках света,
Подняв копыта, замер надо мной!

Как будто бы в ночном, в степи Алтая,
На задние копыта приседая,
Не ощущая тяжести узды,
Он пляшет у костра в туманном дыме,
Огромный!
И передними своими
Копытами касается звезды!

Был этот конь так хорошо сработан,
(Наверно, скульптор конюхом работал!)
И я надолго замер у коня,
Дивясь его забронзовевшей силе.
А люди воздух рвали и месили,
Толкались и ворчали на меня.

Но я не замечал их недовольства.
В моей породе есть такое свойство —
Стоять и удивляться на виду…
И думал я, стирая пот с ладоней,
Коль в городе живут такие кони,
То я, наверно, здесь не пропаду.

2.

Всё несутся! Шальное отродье!
С опаленною зноем губой.
Я запутался в ваших поводьях
Всей своей непонятной судьбой.

Голубые гривастые звери!
Мост Аничков – родное село!
Подойду, засмотрюсь и поверю,
И услышу, как скрипнет седло.

Только скрипнет и – всё! И – погнали!
Берегитесь подков, «жигули»!
Вы такое видали едва ли,
Да и где бы увидеть могли?

На Дворцовой? Так это не кони,
Их, покорных, ведут в поводу,
На таких не умчишь от погони,
И подковой не выбьешь звезду.

А для этих – все звезды под ноги!
Унесут, растворятся во мгле,
Даже, если не будет дороги,
Даже, если я мертвый в седле.

Унесутся! Хоть к Господу-Богу!
На кровавых губах унесут!
Потому что иначе не могут,
Потому что я знаю – спасут.

3.

А лето было – Боже мой! Стоял в лесах звериный вой,
Леса горели, как костры, и город, серый от жары,
В полубреду ли, наяву пил газировку и Неву.

Воскреснет день и зазвенит, и солнце упадет в зенит,
Вагоны полные людей умчат за город поезда,
И только клодтовских коней никто не замечал тогда.

Я приходил к ним в эти дни. О, как измучились они!
Как ждали – где же облака?.. Их потемневшие бока,
Лоснясь на солнце, как в огне, казались бронзовыми мне.

А в это время Ленинград пил родниковый лимонад,
Шипело бархатное пиво краснобаварского разлива,
А им бы в час жары-беды хотя бы по ведру воды!

И я решил, что в эту ночь я должен их беде помочь —
Ведь в детстве приходилось мне на водопой водить коней,
Я знаю, как в такие дни из речки воду пьют они…

И вот, когда взошла луна, и город был в объятьях сна,
Когда затих машинный вой и не был виден постовой,
Я по рекламной синеве всех четверых увел к Неве.

И кони пили из реки! Качались мерно кадыки,
Нева дышала, как во сне, и видно было в тишине,
Как в такт размеренным глоткам вздымались конские бока…

Когда сквозь улиц пустоту я их привел назад к мосту,
То перед тем как встать на камни, сомкнулись кони в полукруг,
И теплыми, как хлеб, губами коснулись плеч моих и рук.

А днем опять жара была. По Невскому толпа плыла.
Толпа устраивала быт – и волновалась, и молчала,
Спешила и не замечала следов шестнадцати копыт.

«…Всё это так. Но если за углом…»

Но надо глубже вжиться в полутьму
И глаз приноровить…

Р.М. Рильке

…Всё это так. Но если за углом
Войдешь в толпу, как в жуткий бурелом, —
Скрещенье рук и судеб. Толчея.
И ты корявой веткою людскою
Уже горишь. Томит огонь тоскою,
Сравнимою с печалью бытия.

Но если Невский тонкою стрелой
С граненой золоченою иглой
Отпущен с тетивы, летит в закат,
И ты причастен к этому полету —
Ты даже не завидуешь пилоту,
Вонзающему в солнце свой снаряд,

Поскольку хорошо, и воздух чист,
И переходы охраняет свист,
И не скрипит в «Икарусе» излом,
И можно сесть к стеклу, смотреть на Думу,
И думать о прекрасном – вот найду, мол…
Всё это так. Но если за углом

Отсутствует народ и тишина
Такая, что вселенная слышна,
И светит зыбким желтая игла,
И в царском доме зажигают свечи,
И в небесах, где воздух пахнет вечным,
Расправит ангел тяжкие крыла —

Ты повисаешь каплей, невесом!
И площади Дворцовой колесом
Раскручен, до песчинки упрощен…
Россия, Русь! Темно твое начало…
И где-то катер взвоет у причала,
И черный Гоголь прошуршит плащом.

Куда спешит, несет печаль кому?
И я, вживаясь глубже в полутьму,
Сужаю зренье и смотрю, смотрю,
И вдруг пойму сквозь темноту воронью,
Что камни дышат. Прикоснусь ладонью:
«Воистину живые…» – говорю.

Дождь

Шел дождь по городу. Вначале
Сто тысяч струн его звучали
И радостно, и так легко!
И скрытый в облаках маэстро
Руководил большим оркестром,
И слушался оркестр его.

Но в тихом дождике, идущем
На стыке прошлого с грядущим,
Есть ощущенье мятежа.
И город верит, город знает!
И в ожиданье замирает
Его огромная душа.

И скоро в черных тучах с треском
Ломает палочку маэстро,
И пламя брызжет, трепеща.
Кривою молнией распорот,
Дождь с ревом рушится на город,
Смывая пыль с его плаща.

А город складки расправляет!
И подставляет, подставляет
Дома, а дождь – со всех боков!
Мой город верит в это счастье,
Как верующие – в причастье
И отпущение грехов…

Окончен ливень. Реже капли…
Душа моя, а ты не так ли
Порою жаждешь мятежа,
Как тайны самой сокровенной,
Чтоб жить – хоть несколько мгновений! —
Свободой высшею дыша.

Видение на Невском проспекте

О, не верьте этому Невскому проспекту!

Н.В. Гоголь

В театре шел спектакль. В ноль часов
Открыли двери (так вскрывают вены!)
И действа дух поверх голов, со сцены,
На Невский хлынул и заполнил всё
Пространство…
И высокая была
Луна, как знак в морзянке светофоров.
Императрица в сквере ожила,
И задранную юбку граф Суворов
На ней поправил шпагой…
В пять утра
Открылась дверь в писательскую Лавку.
Скрипит бортом и говорит: пора… —
В Фонтанке катер, взятый на удавку.
Гремит весло, заводится мотор.
Конь прядает ушами. У Пассажа
Мелькает тень. Я знаю – это вор,
Я с ним знаком по залам Эрмитажа.
На выставке голландских мастеров
Он снял «Ночной дозор» при всем народе,
Потом сидел в Крестах и вышел, вроде,
Из камеры ценителем ковров.
Дай Бог…

А от Московского вокзала
Красавица по главной осевой
С отрезанной шагала головой.
Она жила на полотне Шагала
Ногами вверх. Теперь живет, как все, —
Без головы, но с пластикою мима.

Замри, мгновенье, ты неповторимо,
Как двести спиц у ведьмы в колесе!

Часы бьют шесть. У Думы, на углу,
Такси вскипает и горящей птицей
Летит к Адмиралтейству. И садится
Луна холодным задом на иглу.
Какие сны приснятся ей сегодня?
Наркотики и в космосе в чести!..
Но первый дворник шаркнул в подворотне,
Большая стрелка двинулась к шести,
И в тот же миг оплавился восток
И желтым светофорам дал отставку.

И, странно, дверь в писательскую Лавку
Прикрыта плотно и висит замок.

«В саду, в полуподвале, где бильярд…»

За Паганини длиннопалым…

О. Мандельштам

В саду, в полуподвале, где бильярд,
Играет бомж на однострунной скрипке.
Бичи молчат, погашены улыбки,
И только пальцы бомжа говорят,
Да конский волос вынимает голос
Из одинокой тоненькой струны.
Открыта дверь. Звезду роняет космос.
Ладони вытирает о штаны
Пацан-сержант… Шары застряли в лузах,
Лежат кии, развернуты углом,
Напоминая циркуль в Сиракузах
В тот час, когда ворота шли на слом.
Кто рассчитает квадратуру круга?
Кто рассчитает оптику зеркал?..
Играет бомж, спина его упруга,
Глаза прикрыты и блестящ оскал.
Играет бомж и в этом зале темном
Нет никого – лишь пальцы да струна…
А в профиль он похож на горбуна
Из кадра, что мы видели и помним.

«Ленинградской весною омыт и опоен…»

Ленинградской весною омыт и опоен.
Потому что любой в своем выборе волен,
Выбираю опять эту прорву воды!
Не люблю этот город, он просто несносен.
Оживаю, когда появляется осень
И, в муругом плаще проходя сквозь сады,

То листом, то дождем в подоконники бьется.
И чем ночи темней, тем свободней поется,
И не хочется думать о том, что опять
Эти белые ночи нагрянут как пропасть,
И кипящего солнца кипящая лопасть
В небе станет кружить и меня догонять.

И однажды догонит! Загонит. Затопчет…
Петропавловский шпиль! Воцарился бы кочет
И командовал зорям: пора, не пора…
Я бы дружбу завел с этой огненной птицей,
Я кормил бы ее золотою пшеницей,
И поил бы шампанским, и спал до утра.

Потому что любой в своем выборе волен,
В этих белых ночах заблудившийся воин,
Всё куда-то спешу, всё кого-то ищу.
…Вот и снова июнь! Вот и снова, ей-богу,
Не желая того, собираюсь в дорогу,
Свою жизнь доверяя перу и плащу.

Ведь не думал ни в жизнь, что добуду мороки —
Жить на Западе и тосковать о Востоке,
Где далёко давно под кривою луной
Ночь, неслышный шаман, к моему изголовью
(Ах ты, черная мгла, с азиатскою кровью!)
Подступала и, что-то шепча надо мной,

Предрекала судьбу…
Эти белые ночи!..
Этот медный чудак – по полтиннику очи!
И о чем он мечтал, продираясь тайгой!
…Были б ночи темны, не прельстился б гранитом,
Но светлы окаянные, тянут магнитом,
И тропу, что иду, загибают дугой.

«…И опять соловьи! Жаль, что там, где я рос…»

…И опять соловьи! Жаль, что там, где я рос,
Не водились они… Беркута да вороны…
Там тяжелые кряквы, из россыпи рос
Поднимаясь с гнездовий, у красной короны
Обивая крылами тугие лучи,
Улетают куда-то далеко-далеко,
Где зови не зови, и кричи не кричи —
На сто верст никого, только скачет сорока,
Да хмельная черемуха свадебный цвет
Отрясает к ногам, да на взгорке волчица
Задирая башку, тычет синий рассвет,
И, ноздрею поймав жаркий дух кобылицы,
Языком, что огнем, зачеркнет желтый клык,
И загривок настроит, и выгнутся травы.
…В Петербурге июнь!
Хоть в ведро, хоть в башлык
Сколько хошь собирай соловьиной отравы!
Лета чаша полна. Закипает сирень.
У Невы белый гребень – буксирами взрыта.
Петропавловский шпиль!
Очень длинная тень!
Знать, и вправду высок, достает до зенита.
Выходи и дыши талым духом ветвей!
Неба светлого – прорва, и зелени – тоже.
И всю ночь, что на раннее утро похожа,
За узорной оградой гремит соловей.

«Утро пахнет созревшей апрельскою почкой…»

Утро пахнет созревшей апрельскою почкой.
Из подъездов собаки спешат на газон.
Старый дом с расфасованной свежею почтой.
Что нам пишут сегодня?
…в Колхиде Язон…
Это знаем.
…вернулся Улисс к Пенелопе…
Это тоже не ново. А что же еще?
На второй полосе – потепленье в Европе.
На шестой полосе – сдох Пол Пот. Хорошо.
В Сумасшедшем Дому прокатили премьера…
В метрополии шмон… Золотая Орда
Развалилась на ханства (с какого бы х…ра?)
И никто не повесился.
Эх, господа…

Голубь жестью гремит. Ветер лижет афишам
Всё, что можно лизать. В заржавелый каблук
Грузит юный палаточник ящики с фишем
Скандинавским, бананы и репчатый лук.
Над рекою туман. Синий дым от излучин
Веет мягким и теплым, подобно руну,
И укрытый руном, мерным скрипом уключин
Нарушает Харон тишину.

«Минутный дождь…»

Минутный дождь…
Веселые такси…
Дождем отполированная веха
Столпа блестит! Вокруг, как на оси,
Вращаются огни…
С лицом морпеха
Тяжелый Петр на медном скакуне
Глядит на звезды – покорить бы, взять бы!
Такая ночь!
Всё от огней в огне!

А днем ему надоедают свадьбы.

И скачет он над черною волной
Неведомо куда, Бог весть откуда.
Что ищет он, еще какое чудо
Мерещится ему во тьме ночной?

«Что мне комфорт…»

Что мне комфорт,
Я ездил на корове!
Гужи, тяжи, седелка да вожжа…

Июль, проселок, сено в изголовье,
Ни облачка и бездна куража —
Твори, что хошь! – выдумывай и смейся,
Грусти и пой,
Секи бурьян кнутом,
И удивляйся, как висит на рельсе
Сопревший столб…

Зато потом… потом…
Ты это всё, по Невскому шагая,
Однажды вспомнишь.
Жалко будет?
Нет.
Иная скорость и вожжа другая…

На шесть полос размеченный проспект
Бензином пахнет, шелком и духами.
Плывет кораблик.
Движется народ,
Мослами шевеля и потрохами…

И вдруг увидишь речку… луг… зарод…
Закат в полнеба… хату и за хатой,
Идущую сквозь сумерки в зарю,
Корову Елку, лоб ее покатый,
Тяжелую и влажную ноздрю.

Июнь-1

Этот город из камня, воды и ветров,
Отдающих гнильцой метростроевских штолен…
Зачинает комар свою песнь островов
Под высокую чистую медь колоколен.

Наступает эпоха великих ночей,
Время белых бантов и шикарных нарядов,
Время четких подковок, блестящих ключей
От блестящих машин, время жарких закатов.

Ах, любовь! Пахнет вечер таким неземным!
Пухнут губы от жажды и тихо сжимает
Кто-то что-то внутри, и дыханье сбивает.
И плывет над шоссе, и качается дым.

Тихий шорох авто… Есть у вечности миг
И любому дается попытка обжечься,
И на травы упасть, как на плахе разлечься,
Ощущая, как сухо немеет язык.

Бьется легкою бабочкой мысль в пустоте.
Небесам и светло, и свободно, и жарко.
Чудеса твои, Господи, все в решете,
Натряси этой радости, сколько ни жалко.

Узбечка

Ц.

Напитан ветер горечью грибной,
Листом брусничным, шкурою лосиной,
И я тебя смешливой и счастливой
На облаке рисую. Будь собой!

Плыви, качаясь и зрачки кося.
Раскосая! Болотною осокой
Разрезы эти сотворить нельзя,
Но только кровью чистой и высокой!

Откуда ты, безгрешное дитя,
С каких степных курганов-эверестов
Возникла, восторгаясь и шутя,
В краю чухонцев и холодных эстов?

Зачем тебе сей сумеречный край,
Где влаги больше, чем в любом арыке,
Где каждый дом, что караван-сарай,
А бронзовые кони безъязыки.

Их так сумели ладно изваять,
Что от табунных отличишь едва ли,
Им жилы натянули, подковали,
И на мосту оставили стоять.

Они мертвы!
О, как они мертвы!
Мертвее не отыщешь во вселенной.
Им вскрыли кровь, у них пустые вены,
А в гордом повороте головы, —

Внимательней всмотрись – увидишь ярость,
И брызжущая с повода слюна
Всем говорит, что жизнь не состоялась.
Но эта боль не всякому видна.

А потому, подковками звеня,
По Невскому с подругами шагая,
Раскосыми глазами не мигая,
Ты разгляди коня…

«…А ведь только что шумели соловьи…»

…А ведь только что шумели соловьи,
И садились птицы-гуси на жнивье…
Новый запах мандариновой хвои
Заползает в петербургское жилье!

Отступает из подъездов темнота,
Влажным холодом не тянет из щелей,
И всё ярче и нарядней суета,
И кошелки всё полней и тяжелей.

А на каменных на невских площадях,
Где морзянкой светофоры говорят,
Бляхи медные на медных лошадях
В медном свете медным золотом горят!

А ведь думалось: забот – невпроворот,
И казалось: неудачи все – твои…
Не венчанье, не крестины – Новый год!
Пьяный запах мандариновой хвои!

Нехороших и обидчиков простим.
Всё, что спешно – отодвинем на потом.
И откроем, и нальем, и погрустим
Незаметно
О себе и о своем.

«Обделен и обнесен…»

Обделен и обнесен,
Питер снегом занесен.

Колокольный грай вороний,
Голубиных перьев треск…
Мы сегодня не хороним,
Все здоровые окрест!

И здоровы все окрест,
И богаты, вот те крест!

Ах, вы, саночки и лыжи!
Мы активные вполне —
Кто в Хибинах, кто в Париже,
Я – на токсовской лыжне.

Я на токсовской лыжне!
Не печальтесь обо мне.

Я вперед спешу по следу,
Впереди бегут года,
Я за ними еду, еду,
Догоню – и что тогда?

Ленинград

О, этот город! Боль и мука…
Стоит мороз. Декабрь в дыму.
Перед грядущею разлукой
Что я смогу сказать ему?
Что я его люблю? Он знает.
Что я от встречи с ним дрожу?
Он трепет этот понимает,
Когда я Невским прохожу,
Когда брожу, как обреченный,
По ключевым его местам —
То под Иглою золоченой,
То, забывая время, там,
Где жеребец, от славы гордый,
Вздымая прах, во весь опор,
Тугую даль пронзая мордой,
Петра выносит на простор…
О, этот город… Честь и доблесть!
Сплав ожиданий и тоски.
Ты для меня – лечебный пояс
На хрустнувшие позвонки.
И расставанье, как пропажу,
Предощущая, над Невой
Стою, холодный камень глажу,
И воздух пью морозный твой.

«По Невскому – приятно – в октябре…»

По Невскому – приятно – в октябре,
Когда дома еще не в серебре,
А в бронзе грив запутались потоки
И тихий говор создает уют,
И сливки в шоколаде продают,
И быстро надвигаются потемки.

Приятно, черт возьми, в такие дни
Войти в тепло и, засветив огни,
Перелистать забытые бумаги;
Увидеть прошлое, как будто наяву,
Открыть балкон, и, глядя на Неву,
Вдруг удивиться этой черной влаге.

Мосты висят. Быки ушли во мрак.
Прохожий под зонтом… Одет во фрак?
Ну, кто во фраке ходит по граниту?
Никто. Но и никто не запретит.
Стучит каблук, и шина шелестит…
Что еще нужно русскому пииту? —

Поставить чайник, запалить цветок,
Представить мир, где ты не одинок,
Допустим, Пулково, где всё в тревожном гуле,
Где твой багаж должны распотрошить…
Но рейс отложен, можно снова жить,
У стойки сидя на высоком стуле.

Поэзия! мне стол не озарить
Твоей свечой, мне нужно говорить,
Поскольку свет не в пламени, но в слове,
И как бы ни была сильна свеча,
Она слабее этого луча,
Что скрыт еще, но вспыхнуть наготове.

Не потому ли, Невским проходя,
Я ощущаю в шорохе дождя
То слово, что придет ко мне во мраке,
И, как в ночи высокая звезда
(Вот только ждать мучительно – когда?),
Проявится в кириллицыном знаке.

И я смотрю на темную Неву,
Несущую сквозную синеву
Под черный мост, изогнутый вопросом,
К балтийским шхерам, где на камне лось
Трубит зарю, а в глубине лосось
Становится и злым, и горбоносым.

«По Невскому – приятно – в январе…»

По Невскому – приятно – в январе,
Когда дома в веселом серебре,
А с бронзы грив отсвечивает иней
Слюдой, и под зеленый светофор
Толпа несет спокойный разговор,
И день стоит, на удивленье, синий.

В Фонтанке лед. Гостиный без лесов.
Часы на Думе… Этот бой часов!
Императрица в белом горностае
И свежем платье из пяти колец.
Суворов с новой шпагой. Молодец!
Как быстрый сокол в голубиной стае.

Художники! Им холод нипочем.
Помадою рисуют. Кирпичом!
У каждого по толстому карману.
(Друян сказал, что так не может быть,
Что на портреты очень трудно жить.
Согласен, трудно, но менять не стану!)

Матрешечники выстроились в ряд.
Товар блестит, пантографы искрят.
Тасуется шпана с травой сухою.
«Косяк» – пять тыщ, купи и повезет.
И кто-то сито снежное трясет,
Всё посыпая мелкой чепухою.

И если ты от города устал,
Найди подвал и опустись в подвал —
Ступеньки три, а, может, пять, не боле —
И поживи, на стол облокотясь,
И коньяком шампанское подкрась, —
Есть что-то доброе в недобром алкоголе.

«По Невскому приятно – хоть когда!..»

По Невскому приятно – хоть когда!
По Невскому приятно – хоть куда!
Особенно приятно, если – к Шпилю,
Которому стоять и вечно быть!
(Эпоха – что ушла? А может быть,
Предтеча наступающему стилю?)

Я не гадал, что в жизни повезет, —
Куда б ни шел, тропа к нему ведет,
Омытому балтийскими ветрами.
Остановись, прохожий, и смотри,
Как полнится он светом изнутри,
Подсвеченный в ночи прожекторами!

Он так высок и светел в миг зари,
Что с ним в сравненье блекнут фонари.
Людской поток, авто – к нему и только!
Чем гуще ночь и ярче блеск огней,
Он только выше и еще ясней,
И месяц, апельсиновою долькой

Висящий где-то слева, как всегда,
Не больше, чем обычная звезда
На финском небе, блеклом и пологом…
Распарывая в клочья облака,
Лети, мой Шпиль, нанизывай века,
Отмеченный поэтами и Богом!

Н.В. Гоголь

Выпустив тройку,
На Малой Конюшенной
Встал он и замер… Прическа до плеч!
Медный, высокий, с силищей недюжинной…
– Жизнь хороша, только стоит ли свеч?

– Сто́ит… – Он хитро в усы улыбается.
Мощный хохол. Колокольная стать!
– Вишь, коренник мой не спотыкается,
И пристяжным от него не отстать.

Сильные, ладные, шеи разбросаны,
Космос дымится под каждой ногой.
– Видишь, как ровно березы отесаны,
Слышишь, как чисто звенит под дугой!

«И вновь художник-индивид…»

Пускай художник-паразит
Другой пейзаж изобразит…

И. Бродский

И вновь художник-индивид
Нас этим Шпилем удивит…

Мольберт пристроив на камнях,
В джинсах, кроссовках и ремнях,
С бородкой рыжею, в плаще,
Он был какой-то вообще…

Но на холсте
Его Игла
Была воистину светла!

«Собирая пивные банки…»

Собирая пивные банки,
Я наткнулся на банку манки,
На селедку. На иваси!
Я веселый домой шагаю.
Не ругаемый, не ругаю.
Сколько светлого на Руси!

Дух свободы! Дворы, помойки.
Петербургские новостройки!
Свет мерцающий, блеск авто!
Стекла, кованые железы,
Инородцев глаза-разрезы,
Неба ржавого решето!

И над городом нависая
Синей сталью, луна косая
Нас рассматривает в упор.
А на кухнях чаи-беседы,
Самодуры и самоеды,
О политике разговор.

Ой, шумна и хмельна закваска!
Не кончается наша сказка…
Выйду в полночь, шагну во тьму —
Фонари, купола, граниты,
Скачет всадник, грохочут плиты.
До чего ж хорошо ему!

Сталь гремит, удила бряцают,
Голубые белки мерцают,
Белой завистью зоб раздут —
Сквозь мосты, аки сквозь ворота,
Корабли российского флота
По фарватеру вверх идут.

Девяностые

Вставала Нева в полный рост и ходила,
В глубинах топила обломки громов,
В полнеба гремела небесная сила,
И ветер ломился в провалы дворов.

Всё было как надо, и сумрачно было,
Горело давно не во всех фонарях,
Мосты задирали стальные стропила,
И крейсер фальшивый на злых якорях

Скулою блестел, наливаясь недобрым,
Стволы обнажал, чтобы жахнуть в упор,
И где-то визжали, прижатые СОБРом,
И сотни иных выползали на жор!

Откуда всё это? Какая эпоха?
Подобное было, да мхом поросло.
Но лопалось небо стручками гороха,
И вновь несказанно кому-то везло!

В мехах согревались доступные феи,
Суля неземное блаженство братве…
И – кольца на пальцах, и – жемчуг на шеях,
И снайпер на крыше, и крыша в Москве.

«Вновь по Невскому, по Садовой…»

Вновь по Невскому, по Садовой,
Золотою гремя обновой,
С побуревшею головой
Ходит осень, соря листвой.

Третье «…бря»! В эти сроки если
Запевать начинают песни,
То – с утра, и в протоки улиц
Их выносят, слегка сутулясь.

Цвета красного, аки маки,
Над толпой шевелятся знаки —
В направленье (качаясь зыбко),
Где стреляли однажды шибко.

Видно, время не быстротечно,
Если нам подфартило лечь на
Те же камни в столетье трижды.
Не забыли потомки лишь бы!

А потомки, тряся котомки,
Вдоль каналов бредут в потемки,
Золотую листву пиная,
О грядущем своем не зная.

Медной шпорой гремят о шпору!..
Где та площадь, что будет впору
Этим юным, когда придется
Пасть им «жертвою», как поется?

«От Печоры до Вытегры…»

От Печоры до Вытегры
Голубые леса.
Слезы были да вытекли,
Опустели глаза.

Не горит в них, не светится,
Не болит, не горчит.
Грязь проселков не месится,
Только птица кричит,

Да над ветхими крышами
Опустевших дворов
Дождь крылами неслышными
Созывает воров.

Приходите, грабители,
Набивайте в кули
Всё, что кинули жители,
Уходя от земли.

«Улыбаюсь над судьбой…»

Улыбаюсь над судьбой…
Вечный бой!
Я не пла́чу, не плачу́ —
Хохочу.
Всё, что будет впереди – всё мура.
А над Питером дожди и ветра.
Сентябри шумят листвой, октябри,
И подлодок на Неве – целых три.
На подлодках матросня. Моряки!
Смотрят с лодок на меня мужики.
Синь гюйсовок на плечах, как вода,
Змеи-ленточки в зубах – как тогда,
Когда шли по мостовым, по торцам,
К черным хижинам и белым дворцам.
Кокаиновый разгул!
Всё – в распыл!..
Питер помнит этот гул. Не забыл.
Питер помнит и еще,
И хранит,
Как по капле на суровый гранит
Кровь сочилась сквозь бушлат, не спеша,
Как, от тела отлетая, душа
Согревала нас последним теплом…
Город выжил. Я живу. Мы живем.
Что еще? А ничего… Помолчу.
Над Невою постою, поторчу.
День и плещет, и полощет. Хорош!
Но особенно хорош царский клеш.

Петроградка

В сыром подъезде вороха добра,
И коммуналки старая дыра,
Пропахшая застиранной постелью.
Кривой торшер, цыганская игла,
И крыса, что приходит из угла,
Шурша своей облезлою шинелью.

Чуланный мир.… Во сне и наяву
Мне здесь нехорошо. Я здесь живу.
Варю картошку. Файлы открывая,
Читаю тексты, по утрам смотрю
Чухонскую бесцветную зарю,
И с численника листья обрывая,

Всё представляю ту эпоху, где
Бродили ночью волки по гряде,
Орали выпи, шелестели совы,
Луга цвели, клубились небеса,
Где я, влюбляясь в эти чудеса,
Не жил – парил, как облак невесомый,

Не представляя, что моя звезда
Однажды приведет меня сюда,
Где счетчики мерцают на панели,
Где задувает спичку сквозняком,
А между газплитой и косяком
Гуляет крыса в траченной шинели,

Где не слышны ни волк, ни совы с выпью,
Где страшно мне, что вновь запью как выпью.

«Вечный бой. Покоя нету…»

Вечный бой. Покоя нету.
Поманит и вновь – обман.

Вороных бы, да карету!
…Волчья изморозь… туман…
Синий морок, тьма без края,
Снег летящий, шум звезды…

Залезаю вглубь трамвая:
Здрасьте, бабушки-деды.
– Здрасьте, бабушки-деды!
Далеко ли до беды?
– До беды? Смотря, куды?
Если с нами – час езды.

Город вымер. Город выстыл.
Эрмитажное крыльцо
В инее. Грохочет выстрел —
Дым свивается в кольцо.
Пушкари в седых ушанках…
Присмотрюсь и разгляжу —
Люди, саночки… На санках…
Что на санках – не скажу.
Я не видел ту победу.
Я не знаю ту беду.
Я по Троицкому еду.
Я по Невскому иду.
Я стучу подковкой модной,
Я в глаза царю смотрю.
Ветер с Балтики холодной
Дует лошади в ноздрю,
Всё живое выдувая,
Продувая синеву…
Как живу? Как выживаю?
Выжив, снова – как живу?
Как мирюсь, что счастья нету?
Эх, фортуна! Эх, мадам…
Вороных бы, да карету
С жаркой шубою!
А там…
Синий полог. Даль без края.
Пены клочья на узде…
Что-то холодно в трамвае…
Нынче холодно везде.

Питер

Небо золотом проколото.
Я живу здесь. Ем и пью.
На закате дня из золота
Золотые петли вью.
Сам себе тиран и мученик,
Сам провидец и пророк,
Сам себя ночами мучаю,
Продираясь между строк.
Словно конь, опутан путами,
Не на свет гляжу – во тьму,
Годы – что? – эпохи путаю,
Где какая не пойму.
Земляник лесных не трогая,
На Вуоксу, по росе,
Финской взорванной дорогою
Под косым углом к шоссе
Я хожу, и ниже Лосево
На кольцо лещей ловлю.
Знаю Бродского. Иосифа.
Прозу Бабеля люблю.
Поражаюсь…. Что ж ты, Господи!
Одарил, как наказал…
Слов космические россыпи.
Жизни призрачный вокзал.

«Шампанское как Спасская. Ворота!..»

Шампанское как Спасская. Ворота!
Откуда это всё у обормота —
Ведь бомж, изгой, оглобля без саней.
Но – две мадам. Которая Евтерпа?
Похоже – левая, ей ближе дух вертепа,
А правой ближе то, что ближе к ней.

Пьет правая, Евтерпа приглашает.
Изгой молчит, он молча разрешает,
Одним зрачком указывая стул.
Отличный стул! В нем были апельсины.
Беру – на вес: конечно, из осины,
И жидковат; не я ли гвозди гнул.

Прекрасны эти фрукты из Марокко.
Цветут, растут, а нам от них морока:
Осина, гвозди… Это, как смотреть.
Не будь вот этих импортных поставок,
В притонах не хватало бы подставок,
И просто было б не на чем сидеть…

Шипит вино и пенится в стакане.
Шесть рыжих труб в обмотках стеклоткани.
Маховики тяжелые в углу.
Журчащий звук, что не известен в селах,
Жар-птица в сорок ватт и два веселых
Измызганных бушлата на полу.

Мне это всё приятно тем, что это
Советский быт российского поэта,
Что я сюда свободно прихожу,
Что этих двух я не увижу больше,
Что мы с изгоем равные (не в Польше),
А слово не подвластно дележу;

Что яды «Бонда» не помеха цедре,
Что мы найдем чего поставить в центре,
Когда увидим: Спасская пуста;
Что мне сияет радость в этой бездне,
Что где-то там, на уровне созвездий,
Осталась за спиною суета…

И мы легко спровадим эту пару,
Прикроем вход и посидим напару,
Десяток строк очистим добела;
Мы будем пить шампанское в притоне
И думать: что ж его не пили кони?
И понимать: мешали удила.

Ночью

Б.Г. Друяну

Ударил разряд и застыл на весу,
И хлынуло небо, смывая дорогу.
Ликует природа! В такую грозу
Пророки идут на свидание к Богу.

Я чувствую дрожь от коленей к рукам,
И стыдно, и больно трусливому глазу.
Но слышу их посохи, сквозь ураган
Негромко стучащие по диабазу.

Стучат, и стучат, и уходят во мглу,
В промокших одеждах, с седыми власами.
Нездешними ветер поет голосами,
Толкает их в спину и рвет за полу.

Стучат, и стучат, и стихают вдали…
Пора петушиная – ночь на исходе.
И гром затихает. Наверно, подходят.
И дождь прекратился. Наверно, пришли.

«Хорошо живу. Люто, молодо!..»

Хорошо живу. Люто, молодо!
Мне бы кучера.
В черном!
Воланда!
Чтобы мог я на всем скаку
Глянуть сверху вниз на реку,
На Казанский собор, на Спас,
Где увидел бы без прикрас
Этот город в прожилках вен
С тайной жутких своих дворов,
Где когда-то средь серых стен
Тосковал я – найти бы кров;
Где, сработанное хитро,
Привечало меня метро
Не за деньги и не «за так» —
За пятак!
Я бросал пятак,
И проваливался туда,
Где зимой тепло без пальто,
Где везли меня поезда
И не спрашивали – ты кто?..

«Дышит город зноем и покоем…»

Дышит город зноем и покоем.
Каменно и душно. Не вздохнуть.
Я здесь проживаю не изгоем —
Должником. Пора бы и вернуть.
Много разрешил он мне когда-то!
Тайну этих скверов, площадей
Раскрывал… хотя и скуповато.
Город… город…
Скопище людей.
И не то, чтоб это всё прельщало,
Перевоплощало и звало —
Никаких наград не обещало,
За собою в пропасть не влекло.
Но пошел же. Сунул в петлю бошку.
Мерил свои версты, гать гатил,
Поначалу думал – понарошку,
Оказалось, жизнью заплатил.
Еду ли в метро, стою на Невском,
Слово подбираю ли, строку,
Чувствую себя всегда довеском,
Щепкою приколотым к куску.

«В граде Питере в сумерках снег невесом…»

В граде Питере в сумерках снег невесом,
И пушист, если очень искрят провода.
В граде Питере ходит народ колесом
Из трамвая в метро, из метро хоть куда.

Эскалатор неспешно везет и везет.
Ну, и как поспешишь?
И никто не спешит…
Я считаю, что мне в этой жизни везет,
Потому что я к Питеру-граду пришит

Крепкой дратвою, той, что сшивают гужи,
Чтобы труд – для души,
Чтоб дороги – легки,
Чтобы сшивки хватило на всю эту жизнь
До победного дня, до последней реки.

Я люблю этот город и сумерки тож,
Кровь его светофоров и тайны дворов,
И Казанский – за то, что на хана похож,
И знобящую сырость балтийских ветров.

И куда б я ни шел, и о чем бы ни пел,
Возвращаюсь к нему: до чего же хорош!
Как же сильно когда-то пред ним оробел
Я, обутый в литую резину калош.

Но помог он мне, выварил в горьком соку.
Напитал мои вены добром. На века!
Чтоб я помнил о том и берег.
Берегу!
А иначе, откуда бы эта строка?

А иначе, откуда бы дом и семья,
И жена по душе, и дите по уму,
А иначе с чего бы спокоен был я,
Всем нутром ощущая грядущую тьму?

«Тертый, ломаный, увечный…»

Тертый, ломаный, увечный,
Цену знающий беде,
Налегке тропою млечной
Я иду к своей звезде.

Надо мною черный космос,
Подо мною пустота,
Позади пшеничный колос
Возле свежего креста.

Ни уздечки, ни трамвая,
Ни печалей, ни обид,
Лишь дорожка неземная
Звездным гравием скрипит.

Вот и всё, и вся недолга,
Был Алей, Чарыш и Волга,
Город каменный, Нева,
И слова… слова… слова…

И, клонясь над страницею белой…

«Босиком, в одной рубахе…»

Босиком, в одной рубахе
Вышел из дверей…
Мне – что ямб, что амфибрахий —
Всё одно – хорей.

Я шныряю в огороде,
Огурцы жую.
Между грядок дева бродит.
В сторону мою

Не глядит. Не замечает.
С дудочкой в руке —
То подсолнух покачает,
То шмеля в цветке.

Плети трогает руками.
Полет повитель…
Что за дива?
Кто такая?
Для чего свирель?

«Я в поэзию крался, как волк изо рва…»

Слова нужны, чтоб поймать мысль:

когда мысль поймана, про слова забывают.

Из «Чжуан-цзы»

Я в поэзию крался, как волк изо рва,
Я, как всякий крестьянин был хитр и напорист,
Я в кули засыпал золотые слова
И грузил на подводу свою – не на поезд,

Потому что отец говорил: «Не спеши!
Паровозом быстрей, лошадями надежней:
Перекроют пути – заворачивай пожней,
А достанут и там, можно срезать гужи.

А верхом!.. Только, главное, лошадь не бей,
Слабины не давай и не рви удилами…
Говорят, что бывают еще и с крылами,
Повезет на такую – садись, не робей».

Ой, батяня, спасибо за добрый совет!
Я гнедую свою понукаю проселком —
То по краю реки, то березовым колком,
То въезжаю во тьму, то в белесый рассвет…

Заночую, как Бог, посредине страны —
Сны ко мне подойдут и неслышно обступят…
А товар мой на рынке, наверное, купят,
Торговаться не стану, отдам в полцены.

Хоть и хитр, но отдам, потому что у нас,
Где я вырос, такие в полях черноземы!
Уродится еще! А пахать я горазд,
Как и спать под скирдою из свежей соломы.

«Это было давно. Я не помню – когда…»

Это было давно. Я не помню – когда.
Только помню – в реке отстоялась вода
От разгула весны, и в осколок пруда
Волоокой коровой смотрела звезда.

Ей-то что этот пруд? Не пойму, не пойму!
И зачем это мне?.. Я накинул суму
И с порога – в овраг, а, вернее, во тьму,
И – в огромную жизнь, как в большую тюрьму.

– Принимай, вертухай, да позорче следи!
Вишь, с сумой, значит, хочет далеко идти…
– Никуда не уйдет! Жуткий мрак впереди!
– Но ведь прямо идет! Может, свечка в груди?..

И скрутили меня. Я хриплю и мычу.
Отворили ребро и забрали свечу.
Но… явилась звезда! Я иду по лучу
И над тем вертухаем не зло хохочу.

Он-то думает: я – без свечи, как с бедой.
Он-то думает: я – за питьем и едой.
И не знает чудак, что иду за звездой
В ту страну, где есть реки с живою водой.

Беркут

1.

Не в том беда, что счастьем обнесли,
А в том, что мне
Всё чудится и мнится
Покрытый ковылями край земли,
И над землей кружащаяся птица.

Не тот ли это беркут, что давно
На камни черствые просевшего дувала
В рассветный час, когда еще темно,
Когда еще рассвета покрывало

Чуть поднято, упал с небес. Горбат!
Он был суров, а я был очень молод,
Я был дитя, я был не виноват,
Что по степи ходил в то время голод…

Меня отец от птицы защитил.
А беркут мне на жизнь мою оставил
Свое перо, чтоб я писал и правил,
И к солнцу поднимался, и кружил.

2.

Уронил мне беркут перо
Маховое, самое то.
Я принял его как добро,
Чем еще не владел никто.

Не чинил никто, и к губе,
Ритмы чуя, не прижимал…
В колдовстве моем, в ворожбе
Сей подарок велик – не мал.

Я омою перо слезой,
Очиню его, задохнусь
Небом, солнцем, степной грозой,
Словом ясным и чистым – Русь.

Станет грусть моя так светла!
И проявится в грусти той
Мах стремительного крыла,
Боль, сравнимая с высотой.

«И всё-таки писать!..»

И всё-таки писать!
Не то, чтобы обязан,
И тем повязан, нет, но за душу возьмет
Высокая строка, за стол усадит князем,
Чернильницу подаст и к бездне подведет.

И ты совсем не ты!
И только непогода,
Раскачивая тьму, окутывая сад,
Подсказывает ход, тропу и вехи брода,
И ты идешь вперед, на ощупь, наугад,

Раскачивая жердь,
Гнилое огибая,
Предчувствуя судьбу, прикусывая боль,
И новая строка твоя (почти любая!)
Пьянит уже верней, чем крепкий алкоголь.

«Когда Поэзия – от Бога…»

В белом плаще с кровавым подбоем…

М. Булгаков

Когда Поэзия – от Бога,
И – Божьей милостью – Поэт,
Не пробуйте раскрыть секрет,
Не суесловьте, ради Бога.
Нам эта тьма не по глазам,
И сколько б мы не удивлялись,
И в эту дверь войти пытались —
Нам не откроется Сезам.

Давайте вспомним белый плащ
С кровавым, огненным подбоем…
Пять строчек… Прочитай и плачь…
А под плащом – судья, палач…
Но мы не властны над собою.
Они нас тайной озарят,
И глубь откроют – утоните!
И мы поверим Маргарите,
И дьявольскому – «…не горят».
И не сгорят! Они от Бога.
Им Богом не дано сгореть.
А нужно-то совсем немного —
Строку дыханием согреть!

И он, Поэт, в глуши, в ночи,
Берет слова, перебирает,
И дышит, и подогревает
Над острым пламенем свечи.
И так поставит – хоть кричи!
Хоть головой о камни бейся!
И двери отворить рискни.
Но не надейся, не надейся —
Нам не откроются они.

«Постоял, подумал, подышал…»

Постоял, подумал, подышал,
Тронул ветку яблони и вроде
Растворился музыкой в природе.
Тела нет.
Осталась лишь душа.

Вся раскрыта.
Вся обнажена…
Бредит космос тайными мирами.
Облака кочуют над горами,
А над ними влажная луна.

Сад набух росой. Деревня спит.
Дремлет за околицей дорога.
Тишина…
Еще чуть-чуть, немного, —
Каплю!
И душа заговорит.

Улыбнусь я, или загрущу —
Чувство будет искренне и ново…
Первое бы мне услышать слово,
Остальные я не пропущу!

«Да!..»

Да!
Можно верлибром!
Но можно – хореем!
Суть главная в том, чтоб иная орбита…
Мы в поисках слова незримо стареем
И вдруг открываем веками забытое.

Далекое слово!
Прекрасное слово!
Подержим в губах и – забвение снова.

«…И покрытые пылью в архиве остынут слова…»

И не одно сокровище, быть может,
Минуя внуков, к правнукам дойдет…

О. Мандельштам

…И покрытые пылью в архиве остынут слова.
Вот удел непонятный, но, если понять, – не печальный.
Что нам в слове, друзья?!.. И богему на слово права
Не гнетут. Потому в жирном дыме прокуренной чайной, —
Где входящий найдет себе место за длинным столом,
Где разбавят вино, обнесут, оскорбят и обвесят —
На газетном клочке, на веселых манжетах, стилом
Ищет слово поэт о себе и для будущих песен…
И в бессонной ночи, принимая из космоса звуки,
Он тревогой нальется, как пуля убойным свинцом,
И запишет строку, как на мраморе вырежет буквы,
Сопрягая зрачок с мертвым камнем и жарким резцом.
Он забудет ее…
Столько яду вокруг, столько лести!
Но однажды в архив, доверяя чутью и глазам,
Забредет юный скиф, и найдет и возьмет эти песни,
И настроит струну, и расскажет о нас небесам.

«Я знаю – что делают. Пилят дрова!..»

Что делают Музы в ненастные дни?..

Т. Гнедич

Я знаю – что делают. Пилят дрова!
Сухую лесину – на несколько чурок.
Потом на огне согревают слова
Для будущих песен.
И если ты чуток,
И если бумага чиста и бела,
И звонкой березой заполнена топка,
И если возможно отбросить дела,
И если есть пиво, и вобла, и стопка,
То всё совершится…

Пусть пилят, пусть рубят.
Ты тоже работай.
Они это любят.

Муза

…А моя в мини-юбке!
Горний свет на челе.
Брызги! Пенные кубки!
Серебро в хрустале!

Синеока! Лукава!
Каблучки… Хороша!..
С крыльев капает слава,
Словно воск, не спеша.

И смотрю я, стараюсь,
Тайну вызнать хочу,
Пальцем пальцев касаюсь,
И терплю, и молчу.

Обжигает как ядом,
Достает до нутра…
Над заброшенным садом
Ходят ночью ветра.

Дождевые, сквозные!
И сквозь бурю гроза,
Полыхнув, неземные
Озаряет глаза,

И мне видится бездна,
И я чую сквозь тьму,
Что мне тайна известна.
Чья?
О чем?
Не пойму.

«Мне нравятся слова, я ощущаю цимус…»

Мне нравятся слова, я ощущаю цимус,
Их пробуя на вкус, и, глядя их на свет.
Моей любви к словам зашитый в генах вирус
Тоскует по ночам, и мне покоя нет.

Я роюсь в словарях, я Бабеля читаю,
И, Бродского ценя, немею над строкой, —
За что он был гоним, и отодвинут к краю
Завистником каким, недоброй чьей рукой?

Огромная страна… Река большой печали.
Не потому ль всегда, оглядывая даль,
Как будто наяву, я зрю иные дали,
Иные берега, иную магистраль.

Меня там нет нигде. Я там себя не вижу.
Там вечный карнавал. Там солнце. А пока
В полях гудят ЗИЛы, расплескивая жижу,
И черпают руду угрюмые зэка.

В распадках у костров я слышу их гитару,
Я погружаюсь в их библейские глаза.
Моя Россия, Русь, кто им назначил кару,
От воли отлучил, и отодвинул «за» —

На северо-восток, где ветры и туманы,
Где в страхе смотрит зверь на рельсовую сталь?..
Светло горят костры, и слушают урманы
Из музыки и слов великую печаль.

Моей любви к словам во мне живущий вирус
От этих слов болит больнее и больней,
Но боль моя за жизнь, где я взошел и вырос,
Не гаснет от того и с каждым днем сильней.

«Я рифмованью не учился…»

Я рифмованью не учился.
Скупой чалдон и самоед,
Я рифмой не болел – лечился,
И званье горькое поэт
Ношу за то, что я имею
Слова, которыми дышу,
Еще за то, что я немею,
Когда на этот мир гляжу —
На эти травы и покосы,
На черноземы и подзол…
Был Гоголь злой и длинноносый,
А я курнос, но тоже зол…
Другой поэт носил охапку
Ржаных волос на голове,
А я ношу простую шапку,
Сную в толпе как мышь в траве.
Живу!
И если вдруг устану,
То, сверив с космосом часы,
Среди травы на лапки встану
И выпью капельку росы.

«Болел стихами, только, сомневаясь…»

Болел стихами, только, сомневаясь,
Не верил в них, и, видно, потому
Они ушли, метафоры остались,
Доступные не всякому уму.
Остались и живут.
Не надо трогать.
Но если вдруг отыщете мой том,
То, пробуя стихи на вкус, на ноготь,
Не говорите никому о том,
Что видели, мол, даже прочитали,
С чем и заройте в старом сундуке…
Стихи не отливаются из стали,
Ни на каком не точатся станке.
Они живут, пульсируя в аортах,
Стучат в висках, прокалывают грудь,
Болят в сердцах и, оживляя мертвых,
Живущим укорачивают путь;
Рождаются, шатаются, шатают,
Разламывая строй, стоят в строю,
Подводят к краю и за край толкают.
Попробуйте остаться на краю!
Но если взялся – стой и упирайся
На полный штык лопатой штыковой…
Руда и радий.
Вот и облучайся,
И не жалей, что болен лучевой.

«У меня на стене птицы феникс скелет…»

У меня на стене птицы феникс скелет.
Сколько лет я смотрю на него… сколько лет…

Не взлетает скелет, не парит, не плывет,
Но манит и манит, всё зовет и зовет.

Машет мертвым крылом, хочет небо достать…
Вот и мне не взлететь, не парить, не летать.

Но слежу я за ним, продолжаю стеречь,
Вдруг откроет глаза,
Вдруг появится речь.

«Поэзия! Высочество… Величество…»

Поэзия! Высочество… Величество…
Не переходит в качество количество.
Мне эта мысль – что в подполе сверчок.
Не переходит…
Ноет мозжечок.
Как будто кто, от радости дрожа,
Мне вскрыл ребро и запустил ежа.
Вот… мучаюсь…
Да ладно б только это.
Не переходит… Ну – такой закон!
А есть беда иная у поэта,
Когда он вдруг поймет, что лишний он.
Что трудно быть на сером фоне белым,
Да что там – белым, просто трудно быть.
Поэтов убивают между делом.
Поэт?
А почему бы не убить…
И, шаркая паркетными полами,
Предчувствуют красивую игру,
И пули досылают шомполами,
И порох проверяют на искру.
В партере шепот.
Письма в бельэтаже…
Ржут кони. Даль завешена грозой!
… Потом – гвоздики, мол, скорбят, а как же,
И плачут покаянною слезой.

«Я не верю в судьбу, не пытаю судьбу…»

Я не верю в судьбу, не пытаю судьбу.
Вот еще один год – словно сажа в трубу!
Это кто ж кочергою там угли ширяет?
Распахнул поддувало, а тяга сильна!
Из трубы в черном космосе дырка видна:
Не в нее ли однажды душа отлетает?

Бросит грешное тело, как житель избу,
Пролетит вместе с хлопьями сажи трубу,
И, наверно, испачкает саван Господний.
И к созвездию Рака, поскольку я – Рак,
Поспешит, огорчаясь: «Ах, парень дурак,
Сдох бы раньше, дорога была бы свободней.

А теперь, сколько их – Близнецы да Тельцы…
Жили-были, и вот обрубили концы…»
Я не верю, что души цепляют друг друга.
Я не верю, что тесно в космической мгле:
Космос – это простор, это не на земле,
Где мы вброшены в круг, и не выйти из круга.

Я не верю в судьбу, я ее не молю,
Я ножовкою обруч мой ржавый пилю,
Да смотрю на песок и листки обрываю.
И на мир, что во мне, предъявляя права,
Я пишу на стене золотые слова
И строку самогоном крутым запиваю…

Ой, ты, Боже еси, призови и спроси:
Сумасшедшие есть ли еще на Руси?..
Я отвечу, что есть, потому что я знаю.
Потому что я вижу – в таком же окне
Тусклый свет, значит, кто-то и там на стене
Пишет слово и пропасть обходит по краю.

Да случится!
И станет, и будет спасен,
А не просто летучим песком занесен,
И другой, и еще, и совсем неизвестный.
Значит, тем и живем, значит, и потому,
Раздвигая руками тяжелую тьму,
Мы однажды пройдем над грядущею бездной.

«Этот стих, словно серый бревенчатый дом…»

Этот стих, словно серый бревенчатый дом,
Где и ставень кривой, и труба косовата,
Где лежит за стеклом прошлогодняя вата,
И к двери через грязь проберешься с трудом.

Вот беда. Неужели здесь кто-то живой?
Я читаю строку – открываются двери:
Желтый свет фитиля, сухари на фанере,
Вязка луку и сетка с целебной травой.

Сквознячок. В поддувале мерцает зола.
Занавески оборваны. Ржавые вилы…
Кто здесь жил? Кто дышал тленом этой могилы?..
Пустота…. Лишь за печкой колеблется мгла,

Да в окладе серебряном некто двоится,
Наблюдая откуда-то издалека
Как на окна крылатая живность садится,
Цепенея от взгляда креста-паука…

Прочно в матицу вбит черный зуб бороны,
На обрывке пеньки муравьи шевелятся.
В мире нет и не будет угрюмей страны,
И подумалось: «Правильно, если боятся».

Потому как стоим на крылах да на лапах!
Омута будоража седьмым плавником,
Вон раскинулись как на восток и на запад,
Вдоль зубчатой стены грохоча каблуком!..

Выхожу, сквозь высоких небес решето
Солнце золото льет – травы спелые гнутся.
Что мне стих?.. Но душа норовит оглянуться,
Видно, что-то ей там померещилось.
Что?

О лопухах

Сердитый окрик, дегтя запах свежий…

А.А. Ахматова

1.

А захочется стихов – гой, еси!
На подворье лопухов,
Хоть коси.

Среди этих лопухов и хламья
Позаныкано стихов
До… черта.

Лопухи меж ржавых труб ворошу,
Стих беру, который люб,
Заношу

Я в тетрадь его в линейку косу.
Словно выужу линей
И несу.

В печь сую на жаркий под и верчу…
Приходите. Я не жмот.
Научу:

Как найти и подойти, как сорвать,
Что подладить, подкрутить,
Где соврать.

Как томить в печи его, как варить,
Как его из ничего
Сотворить.

2.

Те лини, что я ловил, не годны!
Ни кого не накормил —
Не жирны.

Вроде, ладил всё, как мог – к такту такт,
Но пошли куда-то вбок,
Не на тракт.

Брошу ручку, плюну вслед, разотру.
Сорок бед – один ответ:
Не умру…

Лопухи… Средь лопухов трын-трава,
Заготовок для стихов
Воза два.

Я хожу промеж крапив-лопухов…
Есть слова и есть мотив.
Нет стихов.

«…И вновь стихи. Я слышу их мотив…»

…И вновь стихи. Я слышу их мотив.
Так знает автор тайну слов в конверте.
Так помнит режиссер все кадры в ленте,
Отснятой и запрятанной в архив.

Они живут, как дождь, как облака,
Как времена, отлитые в века.

Я каждый вечер прихожу сюда,
Кручу кино, пока всё спит на свете.
При лампе в сорок ватт, в ее щадящем свете,
Я вынимаю кадры из «тогда» —

Из точки на обоях, на стене,
Куда дано проникнуть только мне.

Я режу ленту, заново крою,
Переставляю даты и событья,
И воскресает всё, что мог забыть я,
И жизнь мою, как будто не мою,

Я вижу вновь. Из прошлого огня
Она зовет в грядущее меня.

Как будто звук, к которому привык,
Пройдя по залам меж столов и стенок,
Вдруг приобрел неведомый оттенок,
Какой и не придумает язык…

Чем я, Господь, себя не оправдал —
Что слухом наделил и зренье дал?

Зачем мне нужно в свете сих свечей
Смотреть за горизонт и слушать, слушать,
И прежде, чем создать, сто раз разрушить,
И, трудно постигая суть вещей,

Почувствовать единственное то,
Что не умеет чувствовать никто.

И всё же я судьбу благодарю
За все мои страданья и мытарства.
Прекрасен конь и хороши полцарства!
Но за коня и царство подарю:

Но чтобы обязательно гнедой.
О двух крылах. И чтобы со звездой!

«Сколько дал – значит, столько и дал…»

Сколько дал – значит, столько и дал.
Что же дышишь в затылок натужно?
Всё, что есть – раздарю, не продам,
А чужое и даром не нужно.

Я еще поживу! Извини…
Эту жизнь я пока не итожу,
Хоть до крови изрезал ступни
И спалил до костей свою кожу.

Я еще говорю и смотрю,
Твоим словом и верой согретый…
Ты поймешь, когда всё раздарю,
По закрытой тетради. Вот этой.

Вот тогда приходи и дыши.
И, клонясь над страницею белой,
Всё, что я не успел – допиши,
Всё, что я не сумел – переделай.

«Посветлеет листва, а потом загорится…»

Посветлеет листва, а потом загорится,
А потом опадет, а потом загремит.
И метель прилетит длиннокрылою птицей,
И на озере лед – словно рвут динамит! —
Будет гулко звенеть, перемноженный эхом, —
Вот тогда и придет та, которую жду,
Со свирелью в руке, опушенная мехом,
И гнедого коня приведет в поводу.

Никогда! никогда вам не видеть той сцены:
Это будет в ночи без огней и людей —
Я ей царство мое от крыльца до антенны
Предложу за коня: проходи и владей!
И серебряный хруст под морозной подковой,
И точеный каблук на тесовом крыльце
Нитью тонкою лягут, незримой основой
Для поэмы с хорошею сказкой в конце.

Станет Дева играть на печальной свирели,
Будет конь гарцевать под высоким седлом,
Будут белые крылья широкой метели
Шелестеть по ночам за узорным стеклом.
Весь январь и февраль это чудо продлится…
Но однажды проснусь – никого: ни коня,
Ни ее, лишь исписаны густо страницы:
То ли всё – обо мне,
То ли всё – для меня…

«Куплю кота на черном рынке…»

Куплю кота на черном рынке,
Куплю двуспальную кровать,
И стану я ему у крынки
По вечерам стихи читать.

Он будет очень умный кот.
Он эти строчки незаметно
Под молочко и посвист ветра
На свой язык переведет.

Снега сойдут, прольются ливни,
Мы будем с ним супы варить,
И он под запахи и рифмы
Начнет однажды говорить.

И вот тогда мы ночью встанем,
И в добрый час в лесу ночном
Отыщем дуб и цепь натянем,
И сказку новую начнем.

«Мой отпечаток зрим. Как след медвежьей лапы…»

Мой отпечаток зрим. Как след медвежьей лапы,
Он узловат.
Ни каменных дворцов, ни крепко сшитых «в лапу»
Резных палат.

Я просто шел и пел, марал бумагу кровью,
Звенел струной,
И, брызжущим в лицо, дышал в ответ любовью,
А не слюной.

Я возводил свой храм, и, укрепляясь в вере,
Я знал: спасет.
Я этот храм воздвиг. Я открываю двери.
Входите. Вот…

Всмотритесь и – увидите воочью:
Здесь, в глубине,
Слова, пробелы, точки и отточья —
Всё обо мне.

«Ни на свету – от яма к яму…»

Ни на свету – от яма к яму,
Ни ночью – от звезды к звезде,
А просто полз из ямы в яму,
Но счастья не было нигде.

Ни там, за синими горами,
Ни здесь, в чухонской стороне.
Когда свой путь закончу в яме,
Не ставьте памятника мне.

Мне солнца хватит.
Звезд и солнца!
Осины чуткой шепотка,
Ольхи октябрьского червонца,
И ветерка, и ветерка.

«О, как яростно и зримо…»

О, как яростно и зримо,
Навещая мой уют,
Плещут крылья серафима,
Губы жаром обдают.

Ледяной водой умоюсь,
Грубой тканью разотрусь,
Выйду в поле, успокоюсь,
Присмотрюсь и разберусь.

Тропы влево, тропы вправо.
Те во льду, а те в огне.
Предо мной стоит отрава,
Предназначенная мне.

Дерева гремят острожно.
Ветры стелятся, скользя…
Яд стоит. И пить не можно,
И не пить никак нельзя.

Жребий тяжкий…
Боже правый!..
Не лекарство, не вино —
Жизни горькая отрава,
И замены не дано.

Рыжий

И картавый, и рыжий…
Ни обиды, ни зла…
Сядь, бродяга, поближе,
Покажи ремесла
Филигранные строчки, —
На три такта, на два
В дорогой оторочке
Золотые слова.
– Сядь…
И рыжий садится.
Наливает и пьет…
Занавески из ситца,
Рыбный суп и компот,
Сала тоненький пластик,
Хлеба серого шмат…
Никакой ты не классик
И собратьям не брат.
Просто жил, куролесил,
Создавал чепуху,
Средь подобных не весил,
Превращался в труху.
Говоря про нетленку,
Строчки слабые плел,
Жинку, верную Ленку,
До разлуки довел.
Прорицал: приумножишь;
Обещал: пропоешь;
Оказалось – не можешь,
Только плачешь да пьешь,
Пробиваешься воблой,
Благо, есть она здесь,
Весь какой-то прогорклый,
В пятнах плесени весь.
Ни врагов у порога,
Ни друзей, ни кого…
А ведь рыжий – от Бога,
И картав – от него.

Ответ

И не чета каким-то там Демьянам…

С. Есенин

…конечно, я отличен от иных,
И не чета каким-то там не бедным,
Пусть, правда, иногда бываю вредным,
Зато люблю слова
И слышу их.

Мне это всё даровано судьбой,
Алтайскою распахнутою степью,
Крутой волной, кипящею под крепью,
И сумасшедшей высью голубой.

Вот где всему основа и начало,
Вот где истоки горя моего.
Попробуйте для звука одного
Добыть струну, чтоб песня зазвучала.

И я из «а» перетекая в «я»,
Рифмуя «у» и «ю» наудалую,
Дышу простором, женщину целую,
И, как птенец над кромкой бытия,

Предчувствуя окрепшее перо,
Заглядываю в бездну, замираю,
Отталкиваюсь, падаю, сгораю,
И, подставляя молнии крыло,

Вхожу в грозу на резком вираже,
Ликуя над свершившемся уже.

«Так я и жил в грязи, в опале…»

Так я и жил в грязи, в опале,
Слова искал везде, где мог —
На переправах, на привале,
На стыках судеб и дорог.

Я брал их влет, руками гладил,
Дышал теплом, катал во рту,
И по ночам в своей тетради
Я выставлял их на черту,

Как бабки на кон, по ранжиру,
От самых добрых до лихих,
И, трогая перстами лиру,
Я прятал золото под них.

И знай, мой друг, битком свинцовым
Сшибая кон в сиянье дня,
Что на кону лежит под словом
Не золото, а жизнь моя.

«Не изгой, не парвеню…»

Не изгой, не парвеню,
Развернув стихов меню,
Я листаю эту стаю,
И читаю и взлетаю,
И как будто наяву
В чудном космосе живу.

Вот искусство!
Вроде просто.
К такту такт, строка к строке,
Мягко, плотно, как берёста
В новгородском туеске,
Что хранит в тени покоса
Влажный холод родника.
Поднесешь к губам – береза…
Родина…
Земля…
Века…

Яблочки-2

И всяк узнает себя по делам своим…

Был Ваня сторож нехороший:
Ружье, небритая щека,
Косоворотка в злой горошек
И ремешок поверх пупка.

Он пацанов, до яблок падких,
Дай волю – бил бы наповал.
Он не давал нам яблок сладких,
Да он и кислых не давал.

Орала ором Зостепанна:
– Они опять идут, Иван!
Иван, отвязывай Полкана!..
И на плетень влезал Полкан.

Казенный пес был черной масти.
На черном желтые зрачки
И в желтой пене в желтой пасти
Варились желтые клыки.

А мы орешками плевали,
Но каждый ощущал спиной
И холодок потертой стали,
И зубы с бешеной слюной…

А баба в крике заходилась,
И клушей рыхлой от гнезда,
Вся расшаперевшись, садилась,
Как не садилась никогда,

На старый пень ракиты-вербы
Среди сухих корней-плетней,
И было скверно ей, наверно,
И очень дурно было ей…

Кряхтя, тащился Ваня следом.
Хрипела псина за плетнем.
Мы шли, плюя, к ночным победам,
Не воровать же фрукты днем!

И знали – утром в сельсовете
Поднимет Зойка шум и вой,
Но год стоял две тыщи третий,
А это не 37-ой.

«…и музыкою сфер, и сумеречной мглою…»

…и музыкою сфер, и сумеречной мглою,
И сусличьей норой с капканом и флажком,
И космосом с его космической золою,
И снежною крупой, и пенным свежаком…

Я думал – это быт, а оказалось – небо,
Я думал – это прах, а оказалось – быт,
Я думал, что я был, а оказалось, не был,
И, значит, я не жил, и, значит, не убит.

Но я еще приду и этот мир открою,
С его большой рудой, с гаданием сорок,
С задумчивостью рек, с его землей сырою,
С колодцем у скрещения дорог.

И кто б ни говорил, ни тыкал воздух пальцем,
Ни теребил пеньку для будущей петли,
А я уже иду неузнанным скитальцем
По огненному ободу земли.

«Доверясь юному уму…»

Доверясь юному уму,
Покинув отчий дом по воле
Своей, не зная, сколько боли
За это в будущем приму,
Я вышел в путь, я шел сквозь ветры,
Шел прямо – не наискосок,
Минуя дни и километры,
И тратя по пути песок
Из колбы времени;
Я думал,
Я словно колос тяжелел,
Я наливался и угрюмел,
Я становился зол и смел,
Всё для того, чтобы однажды,
Презрев уют и суету,
Томим тоской и мучим жаждой,
Шагнуть за горькую черту,
Где по ночам под шорох капель,
Секущих заоконный мрак,
Над строчкой мучиться как Бабель,
И сердце рвать как Пастернак.

«От деревьев тени легли на крышу…»

От деревьев тени легли на крышу.
Говорю слова, а себя не слышу.

То ль дыханьем слаб, то ли сели связки,
То ль предать страшусь свою жизнь огласке?..

На крыльцо взойдешь, поглядишь на пустошь,
И такую мглу на себя напустишь,

Что не в счет, что было вчера и раньше,
Где себя и правил: ну, вот же, глянь же…

Пустота. Кого в пустоте увидишь?..
Но, вникая в суть переводов с идиш,

И, пером скрипя, сотый раз вспомянешь:
Не смотри назад, мертвым камнем станешь.

Слово

Налить бы всклень, хлебнуть и позабыть
Ту жизнь, что там осталась, за межою,
И кажется тебе уже такой чужою,
Что ты ее не в силах разлюбить;

Но должен только помнить, вспоминать,
И, вспоминая, не судить, а строго
Осознавать – какая благодать
Была тебе дарована от Бога.

Как ты бездарно этим козырял.
Но тратя жизнь свою не бестолково,
Нашел-таки единственное слово,
Как ту подкову, что не потерял;

Потертое о камни, о тропу,
Оно тебе, заветное, досталось,
Не просто абы как, а на судьбу,
Чтобы судьба судьбою оказалась,

Чтоб жить, как петь, творить добро – не зло…
Вот и налью за то, что повезло!

«Прошлое не ворошу…»

Прошлое не ворошу,
Не жалею, не горюю,
Я у Бога не прошу,
Я у Господа ворую.

Не пугает божья рать.
Воровать, так воровать!

Спрячу кость в кармане рыбью,
Подойду, мол, что да как,
И возьму стихи. За так!
Да еще и стопку выпью.

И пойду куда гляжу:
В дождь ли, в снег ли, в ночь сырую…
Прошлое не ворошу,
Не печалюсь, не горюю.

Главное – не согрешить,
И не мудрствуя лукаво
Верить, что имеешь право
День грядущий пережить.

«Освобождаясь от тисков манжет…»

Освобождаясь от тисков манжет,
Часов движенье с вечностью сверяя,
Иду к столу, и, рифме доверяя,
Рифмую.
Рифма вытянет сюжет.

Нащупает, добудет, притаранит,
По травам и грязи проволочет,
Прицелится, и выстрелит, и ранит,
И кровь, толпясь, по строчкам потечет

С листа на лист,
И мир предстанет пестрым,
Отличным от того как был вчера…
Здесь главное, чтоб жало было острым
У белого гусиного пера.

Чтобы оно под знаками судьбы
Легко, как всё равно, что дунуть-плюнуть,
Искало бы и стыковало бы
Слова, чтоб меж и лезвие не всунуть.

Чтобы, строку ведя, и чуял ты,
И видел как рифмованное слово,
Подсказывая скрытые ходы,
Выводит мысль на свет из темноты,
И темнотою укрывает снова.

Дни-1

То дождик приведут, то снег:
Смурны, погожи.
Ты где, мой черный человек,
На Пью похожий?

Живу в глуши, вина не пью,
Кошу, скирдую,
Но если постучится Пью —
Организую

Нормальный стол и накормлю…
Сундук открою,
Доверю карту кораблю
И клад отрою.

Замки собью и отворю:
Летите строчки!
И всё до слова раздарю,
До крайней точки!

И гол останусь, как сокол,
Как тополь в марте,
Что под окном в июне цвел
В таком азарте!

Июни!.. Песни!.. И в июлях
– тоже пелось!
Ах, до чего же я люблю
Всю эту прелесть! —

И добродеев, и лихих,
Крюки и петли —
Настолько, что пытаю их:
Молчать мне, петь ли?

Но нет ответа. Не пою.
Чиста бумага.
Боюсь, запью, ты где, мой Пью?
Ау, бродяга…

«Вот чувствую: мала отдача…»

Вот чувствую: мала отдача.
Вот день прошел.
Вот ночь пришла.
Палю свечу. Стоит задача —
До блюдца сжечь ее. Дотла.
Притом суметь не задохнуться
От духа воска, жарких трав,
И знать, что снова ужаснуться
Придется, видя, как не прав;
Что всё не то – и слог, и мысли,
И суть…
Не разберет сам черт…
А ведь в каких нездешних высях
Парил всю ночь!

И грусть берет…

«Так всухую и жил – от лаптей до лаптей…»

Так всухую и жил – от лаптей до лаптей,
Никого не винил, никому не пенял,
Видел детские сны – сочинял для детей,
Видел взрослые сны – для себя сочинял.

Знал, что счастье не факт – просто морок, мираж,
Но когда видел знак где-то там, в темноте,
Шел к ночному столу, очинял карандаш,
И не мягкий «2-эМ» – самый твердый «3-Тэ»;

Как чеканом-резцом не писал – высекал! —
Наблюдая вприщур как на свет из того
Не цветы проступали, а жизни оскал,
Что, его убивая, любила его.

«Нет, в поэзию всё же идут дураки…»

Нет, в поэзию всё же идут дураки.
И чего в ней такое! Обычные строки.
Ну – река, ну – тростник, ну – обрыв у реки,
Над которым всё утро стрекочут сороки.

Это кто ж там идет, не за мной ли с косой!
Я-то знаю, сорока трепаться не станет,
Я знаком с этой птицей, она не обманет…
И выходит… красавица!..
Ножкой босой

Отрясает росу и свирель вынимает,
И к высокой березе плечом прислонясь,
Извлекает печаль,
Вызывает на связь,
И дурак этим звукам всё утро внимает.

«Потом, когда я вдруг пойму…»

… и сжег свои рукописи…

«Раскольники», П.И. Багно

Потом, когда я вдруг пойму,
Что не настолько я безумен,
Чтобы легко сойти во тьму,
Я поступлю как Влас игумен:
Покину пост, возьму стихи,
Запрячу их на дно котомки,
Чтоб этой вредной чепухи
Вовек не видели потомки,

И эти сказки, этот миф
Предам огню, и станет жарко
Мне от того, что мне не жалко
Ни этих слов, ни этих рифм.

Какая основа – такая страна…

08.09.1380

Наберем в шеломы живой воды,
Окропим оружие, жажду снимем.
На Руси моей тридцать три беды,
И одну из них мы сейчас осилим…

То не шум, не грай, не заря встает,
Не трава блестит – копья светятся.
Но уже пошел Пересвет вперед —
Умереть Александру не терпится.

И мурза Темир эту ночь не спит:
Про монаха все вызнать хочется…
А у дальних веж коростель скрипит,
А у ближних веж сабли точатся.

…И сошлись они посреди бугра:
Кудри русые – с черным волосом!
Прохрипел мурза: «Хороша игра…»
Подтвердил монах: «Пахнет космосом…»

На две стороны разлеглись тела!
Слава мертвому да увечному!
И Победа наша с небес сошла,
Но на поле пришла только к вечеру.

«Почернела душа – ни уйти, ни уснуть…»

Почернела душа – ни уйти, ни уснуть.
Тают льды, обнажая весь ужас пространства.
Кто меня обманул, наставляя на путь,
Обещая мне счастье с таким постоянством?

Я читал эту книгу и верил в нее.
Сколько правильных слов мудрецы и калики
Изрекли для меня, сколько мыслей великих
Я открыл и поверил, что это мое.

Верил каждому слову и каждой строке…
Сколько грязи плывет по весенней реке!
Я приветствую этот вселенский разбой…
Ни креста, ни отметки на тайном погосте.

Кто забытый еще к нам пожалует в гости,
Мы еще не скорбели над чьею судьбой?
Ой, ты, Родина-мама, слепые глаза!
Есть ли пятна печальней в прошедших эпохах?

Сколько лет бушевала над нами гроза,
Сколько правды погибло в беззвучных сполохах.
Открываю завесу, и стынет душа —
Как мы выжить смогли, всё дробя и круша?

От обиды и боли сходили с ума.
Безысходность страшнее, чем «высшая мера»,
И в печали Христос покидал их дома,
И с Христом уходила последняя вера,

И сочились минуты, как годы в плену,
Где ни капли надежды на каплю удачи.
Кто-то сильно молился за эту страну,
А иначе – ну, как? – не представлю иначе,

И дорогу, что мне указует Рука,
Я единственно правильной вижу пока.

А душа почернела? На то и душа,
Чтоб гореть от стыда и чернеть от обиды,
Может, чья и спокойна, видавшая виды,
А моя так болит, словно в час мятежа.

Словно в час урагана, как челн – по волнам,
Оторвалась от суши и молится Богу,
И предчувствует трудную нашу дорогу,
И трепещет – Христос возвращается к нам!

Почему же со всеми навстречу судьбе
Я шагаю не в ногу, а сам по себе?

«…И приснится однажды… Как вы сны глубоки!..»

…И приснится однажды… Как вы сны глубоки!
Так бывает от жажды, да еще от тоски.

Потому что далёко, далеко-далеко,
По стране синеокой и светло, и легко

Бродит солнце кругами средь осоки-куги,
И садится на камни возле синей реки.

А потом вечерами просто так, задарма,
Золотыми лучами освещает дома…

Я вернусь к этой речке, к этим избам-домам,
К этим темным крылечкам и высоким дымам.

Там в ковыльном разгоне, позабыв про узду,
Одичавшие кони пьют росу и звезду.

Там девчонка Елена так легка на бегу!
Там оса по колено тонет в дынном соку,

И несказанно просто полыни да кусты

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

хлюзда – ненадежный партнер, тянущий игру на себя (жарг.)

Вернуться

2

накидка – рыболовная снасть в форме большого сачка (авт.)

Вернуться