Трансформация – дорога домой. Воин Огня
Ирина Сухарева

© Ирина Сухарева, 2022

ISBN 978-5-0059-0665-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Дорогой читатель, перед Вами пятая повесть из цикла «Трансформация – дорога домой» – Воин Огня. Вместе с главным героем, обычным мальчишкой из неблагополучной семьи, мы пройдем трансформационный путь. Узнаем, как он преодолевал все жизненные невзгоды, свалившиеся на его хрупкие плечи с самого детства, и преследующие его на протяжении всей жизни.

Как бы жизнь не била, что бы плохого с ним не происходило, главное одно – он всегда оставался Человеком.

Пока не стал Высшим Сознанием…

По сложившейся традиции в очередной раз зададимся вопросом:

Так кто же мы? Всего лишь очередное звено в пищевой цепочке биосферы Земли? И нет у нас никакой Свободы Воли и Права Выбора… (в этом месте одобрительно кивнули биологи). Или нечто большее? И они у нас есть. (одобрительно кивнули все те, кто активно прокачивает духовность).

То была минутка юмора, насколько искрометного решать вам, дорогой читатель.

Поговорим об основных инстинктах: самосохранения, иерархическом, размножения; рассмотрим каким образом складывается наша жизнь, когда действуем и живем исключительно для их реализации.

Положим на другую чашу весов иные мотивы поведения, так сказать, столпы действия: любить, творить, изучать.

Что выбрать?

Или наилучший выход – объединить? Понимая и принимая свою биологическую природу, осознанно использовать для дальнейшего роста и развития.

И самое главное: обязаны ли мы провести свою жизнь страдая?..

Должны ли мы жертвовать собой, своим счастьем и благополучием ради других? Ради реализации их амбиций или удовлетворения их пороков? Или лучше не стоит? И все-таки нужно уметь говорить «нет» и вовремя ставить точку.

Глава 1. Цель

– Я бегу!

Схватив старенький рюкзак, вылетел из комнаты, помчался в прихожую, где меня ждала мама:

– Тише, – мама прижала указательный палец к губам, – не разбуди. Идем скорее, а то в школу опоздаешь, а я на работу.

– Я уже, только обуюсь. – прошептал я.

Из комнаты донесся мощный храп отца.

– Идем скорее. – позвала еще раз мама.

Я быстро обул старые растоптанные кроссовки, схватил потрепанный пакет со сменной обувью, и мы с мамой вышли из дома.

На улице стояла прекрасная солнечная погода. Сентябрь выдался теплым в этом году, дождей пока не обещали. Я счастливо подставил лицо солнцу, наслаждаясь его ласковым теплом. Мама взяла меня за руку, и мы быстро пошли в сторону школы.

Я уже большой учусь в третьем классе! Как будто вчера мама отвела меня первый раз в школу. Как же я волновался. Но и был горд собой. Только вчера ковырялся в песочнице, дрался с мальчишками за формочки или гонялся вокруг веранды в догонялки, а вот уже иду в школу, в первый класс. Я школьник! Сейчас то я понимаю какой смешной был, в неновой школьной форме, поношенной, но довольно неплохо сохранившейся, маме ее отдала знакомая с работы, осталась после того, как ее сын из нее вырос; в новых ботинках, мама смогла немного припрятать от отца денег, чтобы мне купить, и мы их тщательно прятали, обували только тогда, когда заходили за угол нашего дома; в белоснежной рубашке, с огромным букетом гладиолусов, которые для такого случая мамина подруга с нашего дома срезала на своем дачном участке. У нас своего участка не было, дали когда-то, как и всем, но отец его сразу же благополучно продал соседям, а деньги, как водится, пропил.

Вот такой я гордый и взволнованный топал в первый класс. Но все это было давно.

– Уроки все сделал? – прервала мои размышления мама.

– Нет, – грустно покачал головой, – успел только математику.

– Опять двоек нахватаешь, – грустно вздохнула мама.

– Не нахватаю! – отрицательно энергично замотал головой. – Не волнуйся, я на переменах сделаю остальное. Я вчера сразу сел за математику, я ее просто обожаю! Цифры – они так ладненько складываются, словно кирпичики один к одному, и получается что-то невообразимое. Что-то очень правильное!

– Как странно ты говоришь, – удивленно посмотрела на меня мама.

– Не знаю, мам, – пожал плечами, – я их так вижу. Мне так нравится сидеть, все рассчитывать, высчитывать и что-то потом складывать, и чтобы все получилось точно и красиво. Сидел бы, не отрываясь. Остальные уроки не успел, отец проснулся, началось.

– Сегодня помнишь какой день? – грустно спросила мама.

– Помню, – кивнул я.

– Не затягивай, если сможешь, сделай все сразу, как придешь со школы, если получится.

– Хорошо.

– С сегодняшней зарплаты я опять немного отложу, нужно копить на одежду к зиме, не все же тебе ходить в чужих обносках. Будет скандал, но ты не обращай внимания, перебесится.

Я вновь кивнул и наклонил пониже голову, чтобы мама не увидела навернувшиеся на глаза слезы. Усилием воли прогнал их куда-то вглубь, глубоко-глубоко. Мужчины не плачут! Как бы больно и обидно не было. Взяв себя в руки, резко остановился, повернувшись к маме, выпалил:

– Мам, ты чуть-чуть еще потерпи, я уже большой, но мне еще надо подрасти, и тебя никто больше никогда не обидит. Я тебя защищу!

Мама ласково и грустно мне улыбнулась.

– Успеешь еще вырасти, не торопись.

– Я смогу, мам! – заглянул в ее грустные темно-карие уставшие глаза. – Все-все смогу, я нас вытащу, и тогда все будет хорошо. Ты мне веришь?

– Разумеется верю! – мама нежно обняла меня. – Идем скорее, мы уже опаздываем.

Уверенный в себе, поставивший в очередной раз перед собой цель, я энергично потопал в сторону школы.

Мы проходили мимо старых видавших лучшие дни пятиэтажек, мимо блочных и деревянных медленно, но верно, разваливающихся барачных домов, из которых выходили взрослые, спешащие на работу, родители ведущие детей в школу, подростки, сбившиеся в компании с рюкзаками наперевес, весело о чем-то болтающие, так же торопились в школу. Чем ближе подходили, тем больше вокруг появлялось детей. Как хорошо, что моего обнимания с мамой никто не увидел. Сейчас бы засмеяли: «Маменькин сынок»; было бы самое безобидное прозвище. Устанешь потом драться.

У меня не было друзей. Одноклассники сторонились. Еще в первом классе несколько пацанов, сбившись в стаю, решили сделать из меня козла отпущения, на котором можно отыгрываться. Отловили после школы, начали бить. Я не знаю, что случилось, но в моей голове словно что-то переключилось, я начал драться один против шестерых. Меня побили. Но и от меня получили все шестеро изрядно. Плюс нашу драку увидела одна из учителей, она и остановила напавших, на следующий день вызвали всех родителей в школу, были долгие и нудные разборки. После одноклассники решили меня не трогать. Взять с меня нечего, по морде схлопотать – запросто можно, и потом еще по заднице ремнем от родителей, оно им надо? Видимо нет. Но и давать лишний раз повод поиздеваться, совсем не хотелось. Будут оскорблять, а они непременно будут, придется бить, и опять быть битым.

Девчонки от меня сторонились. Чем я мог быть им интересен? Замкнутый, нелюдимый, частенько приходивший в школу с фингалами. Одет на гране нищеты, печальное и неинтересное зрелище.

Но я знал, все временно. Главное вырасти, и я вытащу нас с мамой из того ада, в который нас занесла незавидная ее участь. Я смогу.

– Сегодня буду поздно, – сказала мама, когда мы наконец дошли до школы, – в холодильнике суп, сверху около стены я припрятала пару бутербродов с колбасным сыром, пообедай.

– Хорошо, мам, – помахав на прощание рукой, побежал в школу.

Как и обещал маме, домашку делал на перемене, пока остальные с дикими воплями носились по коридорам школы, я, сидя за партой, старался все успеть за какие-то пять минут. Первая перемена, как раз перед русским языком прошла успешно, успел накарябать большущее упражнение своим донельзя корявым почерком. А и все равно, главное сделал! Свою заслуженную троечку схлопотал. Математика тоже прошла отлично, был готов, пополнил копилку пятерок, единственный предмет, кроме рисования и физкультуры, по которому их получал, остальные едва вытягивал на четыре, и то они были на грани тройки. А дальше произошел неприятный инцидент. В кабинет вернулась что-то забывшая учительница, увидев, чем я занимаюсь на перемене, стала громко возмущаться почему у меня опять невыполненное домашнее задание. Влепила сразу два. Поняв, что должного эффекта ее праведный гнев не возымел, потащила меня к директору.

В кабинете директора начался разбор полетов. Раиса Никифоровна, наша директриса, и Полина Тарасовна взялись за меня со всей силой своей женской интеллигентности и образованности.

Каких эпитетов я тогда о себе только не услышал, начиная с простого – лодырь и бездельник; заканчивая – шпаной и хулиганом, по которому тюрьма для малолетних плачет. Хотя что-то я за собой никакого хулиганства не замечал, помимо той истории с дракой в первом классе, так и то, не я был зачинщиком, мне тогда вообще-то единственные более-менее приличные штаны и толстовку порвали и испачкали так, что восстановлению не подлежали, пришлось потом в школу ходить в изношенных до неприличия трениках, школьную форму, костюм, одевал только по праздничным дням, нужно было беречь. Когда возвращались в кабинет, училка мне спрогнозировала будущее:

– Ничего из тебя путного не выйдет. Такие, как ты, потом пополняют ряды либо уголовников, либо бомжей. Возьмись за ум пока не поздно. Начни учиться, хотя бы домашнее задание делай, хоть на тройки школу закончишь, получишь аттестат, а не справку, сможешь пойти в ПТУ, а там на завод или стройку. Иначе сгинешь, как многие подобные тебе раньше, я насмотрелась на таких.

Я промолчал. А что я мог ей сказать? Конечно, меня злило столь несправедливое отношение! Что, если я из нищей семьи не человек что ли? И может меня ждать только такое вот беспросветное будущее? Откуда она вообще, что знает обо мне? Точнее она вообще ничего не знает ни обо мне, ни о моей жизни, а уже тут строит мнение про меня как о человеке, и прогнозирует будущее…

Я насилу сдержался, крепко со всей силы стиснул кулаки, так мне хотелось врезать ей по ее самодовольной роже, разбить, растоптать ее очки, повырывать ее ярко-крашенные лихо зачесанные в прическу, которую иначе как воронье гнездо и не назовешь, волосы, меня начало слегка потрясывать от накатившей волны ярости. Неимоверным усилием воли умудрился себя сдержать. Не из-за нее, на нее мне было глубоко плевать, из-за мамы, если я что-нибудь такое сотворю, ее непременно вызовут в школу, она очень расстроится, будет снова плакать, а у нее и помимо меня много поводов для слез, у нее будут серьезные неприятности. Стоило мне представить подобную картинку, сразу отпустило, вся ярость куда-то бесследно исчезла, сдулся словно воздушный шарик. А еще скорее всего меня поставят на учет в милицию, это уже серьезно.

– Не исправишься точно стоять тебе на учете в милиции! – выплеснула последнюю гневную тираду училка, подтвердив мои мысли.

Вошли в классный кабинет. Я сразу прошел к своему месту, расстроенно плюхнулся на стул. Поставив локти на стол, подперев щеки ладошками, безразлично уставился в учебник.

– Я тебя предупредила, – никак не унималась Полина Тарасовна. – Смотри у меня…

Мне было с одной стороны глубоко наплевать, о чем она меня там предупредила, с другой стороны я прекрасно понимал, что у меня серьезная проблема.

Дома домашку делать было практически невозможно, выспавшись до обеда, как раз к этому времени я возвращался из школы, отец вставал и начинал похмеляться, что делал всегда крайне шумно и не воздержанно. Еще, мягко говоря. Включал на всю громкость телевизор и орал как ненормальный на весь дом, смотря новостные каналы, кляня как он выражался «гребаное правительство» за то, что простой честный народ так плохо живет, а они там сидят жируют. Порой смотрел свои военные и милицейские фильмы и сериалы, не менее громко комментируя происходящее на экране. Так это если он еще был один. Зачастую к нему еще приходили такие же дружки, и начинался полнейший кошмар.

Мамы днем практически никогда не было дома, она работала медсестрой в больнице, зарплата маленькая, никто особо не рвался, она брала дополнительные смены, а еще подрабатывала, делая уколы и ставя капельницы на дому, этот ее доход мы тщательно скрывали от отца, иначе давно бы протянули с голоду ноги. Но ему было на то плевать, главное, чтоб водка всегда стояла на столе и чего-нибудь на закусь.

Я пробовал делать домашку на улице, во дворе стоял стол, сколоченный из необтесанных досок местными жильцами, и пара лавочек, но меня оттуда погнали. Облюбленное место старшаков днем, им уже по 15—17 лет, посидеть, пиво попить, погорланить песни под гитару, вечером их сгоняли местные «авторитеты» постарше.

Так что уроки мне было делать просто негде. Как-то раз пробовал в подъезде на подоконнике, но местная шпана меня и там увидели, отобрали тетради и разорвали в клочья, им было весело. А вот мне было совсем не весело, после того случая я впервые влетел в кабинет директора с яростно-возмущенной моим бездельем училкой. Сидел полдня затем в школе, выполнял домашку и классную работу за последний месяц. Я в принципе не отказался бы оставаться в школе каждый день, но кто ж мне позволит? Оставались только «продленцы», которым время, проведенное после уроков в школе, отдельно оплачивали родители, у моей мамы не было такой возможности.

Но не буду же я все это объяснять училке! Ни за что! Ни за что не буду им рассказывать, в каком аду мы с мамой живем.

Хотя неужели они не знают? Что-то мне подсказывало – знают, еще как знают… У баб, у них же язык как помело, где знает одна, там знают все в округе. А с нашего дома о подвигах отца были в курсе все. Значит скорее всего в школе все тоже в курсе. Тогда зачем они так со мной?

Как бы то ни было, но ныть и жаловаться, тем более этим злым ненавистным теткам, я не буду. Не дождутся! Я мужчина.

Уроки закончились, нас отпустили по домам. Я грустно плелся в сторону своего дома, задумчиво разглядывая асфальт и валявшийся на нем мусор: фантики, обрывки бумажек, окурки сигарет. Как же быть? Двойки надо непременно исправлять. Я сам не дурак, сам прекрасно понимал, что если не получу нормальный школьный аттестат, никакого будущего у меня не будет, тогда я не смогу помочь маме. Но где мне заниматься? В таких невеселых мыслях я доплелся до дома, поднялся в квартиру, осторожно открыл дверь, вошел.

Моя осторожность была ни к чему, отец проснулся и пялился в телевизор, мои надежды, может быть, успею все сделать прям сейчас, не оправдались. Заметив меня в прихожей, он рявкнул:

– Пришел, сопляк? Сгоняй за пивом!

– Мне только девять лет, мне не продадут. – осторожно ответил я.

– Точно… Тьфу ты, никакого толку от тебя, только жрешь, да…

К счастью, фразу заканчивать не стал. Я на цыпочках, крадучись, чтоб не вызвать очередную волну гнева, пошел в свою комнату. Отец достал мелочь из кармана, пересчитал, под нос себе буркнул:

– Да уж, не густо… Ну лады, на пивко ща хватит, а вечером чувырла с зарплатой придет, сегодня как раз дадут, водочки хлябнем.

Дошел до комнаты, тихо претворил за собой дверь и только сейчас облегченно выдохнул. Повезло, если выйдет сейчас из дома, вернется нескоро, наверняка у пивнушки встретит своих приятелей, зависнет там с ними, а я успею как раз позаниматься! Хоть одно хорошее событие за весь день!

Вспомнив, что будет вечером, я громко сглотнул, на глаза вновь навернулись жгучие слезы, вновь с неимоверным трудом я их сдержал.

Но две предательские слезинки все же успели вырваться из глаз, скатившись по щекам, капнули на грудь, проскользнув мимо воротника футболки, отчего стало неприятно, вытерев опухший нос тыльной стороной ладони, пошел к столу. Не стоит терять время.

– Мамочка, я смогу, я нас вытащу! – эта мысль без конца вертелась в моей голове.

Краем глаза увидел промелькнувшую за левым плечом тень, резко обернулся, сердце испуганно и мощно застучало в груди.

В комнате никого не было. В принципе и быть не могло.

Наверное показалось…

Глава 2. Молитвы

Мне повезло, отец до вечера дома не появлялся, впервые за последние несколько недель получилось спокойно сделать уроки.

Однако не тешил себя иллюзиями насчет завершения сегодняшнего дня. Как правило, в такие дни мама приходила вечером домой и отдавала всю зарплату отцу, он сразу же тщательно пересчитывал деньги, от знакомых знал сколько получают медсестры, и, если не доставало хотя бы немного, начинал методично, абсолютно равнодушно избивать маму, если не был сильно пьяным, и с диким ором, матом и жуткими оскорблениями, если был в лоскуты. Хорошо еще, что он не удосужился уточнить график работы мамы и не знал про частную подработку, иначе мы бы просто не выжили.

И он никогда не задавался вопросом, откуда появляются те крохи еды, что мама не припрятывала от него для меня. Ни разу на мамину зарплату не купил ничего поесть домой, даже куска хлеба.

Когда-то давно, когда мои родители только познакомились, работал обычным рабочим на заводе, мама рассказывала в те времена был совсем другим человеком. Был весельчаком и заводилой в компании таких же местных работяг, отлично играл на гитаре и пел песни. Молодой, красивый, веселый он сразу ей очень приглянулся. Познакомились в больнице, она там проходила практику, учась в медколледже, а он привез друга, сломавшего ногу. Любовь с первого взгляда – кажется так называется. Он сразу пригласил ее после смены на свидание, она согласилась. Кино, мороженное, проводил до дома, поцеловал в щеку. И завертелось. Через полгода они поженились. Через два родился я. Первое время жили отлично, до того рокового случая. Авария на заводе, отец получил серьезную травму головы, оказался в больнице. Мама долго его выхаживала, не менее полугода до выписки там, потом еще год дома. Денег стало катастрофически не хватать. Коммунальные платежи, лекарства для отца, еда, одежда, маминой маленькой зарплаты медсестры едва хватало на все. Родителей у нее не было, в их деревенском маленьком домике жила моя тетка с детьми, у мамы даже мысли не возникло делить с ней его. У отца родителей тоже не было, дед бросил его еще маленьким, мама умерла от воспаления легких, когда ему было восемнадцать лет. Помочь было некому.

Через год после выписки отец начал вставать и понемногу ходить, я помню сам тот период, мама впервые за долгое время была хоть немного счастлива! Отец часто плакал и целовал ее лицо и руки, бесконечно благодаря за то, что не бросила, что выхаживала его. Они оформили ему инвалидность, пусть платили крохи, но хоть что-то, жить стало чуть легче. К тому же маме дали маленький участок земли, небольшой, всего четыре сотки, но хорошее подспорье для обеспечения себя продуктами. Купили старый, полусгнивший строительный вагончик, поставили на участке, завели свой огород: картошка, капуста, кабачки, свекла, огурцы, помидоры; все свое, своим трудом выращенное. То лето, последнее счастливое лето в нашей жизни, мы провели на дачном участке, работая на земле. Отец своими руками подлатал вагончик, на свежем воздухе он быстро шел на поправку, мама создала внутри что-то наподобие уюта. Всеми работали на участке, с нетерпением ожидая первого урожая. Ходили с отцом на рыбалку, недалеко от дачи был небольшой пруд, в лес собирать грибы. Мама часто отлучалась, тогда впервые она смогла брать дополнительные смены в больнице. И впервые за долгое время мы жили неголодно, всего нам хватало.

Осенью вернулись в город. И закончилась наша счастливая жизнь.

Отец стал искать работу, но его никто не хотел брать. Инвалид. Кому надо связываться с инвалидом? Не дай Бог что случится, проблем потом не оберешься!

Обойдя все возможные предприятия города, получив везде отказ, он попробовал найти шабашки или подработку. Та же история. Инвалид никому не нужен. Полно вокруг молодых, здоровых, крепких мужиков, которым позарез нужна работа, зачем наживать себе проблем? Его и водителем в такси не взяли. Травма головы, кто такого водилой возьмет?

Промаявшись более полугода в поисках работы, поняв всю бесполезность этого занятия, отец начал пить. Сначала понемногу. Дома тоскливо одному, мама почти все время пропадала на работе, я в детском саду, он выходил во двор посидеть, там и познакомился с мелкой шпаной и полукриминальными личностями нашего района, смекнув, что у отца водятся какие никакие деньжата, стали часто зазывать его на посиделки под водочку и домино. Отец шел, что еще делать? Иногда, после окончания смены, он шел в местную пивнушку, где собирались бывшие товарищи с завода, с ними пил пиво, слушал рабочие байки. В такие дни домой всегда возвращался, что называется, “ на рогах».

Мама начала плакать. Она умоляла его не ходить туда, просила не связываться с местной шпаной, упрашивала не пить. Все бесполезно.

Она предлагала продать квартиру, уехать в деревню. Она работу и там найдет, в какой-нибудь сельской больнице, он тоже, но, если и там не сможет, можно попробовать заняться фермерством, по крайне мере себя точно прокормим, а глядишь и на продажу вырастим, чем не работа?

Он отказался.

И все больше пил. Чем больше, тем хуже.

Дошло до того, что продал дачный участок, однако деньги очень быстро закончились, круг общения разного рода пьянчуг вокруг него все разрастался. Затем стал требовать деньги у мамы, свое пособие он пропивал впервые же пару-тройку дней, она сначала отказывалась отдавать ему зарплату. Тогда он начал ее бить, и чем дальше, тем страшнее.

Так мы дошли до такой жизни. Пустой, никчемной, наполненной постоянным страхом и беспросветностью.

В этот вечер, как и ожидалось, не досчитавшись немного денег, отец начал бить маму. Сегодня пришел сильно пьяным, как только его карманы изрядно опустели, весь круг его дружков таинственным образом исчез, остались пара-тройка таких же как он забулдыг, с ними видимо сегодня и надрался.

Бил маму сильно, постоянно обзывая всякого рода ужасными словами, мама уже не кричала, только плакала, стараясь забиться от него в угол и прикрывая голову руками.

Я сначала в ужасе от происходящего с силой зажмурил глаза и закрыл руками уши, свернувшись на кровати в клубок.

Но пытка была невыносима. В конце концов я мужчина! И только я могу и должен ее защитить!

Собравшись с духом, выскочил из комнаты, подлетел к отцу, он как раз замахнулся кулаком еще раз ударить маму, я схватил его за руку и повис на ней, что есть силы крикнул:

– Папа, не надо!!! Папа, не бей маму!!! Папа, пожалуйста!!!

– Ах ты щенок поганый на отца кинулся!!!

Он как котенка стряхнул меня с руки, схватил за шиворот и со всей силы отшвырнул от себя. Я отлетел к стене, сильно ударился головой, безвольным кульком осел на пол. Голова разрывалась от боли, перед глазами все потемнело, поплыло. Последнее, что я видел перед тем, как отключиться, подошедший отец, словно жуткая тень с занесенным кулаком, еще одна резкая вспышка оглушающей боли и я провалился во тьму.

Очнулся.

Я в комнате, мама держала меня на руках, сильно прижав к себе, качала и тихо, беззвучно плакала. Увидев, что я открыл глаза, облегченно выдохнула:

– Слава богу! Очнулся!

Она схватила меня за лицо двумя руками, тревожно вглядывалась:

– Голова кружится? Тебя тошнит?

– Нет, – отрицательно мотнул головой, отчего она немного закружилась и вспыхнула новой острой болью, – чуть-чуть совсем.

– Ты зачем полез? Никогда больше так не делай! – встревоженно сказала она. – Никогда!

– Мама, я мужчина, я должен тебя защитить!

Я прижался к ней, обнял со всей силы за шею. Поднял лицо, стал целовать соленые от льющихся слез щеки. Наши слезы смешались. Я пытался остановить свой поток, мужчины не плачут! Но у меня ничего не получалось, они лились не переставая, и я ничего не мог с этим поделать.

– Пообещай мне, – слегка отстранив, попросила мама, – ты больше так никогда не поступишь. Если с тобой что-нибудь случится, я просто не переживу.

– Мам, давай уйдем от него? – попросил я. – Будем жить одни. Нам будет хорошо. Мы будем счастливы. Никто тебя больше не будет обижать!

– Нам некуда идти, – отрицательно покачала головой мама, – и не на что. Где мы будем жить? На что? Это невозможно…

– Мы можем где-нибудь снять комнату и жить там. – предложил я.

– Он нас найдет, будет еще хуже.

– Тогда давай просто уедем! Далеко-далеко, где он нас никогда и ни за что не найдет! – не сдавался я. – Мам, ну пожалуйста.

– Не на что нам уезжать, и некуда. На что мы будем жить? Сейчас знаешь какие времена? Сложные. – мама стала успокаивающе гладить меня по голове. – Тяжелые. С работой везде тяжело, все за свое место крепко держатся, у меня вон все меньше дополнительных смен становится, скоро, наверное, совсем не станет, и с частной все хуже, все больше медсестер так же подрабатывают. А где-нибудь далеко, кому мы там нужны? Вовсе никому не нужны. Сгинем. Нам остается только терпеть. Ты главное больше не лезь. Пусть бьет, Бог с ним. Бог терпел и нам велел, и я потерплю, все только ради тебя. Я все вытерплю ради тебя, только чтобы ты вырос большим. А я, что я? Такова наша женская доля, не я одна такая. Нас таких много. А ты у меня один, единственный, я только ради тебя и для тебя и живу.

– Мам, – снова со всей силы обнял ее я. – Ты только живи, а я вырасту! Обязательно вырасту. И тебя тогда больше никто и никогда не обидит, я тебе обещаю. Потерпи еще немножко… Он дома?

– Нет, – прошептала она, – все-таки что-то в нем еще человеческое не умерло, как увидел тебя на полу без сознания, убежал из дома.

– Хорошо. – тяжело вздохнул я.

Почувствовал легкое дуновение ледяного ветра за левым плечом, удивленно повернулся и увидел нечто ужасное. Черная тень из другого конца комнаты медленно надвигалась на меня. Что-то в ней было неправильное, невозможное, словно сама смерть двигалась в мою сторону, от страха я замер не в силах пошевелиться.

Мама, почувствовав неладное, слегка встряхнула меня, тревожно спросила:

– Родной, что случилось?

Ее голос развеял страшное видение, тень исчезла.

– Мам, я похоже схожу с ума, мне уже черте что мерещится, и уже не в первый раз.

Мама снова крепко-крепко прижала меня к себе, взмолилась:

– Господи, только не это. Боженька, прошу, только не его, боженька, пожалуйста, помоги нам… – она молилась, прижимая меня к себе и покачивая на руках как когда-то в детстве, когда я был еще маленьким.

Но сколько бы она ни молилась, совершала данные деяния с завидным постоянством, ничего в нашей жизни не менялось.

В ту ночь уснул у нее на руках.

Глава 3. Друг

Утром проснулся без будильника, голова болела неимоверно, слегка подташнивало. Понуро поплелся в ванную, включив воду, принялся чистить зубы. Глянул на себя в зеркало, увиденное не порадовало, левый глаз заплыл и практически не открывался, за ночь под ним образовался огромный темно-фиолетовый синяк. Пощупал голову, так и есть, на макушке выросла шишка с мой кулак. Тяжело вздохнул, сплюнул в раковину, умылся и пошел собираться в школу. Будет сегодня очередной «серьезный разговор» с училкой, а то и опять с директрисой в придачу.

Мама спала, отца дома не было, похоже так и не вернулся.

Вдруг, он больше никогда не придет, вот было бы счастье!

Или, устыдившись своего поступка, он наконец бросит пить, и все будет по-старому?!

– Да, конечно, устыдится он… Что ты как маленький веришь в чудеса? – мысленно отругал себя. – Вернется, как ни печально, куда ему деваться. Как бы еще хуже ни стало.

Быстро собравшись, отправился в школу.

Как и предполагал, в школе произошел очередной разбор полетов в главной роли со мной. Наслушался очередных нелицеприятных эпитетов в свой адрес, узнал прогноз на будущее: «Такие, как ты, отправляются на малолетку, дальше зона, вот все твое будущее». Сообщала мне предсказательница Полина Тарасовна. «Уж я на таких насмотрелась,» – вторила ей директриса.

Хорошо еще вчера домашку сделал, намного быстрее иссяк их поток негодования, а я молчал, не хотел подбрасывать поленьев в этот огонь праведного гнева.

Пришел домой в надежде, что отец не вернулся. Но моим надеждам не суждено было сбыться. Он был дома. Стоило мне войти, встал с дивана, подошел, схватил за шиворот, поднял в воздух. Яростно глядя мне в глаза, дыхнул своим застарелым, отвратительно-тошнотворным перегаром прямо в лицо:

– Еще раз кинешься на меня щенок – убью.

Отшвырнул, вернулся на диван, махнул стакан водки без закуски, налил снова.

Встал, потирая ушибленный зад, поплелся на кухню, нашел спрятанные для меня мамой бутерброды, положил в школьный рюкзак и вышел из дома. Делать нечего, нужно искать место, где можно сделать уроки. Вышел во двор, стол занят старшаками, побродил по району, присесть негде, где-то старики играли в домино или карты, где-то местная шпана тусовалась, или бабульки и декретные мамаши оккупировали столы и беседки, а бедному несчастному школьнику негде и приткнуться. Я раз спросил у мамаш, можно рядом присесть, позаниматься, они меня погнали. Такие дела…

Делать нечего, поплелся в подъезд, если тетрадь опять порвут, по крайней мере останется надежда позаниматься завтра в школе после уроков.

Между первым и вторым этажом подоконник, который хотел занять я, уже был занят. На нем нагло сидела неизвестная мне девчонка, безразлично наблюдавшая через окно за происходящим во дворе. Точно не мой день.

Услышав шум поднимающегося по лестнице меня, она повернулась. Довольно симпатичная, чуть постарше, лет 11—12, вряд ли больше. Карие глаза, довольно крупный с горбинкой нос, узкие, но красиво очерченные нежно-розовые губы. Темно-русые волосы коротко по-мальчишески пострижены, что меня удивило. Все девочки моего класса отращивали волосы и тщательно за ними ухаживали, скажи какой-нибудь из них подстричься, пришли бы в ужас.

Одета в старые, но чистые джинсы и толстовку, на ногах дешевые кеды.

– Что вылупился? – неласково бросила она мне.

– Ничего, – буркнул я и решил пройти мимо, сяду на следующем пролете.

– Местный? – неожиданно спросила она.

Я остановился, еще раз глянул на нее. Стало интересно, с чего она вдруг заинтересовалась.

– Местный, – кивнул я, – тут на третьем этаже живу, а ты кто такая?

– Новенькая, – вдруг как-то расслабившись, откинувшись спиной на стену, ответила она, – вчера заехали, на первом этаже живу. Ты че-то поздно со школы приперся, на продленку ходишь?

– Нет, – отрицательно замотал головой я, – искал, где можно притулиться, домашку сделать, вот думал тут, а тут ты.

– Тебе че негде заниматься? – удивленно спросила девчонка.

Я только отрицательно помотал головой:

– Ладно, сиди, я выше поднимусь.

– Ну спасибо, что разрешаешь… – усмехнулась она и резко спросила. – Есть чего пожрать?

– Пара бутербродов, – ответил я.

– Гуд, – обрадовалась она, – пойдем со мной.

Вскочила со своего насеста, потопала мимо меня вниз по лестнице, я засеменил следом.

Оказалось, что она жила на первом этаже, здесь недавно помер одинокий старик, видимо в освободившуюся хату они и заехали. Девчонка открыла входную дверь ключом, повернулась ко мне:

– Только тихо, мои дрыхнут.

Вошли в дом, здесь царил полнейший бардак, и стояла ужасающая смесь запахов алкоголя, перегара, давно немытых тел и нестираной одежды. У нас подобный аромат тоже присутствовал благодаря папаше, не отягчающего себя заботой лишний раз помыться, но спасибо маме, она его протирала и переодевала, когда был в отключке, и каждый день проветривала квартиру, запах был не столь ужасающий. В данном жилье похоже никто себя подобными действиями не отягощал. Девчонка поманила меня пальцем за собой, делать нечего, придется потерпеть, зажал нос пальцами, чтобы хоть немного приглушить оглушающую вонь.

Прошли, судя по всему, в ее комнату, она тут же захлопнула за мной дверь, закрыла на шпингалет.

Ее комната сильно отличалась от остальной хаты, здесь было чисто и так сильно не воняло, форточка раскрыта настежь, отчего было довольно прохладно.

– Да, нежарко, зато не воняет, – словно прочитала мои мысли она. – Давай жратву, а сам садись за мой стол, делай домашку.

– А ты?

Подошел к столу, закинул на него рюкзак, стал выгружать учебники и тетради. Достал бутерброды, заботливо завернутые в пищевую бумагу мамой, протянул ей. Она схватила, развернула и принялась за еду. Я понял – голодная, еще голоднее меня, мне стало ее жаль.

– Тебя как звать? – спросила она.

– Андрей. – ответил я, усаживаясь за стол.

– Меня Милена, – назвалась она и предложила, – слушай, если у тебя есть жратва, я могу за нее тебе арендовать свой стол.

– Согласен! – тут же согласился я. – Только много у меня не бывает, но чего-нибудь смогу притащить.

– Класс, – кивнула она, развалившись на своей кровати и уплетая за обе щеки бутерброды с дешевой ливерной колбасой. – После школы заходи ко мне, мои обычно в это время уже пьяные дрыхнут, стучи вот так, – она показала, как стучать, – будет наш код.

– Хорошо.

– Запомнил? – решила она уточнить.

– Запомнил, запомнил.

– Ладно, занимайся, я пока почитаю.

Она взяла книгу, которая лежала рядом с кроватью на тумбочке, уткнулась в нее, а я принялся за домашку.

Время пролетело незаметно, мне давно не было так спокойно. Сидя дома и занимаясь даже в те дни, когда удавалось, отца не было дома, я вздрагивал от каждого шороха. Мне все время казалось, вот он сейчас войдет, начнет орать и материться, как обычно, а может и мне прилетит не за что-то, а вот просто так. Нет, так сильно как вчера он меня никогда еще не бил, но отвесить подзатыльник – так запросто, причем такой, что в ушах потом пару часов отчаянно звенит. Здесь я впервые почувствовал себя в безопасности. Закончив, повернулся к Милене.

– Я все. – отчитался я.

– Круто, – равнодушно пожала плечами.

– А ты делаешь домашку? – задал глупый вопрос, просто хотелось с ней еще поболтать, а не знал о чем.

– Я сразу сделала, у меня проблем с учебой нет.

– А мне математика очень нравится, а вот с языками – беда, не даются, все время делаю ошибки, ничего не понимаю, – как-то сбивчиво стал объяснять я.

Очень сильно нервничал, аж вспотел, постарался незаметно вытереть о штаны влажные ладони, затем тыльной стороной вытер выступивший пот на лбу. Я ни с кем кроме мамы и не общался, друзей не было, родственников тоже, а тут говорю! Да еще и с девчонкой! Стало совсем не по себе, но и уходить не хотелось, хотелось вот так вот, чтобы как все. Иметь хотя бы одного друга, с которым можно поболтать о том о сем.

– Если есть бабки, могу подтянуть по этим предметам, да и по другим тоже. Я твердая хорошистка, у меня только с математикой не очень, четыре, и физика хромает, а все остальное твердое 5.

– Нету у меня бабок, от слова совсем, – развел я руками и повесил нос.

Она долго и внимательно смотрела на меня улыбаясь. Улыбалась как-то странно, вроде и не улыбка, и не усмешка, что-то среднее между ними, при этом не ставя себя выше меня, не принижая себя, а еще очень по-доброму. Я не понимал, каким образом все это умещалось в ее странной загадочной улыбке. В ее теплых карих глазах. Я ни до, ни после, больше таких людей не встречал. А еще в ней была какая-то спокойная мудрость, что совсем не вязалось с ее возрастом. Мне было хорошо с ней рядом, как было до того только рядом с мамой. Мелькнула мысль в голове: «Как было бы здорово, если б она была моей старшей сестрой».

– Ладно, – неожиданно сказала Милена, – буду с тобой заниматься бесплатно, ты мне нравишься.

Она встала с кровати, поставила еще один стул рядом со мной, села.

– Давай шпана, будем грызть гранит науки, как завещал нам дедушка Ленин: «Учение свет, а не учение тьма и мракобесие.»

Я удивленно посмотрел на нее.

– Что нельзя уже и от себя что-нибудь добавить? – рассмеялась она. – Давай заниматься, будет у тебя если не пятерка, то твердая четверка точно.

Тут она преувеличила мои способности, языки мне так и не дались. Но она смогла вытянуть мой уровень знаний с тройки, отчаянно стремящейся к двойке, на твердую три в том классе. И три с маленьким плюсом к окончанию школы.

Да, мы подружились, я бы сказал она была моим первым и самым значимым другом всю мою жизнь. Но мы не будем забегать вперед, все по порядку.

– Мне очень повезло, что ты переехала к нам, – сказал я ей в тот вечер.

Она так понятно и доступно объясняла в свои одиннадцать лет, как не могла объяснить моя училка с не знаю каким, но по любому длительным стажем.

– А мне не повезло, – зло ответила Милена. – Знаешь, почему мы здесь?

Я отрицательно помотал головой.

– Раньше я с родителями жила в другом городе, у нас была классная жизнь, они оба актеры, работали в театре, неплохо зарабатывали, жили в просторной квартире с высоченными потолками, большими окнами и красивой мебелью. Мама дочь профессора. У меня были много очень красивых игрушек, сладостей и практически всего, что могла пожелать душа. А потом бабушки с дедушкой не стало. Дед умер от пневмонии, бабушка не оправилась после его кончины, ушла следом, инсульт.

Мама сильно переживала, но довольно быстро оправилась от потери. А вот от чего она не смогла оправиться, так от пристрастия к алкоголю.

Началось все банально. Бокал другой шампанского после премьеры, после удачного сыгранного спектакля, в гостях или когда местный бомонд бывали в гостях у нас. Затем и перед спектаклем – для храбрости. И так дальше, пока не превратилась в обычную пьянчужку, а вместе с ней и отец. Из театра поперли, на работу больше никуда не брали, они ж актеры, больше ничего не умеют, да и не хотят, честно сказать. Так спились совсем, продали нашу квартиру, купили этот бомжатник, остальные деньги медленно, но верно, пропивают.

– Я в этом бомжатнике родился и вырос, – обиженно сказал я и начал быстро собирать свои пожитки.

– Не обижайся, – останавливая, она нежно взяла меня за руку, – просто в сравнении с моим бывшим жилищем, – она обвела рукой окружающую обстановку, – иначе и не назовешь. Тебя кто такой красотой наградил?

Я притронулся к фингалу, слегка поморщившись от боли, пробурчал:

– Отец, – она была первая, кому я признался.

– Ясно. Тоже бухает?

Кивнул.

– Значит, мы с тобой родственные души и должны друг другу помогать.

– Завтра приду, поесть чего-нибудь принесу.

– Хорошо, буду ждать.

Милена проводила меня до двери.

Пошел домой, осторожно открыл дверь и тихо прикрыл за собой. Прислушался. По соответствующему аромату и громкому храпу, доносившемуся из комнаты родителей, понял – отец дома, но спит. На кухне слышалась какая-то возня, значит мама дома. Прошел к ней. Действительно она была здесь, хлопотала, готовя что-то на ужин. Услышав мои тихие шаги, обернулась, улыбнулась мне, подошла и поцеловала в щеку.

– Ты где был? Уже темно, я начала беспокоиться.

– Мам, у меня сегодня был такой замечательный день!

– Подожди минутку, я принесла мазь, помажем твои ушибы, и ты мне все расскажешь.

Мама достала из холодильника какую-то мазь, стала наносить на мои синяки, мазь дурно пахнула, но я молча терпел.

– Рассказывай, – попросила мама, убирая лекарство.

– Сегодня познакомился с девчонкой, она только вчера переехала в наш дом. Мам, она такая хорошая! Я поделился с ней бутербродами, и она пустила меня к себе домой, сделать уроки. Потом я узнал, что она очень умная, согласилась помогать мне с учебой, мы с ней сегодня занимались и она обещала и дальше меня подтягивать.

– Здорово, я очень рада, что у тебя появился друг, – она отвернулась к плите, на которой стояла кастрюлька с закипающей водой, открыла пачку пельменей, готовясь забросить в кипяток. – Тебе сколько пельменей сварить?

– Штук десять, можно пятнадцать, если получится, – робко попросил я.

– Проголодался? – мама повернулась. – Понятное дело, супом на воде не наешься, а бутерброды отдал. Что ж, я постараюсь оставлять Вам еды на двоих, чтоб хватало. Что с ее родителями?

– Пьют, – просто ответил я. – Как наш отец, хорошо еще ее не бьют, а вот с продуктами дома – беда.

– Это все моя вина, – мама резко села на стул, закрыла лицо руками, тихо расплакалась.

– Мам, – подлетел я к ней и что было силы обнял. – Не твоя вина, ничья вина, он просто сломался, как и они. Так бывает.

– Сейчас много таких, – мама отняла руки от лица и крепко меня обняла, – переходный период всегда самый сложный, тут или выдюжишь, или пропадешь. Главное ты выстои, не пропади.

– Не пропаду, мам. Главное у меня теперь есть Друг.

Она ласково улыбнулась мне и снова крепко обняла.

Я с удовольствием прильнул к ней, от нее вкусно пахло, не знаю, чем – может добротой, может любовью; какой-то такой родной теплый запах мамы, а еще немного лекарствами.

Вдруг, в комнате стало ужасно холодно, словно температура резко упала до минуса. Меня охватил озноб, начало слегка трясти.

И снова я краем глаза увидел тень промелькнувшею у меня за левым плечом. Охватил ужас. Замер, крепко зажмурив глаза.

– Сынок, с тобой все в порядке? – спросила мама и приложила свою теплую ладонь к моему лбу. – Ты случаем не заболел?

– Нет, мам, – прошептал я, боясь открыть глаза, – снова та тень, она опять пришла, мне страшно. Мам, здесь монстр, привидение? Или я просто шизанулся? Или ударился головой так, что чердак поехал? Мам, что со мной? Мне страшно…

Она немного отодвинула меня от себя, взяла в ладони мое лицо, ласково сказала.

– Все у тебя нормально. Я сегодня поговорила на работе с девчонками, мне вот, что рассказали. Оказывается, не только ты видишь иногда подобное. Говорят, за левым плечом следом за нами ходит смерть, очень чувствительные люди могут ее увидеть, как ты, например. Но стоит плюнуть через левое плечо трижды, и она уберется восвояси, не тронет тебя. По крайней мере до того момента, пока не настанет твой черед. Вот так.

Я сразу трижды поплевал через левое плечо и облегченно вздохнул. Действительно стало сразу легче и спокойней, в комнате потеплело, а там и пельмени подошли. Поужинали с мамой вдвоем, болтая о том о сем, она рассказывала забавные случаи в больнице, я делился впечатлениями о Милене. О проблемах в школе я никогда ей не рассказывал, зачем ее лишний раз расстраивать? Нам было очень хорошо вдвоем, и я в очередной раз решил, что как только смогу, так мы уедем и будем всегда-всегда жить вот так – вдвоем. И никто нас больше не обидит. И мы будем счастливы, и все у нас будет хорошо!

В тот вечер я уснул очень счастливым.

Глава 4. Стройка

И пошло-поехало. Жизнь практически приобрела нормальное свое движение, как у всех нормальных людей. Учебу подтянул, благодаря возможности делать домашку и занятиями с Миленкой. Она мне здорово помогала. Вообще она была не такая, как все знакомые девчонки. Все они были слабачками, только и умеющими ныть или говорить глупости. Милена была совсем не такой. Она была очень сильной духом. Даже сильнее меня. Жизнь вышвырнула ее из красивого, благополучного мира на самую свалку человеческих отходов, но она не сломалась, ни тогда, ни после. Только иногда раскрывала свой старый семейный альбом и тихо плакала, рассматривая фото.

Думаете она мне об этом рассказывала или жаловалась? Не угадали! Она никогда не жаловалась, а если б узнала, что я подглядывал иногда в ее альбом, когда приходил к ней делать домашку, а она по необходимости выходила из комнаты, и видел маленькие пятна, на промокших от капающих из ее красивых темно-карих глаз слез, страницах. То, что они красивые я понял не сразу, потом, когда подрос. Но я опять забегаю вперед.

Она, как и я, поставила перед собой цель – вылезти из этого ада. Для этого очень хорошо училась, учителя только диву давались, какая способная девочка растет в столь неблагополучной семье. Тогда-то я и убедился, что они и про меня, и про мою семью все знали, специально что ли меня доставали? Но мне было все равно. Мы много времени проводили вместе за учебой, или просто болтая, она много знала интересного из книг, которые брала в школьной и в детской библиотеках, читала их и самое интересное рассказывала потом мне, чем здорово расширила мой кругозор.

Еще рассказывала много о море, куда раньше по путевкам ездила с родителями в санатории. Какое оно сказочно красивое, теплое и просто замечательное! Как здорово качаться на его волнах, нежась на летнем солнышке, слушая шум прибоя и крики чаек. А вечером на берегу ужинать с родителями в небольшом ресторанчике, слушать музыку, наслаждаясь теплым летним солоноватым ветерком, дувшим с моря, наблюдая как взрослые веселятся, танцуют. А ночью, когда родители уснут, любоваться в окно лунной дорожкой, появляющейся на поверхности моря и мечтать, что когда-нибудь отправишься по ней в дальний путь, открывать новые города и страны, а может быть и сказочно-фантастические миры, например, нырнуть в морские глубины и найти на дне глубоких ущелий и впадин новый мир, населенный сказочными существами: русалками, морскими ведьмами и чудовищами.

Тогда мы впервые договорились переехать, когда вырастем, куда-нибудь на берег моря.

Но сначала нужно окончить школу, там видно будет.

Да, вы совершенно правы, ей было гораздо сложнее. Она большую часть своей жизни прожила «нормально», я всего лишь первые несколько лет, о которых практически не осталось никаких воспоминаний.

Но и как всегда и все в моей жизни – счастье длилось недолго.

Первое, с деньгами стало совсем туго, как и предсказывала мама, заработков становилось все меньше, а потребности отца в алкоголе все больше, опять же нас стало двое, не я один, мама старалась кормить обоих. Деньги с продажи квартиры у родителей Милены тоже быстро заканчивались, хоть какие-то продукты появлялись все реже. Я вообще не представляю, о чем они думали? Мой папаша хотя бы пенсию по инвалидности получал. Им на что рассчитывать? До пенсии, даже до минимальной, если будут платить, не передумают, еще ох как долго. Жить на что собирались? Их заначка закончилась года через три, еще удивительно, что так надолго хватило, видимо действительно крутая хата у Миленки была.

Но помимо вечной и привычной проблемы с деньгами, остро встал и иной вопрос. Я был слишком слаб.

После того раза, когда отец шарахнул меня головой о стену, несколько недель он не трогал ни меня, ни маму. Но надолго его не хватило. Через несколько недель принялся за старое.

Я больше не кидался на него. Понял, слишком я слабый, не могу ему противостоять, а если в следующий раз он меня убьет? Что будет с мамой? Кто ее защитит и вытащит, вернет в нормальную жизнь? Кроме меня некому.

Но и сидеть смотреть, как он ее бьет, я просто не мог. Поэтому, когда он начинал, я подбегал к маме и закрывал ее собой, стараясь, чтобы большая часть ударов попала мне по спине, вжимал голову в плечи. Мама плакала, пыталась меня оттолкнуть, но я вцеплялся в нее словно клещ, не оторвешь, и наши слезы смешивались горьким соленым потоком. Сколько бы она ни просила меня перестать, я сразу притворялся глухим, слепым и немым.

И каждый раз во время побоев я видел тень за моим левым плечом. И каждый раз плевал на нее, и она исчезала.

И каждый раз думал, неужели это действительно она? Моя смерть? И когда-нибудь не рассчитав силы, отец нанесет мне такие удары, от которых я уже не оправлюсь. Синяки на спине от его кулаков заживали довольно быстро, буквально в считанные дни, как и фингалы на лице, когда он в ярости все-таки с чудовищной силой отрывал меня от мамы и бил со всей силы по лицу.

Дело было печальное, но привычное. А непривычное и показавшее всю мою позорную слабость случилось через пару лет после знакомства с Миленкой.

Как-то я пришел как обычно после школы к ней домой, постучал условным знаком, но мне никто не открыл, я повторил стук несколько раз – безрезультатно. Тогда начал колотить в дверь, что было силы, стало страшно, вдруг с ней что случилось?

Она слегка приоткрыла дверь, буркнув, чтоб я проваливал и попыталась ее закрыть. Удивленный ее странным поведением, успел подставить ногу в дверной проем, не дав закрыть дверь, от чего получил удар с такой силой, что чуть не взвыл, но ногу не убрал.

– Проваливай, я сказала, – зло бросила она, – сегодня ко мне нельзя.

Несмотря на то, что я неплохо подрос и мне было уже одиннадцать, я был все равно на голову ниже ее, однако, с силой навалился на дверь, пытаясь открыть шире, и проникнуть в дом. Она резко на шаг отступила, я ввалился внутрь, чуть не врезавшись головой в стену напротив. В последний момент вернул равновесие, развернулся, заметил, что Миленка уже хотела схватить меня за шиворот, наверняка, чтобы выставить из дома, как нашкодившего котенка, но я успел увернуться из ее цепких рук.

– Да постой ты! – крикнул я. – Можешь объяснить, что случилось?! Я тебя чем-то обидел?! Что-то не так сделал?

– Уходи!

Она еще раз крикнула и снова попыталась меня схватить, неудачно, я может и был слабым, но был шустрым. В момент, когда она снова попыталась меня схватить, ее длинная челка, до того закрывавшая половину лица, откинулась, и даже в полумраке прихожей я увидел огромный фингал под ее глазом и разбитую губу.

– Кто?! – сразу перестав дергаться, спросил я.

Похоже что-то во мне изменилось, она перестала пытаться меня схватить, замерла, глаза расширились от удивления.

– Кто я спрашиваю?! – еще раз зло бросил я.

Волна ослепительной ярости охватила меня с головы до ног:

– Они? – кивнул в сторону родительской комнаты.

Она только отрицательно покачала головой.

– Последний раз спрашиваю, кто?! – от злости меня начало слегка трясти.

Она наконец рассказала. Шла со школы домой. В одном из дворов к ней подошла компания гопников, зная, что защитить ее некому, схватили и попытались затащить в подвал одного из домов, она стала яростно защищаться, после чего и получила несколько ударов по лицу. Спасло ее чудо. Большинство редких прохожих не обратили внимания на происходящее, шли себе спокойно мимо, одна только тетенька поинтересовалась происходящим, на что один из пацанов заявил:

– Моя сестра, опять набухалась малолетка. Домой вот не могу затащить.

Удовлетворенная таким объяснением тетенька со спокойным сердцем направилась домой. А гопники принялись за старое, схватили ее за руки и потащили в подвал. Спасло Миленку то, что домой спешила ее учительница, позвонили из дома, трубы прорвало, ей пришлось уйти из школы, спасать дом от полнейшего затопления. По дороге она и увидела свою подопечную, разогнала шпану, и только после заспешила к себе. Ну, а Милена пришла домой. Видеть никого, даже меня, сегодня у нее не было ни желания, ни настроения.

Узнав, в каком дворе все произошло, я ушел от нее, сказав, что обойдусь сегодня без занятий, пусть отдыхает.

Зашел домой, сбросил рюкзак, переоделся в старый рваный спортивный костюм и убитые в хлам кеды, вооружившись маминой скалкой, пошел искать ту компанию. Их оказалось четверо, а я один. Каждый из них как минимум на пару-тройку лет старше, на полголовы выше и вдвое шире в плечах.

Стоило мне увидеть этих уродов, волна ослепительной ярости захватила меня всего, до кончиков пальцев, до каждой клеточки моего тщедушного организма. Я кинулся на них. Все, что помню из той драки – это красная пелена перед глазами и мерзкие ненавистные рожи, которые во что бы то ни стало нужно уничтожить, разбить, размазать об асфальт…

Нас растащили местные мужики.

На мне живого места не было. Итак, видавший лучшие виды и знавший лучшие годы, причем не в моем гардеробе спортивный костюм был изорван в лоскуты. У одного кеда была оторвана подошва, второй порван пополам. В зеркале, вернувшись домой, я увидел вместо лица один сплошной синяк. Лицо на следующее утро опухло так, что стало в два раза больше и приобрело лилово-фиолетово-желтый цвет. Белки глаз стали красными как у заправского вампирюги, синие губы так же придавали сходство с ним. На теле не было живого места, все в синяках и кровоподтеках. К счастью, обошлось без переломов.

Но и на них, на всех четверых, было страшно смотреть. Разбитые носы, губы, у двоих заплыли оба глаза, у одного ухо опухло так, что стало в три раза больше другого. Позже узнал, они не обошлись и без переломов.

Итогов того инцидента было три.

Первый. Меня чуть не поставили на учет в детскую комнату милиции. Сначала родители гопоты настаивали. Милена вступилась за меня, но никто ей не поверил. Повезло, что учительница, которая ее спасла, подтвердила слова Миленки, и родители «пострадавших» решили замять дело, их детям уже было вполне прилично лет, и дело попахивало попыткой изнасилования.

Я позавидовал Миленке, к ней так хорошо относятся учителя. Я же выслушал очередную лекцию о том, что финал моего жизненного пути колония и тюрьма – без вариантов.

Второй. Местная гопота стали меня бояться и обходить стороной. Посчитали, что я отбитый на всю голову, и дали кличку – Берс.

Но я не тешил себя надеждой, что это надолго. Тогда впервые я посмотрел на Миленку не как на Друга, а как на девчонку, и понял одну простую вещь – она взрослеет и становится красивой. Данное обстоятельство в ее бывшем спокойном мире было бы крутым, но в нашем неблагополучном – ох какая серьезная проблема, можно сказать катастрофа. И попытка будет не первая, и увы далеко не последняя. А защитить ее некому. Ее отец и так был не боец, актер театра, худенький и плюгавенький, а щас, после постоянных возлияний, совсем ни о чем, его самого защищать надо.

И отсюда третий итог. Я слишком слаб. А у меня две женщины: Мама и Милена; которых кроме меня некому защитить.

И что делать?

Я видел только один ответ на этот вопрос – нужно становиться сильным. Очень сильным. Но как?

В таких невеселых раздумьях я как-то брел со школы домой. Никаких идей на этот счет в моей не раз битой многострадальной голове не появлялось. И тут, проходя мимо строящегося частного дома, я увидел мужика, он выкладывал стену из белых кирпичей. Я почему-то остановился и стал наблюдать за ним. Кирпичик за кирпичиком стена становилась все выше. Труд монотонный, но какой-то правильный. Как в моей любимой математике, складываешь одно к другому, и получается что-то правильное и очень красивое. А тут еще и новое. Я залип. И не заметил, как подошел совсем близко, тут мужик и обратил на меня внимание:

– Чаво зеньки вылупил? – беззлобно спросил он, вытирая пот со лба. – Стыбрить чаво решил? Я те мигом ухи поотрываю!

– Дядь, да ты чего, да я ж ни в жизнь чужого не взял!

От обиды перехватило горло, на глаза навернулись слезы, которые я с трудом загнал обратно, в глубь, глубоко-глубоко. Да почему сразу, совсем меня не зная, все обо мне гадости думают?!

– Да ладно, че губы вон поджал, не реви, не ты такой, жизнь ща такая, того и гляди последние портки стыбрят. Ты че хотел?

– Да ниче не хотел, – пожал плечами, чуть успокоившись, – просто ладненько у Вас так все выходит, правильно все.

– Ну так может подсобишь? – ухмыльнулся мужик. – Я и тебя научу.

– Хорошо, – сразу согласился я, скинул рюкзак и подошел к нему.

– Смотри, тебя как звать-то?

– Андрей.

– Так Андрейка, меня зови дядь Захар, ты мне будешь вон из кучи кирпичи подавать, и смотри как выкладываю. Заметано?

– Заметано! – кивнул и принялся за дело.

Надолго меня не хватило, через полчаса выдохся, первые-то кирпичи легко таскать, подавать, а чем дальше, тем больше мышцы на руках стали болеть, ныть, странное какое-то чувство, словно чем-то забиваются. Я с завистью смотрел на перекатывающиеся мощные мышцы рук дядьки Захара. Мне бы такие! Я б любой гопоте рыло бы начистил в раз!

Посмотрел на свои руки, они мне показались тощими лапами недокормленной курицы. Я тяжело вздохнул.

Дядька Захар, то ли услышав мой тяжелый вздох, то ли увидев мое наверняка ярко-красное вспотевшее мурло, то ли заметив сбивчивое громкое дыхание почти загнанного коня, прервал работу, сказал:

– Присядь, отдышись, и я перекурю.

Закурив сигарету, долго разглядывал меня. Под его пристальным взором мне стало несколько неуютно, наконец спросил:

– Чаво смурной такой? Колись, может чем подсоблю тебе.

Я не знаю с чего, но меня как прорвало, и я все ему о себе рассказал. Все как на духу выложил. Не знаю почему, я-то не шибко разговорчивый, особенно со взрослыми, от которых, кроме мамы, отродясь ничего хорошего не видел, а вот ему рассказал, ничего не утаивая: и о моей жизни, и о моих проблемах, и о моих тревогах.

Он слушал молча, не перебивая. Как только я закончил свой печальный рассказ, сказал:

– Тебя похоже Бог ко мне привел. Я тебе подсоблю.

– Нету никакого Бога, – буркнул недовольно я, – был бы Бог, не допустил бы ничего такого.

– Сопляк еще, а уже лезешь дела Божьи осуждать, меня слушай и мотай на ус. А то усов еще нет, даже пушка на рыле, молоко на губах не обсохло, а туда же, промысел Божий осуждать. Гордыню-то поумерь.

– Дядь Захар, да причем тут гордыня-то? – растерялся я.

– А при том, – строго сказал он, – вот, когда поймешь при чем, тогда может хоть чудок что-то поймешь. Ладно, я тебе не батюшка какой, на путь духовный наставлять эт не ко мне, а вот с деньгами помочь чудок смогу. Видишь, не сижу, сопли на кулак не мотаю, работаю, дома людям строю, или ремонты там внутри квартир. Видишь, как ладно мы с тобой, немного поработали уж сколько кирпичей выложили, а то одному долго, вдвоем быстрее и сподручнее. Приходи после школы, помогай, я тебе платить буду, не шибко много, так как и работать недолго сможешь, но на харчи хватит. Согласен?

– Еще как согласен! – энергично закивал головой, сердце взлетело от радости куда-то в горло и хотело вылететь окончательно и бесповоротно.

Я совсем как взрослый смогу зарабатывать и помогать маме! Я и мечтать о таком не мог.

– Чудненько, давай за дело.

Дядька Захар встал, и мы принялись за дело.

Вскоре он отпустил меня домой, я летел как на крыльях! Заработал первые деньги в своей жизни! Не украл, а честно заработал! Устал правда очень и голодный словно дикий зверь, но! Сейчас забегу в магазин и куплю еды и чего-нибудь вкусненького нам с Миленкой, и конфет, и мороженное! Ура!

Впервые в жизни я был так горд собой! И уверен, мама тоже будет гордиться! А жизнь-то налаживается!..

Только о том подумал, как в сердце кольнуло, все у меня в жизни так, только подумаешь: «Все хорошо!» Так сразу какая-нибудь ерупиндия и случается.

Теперь каждый день я работал с дядькой Захаром. Помогал ему строить сначала тот дом, потом многие другие. Мне очень нравилось строить, создавать что-то новое и хорошее. Дядька Захар всегда говорил:

– Строить надоть на совесть, дабы людям в глаза затем не стыдно смотреть было. И вообще все в жизни, по совести, надоть делать, тогда и будет все по Божьему: и в стране, и в семье, и в мире.

В Бога я не верил, но перечить не смел, а то затянет свою проповедь всерьез и надолго, а оно мне надо? А оно мне нисколечко не надо. А вот деньжат заработать, ох как надо! Оттого и молчал себе тихо в тряпочку.

Первое время мышцы от постоянных ношений тяжестей болели неимоверно, дядька посматривал искоса, да тихонько посмеивался. Затем не выдержал, сказал:

– Хиленький совсем, – приподнял мою тощую руку, посмотрел, цокая языком.

– Ниче, – обиженно вытер сопливый нос рукавом, – я вырасту, не меньше тебя, дядька Захар, стану.

– Расти, расти, – усмехнулся он, поглаживая свои пышные, немного закрученные вверх, усы, – эт дело хорошее и нужное… Будешь мне опосля помогать?

– Еще дом строить будем?

– Нам и тут еще делов эге-гей сколько! Фундамент, стены, только начало. Но да, мой первый заказ. А что делать? Работы не стало, производство наше тю-тю, закрыли, куды итить? От я и решил в стройке себя попробовать. А что? Отцу сколько раз в деревне дом латал? А брату какой домище справил?! Что ж я и чужим людям не построю? А деньжата ой как нужны, жена – молодая красавица, двое пацанов растут, малы еще, два и пять годов тока от роду. Но вот подрастут, как ты, их тоже к делу приставлю, неча с гопотой да шпоной якшаться, пусть при деле будут. Я так разумею. Дело пойдет, бригаду соберу, будем дома под ключ ставить, пойдет дело у нас, сердцем чую. Но сначала этот дом построим. Там как Боже углядит. Доделываем стену, завтра крышу крыть начнем.

И тут я услышал тихий шепот, больше похожий не на речь человека, а на шелест ветра в листве.

– Empezar la casa por el tegado,¹ – и тихий мужской смех.

И тень промелькнула за левым плечом. Снова моя смерть? Опять рядом, опять ждет или собирается меня прибрать к себе прямо сейчас?! Мне стало так страшно! И так до ужаса обидно! Ну вот, как всегда, только что-то получается, сразу конец всему. Ну почему?! Навернувшиеся слезы я с трудом загнал в глубь, прошептал:

– Еж твои крокодиловы трусы… – радовало, что свои не заморал, а то совсем стыдоба бы вышла.

– Ты чего? – взял меня за подбородок и внимательно стал рассматривать лицо, поворачивая то влево, то вправо, дядька Захар. – Чаво бледный такой аки поганка белая?

– Страшно мне, дядь Захар, не стал ни обманывать, ни скрывать я, – смерть за мной ходит, за левым плечом, так мамкины бабы сказали, мерещится всякое.

– Бабы сказали, – передразнил, сгримасничав, он, – ты энтих баб слушай поболе, они и не такое понарассказывают. Бабы они такие… Плюнь, да и разотри!

– Плюю, дядь Захар, каждый раз, плюю по три раза! Вот тока не растирал.

– А ты разотри! Знаешь что? – задумчиво посмотрел он на меня и, словно решившись, сказал. – Познакомлю-ка я тебя с моим другом. Молодыми были, вместе тренировались, а у меня теперя семья, работа, не до того, а он тренером стал, пацанов тренирует, правда не бесплатно, где ж в наше время бесплатно-то? Но я слово замолвлю за тебя, думаю возьмет, попрошу, не откажет. Как говорится – в здоровом теле, здоровый дух! А ты вона какой тщедушный. Ниче, спортом займешься, человеком станешь, пойдешь?

– Пойду, – радостно кивнул я.

– От и договорились. В субботу сходим. Ты не боись, все мы под Богом ходим, и за каждым из нас плетется наша смерть, и за малым, и за старым, и у каждого свой день и час, когда она примет его в свои смертельные объятия.

– Хотелось бы не сейчас, а опосля, – буркнул себе под нос я.

Моему счастью не было придела. Жизнь не просто налаживается, а просто жуть какая замечательная становится. И денежки завелись, мамке помогаю. И Друг у меня появился – друг другу помогаем. Учеба подтянулась, училкам придраться не к чему. И не трогают более ни меня, ни Милену, боятся бесноватого меня, и пущай боятся! Если ж я еще и борьбой какой займусь, так меня, или моего кого, совсем никто тронуть не посмеет!!!

От, только батька…

И он не заставил себя ждать.

В тот вечер опять кинулся на мамку и начал бить, а я подбежал и всем своим телом пытался ее закрыть.

Неожиданно услышал тот же тихий голос, что и днем на стройке:

– Hostia! Mierda, Bastardo y cerbo gordo. Es hora de acabar con esto.²

Не по-нашему подумал бает, язык какой-то знакомый, где-то слыхал. Задумался…

Вспомнил! По телеку! Фильм смотрел, там католический священник на таком языке молитвы читал. Как он там называется?.. Латынь! Ох еж твои гамадрила тапочки, это ж что получается?.. Это ж мертвый язык! А кому как не смертушке на нем вещать?.. Мамочки, все-таки пришла за мной поганая! Утащит в свою темную преисподнюю и будет жарить на раскаленной сковороде.

За что жарить-то? Я ж вроде не грешил…

Ай, не грешил, грешил-грешил, и тем подонкам, что Миленке приставали, морды начистил, и одноклассников побил в первом классе… Ой да мало ли, что еще наворотил.

Страшно-то как… За моим плечом появилась все та же жуткая тень, а отец с занесенным в очередной раз кулаком рухнул как подкошенный на пол и замер, то ли помер, то ли впал в беспамятство. Я, как всегда, поплевал через левое плечо и уже намеревался встать и растереть, но кто-то мужским зычным голосом на меня рявкнул:

– Да прекрати ты в меня плеваться!!!

Глава 5. Наставники

Я снова замер. Мужик! Здесь? У меня дома. Откуда?

Но мама прервала раздумья. Аккуратно убрала мои руки, держащие ее за плечи, подползла к отцу, проверила пульс на шее, приложила ухо к груди, стала слушать.

– Живой, – прошептала мама, – слава тебе Господи. Скорую надо. Сынок, ты иди к себе, я позвоню и приду к тебе.

С трудом встал с пола, все тело невыносимо болело после нагрузок на стройке и побоев отца. Последнее время все болело постоянно, я почти привык. Поплелся к себе, закрыл дверь и плюхнулся на кровать, отчего тотчас скривился от мучительной, охватившей мое тщедушное тело, очередной волны боли, пронзившей до глубины души в результате моего соприкосновения вроде не сильного, довольно легкого, с поверхностью кровати. Вскоре пришла мама.

– Похоже инсульт или что-то вроде того, – сказала она, присаживаясь рядом со мной на кровать, – ты как?

– Жить буду, – пробурчал я.

– Больно, да? Дай посмотрю.

– Не надо, мам, – не хотелось шевелиться, чтобы не вызвать новый приступ боли, – нормально, пройдет, я только чуть-чуть полежу.

Мама все равно меня ощупала. Несмотря на то, что старалась быть очень нежной и аккуратной, каждое ее прикосновение отдавалось мучительной болью.

– Вроде переломов нет, – облегченно сказала после осмотра, – я поеду с отцом в больницу, ненадолго, просто размещу его там, нужно убедиться, что все обойдется, ты ж знаешь у него с головой беда…

– Мам и к черту его, пусть там хоть сдохнет! – яростно выпалил я.

– Не говори так, – расплакалась мама и спрятала лицо в ладони, немного успокоившись, сказала, – он же не всегда таким был! Я б за такого и не пошла вовсе. Был очень хорошим человеком, замечательным. Вот так порой, родной, люди меняются.

– Говорят – люди не меняются!

– Меняются, мой хороший, еще как меняются. Становятся хуже, как твой отец, под воздействием внешних обстоятельств, становятся их жертвами, а бывает становятся лучше: умнее, добрее, справедливее, честнее; но только если сами захотят, заставить невозможно. Говорят, что люди не меняются те, кто хотел кого-то изменить, а не получилось. Или те, кто очень хочет, чтобы кто-то изменился, но тот-то человек не хочет меняться, ему и так хорошо. С одной стороны те, кто сломался и изменился в худшую сторону, с другой стороны те, кто изменился по собственной воле и стал гораздо лучше, а вот по серединке те, кто не меняются, но не потому, что не могут, потому что не хотят.

– Ой, мам, да ну их всех к черту – этих людей. Злые они все и жестокие.

– Я злая и жестокая? – мама улыбнулась мне и стала гладить по голове. – А дядька Захар? А Миленка?

– Вы нет, – замотал отрицательно головой я.

– Так-то, все люди разные, и плохие есть, и хорошие. Не греби всех под одну гребенку. И то, если гребнем провести, он разделит на пряди, а уж насколько крупные – зависит от частоты зубчиков. Видишь, какими наши предки мудрыми были. Нам бы их не посрамить.

– Где ж ее мудрость-то взять?

– Мудрость – она в женщине сокрыта, там и ищи, только не все ее принимают в себе, многие о ней совсем позабыли. Тебе бы найти, чтоб с открытой была. Женщина – мудрость. Мужчина – сила. Потому они друг без друга не могут.

– Да уж, у батьки вона какая сила… На кой ляд она была б такая нужна.

– Так я ж и говорю, сила без мудрости – плохо, не туда направлена; но и мудрость без силы пропадет.

– Ой, мам, ты так сложно говоришь, я ниче не разумею, у меня башка аж болеть начала.

Мама тихо рассмеялась и сказала:

– Пойду, сейчас приедут, а ты постарайся уснуть, хорошо?

Я кивнул, она чмокнула меня в щеку и вышла из комнаты. С трудом перевернулся на спину и обомлел. Надо мной нависала страшная мужская рожа! Ну то что она не очень страшная я понял потом, а сначала показалась до жути страшной, огромной и непонятно откуда тут взявшейся. Я хотел заорать со страху, но он закрыл мне рот.

– Не ори, – сказал он тем самым зычным голосом, который я сегодня уже неоднократно слышал, – че орешь? Переполошишь весь дом и поедешь в больничку, отец твой в терапию, башку опять лечить, а ты в психушку, в принципе за тем же самым, но в твоем случае без необходимости.

– Ты кто?

Он убрал руку с моего рта, выпрямился и гордо представился:

– Алехандро Диас к Вашим услугам. – слегка приветственно поклонился.

– А я Андрейка, – промямлил я.

– Знаю я, что ты Андрей, – присел он теперь заместо мамы рядом, внимательно стал меня рассматривать.

– Ты кто? Моя смерть? За мной пришла?

– Я ни за кем не пришла!!! – возмутился он. – Я пришел к тебе. Пока не пойму почему именно к тебе, есть предположения, но они не точны, но и не столь важно, потом разберемся. Я Дух!

– Привидение? – мне стало гораздо спокойнее, когда узнал, что он не смерть и за мной не пришла.

– Да как ты смеешь!!! – сначала громко возмутился он, набрал полную грудь воздуха, сразу раздулся как воздушный шарик, но тут же осекся и сдулся обратно. – Пардон, месье, я испанский дворянин, и мои предки прокляли б меня, ежели бы я стал каким-то несчастным неприкаянным привидением. К счастью, подобного позора для себя и своей семьи я смог избежать. Скажу честно лучше уж перевоплотиться! Но я, Алехандро Диас, прожил достойную жизнь, не посрамил свои имя и честь, и вуаля – я Высшее Сознание, вместе с Творцом создающее и оберегающее нашу Вселенную.

– Ты ж испанец, чего по-французски баешь?

– Ай, – отмахнулся, хитро улыбнувшись, он, – ты меня как привидением обозвал, я вспомнил мадмуазель Аделину, француженку, привидение. О! Buena chica!!! Muy hermosa!!! Simplemente impresionante!!! Pasamos 70 anos felices e inolvidables con ella!³

– Я ничего не понял. Говори по-нашенски.

– Рано тебе еще понимать, – усмехнулся Дух, – хорошая мадмуазель была, но потом перевоплотилась.

– Что значит перевоплотилась?

– Значит так. Сначала ты живешь-живешь, а потом в один прекрасный, возможно, если очень повезет солнечный день, умираешь. И тогда у тебя становится три пути дальнейшего существования: 1. Анабиоз и ожидание возможности следующего рождения на Земле и снова земная жизнь; 2. Кто-нибудь тебе не даст впасть в анабиоз, уснуть, так сказать, в таком случае будешь неприкаянным привидением скитаться по планете и так до нового рождения, то есть перевоплощения; 3. Желанный всеми разумными созданиями, но вовсе не обязательный для нежелающих, вариант – пройти Трансформацию и стать Высшим Сознанием как Я. И тогда твои силы и возможности становятся практически безграничными. Ты можешь создать все что угодно! От неживой материи, до любого рода живых организмов, их формы и виды ограничены только твоей фантазией! Больше ничем! Ты сможешь управлять всем абсолютно, что есть во Вселенной. Ну кроме Сознания. И то слабеньким сможешь, сильным, структурированным – нет. Видел, как я без рук вырубил твоего отца.

Я кивнул.

– Пройдешь трансформацию, и ты так сможешь.

– А как ее пройти? – от открывающихся перспектив захватывало дух, вот бы действительно все, что он говорит было правдой!

– Для этого я к тебе и пришел – помочь. И начнем прямо сегодня тренировки сознания. Первый наш шаг – выход в Астрал.

– Что такое Астрал? И как в него выйти.

– Астрал – это то измерение, где живут такие, как я. Он везде, вокруг нас, как воздух, научившись в него выходить, ты сможешь путешествовать по всей Вселенной.

– Круто! – завороженно смотрел в его большие черные глаза. – Как выходить в него?

– Сначала ляг, расслабься и выкинь все мысли из головы, просто лежи и ни о чем не думай.

Я лег, расслабился, закрыл глаза. Круто, я смогу летать как супермен по всей Вселенной. Интересно, что там? Какие планеты, звезды, галактики, что там еще в космосе есть? Может быть, и инопланетяне существуют! Круто, вот бы их увидеть!!!

– Я же сказал – помолчи, – прервал мои размышления Дух.

– Так я молчу, – привстал на кровати я.

– Громко молчишь, я слышу: инопланетяне, планеты, галактики… Я ж сказала соблюдаем режим полнейшей тишины! Я слышу твои мысли!

– Молчу и не мыслю, – упал обратно на кровать.

В тот раз ничего не вышло, и в следующий тоже, мне потребовалось несколько месяцев, чтобы только выйти из тела, потом еще несколько, чтобы освоить астральные полеты, но как освоил уже не мог без них жить, отрывался по полной. Но об этом позже, не будем забегать вперед.

В выходные, как дядька Захар и обещал, мы пошли в местный ДЮСШ.

Его знакомый осмотрел меня внимательно со всех сторон и решил – не выйдет из меня толк. Хилый. Бокс не для слабаков!

– Вы меня в деле не видели!!! – возмущенно крикнул я.

Я очень хотел заниматься боксом. Точнее не обязательно боксом, любой борьбой, я жаждал научиться драться, стать сильным, как дядька Захар, и навалять всем по самые помидоры. Мы вошли в зал, здесь тренировались мальчишки и пацаны всех возрастов, были даже младше меня, но так лихо колотили грушу! А взрослые пацаны – вообще огонь! Морды красные и вспотевшие, майки, хоть отжимай, не скрывали огромные перекатывающиеся мышцы на руках! Такой раз по морде даст, не оклемаешься! Я хотел стать таким же сильным. А тренер сейчас меня завернет, и все, и тю-тю, никаких тебе тренировок, никаких тебе мышц, никакой силы тебе тут не видать. Ни за что!!! Только хотел выпалить очередную гневно возмущенную тираду, как тренер, хмуро глядя на меня, сказал:

– В деле тебя и не хотел бы увидеть! Никогда. То у нас без тебя шпаны и криминалов не хватает! Ладно посмотрим тебя на ринге. Чего стоишь? Залезай.

Я на радостях помчался к рингу, не влез, взлетел на него, чуть не запутавшись в канатах, наконец забравшись, нетерпеливо подпрыгивая, стал ждать.

Тренер, не торопясь, подошел, влез на ринг, знаком руки подозвал мальчишку примерно моего возраста, попросил принести шлем и перчатки для меня. Пацан мигом вернулся со всем необходимым, влез к нам.

– Сильно не бей, – похлопал тренер его по плечу, – а ты, Андрейка, смотри, бьем только по корпусу или по голове, ниже пояса ударишь, вышвырну как котенка и больше не пущу, ногами тоже нельзя.

– Да знаю я, – возмутился, – бокс много раз по телеку видел.

– По телеку – это одно, в жизни все несколько иначе, когда сам стоишь на ринге. Ладно, хватит демагогии, начали!

– Ну я им всем сейчас покажу! – подумалось мне.

Показал!

Серия ударов, которых даже толком не успел ни заметить, ни рассмотреть, и я валяюсь на полу раскинув ноги и руки, очумело уставившись в потолок.

– Н-да… – усмехнулся тренер. – Еще раз.

Пацан подал мне руку, я вскочил, встал в стойку, точнее что-то на нее смутно похожее, но это узнал гораздо позже. Раз, другой, третий – я лежу, ничего сделать не успел.

На этот раз вскочил сам, кинулся на противника, но не успев его достать кулаком, тут же получил удар под дых, пару раз по башке, снова упал.

– Хватит, – махнул рукой тренер.

Стоило мне услышать его слова – я понял, сейчас он меня прогонит и все! И такая ярость, такое глубинное отчаяние охватило меня, я только не зарычал как лютый зверь. И действительно откуда-то из глубин моего естества стала вырываться какая-то невообразимо жгучая жестокая животная сила, ярость, глаза заволокло красной пеленой, и только одна мысль – победить во что бы то ни стало!

Следующее, что помню, когда пелена спала, меня в охапку держит тренер, не давая пошевелиться, а вместо меня лежит противник, распростершись на полу.

Стало страшно, а вдруг я его убил?..

– Успокоился? – заметив, что я обмяк, спросил тренер.

Я только кивнул. К мальчишке уже подошел дядька Захар, несколько ребят, его пытались привести в чувство. Тренер присел рядом, снял защитный шлем, увидев, что тот открыл глаза и стал трясти головой, то ли приходя в себя, то ли, чтобы снять наваждение, спросил:

– Живой? Иди в кабинет к медсестре, я сейчас подойду.

Встал и повернулся ко мне. Взгляд, которым окинул мое тщедушное тело, коренным образом изменился, стал менее уничижительным, более обеспокоенным.

– Да уж, – заметил он, – сила в тебе действительно ярая, раньше таких «Берсерк» называли – могучие воины, впадающие в слепую священную ярость в бою, не чувствующих ни боли, ни ран, ни увечий. Тебе не столько тело нужно тренировать, сколько Дух воспитывать. Иначе таких дел можешь наворотить, вовек перед Богом и людьми не оправдаешься.

– Тренер, Вы мне поможете этот самый Дух воспитать?

– Помогу, – подошел он ко мне, взял за плечи, вглядываясь в глаза, – даже не столько ради тебя, сколько ради себя. Не смогу себя простить, если такой талант на улице пропадет, либо на дурное дело пустят. Значит так. Жду тебя у себя каждый день в восемь вечера, малышня по домам разбегается к этому времени, тобой буду заниматься. Все. До завтра.

Дядька Захар подал ему руку, и мы направились к выходу. Счастью моему не было предела. Меня взяли! Я буду тренироваться!!! И стану сильным и непобедимым!!! А еще мне Дух воспитают!

Правда, я не очень понимал, что значит воспитать Дух. Точнее, что есть такое Дух и как его воспитывать.

Может он Алехандро увидел и решил его воспитывать, дабы он меня более не пугал?

– Ладно, – решил я тогда, – не столь важно, по ходу дела разберемся.

Я тренировался.

Чемпионом не стал, чтобы стать чемпионом нужно было ездить на соревнования и сборы – данное удовольствие стоит денег, которых ни у меня, ни у мамы не было. Однако в своем зале я был лучшим, довольно скоро этот факт признали все, в том числе и тренер.

Я и не стремился стать чемпионом, меня вполне устраивала возможность просто заниматься, наращивая физическую силу и силу своего Духа. В чем мне активно помогали Тренер и Алехандро.

Дядька Захар научил меня строить, и привил любовь к данному ремеслу. Я решил работать с ним, быть строителем – создавать что-то новое, надежное, полезное людям. Затем пошел чуть дальше, мне стало немного скучно создавать обычные, что называется простые дома. Мне хотелось создавать необычные, сложные конструкции. Тогда я начал набрасывать эскизы домов на бумаге, но дядька Захар их все отметал: то стены не выдержат, завалятся; то опоры поведут; то непонятно какой фундамент ставить под такое безобразие. Он тогда сказал:

– Четыре стены сложить – это одно, твои фантазии воплотить в реальность – совсем другое. Тут учиться надо.

И я учился, окончив школу, поступил в строительный техникум и мечтал потом пойти в институт. Нужно только подзаработать на учебу.

После того случая мама через пару недель забрала отца домой, у него действительно случился небольшой инсульт. Потом еще какое-то время выхаживала дома. Но стоило чудок очухаться, принялся по-новому.

Миленка тогда возмущалась:

– На кой черт она его выхаживает, что за мазохизм? Надо было сразу его бросить! Вот точно благими намерениями дорога в ад, хуже таких только те, кто: «Я просто хотел (а) быть счастливым (ой)».

Я ее понимал, и вроде бы она все верно говорила, но что-то в груди больно сжималось, когда представлял перед мысленным взором брошенного отца. А еще вспоминалось, уже очень смутно, когда он был совсем другим. Здоровым, веселым, счастливым…

Наверное, я тоже мазохист.

Он больше не смог нас бить. Алехандро научил меня ставить ментальный блок. Он заносит руку для удара, а у него руку сводит. Заносит ногу, чтобы пнуть, а у него ногу сводит. Вот так-то! Несколько раз попробовав, испугался и перестал. Да – орал, да – матерился так, что сапожник обзавидуется, да – оскорблял по чем свет зря. Но. Больше ни разу не ударил ни маму, ни меня. Это была моя первая победа! Пусть не совсем моя, но все же.

Не подумайте, на ринге я никогда не использовал подобные навыки. Моя установка – либо честная победа, либо ее просто нет. Алехандро и Тренер дали мне ее. Ну и я сам.

Возможно и немного преувеличиваю свою заслугу.

С тем мальчишкой, который отхватил от меня на первом в моей жизни спарринге, его звали Вовкой, мы подружились, и дальше всю жизнь шли вместе, что называются друзья – не разлей вода.

С тех пор у меня появилось много друзей и знакомых. В целом жизнь круто изменилась.

Миленку, ясен перец, все обходили стороной, не трогали. Знали – отхватят от меня по самые не балуйся, раньше был – Берс, а теперь еще лучший боксер на районе.

Сказать, что я уставал, ничего не сказать. Приходил домой и падал в кровать. С утра школа, оттуда сразу на стройку, со стройки домой, быстро поесть, позаниматься и бежать в зал, там до позднего вечера оттачивал удары, занимался на тренажерах, иногда разговаривал с тренером за чашкой крепкого чая. На занятия ерундой времени просто не было.

Как меня просветила Миленка, я занимался реализацией двух из трех наших основополагающих инстинктов: 1. Инстинкт самосохранения. Думаю, не нужно объяснять как. 2. Иерархический инстинкт, то есть инстинкт занять свое место в обществе, точнее, как можно лучшее место, его реализовывал за счет работы на стройке, благодаря чему у меня, в отличие от большинства сверстников, водились деньги; и физической силы – нарабатываемой на тренировках.

И мы подошли к третьему основополагающему инстинкту, наступил переходный возраст, пришло время его реализовывать!

Вы совершенно правы, я говорю об инстинкте продолжения рода, или как нынче модно говорить – передачи генов.

Глава 6. Любовь-Любовь

Думаете сейчас я начну рассказывать, как повстречал прекрасную девушку, женился, мы активно занялись передачей генов, с чем успешно справились, а затем жили долго и счастливо?

Черта с два!

Конечно, первые позывы реализации данного инстинкта случались гораздо раньше, но в четырнадцать лет стало нестерпимо тяжело, почти больно, стало необходимо срочно обратить на него внимание всерьез и надолго. Чем мы с пацанами и занялись. Нас собралась небольшая компашка боксеров: мы с Вовкой, и еще пара ребят подтянулись из нашего зала – Димка и Юрка; мои дружбаны оттуда и навек.

Как-то в выходной, у них тоже инстинкт разыгрался не на шутку, пошли в местный клуб. Чего греха таить, к тому времени все четверо были, что называется первый парень на районе. Я – голубоглазый блондин, накаченный, одевался в обтягивающие футболки, выгодно подчеркивающие выпуклости моих грудных мышц, и модные треники, обувь – от крутого тогда производителя кроссы. Пацаны в том же стиле. Я, благодаря Миленке, был еще и умный, она мне всю плешь проела: «Образование – это то, что вытащит нас из этой задницы!» и образовывала и меня, и себя со страшной силой всего своего неспокойного энтузиазма. Вовка был чудной. Симпатяга блондинчик, серо-зеленые глаза, качок, как и мы все, он носил очки, потому и дорога в профессиональный спорт с потерей зрения в одиннадцать лет была ему навсегда закрыта, занимался, как и я, «для себя», он вызывал внутренний диссонанс: ботаник-боксер; отсюда бурный интерес противоположного пола. Димка – кареглазый брюнет не отличался большой симпатичностью, но брал своей нахальностью; Юрка, стригший свои светло-русые волосы почти под ноль и обладающий темно-серыми глазами, но не выделяющийся своей особой внешней привлекательностью – харизмой.

Вот такой компашкой мы и завалились в клуб. Но наша слава пришла туда раньше нас. У нас на районе как: или ты криминальный местный, пусть и мелкий, авторитет; либо спортсмен – все остальные терпилы. Мы были из второй категории, все девочки тут же обратили внимание. Одну компашку, тех, что были посимпатичней, мы и подтянули, правда девчонок оказалось трое, но они быстренько подсуетились, нашли нам четвертую барышню. Из клуба отправились, вооружившись бутылкой водки, мы с пацанами особо не пили, так немного для храбрости нам, и девчонок расслабить. Но их расслаблять не было необходимости, стоило добраться и бахнуть по стаканчику, как нас расхватали. Мне досталась семнадцатилетняя Лена, блондинка со светло-серыми глазами, взгляд которых неудачно пыталась подчеркнуть ярко-зелеными тенями и огромным количеством туши на ресницах, светло-русые волосы собраны в высокий хвост, по крайней мере они не мешали и не лезли в лицо. Зато у нее была большая грудь, сама худая, ноги от ушей, а грудь минимум пятого размера так манила, пытаясь вырваться из футболки, с не скрывающим практически ничего, вырезом. Так что пофиг какие у нее там глаза, количество на них макияжа и прочие не относящиеся к делу нюансы. Где-то там под кустом с этой прекрасной мадам я и потерял свою девственность. Сказать, что мне понравилось, ничего не сказать. Такого взрыва и фейерверка наслаждения, удовольствия и чего-то непонятно чего, я еще никогда не испытывал, и сравнить ни с чем не мог. Потом понял – все ерунда, девочка ничего не умела, как только отдаться, я тем паче. Но в тот вечер выползли из кустов довольные и счастливые. Проводили девчонок по домам. Встречались с ними пару недель, но они нам быстро надоели, как и вереница девушек после них, всяких разных возрастов, внешности, образованности или полной ее отсутствия, и, конечно, умелки. Вот тогда, попробовав с более изощренными в данном направлении девушками, я и понял, насколько, скромен был мой первый опыт. С тех пор выбирал с кем быть по такому принципу: если не впечатлила, adios на следующий же день – рад был познакомиться. Если удивила – пообщаемся, а насколько долго зависит только от ее воображения в постели. Я скорее всего совсем бы потерялся, зациклился на сексе, ничего поделать с собой не мог. Мысли о нем преследовали меня постоянно: в школе, на стройке, в зале, за уроками, ночью, днем, ранним утром, о чем свидетельствовало каждое утро состояние моего одеяла, приподнятое надо мной; что я мог поделать со своей физиологией?! Спасал опять же бокс и тренер. Гонял нас нещадно за подобные излишества, пацанам на бой, перед поединком нельзя, аскеза, а я от них не отставал, хоть и не ездил на соревнования и участвовал только в тех, что проводились в нашем городе, но и не хотел выделяться таким образом, поддерживал их.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод с исп. – Начинать строить дом с крыши. Устоявшийся фразеологизм. Примерно означает, что ничего не получится, если строить дом с крыши. Сначала нужно построить фундамент, затем – стены, а потом крыша. То есть соблюдать определенный порядок действий для реализации задуманного.

Вернуться

2

Перев. С исп.: Блин! «потом обзывался» не буду приводить перевод. Последнее предложение – Пора с этим кончать!

Вернуться

3

Перевод. с исп.: Замечательная девушка!!! Очень красивая!!! Просто потрясающая!!! Мы провели с ней 70 счастливых и незабываемых лет!

Вернуться