Марина Зилотина
Аномалии среди нас. Я рейдер. Книга четвёртая

Камилла

Глава 1. Перспективы

Начало октября выдалось сухим и солнечным. Софья угадала с прогнозами и устроила в саду пикник, приуроченный к Ваниному выздоровлению и их отъезду.

Безукоризненно играя роль довольной кошки, я расположилась нога на ногу в дачном кресле и, потягивая грейпфрутовый сок, погрузилась в безмятежность. Но романтичная элегия была лишь тщательно продуманной маскировкой постоянной внутренней тревоги. Сознанием снова овладевал чудовищный калейдоскоп…

Скользкая, заплёванная преступниками и усеянная бутылочными осколками, трава и на пике отчаяния, как на грани помешательства, глаза – фосфоресцирующие очи на сосредоточенном лице Херувима. Такси. Немая статуя на подъездной дорожке и его последний взгляд. Бледное, безжизненное лицо со скульптурными морщинами. И обречённое: «Остаюсь чудовищем…».

Всё. Предел. Искусственное состояние «просветления» разлетелось вдребезги. Судорожное дыхание. Пальцы онемели. В ушах отдаётся пульс… Я подавила симптомы панической атаки¹, но от «удушья» мне избавиться не удалось.

– Шш… Тебе больше ничего не угрожает. Только одна вечно голодная рептилия. – Упущенные секунды слабости, и мой укромный уголок личного пространства был демаскирован. Гордон прогрессировал в маниакальном чувстве собственности. Восстанавливая дыхание, я иронично предвидела перспективы. Этот тиран ревновал меня уже не к отдельным личностям, а к моему же собственному уединению, бесцеремонно требуя внимания к своей персоне. – Мояа-а. Ты вся моя. Дыши. Мной дыши… – Губ коснулось дыхание неукротимого хищника. И я уже молилась, чтобы его красноречивые доказательства не превратились в «искусственную вентиляцию лёгких».

Однако ни темперамент Гордона, ни умышленно созданный богемный образ, не могли заглушить растущей тревоги. Вот и сейчас, сидя под старой яблоней, которая без листьев с крашеным стволом выглядела символично моему состоянию души, я ощущала себя такой же выпотрошенной, застывшей и ведомой.

Порыв ветра сорвал последнюю пару мёртвых листьев. Я поёжилась и помешала длинной металлической соломинкой мякоть на дне бокала. Взгляд невольно задержался на соломинке. Перед глазами всплыли яркие воспоминания годичной давности. В тот ноябрь у этих соломинок было иное назначение. Одного только призрака вампира с раскроенным контейнером донорской крови в качестве аперитива оказалось достаточно. Сок попросился наружу. Бледнеющее приведение с размаху всадило металлический реквизит в рыхлую землю. Резко затормозив на бегу с тарелкой фрисби, Гордон помрачнел и решительно направился ко мне. Собаки, наскакивая на своего кумира, разочарованно потрусили следом. Но тут, спасая меня от хищного нападения, Ли нахально выдернула из ладони обожаемого хозяина тарелку и понеслась в другой конец сада.

«Даже это для него вызов», – со стороны восхищаясь резвящимся великовозрастным мальчишкой, таким непохожим на две свои крайности: недавнего неприступного сноба и тяжёлого пациента с острой формой посттравматического расстройства², – я опять попыталась определить степень личной абулии³, но рассуждения не обрели законченной формы. Над ухом пробасил «гудок парохода»:

– Не помешаю? – Иван всё ещё пристыжено прятал глаза и держался при мне с Соней более официально, чем следовало бы. Но на самом деле, статус виновной негласно оставался за мной. Решение о замужестве, мягко говоря, было вероломным актом против доверчивого Вани. Разоблачающие слова Георгия в Камелоте только усилили мои муки совести. Я опять зависла на гнетущих предчувствиях, вспоминая свой «подвиг веры» ради покойного кузена Княжина…

Ритуальная служба с символичным названием «Воскресение» заслуженно имела самые лояльные отзывы. Молчаливые и лишённые предвзятого мнения пятеро работников знали, кого я хоронила. Преступник. Убийца. Террорист. Маньяк. Не знали они только одного – об аномальных особенностях своего усопшего клиента. Эмоций не было, только однажды промелькнуло удивление на лице менеджера крематория, когда я настояла на присутствии при самой кремации. Сочувствие в его глазах появилось скорее к моему юному возрасту, а не к личности, с которой я прощалась.

Брошенный всеми, даже отвергнутый собственной матерью, осуждённый Варавва 4 … Ушёл, свободный от демонического плена. Видя его ломки в Камелоте, я уже не сомневалась. Георгий был со мной на пляже. Каким-то невероятным образом он восстанавливал мои тело и сознание. Но из всего этого бреда мне запомнился только нечеловеческий вопль, когда его фантом распылило в воздухе. Он принял на себя удар и стал последним буфером между мной и демонами.

«Всегда надёжной сенью за твоей спиной…», – он сдерживал зверя, прикрывая меня до последнего вздоха.

«Зачем? Зачем ещё один пожертвовал собой?».

«Люблю. Кощунственно, но правда», – я поняла и то, что было сказано мне лично, между слов – что транслировали его чистые, лишённые демонического контроля глаза. Что я в них видела? Раскаяние, обречённость, смирение и решительность: «Не бойся. Буду с тобой до конца. Своего конца…». Он остался верен. Я же? Не оставалась должной никому ничем. Кроме взаимной любви. 5

– Поговорим? – Забывая о браваде, Ваня до сих пор держался за правый бок и двигался с неприсущей ему аккуратностью. Оценив его удручённый вид, я сознательно пожертвовала считанными минутами личного времени и похлопала по табурету, приглашая Княжина присоединиться. Тема была серьёзной.

– Я принял решение. И… – Иван выразительно крякнул и не закончил фразу. Жонглируя подносом внушительных размеров, на крыльце появилась Соня. Укрепляя за собой образ добродетельного создания, она безоблачно улыбнулась и, помахав нам пухленькой белотелой ручкой, направилась к своему чревоугодливому викингу. Княжин скривился. Делая неправильные выводы, вспыльчивый Гордон напрягся. Внутренняя борьба вылилась в хищный оскал, но он подхватил кузину под руку и развернул к столу. Иван терзал плетёный табурет, рискуя остаться без опоры, пока не выплюнул. – Я заберу этого ублю… Этот двухсотый груз⁶ с собой. Захороню рядом с его отцом.

Он обмяк. Я указала ему глазами на телефон и напечатала на одном дыхании:

«Я кремировала его. Урна в крематории. Я передам тебе все документы для транспортировки».

Успела досадливо закусить губу, как медведь уже отчитывал меня прорезавшимся басом, хотя и стремился сохранять конфиденциальный тон.

– Ты?! – Оторвавшись от телефона, Иван развернулся ко мне в анфас, испытывая колючими щелями вместо добродушных глаз. – А если бы я отказался?

Выбор стоил огромных моральных сил для наследника и единственной надежды рода Княжиных. Понимая его чувства, я осторожно пожала плечом:

– Ванечка, сложно объяснить тебе сейчас. Прости. Я соболезную твоему горю. – набрала в грудь воздуха и снова обратилась к телефону:

«Но даже если через год ты не оттаял, я не допустила бы для него безымянной могилы и рядовой отметки в Книге памяти».

«Он знает?» – шокированный Иван взглянул на занятого мангалом хозяина дома. Я качнула головой: «Нет».

– Спасибо, что сохранила это между нами. – Не сдержав эмоций, бесхитростный Иван схватил мои похолодевшие, сцепленные руки, прижал к обветренным губам и зажмурился, борясь со скупыми, горькими слезами. Я благословила невесомым сестринским поцелуем пшеничный чуб.

– Я с тобой. – «Да что вас триггерит?» – одна простая фраза, и мужчины напряглись. Невозмутимым оставалось только белокурое чудо, щебечущее с собаками. Южанин отвёл тоскливый взгляд, сжимая мои руки, а льдистые королевские сапфиры полыхнули, подобно вспышке молнии. Я остановила стартующего Гордона категоричным жестом, вручила в руки Ивана мой сок и конкретизировала. – Я горжусь тобой. Это правильное, мужественное решение.

– Отец бы оценил. – Зло рассмеявшись сквозь слёзы, Иван хлебнул моего сока и закашлялся. – Даже не проси меня о прощении. Наши тёрки. Но почему ты?

Безропотно снося все неприятные хлопоты с документами, доверенностями, разрешениями из прокуратуры и шёпота за спиной: «Да девчонка с головой не дружит! Хоронить преступника? Своего убийцу?! Наверно, хочет лично убедиться. Ей бы к психиатру – лечиться…», – я проходила своё поприще, анализируя слова Ивана: «Ты его просто не помнишь. Он удачно мимикрировал…». Одинокими вечерами в гончарном классе, где под руками обретал жизнь сосуд особого назначения, я вспоминала этого подростка, а потом молодого мужчину. Всегда болезненный, хилый, бледный. Жидкие волосы. Бесцветные брови и ресницы. Мутные, неопределяемого оттенка глаза. С неуравновешенной психикой, вечно конфликтующий со всеми, отстающий в развитии и с рождения на учёте с СДВГ 7 .

«Гибрид», – Господи, через что проходил этот ребёнок?! Все признаки одержимости и борьбы характера с демонической начинкой. А память услужливо подбрасывала: «Это у него от матери», – меня передёрнуло. Натэлла отреклась от сына и пропала. Совсем. И пока все ждали возвращения «блудной» матери, я ваяла и покрывала рисунком погребальную урну, запечатывая глазурью свою скорбь, боль… Но мой отчаянный протест вылился в день прощания.

«Выиграл время для тебя…», – я смотрела на огонь, пожирающий тело физического воплощения своего теневого защитника и была нема. Но внутри меня бушевало подобное горнило, в котором рождалась его погребальная урна.

Разбитая выбоинами и размытая дождями, дорога до крематория. Пустая парковка. Забытый всеми парк. Крепчающий ветер сдирает со старых плакучих ив иссушенную листву вместе со скелетными почерневшими ветвями. Сырой, сернистый полдень. А я дрожала от лихорадки и кричала в Небо:

– Ненавижу их! – И оставаясь в сознании только благодаря упрямству, приняла волевое решение. – Отныне я одна. Больше не позволю им заложников.

Три недели моей бодрствующей комы – сознательного погружения в эмоциональную холодность, практически бесчувственность. Личный вакуум в душевной атрофии. Я почти научилась дышать без Гордона. Пока мой разрушитель снова не внёс свои коррективы…

Видя, что меня трясёт, Иван подтянул меховой плед к моему подбородку. Борясь с дереализацией⁸, я сосредоточилась на друге, чтобы не терять связь с реальностью.

– Итак, вы выяснили все вопросы? – Иван следил глазами за Гордоном. Сам настороженный виновник находился от нас на приличном расстоянии, не дышал и весь превратился в слух. – Видимо, он о-очень постарался, что сорвал твой перелёт.

Иван нахмурил брови, намекая на откровенное проявление чувств ревнивым хищником. Я же слепла в видении…

Промокшая, скорченная параличом, фигура на пороге. Сбитые в кровь костяшки пальцев, стекленеющие глаза, струйки крови изо рта и взбухшие вены от удушья. А перед глазами вставало погребальное пламя крематория…

– Я не буду хоронить ещё одного! – Импульсивный порыв стал роковым для тщательно продуманного плана и… моей конспирации. Я очнулась в руках медведя:

– Тише, звёздочка. Я поддержу тебя. При любом исходе. – Смущённый Иван шептал в макушку. Закрывая в себе все эмоции, я старалась оградить Ивана от своей тревоги. Но как ни странно, он безошибочно вычислял моё настроение. Его природная проницательность на уровне эмпатии была не раз причиной моей неловкости и щекотливых ситуаций. – Ты счастлива с ним? Сама. Никого не спасая…

Подняла глаза – встревоженный взгляд Ивана. Задним планом – смазанная вспышка.

– Он мой, – я выдохнула. – Просто, мой…

– …крест? – Княжин покачал головой. – Милька, неспокойно мне.

Я успела освободиться от богатырских объятий, но не от сока. Бокал уже покоился в жухлой траве, кресло перевёрнуто, Иван чудом не свалился с табурета, а я была закована в тиски хохочущего хищника: «Ну всё, девочка, ты нарвалась. Это ж такая инвестиция в мой охотничий инстинкт! Ты неделю не сможешь ходить!».

Вскоре вслед за кузеном Соня поражала Ваню холеричным темпераментом. Иван только конфузливо отдувался после сладких поцелуев маленькой белокурой пышечки. К Сониному звонкому сопрано присоединились завывания собак. Пара центнеров живого веса мраморного и тигрового окрасов отплясывали перед будущей четой Княжиных ритуальные танцы, отдав им пальму первенства в негласном рейтинге хозяев кухни. А сам хищник снова «метил» мои руки поцелуями.

– Позволь, дорогая? – Соня освободила пыхтевшего Ивана и взяла в ладошки мою кисть. Некоторое время она рассматривала кольцо из белого золота от Tiffany под непроницаемым взглядом самого виновника, а потом огорошила заявлением. – Лукаша, каюсь. Думала, ты восторгаешься собой, когда в прострации зависал перед своим портретом. В одной руке коньяк, в другой – вот это вот кольцо. А сам, если не в портрете, то с закрытыми глазами. Ох, Милочка, ты была обречена ещё с июля.

Соня комично пародировала своего брата, который был абсолютной её противоположностью. Отчего её гротеск выглядел ещё более трогательным. Гордон рассмеялся и буквально заклеймил меня поцелуем, далёким от общепринятых целомудренных лобзаний в благовоспитанном обществе. Убедился, что меня закоротило и, дождавшись неловких покашливаний очевидцев, всё-таки позволил жертве своего собственнического инстинкта дышать самостоятельно.

– Обречена на меня миледи была не с июля, а с рождения. А обручена – заочно с августа двумя годами ранее. – Довольный хриплый баритон в висок, и я невольно покосилась на кисть, где главной достопримечательностью сияло его кольцо. Гордон прикоснулся к металлу губами и, смакуя степень моего потрясения, лукаво проурчал. – Наконец-то, оно обрело своё единственное предназначение.

– Два года?! Вот это вера, милый. Я очарована твоей целеустремлённостью.

– Любовь моя, это очень долгая и сентиментальная история. И я охотно расскажу её тебе наедине. Идём? – Ухо переживало нападение влажных горячих губ. Проворный язык подцепил серёжку, мочку сладко закусили, по телу мурашками побежала вибрация его рычания. И Соню с Иваном отмело на далёкую периферию.

– Обречена или обручена? Боюсь, Милочка, что для тебя это одно и то же. С моим-то авантюрным братцем. Ой! Так вы обручились?! Скоро свадьба? Вот сенсация! – Одно слово, и я очнулась. – Неужели вы нас обставите? Ванечка? – Не дожидаясь ответов, кузина Гордона уже щебетала вокруг контуженого Ивана, который старался делать счастливый вид. Но простодушная натура подводила Княжина. От меня не скрылась затаённая укоризна в ореховых глазах: «Не спеши! Не уступай ему». К горлу подступил ком, я постаралась вернуть себе немного личного пространства. Мои бесполезные попытки привели к тому, что ласки темпераментного возлюбленного стали откровенно вызывающими. Меня осенило:

– Да ты специально провоцируешь его!

Хриплый баритон звучал только для меня, но тон был настойчивым и трезвым:

– Даже не думай. Ты – моя. Он выбрал Софью. Я еле сдерживаюсь, чтобы не устроить ему бастинадо.

– Побивать ротангами?! За что? Ты несправедлив к Ивану. Он мой друг…

– Зато, я справедлив по отношению к кузине, которой он сделал предложение неделю назад. Если Софья как слепая, то я в своём праве. Мой гнев логичен. Так что, дорогая, успокойте будущего супруга. Это подвластно только Вам. Иначе Княжин не избежит фалаки. – Не отрывая колючего взгляда от Ивана, инквизитор бесстрастно выдал результаты квалификационного экзамена приунывшего кандидата на ритуальные пытки. – Да в его положении только по пяткам стегать и осталось.

Подавляя панику, я уже гладила каменеющие скулы и трепещущие ноздри породистого арабского скакуна, находящегося на пороге стенического аффекта. На моё счастье затянувшуюся паузу нарушило добродушное меццо-сопрано:

– Милочка, а что вытворял он дома?! Ужас! Совсем извёл Гордонов. А меня, вообще, чуть не съел полоумный отчаянный кузен.

Гордон закатил глаза, но тут же снисходительно усмехнулся:

– Соня, не забывайся, твоя амнистия временна. Могу и передумать.

Я знала, что после моего сорвавшегося перелёта между сестрой и братом состоялся серьёзный разговор, свидетелей у которого не было. Но Соня чувствовала себя очень скверно перед нами обоими. Поэтому я сделала ей пару подарков, чтобы бедное создание совсем не загрустило. Однако её следующая восторженная реплика, меня оглушила:

– Мы с Ванечкой тоже хотели бы устроить помолвку. Есть повод собрать всех родственников на нейтральной территории. Звонили и Гордоны, и мои родители. И я порадовала оба семейства. Потом полетим на юг… – Увлечённая Соня любовно гладила выгоревшую копну смущённого бронзового южанина. А я уже не дышала. Гордон замер, но осторожно поинтересовался, не сводя с меня цепких глаз:

– Гордоны? И что ты им сказала?

– Ну, Камилла не улетела. Ты не появлялся. Я сделала логичный вывод, что вы снова вместе, и не ошиблась! – Сонино личико лучилось. Ну как ей можно было предъявлять претензии? Она была так счастлива. А меня уже колотило от её энтузиазма. – Это сюрприз, но скажу вам по секрету, ресторан уже заказан. Они планируют визит. А я задумала семейный ужин. В эту среду…

Соня ещё щебетала, сбиваясь от эмоциональности, а в сознании сиреной расходилась команда срочной эвакуации: «Снова ужин. Смотрины. Капкан».

Стихийного саботажа всех моих планов Гордону оказалось недостаточно. Мне уже выдвигалась директива изменить радикально всю жизнь. Моя адаптация и личные взгляды в расчёт не принимались. Слив все мои принципы, решения и жертвы, ревнивый диктатор оставался абсолютно глух ко всем попыткам достучаться до его авторитарного величества. Предложение о браке, звучащее в императивной форме, на фоне моих ригидных переживаний вызывало у меня подсознательный протест. Соня своим радением невольно спровоцировала взрыв.

Несмотря на недовольство каменеющего Гордона, я решительно высвободилась из его захвата, на силу подавила негодование. Но с резкостью в голосе мне справиться не удалось:

– Я не предприму никаких действий, пока лично не уведомлю родителей. – Выразительная бледность дополнила картину задетой независимой фурии. Соня попыталась возразить, но я уже кидала за спину. – Тем более в их отсутствие. Нет!

Смирившись с репутацией форменной истерички, я прибавила шаг и, спасаясь бегством, выскочила за железные ворота. Ли тут же присоединилась к встревоженной хозяйке. До меня эхом доносились растерянные оклики Софочки, мычание Ивана, но услышав над ухом обманчиво спокойный баритон, я вздрогнула:

– Далеко ли собрались, красавица? – Меня внезапно обхватили за талию, оторвали от земли и понесли в противоположную сторону от дома. Собаки бежали по дорожке вдоль кованой ограды. Из сада Гордонов уже доносился гаерский бас Ивана и звонким колокольчиком – беззаботный смех Софочки. А сизый подбородок оскорблённо выступил вперёд. – Что, боишься засветиться со мной рядом?

Я бросила взгляд по сторонам. Облетевшие тополя. Прелая листва. Лёгкий ветерок. Осеннее умиротворение. А меня уже потряхивало судорогами его подступающего пароксизма. Но вчерашний монстр собственнически не выпускал меня из рук. В попытках успокоиться, я вдохнула полной грудью пряный воздух и…

– Люк! Я не хочу прежде времени ни кого информировать. Мне хватило прошлой огласки. Твоя ужасная лжерепутация и я… Моя личная жизнь полоскалась жёлтой прессой. По официальной версии – ты мной воспользовался и бросил. Это был скандал. И мои родители против даже… Ох! Мы должны поговорить об этом.

– Да. Прямо сейчас. Я готов. – Гордон остановился посреди аллеи, бережно опустил меня на бурую опавшую листву и сосредоточенно сдвинул брови, покорно признавая мою правоту. Я повела плечами, гадая про себя, чтобы означала такая неожиданная уступчивость, собралась с мыслями, мобилизовала весь запас душевных сил, открыла рот, но меня перебил севший баритон. – Хочу тебя.

– Вот и поговорили… – Я изменилась в лице. Но в его взгляде, кроме поглощающего возбуждения, уже не было ничего разумного. Зрачок пульсировал и сужался в вертикальный. «Ой, дура… Он же не человек», – пережив экспансию темпераментного хищника, я запоздало оценила степень катастрофы, которую спровоцировал мой необдуманный побег: «Тревога. Красный уровень». Но моя попытка отсрочить неминуемое тут же провалилась. Меня словно поместили в кокон, где его губы соперничали с жадными руками. «Ох, а вот и наглый раздвоенный язык…», – восстанавливая дыхание, я всё ещё надеялась перевести ситуацию из горизонтальной плоскости в шутку. – Да ладно, Люк! Ты не выпускал меня из спальни трое суток. Я только утром научилась заново ходить. Неужели ты ещё…

– Голодный. Накорми. – Обхватив ладонями моё лицо, удав пожирал жертву немигающим взглядом и едва подавлял конвульсии. Его влечение бомбардировало и неотвратимо нарастало. В попытках удержать равновесие, я вскользь коснулась его вибрирующего пресса, и чужая страсть расплескалась во мне сладкой ноющей тяжестью. Казалось, заныло всё: грудь, бедра, даже корень языка. Дыхание перехватило. Горячая испарина. И мои разноцветные «одежды радости» показались мне томительно тесными и неудобными. Отдувалась уже я:

– Ты манипулируешь…

Он вспыхнул:

– Это не я. У нас одна страсть на двоих. Мы не можем контролировать себя. – Я слышала ускоряющийся пульс. Гордон ещё медленно выговаривал каждое слово, а его уже лихорадило. Голос садился. Вены вздувались. Мышцы каменели. Он выдохнул на грани слышимости в мои губы. – Потому что принадлежим друг другу.

Я уже была не в состоянии ни только отстаивать свою позицию, приводить контраргументы, но даже не могла вспомнить сам предмет противостояния.

– К чёрту разговоры. Я. Должен. Взять тебя. Сейчас! – Рокочущий тембр опустился на две октавы ниже. Взгляд был красноречив, а форма лаконична, что свидетельствовало о последних йотах самообладания проголодавшегося хищника. Моя неосторожная нервная усмешка, и меня уже несли в дом. Я взмолилась:

– Люк, прошу тебя, обойдёмся без компромата. Своим рёвом ты распугиваешь всю округу, мой ненасытный зверь. Мне и так неловко перед Соней и Иваном.

– Тогда к тебе. – Направление резко поменялось, я уже была на сидении машины. Всю дорогу хищник издавал протяжное рычание и судорожно сжимал руль.

– Любимый, ты в порядке? – беспокоилась я зря. Гордон блистал экспрессией:

– Отвлеки, чтобы я не остановился здесь в лесу и… Да что же это… Чёрт! – он хрипло взвыл и закусил ладонь, и я сползла с сиденья с круглыми глазами:

– Милый? О! Ваш темперамент прогрессирует. Что же мне делать с Вами?

– Любить. Сгораюу-у… – Мои дрожащие колени подверглись настойчивой пальпации. Не решаясь к нему прикоснуться, чтобы не вызвать детонацию этой звериной силы, я только усыпляла темперамент взрывоопасного субъекта:

– Шш… Тополиная аллея, поворот, квартал, три дома, мои ворота. Три, два, один. На старт! – Хищник начал срывать с себя одежду ещё в машине. Я только давилась смехом. – О, мой голодный Аполлон, оставь хотя бы джинсы. Ещё светло.

– Коварная! И кто из нас настоящая рептилия? – Атлант швырнул рубаху на капот, подхватил меня на руки и, справляясь с замками на экстремальной скорости, внёс в дом. – Молись, чтобы у меня хватило сил не залюбить тебя до смерти.

Я ощутила спиной тёплый пол и провалилась в феерию моего земного бога.

Глава 2. Аут

Аромат плантационного бразильского кофе настойчиво завоёвывал атриум пустой резиденции Гордонов. Колоритный гость неприступного особняка и его прелестная невеста возвратились вчера на юг. Параллельно их отъезду медики уведомили нас об отсрочке своего визита. Но наш разговор с Гордоном так и не состоялся.

Солнечный блик заиграл на белоснежной кафельной стене, коснулся подоконника и, подразнив, скользнул в окно, увлекая панорамой раскисшего от первого снега сада. Я поёжилась. Яблони застыли восковыми фигурами. Ветер гонит тучи. Солнце скупо проглядывает сквозь решето низких облаков. А перед глазами возник другой сад Гордонов. Прошлой ночью. Стенающий под резким циклоном с севера. Заледеневший, неприветливый, грозящий скорбными корявыми силуэтами на пронизывающем ветру. Я справилась с судорогой озноба и вернулась к приготовлению завтрака, но развеять мрачные воспоминания мне не удалось…

Вчерашний вечер имел все перспективы стать одним из чудесных романтических переживаний. Учитывая предстоящий серьёзный разговор и его непрогнозируемое течение, я постаралась продумать все детали и со всем усердием взялась за устроение ужина для моего гурмана. Четвероногая поклонница этого решения следила за каждым моим движением, орошая слюнями пол в радиусе метра. Сервировка была закончена. Блюда готовы. Пришлось проявить милость к бедному животному и отправить развеивать, застрявшие в носу, запахи во дворик. Но ненастная погода не вызывала интереса даже у собаки. Гордон задерживался. Спасаясь от колючего ветра, я уже была готова юркнуть в тёплую атмосферу, пропитанную соблазнительными ароматами и благовониями… Шаг, и я застыла на пороге. Беспричинное волнение едва не сбило с ног и толкало за ограду. Беглый осмотр сада не дал никакого результата. За голыми кустами сгущался мрак морозного вечера и только усиливал тревогу. Закрыла собаку дома. Калитка, пустые парковка и бульвар. Пересекла засыпающий посёлок, нырнула под шлагбаум и выбежала на дорогу.

Далеко от фонарей, под порывами вьюжного ветра замер чёрный Nissan Patrol. Ни фар, ни габаритов. С оборвавшимся сердцем подошла к машине. За рулём лежала статуя. Трясущимися руками попыталась открыть дверцу – заблокировано. Постучала в стекло – Гордон даже не шелохнулся. Уже паникуя, набрала его номер телефона. Гудок и… Он отчитался, не поднимая головы:

– Любовь моя, срочные дела. В командировке. Не приеду. – Механически. Как оператор. В глазах зарябило. Справляясь с панической атакой, вдохнула полной грудью, огляделась. Промозглые сумерки. Пустая второстепенная дорога среди леса. Неестественная тишина. Где-то в чаще подступающих деревьев зарождался странный рокот: «Двигается сюда…». Яркий стриммер молнии. Шквальный порыв, и я оказалась в воронке истлевающих опавших листьев – липких, острых, цепляющихся за лицо, волосы, одежду… «Словно это рой неизвестных науке гадких тварей, а не мёртвая листва», – сбросила оцепенение, встала перед лобовым стеклом и, уже задыхаясь в отчётливом зловонии, приказала в телефон:

– Подними глаза! – Растирая переносицу, истукан начал приходить в себя. Удар молнии. Небо раскололо пополам. И вдруг очертания его фигуры стали проваливаться сквозь пространство. Исчезли кисти на штурвале, правая рука, ухо. Шею рассекла светящаяся проточина. Брешь ширилась. Его образ истлевал. Я уже различала через него подголовники заднего сидения и даже кусты колючей ежевики на обочине. «Я видела такое! – перед глазами воскресала, преданная земле этим утром, урна и герой моего горячечного бреда. – Пляж. Гога. Дежавю». По лесу прокатился рокот, и меня придавило инфернальным низким многоголосьем: «Все их смерти будут на твоих, твоих, твоих руках…».

Мой отчаянный рык был последним перед приступом ледяной истерики:

– Посмотри на меня, Гордон! Немедленно!

Грянул гром. Ветер взметнул растрепавшиеся волосы. Гордон рассеянно поднял голову. Момент просветления, и он поменялся в лице, снова обретая целостность и плотность. Через мгновение я была закована в жёсткие материальные объятия и рыдала в его грудь: «Это иллюзия. Бред. Только моя проекция». Губы онемели, тело сотрясала дрожь. Словно, рассматривая кадры старой выцветшей фотоплёнки, перед глазами проплывали события неопределённого временного отрезка: «Воющая Лика. Распахнутая дверь. Стакан воды в трясущихся руках. Вопрошающие мольбы, оставленные без ответов. Растекающееся тепло по телу. Жар рук. И его запах как спасение».

Я проснулась среди ночи от навязчивого шума. Замёрзшие градины неотступно атакуют крышу. Моя кровать, без него уже необъятная. Я одна. И, судя по выстуженной постели, довольно давно. Надеясь застать виновника моего озноба на кухне или с ноутбуком в гостиной, на цыпочках спустилась в холл. Света нет. Только горят дрова в камине. Тёмная гостиная наполнена зловещими звуками. По стенам – безумная шаманская пляска ядовито-морковных бликов. Лика ютится у порога. Ни в доме, ни на улице никаких признаков его присутствия – ни вещи, ни машины. Его телефон отключён. В полном замешательстве отправилась в кухню за водой, включила подсветку, поставила на столешницу стакан и… чуть не выронила кувшин из рук: «Вернул ключи от дома? Он с ними не расставался с Камелота, цеплялся за них всё время моего бойкота. Даже когда я уезжала в аэропорт, они находились у него. И тут…», – посыл был очевидным, чтобы казаться совпадением.

Я стояла посреди пустого дома. Всё так же сервирован стол, нетронутый ужин, оплавленные догоревшие свечи и его ключи в руках. Стала оседать на пол и уже через гул в ушах различила шорох шин перед закрытыми воротами.

А вот дальше воспоминания были стёрты. Ни о ночи, ни о том, как попала в дом Гордона – я ничего не помнила, кроме одной фразы: «Верни меня обратно…».

Вспышка света, и мои неспокойные размышления прервали его объятия.

– Сейчас ты должна быть подо мной. А моя добродетельная, чуть свет, на кухне. – Ещё сонный, он появился за спиной прямо из кровати. Обнажённый.

– Я воспитана в лучших семейных традициях. Сначала накормить мужчину.

– Мм? Принимается. Я жутко голоден. – На грудь легли горячие ладони. Удав лизнул мою шею от седьмого позвонка до самого Атланта⁹ и вызвал у жертвы прилив мурашек… спорного происхождения. Я затрепетала. И вовсе не от языка и рук, бесцеремонно гуляющих по телу, а от его перемещений: «Раньше он сознательно не прибегал к материализации¹⁰, потому, что это его энергетически истощало. По крайней мере, ограничивался «скоростной» формацией¹¹. А потом был вынужден «питаться». К чему же мне готовиться?». Мысли начали путаться, когда над ухом зашептал хрипловатый баритон. – Хочу тебя. Сгораю от нетерпения… – Объятия стали каменными. Он вжался в мои бёдра. В поясницу упёрся внушительный колосс. Меня атаковало судорожное дыхание. – Моё наваждение. Пощади меня. – Не откликнуться на провокацию было невозможно. Отдаваясь, я уже себе не принадлежала, оказавшись во власти пробудившегося Доминанта. – Ах, да. Завтрак? Пусть будет завтрак. Я разложу тебя прямо на столе.

Близость с ненасытным хищником была нескончаемой чувственной феерией. Но на этот раз он удивил меня чрезвычайным «голодом». Завтрак откладывался до лучших времён, пока неутомимый Гордон не согласился на короткий кофе-брейк.

Мы сидели за стерильным столом в безликой белой кухне, где контрастом выступала только хромированная бытовая техника. Всё в доме Гордонов отличалось функциональностью. А рациональное дизайн-решение окончательно завершали образ хирургической операционной. Холодный свет с бестеневыми светильниками и светодиодными лампами. Полы и стены под матовой керамической плиткой. Любой предмет интерьера строго соответствовал своим назначению и целям, подчинялся заведённому стандарту и служил удобству хозяина, но не красоте, и даже не эстетике. «Ещё бы кушетку, ширму, ростомер. И перевязочная», – в моём творческом восприятии такая скупость в художественных средствах вызывала улыбку. Даже его комната, решённая в негативном ключе – матовый чёрный графически подчёркнутый стальным, – была вовсе не протестом, а скорее, тёмной сенсорной комнатой психологической разгрузки¹² для взрывоопасного субъекта. «Не уютное семейное гнездо, а необжитой, продуваемый госпиталь», – воспитание в монохромной строгой среде, безусловно, создало некоторые предпосылки в формировании характера отпрыска Гордонов. Известными непреклонностью и бескомпромиссностью хищник, отчасти, был обязан этим, ослепительно белым и категорично голым, холодным кафельным стенам.

Моё же окружение всегда изобиловало южным колоритом: игра контрастов, динамичность образов – одной из причин моей лабильности послужило именно это обстоятельство. Я легко манипулировала эмоциями, подстраиваясь под различные ситуации в их вариативности. Когда я взяла на себя обязанности декоратора, мне удалось урезонить пристрастие матушки к барокко. Но до пятнадцати лет нас с Марком окружало традиционное стремление к величию и пышности, которое преследовало одну цель – комфорт и уют окружающей среды.

Однако профессиональная деформация самоотверженно преданных работе медиков не обошла даже их сад: ни цветка, ни декоративного кустарника, ни пряной травки – такой же голый, с бритыми «под ноль» газонами, чистый и утилитарный.

«Гордоны уже лет пятнадцать живут отдельно. А их сын из ревнителя отеческих канонов вырос до законодателя», – улыбаясь своим выводам, я оторвала взгляд от окна и, обратив внимание на остывшую творожную запеканку, привычно отделила десятую часть от кусочка и оставила нетронутой. О, ну а хищник был голодным! Со своим завтраком, сочетающим в себе живописное оформление, питательную ценность красного мяса и достойные вкусовые качества, он быстро справился и, сострадательно покосившись на мой несчастный диетический продукт, который составлял пару питьевому йогурту, недовольно покачал головой:

– Любовь моя, ты нужна мне вся и сразу. Здесь. Мы же не блюстители морали. – Изучая влажными губами моё запястье, искуситель намеренно доводил меня до отключающего возбуждения и лишал всякой решимости в намеченных планах. Но, несмотря на туман в голове, мне всё же, удалось собраться с мыслями:

– Дело не в морали, а в принципе. Никаких супругов де-факто вплоть до церемонии. Бриги ожидают от меня правильных поступков. И я не стану ещё одним их разочарованием. – Я вовремя успела вернуть чашку кофе на блюдце. Иначе моё платье не смогла бы реанимировать ни одна химчистка. Хищник бросился ко мне.

– Я же сойду с ума! Нет. Смирись со своим диктатором. – Не оставляя мне пространства для манёвра, Гордон подхватил меня на руки и взлетел по лестнице. – Я тебе не то что традиционных пару месяцев, я не позволю ни дня твоей независимости! – Меня уже бросали на необъятную кровать. – Ты моя. Сейчас!

– Хищник снова проголодался? – Я рискнула отшутиться, но мои попытки не нашли должного отклика у обеспокоенного собственника.

– Безумно проголодался! – рыкнул он, срывая с себя рубаху.

Я восхищалась его совершенной наготой, но во мне проснулось любопытство:

– А почему ты обнажённый в момент мутации¹³?

– Для деморализации, – он хихикнул и призывно закусил мочку моего уха. Лёгкий жест плечом, как неуловимый оттенок моего настроения, и отшутиться ему не удалось. – Всё в этом мире вращается вокруг влияния и гениталий. Форма отражает содержание или назначение. В моём случае – «Соблазнять и убивать». – Настроение мгновенно поменялось. На меня взирали лукавые глаза довольного хищника, в которых отражалось нескрываемое превосходство. – Но в перевоплощении я могу сохранить и физическое тело. В состоянии мутации меня вообще не существует для реальности. Материя не важна. – Его движения, как и голос, были тягучими и медленными, но по вздутым, перенасыщенным адреналином венам и готовым взорваться тестостероном мускулам, я поняла, что хищник боролся с желанием снова растерзать одежду на строптивой жертве. «Даже не думай! – мой укоризненный взгляд только раззадоривал озорника, но внутри всё холодело. – Соблазнять и убивать – призвание? Господи! Ведь я совсем его не знаю».

– А бесы? Тоже… голые?

– О, им-то стесняться нечего. Они бесполые.

– Разжалованные после падения? Мундиры изъедены до дыр, эполеты истлели, позолота стёрлась, ржа и моль побили всё достоинство. Осталась только вонь, – я выдала на одном дыхании. Люк отвлёкся от моих трусиков и оценил:

– Оригинальная версия. Надо будет у них поинтересоваться.

«Что?!» – я сосредоточилась на размеренном дыхании и вернулась к теме:

– Но ведь это осталось в прошлой одержимой жизни? А сейчас? Ты изменился? Стал невидимым? – Я предположила наугад. – Или заросшим шерстью?

Плут уже зажевал мои кружевные стринги и старался не смеяться в голос:

– Я высокоорганизованное эволюционировавшее животное. Но не оборотень.

– А есть оборотни?! – Я запнулась. И вдруг он мутировал. Внезапно, страшно, в вихре, увеличиваясь в габаритах, надо мной навис Атлант и закрыл рот поцелуем:

– Шш… Есть только я. Твой бог. – Я приняла эту аномалию со смешанными чувствами, но тут же пропустила удар сердца. Он тихо попросил. – Пожалуйста, прими меня таким. Возьми. Всего возьми… – В моих ладонях был налитой, горячий жезл. Каменный фаллос, внушающий священный трепет. – Накорми своё чудовище.

Приятно вымотанная душевно и физически, я анализировала динамику наших отношений и убеждалась, что его чувственный беспредел грозил мне отключением на ещё одну неделю. Но Гордон бойкотировал мои планы – все, кроме тех, что отвечали его целям. Для хищника в любом вопросе имелось только две позиции: своя и… огневая¹⁴. Незаметно переводя на себя управление моей жизнью, Гордон продолжал настаивать на немедленной свадьбе…

– Я решил. Мы распишемся. Тайно. И ты будешь спать со мной законно. – Его циничный прагматизм, как побочный продукт прошлой одержимости, резал по ушам. Но Гордона не волновали никакие нормы: ни этики, ни морали, ни приличий. Только нормы живого, действующего, реализующего права собственности. Я схватилась за виски, борясь с мерзким чувством. А мой монополист всё вещал. – А публичную свадьбу с выездной регистрацией сделаем, как будешь готова.

– Люк? Зачем всё делать впопыхах, тайно, на коленке? – Но Гордон классически уходил от ответа, виртуозно переводя стрелки и меняя тему:

– Почему же ты упрямишься, Любовь моя? Я составлю брачный договор. Бриги одобрят. Он условный. Я бизнесмен. Это обычная юридическая гигиена. Чтобы обезопасить тебя от неожиданностей. – «Неожиданности? Уже похоже на настоящую причину», – пока я подыгрывала ему ироничной улыбкой, мой куратор занимался программированием сознания строптивой жертвы. – У тебя будут все мои средства, недвижимость, бизнес, имя… Даже этот дом для граффити. Чтобы в случае… неблагоприятном случае тебе не пришлось оспаривать с Гордонами твои права. – «Я поняла бы с наследниками. Но с его родителями?! Это уже не о разводе, а о завещании!» – возможно, влюблённая дурочка не обратила бы внимания на его нечаянную оговорку, свято веря в авантюризм будущего мужа. Но гений Гордона имел аномальную природу. Я осторожно развивала тему, усыпляя бдительность увлёкшегося комбинатора:

– Разве я выхожу замуж за твой инвестиционный портфель?

– Да. Я хочу, чтобы он остался у тебя… – Он осёкся, и пульс подскочил: «Что?!». А главный подозреваемый чихнул и засмеялся. – Мм… был! Был у тебя.

– А теперь попробуй ещё раз. Но только правду. – Но на все прямые вопросы у моего стратега вдруг обнаруживалась «аллергия». Неясного патогенеза, от которой помогали единственные «антигистамины» – постельного характера. После подобной «терапии» я уже полчаса лежала в пенной ванне, восстанавливая вовсе не самочувствие, а утраченный самоконтроль и личные границы. Занятый рабочим видеосовещанием, хищник милостиво предоставил мне час свободного персонального пространства.

Я машинально оценивала новый ремонт его ванной, пока не наткнулась на приоткрытый шкаф, поддела ногой дверцу и резко села: «Встроенный сейф? Для медикаментов?! В спешке или по неосторожности оставленный открытым…», – меня поразило и содержание, и масштабы: малый операционный набор с хирургическим инструментарием, шприцы, перевязочный материал, анестетики, антисептики и угрожающее количество разнообразных отключающих транквилизаторов, нейролептиков и депрессантов. «Он ими завтракает? – пена стекала на пол, а я обозревала склад сильнодействующих препаратов из класса психоактивных лекарственных веществ с седативным, гипнотическим и антиконвульсивным¹⁵ эффектами. Когда взгляд упал на использованные шприцы и смятые пустые блистерные упаковки из его запрещённого психотропного арсенала в мусорной корзине, я малодушно успокаивала себя единственной мыслью. – Слава Богу, без банка крови. И наркотиков. Пока. Но прекурсоры¹⁶ здесь». Мои подозрения множились, признаки становились всё очевиднее: «От чего же ты бежишь? Что ты в себе глушишь? Боже, только не снова!». Имея драматический опыт в прошлом, интуиция пугала тревожными предчувствиями. Даже несмотря на претензии безраздельного «правообладания», я достоверно определяла его прогрессирующую отчуждённость. На фоне чего осада темпераментного Гордона выглядела просто нелогичной. Неосторожный шаг из ванной, и меня снова поймали:

– Чёрт, да что ж такое? Готов тебя сожрать. Мм… Всё! Назначим дату! И у тебя ещё останется возможность выйти замуж во вменяемом состоянии. – Поглядывая через моё плечо, Гордон нервничал, пряча тревогу за воображаемыми угрозами и озорной усмешкой. Я фыркнула, разрушая его давление. Но плут не позволил мне сосредоточиться на главной проблеме и, избегая разоблачающих вопросов, перевёл наше общение в горизонтальную плоскость и на его собственнические интересы. – Пока я не опустился до архаического права, превратившись в неандертальца, и не дискредитировал твою непорочную репутацию, выкрав из дома, поторопись.

«Поторопись?!» – слово, и у меня появились и без того веские причины для честного диалога. Оказавшись в постели под ним, я недоверчиво упёрлась в его грудь ладонями, и Гордон принял за линию поведения вторую сторону принципа «кнута и пряника». Жертва наваждения уже переживала приступ вожделения и не могла оторваться от мужественного торса:

– Ну, Любовь моя, давай оценим преимущества… – Пока хищник рокотал от удовольствия, а мои пальцы, губы и язык детально изучали «декларируемые» им преимущества, я продиралась сквозь пелену подозрительно навязчивого физического притяжения: «Что-то у Гордона стало слишком много полномочий. Придётся идти на радикальные меры». Внутренне готовясь к предстоящей «благой вести» для своего голодного неандертальца, я так и не определилась с седативным средством. Но его неосторожные манипуляции придали мне решимости:

– Дата? Хорошо. Шесть месяцев. – Я знала, что последствия его реакции могут быть непредсказуемо разрушительными, но меня оглушило до потери слуха:

– Полгода?! – Гордон взревел разъярённым львом. Читая по его губам проклятия, я оценила состояние возлюбленного и пришла к объективному выводу: «Да можно наугад брать что-то из его аптечки и подливать в утренний пустырник¹⁷!». Укорив себя за неуместный сарказм, я прочистила горло:

– Мне остался последний курс. Через четыре месяца госэкзамены, диплом в июне. Хочу сосредоточиться… – Закончить прошение не успела. Гордон взорвался:

– Июнь?! Да это восемь месяцев! Учёба – не причина для отсрочки. Ты смело пожертвовала ею, когда улетала в Евро-о… – Гордон замер на полуслове. Миг, и он сорвался с кровати. – Стоп! Это ты так дипломатично отказываешь мне?!

Возмущение Гордона стремительно перетекало в фазу неуправляемой параноидальной горячки. Глаза полыхали синим пламенем. Анализируя его опасную близость к стеклянным панелям, я попыталась вернуть разговор в мирное русло:

– Я прошу о паузе.

– Пауза?! – Монстр сглотнул, хрустнул шейными позвонками и, возвратив голову в естественное физиологическое положение, преодолел мутацию. Слух вернулся. Но его деспотичный императив стоил мне приступа гипоксии. – Одевайся! Едем в ЗАГС. Документы у меня. Я сказал – немедленно! Или могу воспользоваться старыми приёмами. Тогда твоё участие вообще не потребуется. Выбирай.

Температура в комнате резко упала. Фонтанируя «неизречёнными» бранными словами разгневанный хозяин вспышками формаций вымораживал и без того выстуженное пространство. А я куталась в холодное влажное полотенце и содрогалась от перспектив бесправного существования: «Смиряться под твою крепкую руку – разве это моя судьба? А дальше что? Газлайтинг¹⁸?». Демо-версия выглядела убедительно. Гордон, не глядя, кидал вещи в мою сторону и возмущался:

– Да что там регистрация! Расценивай эту формальность, как мою уступку твоей пуританской ограниченности, твоим дурацким принципам – «Всё должно быть официально». Может, тебе ещё и моя фамилия не нравится? Бриги мечтали выдать тебя замуж. За кого – было не принципиально. А сейчас леди жива, здорова и свободна. И проявляет редкую разборчивость? – На этом смирение наследницы Бриг себя исчерпало: «Это намёк на мой должок?!». Но не его упрёк, рассчитанный на мою совестливость, оказался неожиданностью. Ссылаясь на свою жертву за мою свободу от вины, которая послужила началом моего ментального выздоровления, бывший бесноватый умышленно не упомянул мой скромный вклад в его духовный статус. Я не стала мстить за себя, а предоставила хищнику возможность самому огребать последствия своего безумия. Но его слова оказались роковой ошибкой:

– Нет, был бы уродом, нищим или одержимым. Да предложи я съехаться – любая бы побежала, не раздумывая! Ещё сама бы заплатила, чтобы греть постель. Да мне по социальному статусу положены содержанки и любовницы. Нет, ты избегаешь любой огласки! Переехать ко мне отказываешься. Девочка, в каком веке ты живёшь? Что у тебя за тараканы? Современные девушки совершенно не испытывают никаких неудобств от гражданских отношений. Это давно уже перестало относиться к разряду компромата и скандальной репутации. Потрахались и разбежались. Никаких предубеждений. Это норма. Для всех, кроме тебя! В чём дело? – Ветхая натура собственника проступала прогнившим скелетом беспринципных требований. Моя честь обесценивалась, сердце схватывалось льдом, поднималась поруганная независимость:

– В чём дело? Ну, возможно, у заявленных тобой особ просто выбор не велик? В отличие от моего множества альтернатив. А твои несчастные девицы, видимо, те прошлые скандальные любовницы, посчитались достоинством и честью. Вот и не вправе диктовать свои условия тем, кто их домогается и склоняет к сожительству.

Гордон захлебнулся яростью, но пропустил компрометирующую часть:

– Значит, мой секс для тебя сожительство?! – Буйный психопат уже предстал брезгливым циником. – Исчислен, взвешен¹⁹ и оказался недостаточно хорош для искушённой жрицы? Так вот причина! Ты и Ивана так дисквалифицировала? Неделя испытательного срока, и на выход? И у тебя снова появился выбор…

Его абсурдный, откровенно пошлый вывод усугубил ситуацию. Моя гордость поднимала знамя против собственнического террора.

– Выбор есть всегда. Я знаю себе цену. Я не наложница и не твоя собственность. И не вступаю в отношения под давлением потерь, выгоды и обстоятельств. – Я одевалась под хищным взглядом чудовища и с каждым движением только надёжнее отстраивалась в своей суверенности. У окна в три погибели уже громоздился четырёхметровый истукан. Я получила шанс познакомить парня с полной версией своей позиции. – Меня не интересуют ни нормы, ни приличия, ни современные взгляды на мораль. Мне важна только моя система ценностей, которую ты бессовестно разносишь уже второй год. А что взамен? Опять твои тайны и деспотизм, прикрытые мужской гордыней. Проблемы с самообладанием? Или с честностью? Можешь приступать к поискам новых пассий, более уступчивых, непритязательных и современных. Я в этом не участвую. Аут!

Я вскочила с кровати и решительно направилась к выходу. В метре от двери на меня напал разгневанный хищник. Меня швырнуло обратно на кровать.

– А с чего ты вдруг решила, что я позволю тебе выбирать? – Он рычал надо мной, испепеляя ультрамариновыми софитами. Голос срывался на металлический скрежет. – Ты принадлежишь мне. Ты – моя половина. Ты часть меня. Я твой бог. Я!

«Да здесь психиатрическая vip-палата для шизофреника с идиолатрией²⁰?!» – я не собиралась изображать поруганное достоинство, поёживаясь под яростным взглядом рассерженного Херувима. Открыто глядя в его дикие глаза, я потребовала ответа на вопрос, который послужил причиной этих бредовых дебатов:

– Что с тобой происходит?

– Что? – Сбой в его мутации. Растерянный Гордон отпрянул, перевоплотился человеком. Мгновение. И он замер у окна: на гипсовом лице – маска сноба, руки скрещены, брови сдвинуты. Глаза прищурены в циничной усмешке. Он закрылся.

– Что ты скрываешь? Я чувствую. Вижу. Знаю! Милый, не молчи! – Я уже металась, заглядывая в холодные глаза. Гордон играл желваками, но оставался непреклонным. – Что было с тобой в пятницу? А перед отъездом Княжина? В аэропорту? И наконец, сегодня ночью? Что всё это означает?

– Устал.

– Каждый день провалы в моей памяти! Что ты подчищаешь за собой? Они вернулись?! – Меня трясло. Но Гордон ушёл в глухую оборону:

– Не знаю, о чём ты. – Надменный рокот осадил несостоятельные просьбы о взаимной откровенности. Я присела на краешек кровати и попыталась воззвать к его логике:

– Когда я улетала, ты просил меня о доверии. Будь справедливым. Ты настаиваешь на нашем браке. С какой целью? Я не желаю быть ни любовницей, ни вещью. Если хочешь иметь меня своей женой, будь добр – стань сначала честным.

Он резко огрызнулся:

– То, что со мной происходит – тебя не касается.

– П-происходит?! – Я задохнулась и, заикаясь, уже оседала на колени перед непримиримым истуканом. – Поговори со мной, любимый. Страдаешь ты – страдаем оба. Мы нужны друг другу. Мы команда. Да, у нас разные зоны ответственности. Но мы партнёры. – Демонстративно высмеивая меня прищуром бесстыжих глаз, он нашёл за изголовьем кровати бутылку коньяка и запил мои наивные надежды на равноправие в паре. Остро осознавая пропасть между нами, я ещё просила, посчитавшись гордостью. – Не поступай по своему произволу. Мы погибнем врозь.

Разъярённый визави разнёс бутылкой гранитный подоконник и оглушил:

– Тема закрыта!

«Это он после укачивающего коктейля транквилизаторов с алкоголем²¹ такой гиперактивный?! Какой же ты без психотропных? Слава Богу, осколки не долетели, но… – я сосредотачивалась на дыхании, а критичный разум дословно воспроизводил опасения Ивана. – …это серьёзная заявка на домашнее насилие. А ведь он уже не одержимый». С горечью обозревая разбитый камень, залитый алкогольным стеклянным крошевом, и трещины на стекле высокого стрельчатого окна, я поднялась с колен с уже принятым решением:

– Мы прошли через чудовищные испытания, а я до сих пор не заслуживаю твоего доверия. Кто я для тебя, любимый? У тебя могут быть тайны от любовницы, сестры. Даже матери. Но не жены. Раз ты заявляешь, что мы «одно целое» – ты противоречишь самому себе. А «царство, разделившееся само в себе – падёт»²². Наш брак – не фарс. Это – утопия. Он обречён. – Выудив телефон из вороха смятой постели, я выскочила за массивную дубовую дверь, и уже спиной поймала усмешку:

– Значит, меня ты поставила на паузу. И теперь свободна для альтернатив?

– Ты²³ сказал. – Физически ощутив, как хищник напрягся, я устало вздохнула, отбросила глупые выпады, обернулась и посмотрела в чужие глаза рептилии. – Я люблю тебя. Ничего не требую. Ничем не обяжу. Пусть будет так, как хочешь ты. Но без доверия нам не войти в одну судьбу. Пауза, Гордон, нужна тебе.

С тихим щелчком дверь вернулась в проём. «Мне бы сейчас одну из его волшебных²⁴ таблеток под язык от панической атаки…», – на негнущихся ногах я сбегала по лестнице и разговаривала с диспетчером такси, собираясь ехать сразу в институт. Жак потягивался и, раболепно прижимая уши, трусил за мной через весь атриум. Я обулась, подхватила клатч с ключами, плащ, взялась за дверную ручку, и… по нервам ударил страшный грохот. Хруст ломаемой древесины. Звон битого стекла. Треск пробиваемой стены. И рык раненого мутанта:

– Остановись!

Жак шарахнулся в сторону. Сердце оборвалось. Словно в режиме замедленной съёмки, я разворачивалась и с нарастающим ужасом следила за приближением торнадо. На галерее третьего этажа появился Он. Немигающие глаза на бледном лице. Мгновение страшной трансформации. Голодный оскал… И гневное шипение чудовища заглушило низким инфразвуковым гудением. В доме сработала сигнализация. Полдень резко помрачнел. Высокие оконные пролёты затянули тучи. На атриум опустилась сумрачная тень. Монстр принюхался…

И сиганул через балюстраду. А в нос ударило знакомое зловоние. Дыхание перехватило, ноги стали ватными, тело – непослушным. На меня летела хищная ракета и, постепенно теряя плотность, перевоплощалась в полыхающий фантом.

– Замри! – Морозный вихрь, как глоток чистого воздуха и рык. – Смотри только на меня. – Я пропала для реальности. Вокруг вибрировало защитное поле. А пространство атриума рассекал плазмоид и, не подчиняясь физическим законам, выжигал собой оживший мрак. Затхлый воздух становился вязким, как гнилой кисель. Глаза слезились. Горло сковало в рвотных спазмах. А я боялась потерять из вида плазменный фантом. Лазерные лучи его формаций резали пространство, запечатывая энергетической паутиной дом, осаждаемый визжащими тенями.

«Тех, кто с нами, больше²⁵! Больше них!» – подсознание руководило онемевшими губами, но глаза горели от потрясения. Сгустки мрака были повсюду – змеились по полу, уплотнялись, формируясь в единую материю. Передо мной выросла стена из бесформенных теней. Режущий свистящий звук. Вспышка озарила атриум, и в центре разверзся ад. Воронка аномалии. В Камелоте ситуация была обратной. Сейчас же из разрыва в наш мир рвались мириады тварей, нацеленные на единственную движущуюся мишень. Вырываясь из блокады, хищник уводил их от меня. Мгновения растянулись в непроходимую трясину временной дыры. Облепляя со всех сторон, безымянная орда замедляла его манёвры, пока полностью не поглотила светящийся фантом. Вдруг он перестал сопротивляться и, собирая на себя всю мерзость, завис на рваном краю искрящей аномалии. А меня припечатало к полу потусторонним многоголосым скрежетом:

– Смотри! Ещё один. Жертвует собой…

Грудь сковало холодом. Воздух кончился. Через хаос, минуя разум, напрямую в дух ввинтился его не терпящий возражений рык:

– Я задержу их. Беги! – «Боже! Люк, нет!». Миг, и он нырнул в прожорливое нутро, увлекая за собой всю инфернальную эскаладу. Разрыв с чавкающим утробным звуком свернулся и исчез. Ядовитые испарения вытеснил ледяной озон. В доме стало тихо. Не выл даже Жак. Расшатанные нервы не выдержали давления:

– Люк! Люу-уук! – Оглушённая, я отстранённо соображала, что это я – одна, мечусь по холлу, там, где ещё мгновение назад была брешь в пространстве.

Мои вопли прервал тот же режущий низкочастотный гул. Пытаясь определить источник, я попятилась, пока не вжалась спиной в дверь. Пространство в центре пошло светящимися неоновыми трещинами. Материя физического мира разошлась как холстина. И там, где от некогда висящей многоярусной пятиметровой люстры-водопада остался только обрывок стального троса, в разломе родился монстр.

«Мой», – я выдохнула и, медленно съезжая вниз, уже воспринимала происходящее под футуристическим²⁶ углом.

Зацепившись за трос, хищник раскачивался под самым сводом. Сгустки оплавленной субстанции скатывались по нему гадкими склизкими потёками, пролетали пятнадцать метров вниз и, корчась на полу, растворялись в воздухе с шипением раскалённого металла. Аномалия закрылась. Мрак рассеялся. Инфернальное затмение прошло, словно было результатом стрессовой инсомнии²⁷.

«Люк!», – не слыша ни звука от меня, он безошибочно нашёл цель и вдруг обессиленно сорвался с высоты. Меня оглушило грохотом. Он разнёс стеклянный стол, кожаный диван, смёл вазы с фруктами, цветы, глянцевые журналы, пролетел через весь атриум и, мгновенно перевоплощаясь человеком, вскочил на ноги и подхватил меня с пола.

– Вытащи меня! Верни себе! – Ободранные плечи, руки, торс, порез на скуле и глаза. Таких глаз я ещё не видела. В них – боль и невысказанные тайны. – Скажи: «Моя!». Ещё моя. Пожалуйста. Прошу. У меня нет больше времени.

С трепетом касаясь окровавленных плеч, я целовала всё, до чего могла дотянуться в тесных оковах и впадала в неконтролируемую истерику:

– Твоя. Твоя, любимый. Я с тобой… – Теряя равновесие, он покачнулся. И его кровоподтёки на лице и окровавленная нагота стоили мне обморока. «Их кровь на твоих руках…», – вслед за рассудком, я стала соскальзывать к его ногам. – Всё, что захочешь. Сегодня. Пусть будет сегодня. Я буду, кем угодно. Ни одного условия, ни вопроса, ни упрёка. Только не так. Не это. Умоляю, пощади…

Я так рыдала, что срывала голос. В ушах уже стоял шум бушующего леса, буря в Камелоте, и перед глазами один и тот же эпизод: «Его относит на скользкую водонапорную башню. Падение подобно взрыву. И щебень как картечь…». Всё. Сознание зациклилось и отключилось.

Глава 3. Господин Гордон

Я очнулась одна в выстуженном пространстве пустой огромной залы. Судя по отчётливым отголоскам воюющего ветра с черепицей – последний этаж особняка. Гигантских размеров кровать, высокое изголовье из белой кожи, матовые жалюзи, приглушённый свет единственного ночника, за стрельчатыми окнами – ранние сумерки. Перед глазами – «корпоративный» стиль Гордонов – стерильно белый. Подняла голову – зеркальный потолок. И ярким контрастом белому – я на ложе в окружении множества цветов, в нервном беспорядке расставленных прямо на полу.

«Как на могилку возносил. Пока он не появился с ритуальным венком, надо подниматься, – попыталась встать и всхлипнула от боли. – Ох, что же это?». Мышцы пресса сковало в спазме. Выполняя дыхательные упражнения, я только удручённо сделала вывод об экзальтированной истерике несколькими часами ранее. Всё, что происходило – было покрыто галлюцинаторным мраком. Попыток сесть больше не делала, сосредоточила все силы на воспоминаниях…

Я видела перед собой его глаза – неродные, искусственные, бездушные. Стакан воды в руках, лекарства… А дальше невесомость.

Сознание путалось с какой-то психоделией:

– Они вернулись?! Нашли! Я проявила слабость. Ты пострадаешь. Жертвы будут аннулированы. Всё окажется напрасным. Я должна бежать! Пусти меня! – Вспышка аномалии, и мы оказались в его спальне. Но когда передо мной предстала панорама блокадной разгромленной залы, моя истерика обнаружила себя неуправляемым делирием 28 . Дверь выломана с косяком. Снесён фрагмент стены. Стеклянная перегородка из матовой опаловой смальты, смятая массивным креслом, лежала руинами перед пробитой дверью. Крошки бетона, обломки арматуры, раздроблённые стекло, древесина завалили коридор, вход и часть комнаты. В памяти поднималась яркая бредовая фабула: «Разрушенная комната. Останки мебели, стекло, провода, и в эпицентре этого чёрного безумия монстр в ломках». На фоне воскресшего призрака его конвульсивно крепчающие объятия показались мне смертоносными тисками анаконды. Задыхаясь от удушья, я вырвалась из его рук. – Не подходи! Я запрещаю!

– Девочка, иди ко мне. Мы нужны друг другу. Это же твои слова. Ты устала. У тебя грёзоподобная дезориентировка 29 . Это просто был кошмар…

Хищник приложил максимум старания к последующей амнезии, пока память, замученная и перекроенная его вмешательством, не ухватилась за чёткий эпизод…

– Лжец! Я тебя не знаю! – Я припустила от него вниз по лестнице. Рассудок ускользал, оставляя в растерянности и хаосе. Выскочила в тёмный атриум. Пустынный гулкий холл. Дверь. Кованая ручка. И его рык за спиной:

– Чёрт! Пусть сдохну, но исправлю твоё повреждённое сознание. Прямо сейчас! – Платье ювелирно рассекалось бритвенно острыми клыками. Жадные губы рвались к обнажённой коже. Когда же напористый раздвоенный язык тараном внедрился в лоно, я захлебнулась криком. А хищник уже овладевал мною стоя, прямо у двери и сминал меня в объятиях. – А таким? Знаешь? Узнаёшь меня? – Погружаясь рваными мощными точками, он всматривался в мои глаза и заклинал. – Не отдам! Не отпущу! Я твой мужчина. Твоё чудовище! Твоё!

Распятое тело мне не принадлежало. Руки над головой в мёртвой хватке его пальцев. Я окунулась в его родной запах и уже рыдала: «Не чудовище! Ты мой мир, мой дом», – оплела его ногами, притягивая ещё ближе. Практически сливаясь с ним. И смогла зацепиться только за кадык. А жаждущие губы и язык уже безумствовали на его шее. Оглушающий рёв, и далёким эхом донёсся его срывающийся голос:

– Люблю безумно. Больше жизни. Схожу с ума. Отче, если Ты слышишь, помоги ей! Не контролирую себя. Я жажду-у… – Вбиваясь в яростном темпе, он противоборствовал себе. В нечеловеческих глазах с вертикальным зрачком стояли слёзы. – Я сумасшедший по тебе. Такой голодный. Боюсь коснуться, травмировать тебя, замучить необъятной жаждой. Запрети! Останови меня-а…

Я была в эпицентре смерча – парализованная и дезориентированная. Не существовали ни линейное время, ни пространственные границы. Остались только ощущения. Я отстранённо удивилась: «Сколько я уже не дышу?», но здесь, под напором одичавшей анаконды, через удушающие поцелуи и головокружение, я увидела единственное решение всех его внутренних конфликтов:

– Сбрось щиты!

– Не знаешь, о чём просишь. Я не тот, кого ты во мне видишь.

Осознавая его внутреннее ожесточение, я взмолилась в отчаянные глаза:

– Ты выстроил блокаду, когда был одержим. Нам больше не нужна преграда. Я нужна тебе. Тебя душит не жажда. А твоя самоизоляция. Не блокируй свою сущность! Отпусти! – Параллельно с отчётливым тремором, рождённым его потрясением, я ощущала шквальный огонь поцелуев и убеждалась, что стена нашего отчуждения просела. И уже чувствуя зарождение неотвратимого цунами, приказала. – А теперь – стань целым. Возьми меня. Таким. – Мгновение, и тело прошило судорогой. До слёз, до крика. – Люк! – Я заставила себя разжать сведённые на его ключице челюсти и уже шептала, содрогаясь в непрерывной череде оргазмов. – Хочу тебя. Всего. Только не уходи. Не останавливайся.

– Никогда. – Толчки стали глубже, дыхание – свистящим. Заточенный на цели, хищник нёсся неуправляемым составом. Уже захлёбываясь, я чувствовала, как моё наслаждение порождает ответную реакцию. Его извержение походило на вулкан. Пространство резонировало рычащими раскатами. – Ты только моё Небо. Только мои крылья. Люби меня. Ещё… – Волны хриплого баритона расходились колебанием во всём теле и, высвобождая огромное количество тепла, вызывали необратимые структурные изменения. Я пылала и осознавала, что уже не прежняя Камилла. Переживая своего героя, я становилась его частью.

Взгляд сфокусировался на цветовом пятне. Сознание обнаружило признаки реальности. Я рассматривала букеты, расставленные в вёдрах на полу, и удивлялась перемене. Там, в изоляции от внешнего мира я разделила не просто близость. Я испытала единение. И увидела Его. Передо мной предстала Личность – цельная, подлинная, ослепительная. Мой Херувим. Могучий воин – такой, каков он есть, каким изначально создан. Во всём превосходстве силы. Мой субъективный мир перевернулся. Не осталось ничего сокровенного или личного, чтобы я не разделила с любимым. Всё было подчинено ему. Я поклонялась своему земному богу, осознавая необратимую зависимость от каждого его вздоха.

– Проснулась? – В дверях замер обманчиво спокойный, опасный хищник. Фосфоресцирующие глаза были обращены не на меня, а сканировали пространство. Моё физическое зрение, как независимый критик давало объективную оценку: «Один против всех, вымотанный, уставший от войны без срока давности³⁰, воин с покалеченной психикой, который снова спрятался за маской бесстрастного стоика», – я была далека и от абстрактных иллюзий, и идеализирования. Но смотрела на него через призму своей новой реальности. Если раньше я только угадывала тень того грядущего величия, что уготовано ему, то сейчас ясно видела отблески восходящего призвания. Попирая риски быть непонятой, с чистой детской непосредственностью невольно восхитилась вслух:

– Мой бог, ты создан совершенным. – Мгновение на осознание, и моя уверенность стала фундаментальным убеждением. Он тяжело вздохнул и сосредоточился на мне. Его запах – глубокий, многогранный подавляющий, бальзамический древесный уд. Ясные глаза с ироничным прищуром, условно обозначенная улыбка, за которой он скрывал тревогу и тонкая полоска телесного перфорированного лейкопластыря на скуле. Атласное кимоно. Стальной цвет был выбран мной неслучайно. Идеально оттеняя его седые виски, он символизировал жёсткий, агрессивный стиль его носителя и невероятную физическую силу. Сейчас копна волос была влажной. Седина пропала. Он будто помолодел. Но ввалившиеся глаза выдавали душевное истощение. «Полагаю, тебе ещё не открылось – кто ты. Но я знаю тебя уже другим», – мой предел мечтаний не простирался дальше того, чтобы забиться под его крыло. Я протянула руки. Но Гордон прошёл мимо, небрежно бросив перед кроватью на пол объёмный мусорный мешок.

– Твои вещи. – Поставил стакан воды на подоконник. – Собирайся.

Такое поведение было несвойственно темпераментному хищнику. Я следила за ним и не дышала. Он не стал затруднять себя, петляя между вёдрами цветов. Материализовался сразу на пороге, взялся за ручку двери. Я успела прошептать в его спину, подавляя неожиданные слёзы:

– Прости меня. Я была не готова. Но мы справимся…

Раздражённо кинул за себя с плохо скрываемой брезгливостью:

– Приведи себя в порядок. – Дверь захлопнулась, пощёчиной отгораживая меня от него и всего мира. Оказавшись беззащитным перед его безразличием, сердце теперь было крайне уязвимым. Я откинулась обратно на подушки, слушая порывы ветра. Где-то на улице завыл Жак. Слух неприятно полоснуло скребущим звуком его когтей по металлической входной двери. Пытаясь выглянуть в окно, я приподнялась на локтях и краем глаза заметила бесшумно возникшую в углу фигуру.

Босой. Практически обнажённый. Из одежды – низко сидящие обтягивающие кожаные штаны с вульгарно расстёгнутой ширинкой. Гордон не двигался. Скрестил руки на груди. Сам силуэт вибрировал, пока не обрёл относительную плотность. Но вот холодный оценивающий взгляд открыто транслировал: «Беспородная пользованная девка». Разрушая в памяти этот ассоциативный ряд, я глупо уточнила:

– Люк?

Скачок, и по груди заскользила кожаная рукоять его плети, поднялась по шее, медленно очертила скулы, прошлась по подбородку и вдруг хлёстко с профессиональной точностью садиста ударила по пересохшим губам. Ювелирно, не оставляя внешне синяков, но разбивая слизистую. Вжавшись в подушки, я зажала ладонью рот. Он хмыкнул и снисходительно проявил милосердие к загнанной лошади выстрелом в упор:

– Мда. – Прошествовал к окну уверенной походкой Доминанта. На подоконник рядом со стаканом нетронутой воды лёг одноразовый контейнер. С капсулами.

– Что это?

– Обезболивающие. – Не взглянув в мою сторону, вспышкой оказался у двери.

– Уже пять капсул?! Настолько плохо выгляжу? – Моя внешность, хотя и допускаю, сильно помятая после продолжительной истерики, меня не волновала. Как оказалось зря. Не оборачиваясь, надменный инквизитор отрезал:

– Пей, – и растворился в воздухе.

Я обратила внимание на свой внешний вид: ни белья, ни чулок. Но вокруг шеи сбилось в кучу едва узнаваемое тряпьё. «Неужели это и есть мой розовато-опаловый шедевр из тончайшего мерцающего крепдешина для романтического вечера?!» – располосованное платье оставалось на мне только благодаря уцелевшей высокой стойке, и было заляпано его кровью. Впитавшиеся пятна заскорузлыми отметинами деформировали ткань, создавая зловещий рисунок по всей протяжённости. Едва я предположила о разукрашенной физиономии и дикой гриве, – меня пробил озноб. Соскочила с кровати и обнаружила в мусорном пакете верхнюю одежду, обувь, севший телефон и документы. С трудом сглотнув от явного подтекста, схватилась за ручку, чтобы скользнуть в душ – покорёженный металл.

Я сбросила в тот же мусорный мешок то, что раньше было платьем, промыла рот и, совладав с чувствами и жутковатой раскраской на щеках и груди, спрятала свою наготу под наглухо застёгнутым плащом, губы – за салфеткой и спустилась в холл. Хозяин дома стоял ко мне спиной. Следы разрушения были ликвидированы. Надрывающийся, охрипший от воя, пёс закрыт в кладовке.

– Такси у дома. Тебе пора. – «Такси?!» – игнорируя мой немой вопрос, Гордон развернулся и пошёл вверх по лестнице, а я смотрела ему вслед на расписанную моей рукой рубаху: «Что за раздвоение личности³¹? Ещё не определился со своим эго-состоянием или духовным статусом? Боже, я попала в параллельную реальность?». Игнорируя острую сердечную боль, мышечную крепатуру³², разбитые губы и озноб, я садилась в машину, непослушными ледяными пальцами справлялась с ремнём безопасности, а независимое сознание пыталось анализировать ситуацию: «После всех драматичных отношений и такое пренебрежение?! С каким диагнозом мне ещё предстоит знакомиться и жить?».

Открылась задняя дверь, и баритон напомнил:

– Ты забыла. – Варварски сгрузил в багажник и на заднее сидение охапки цветов. – Они твои. Ты заслужила. – И ушёл, не оборачиваясь.

Перед лобовым стеклом промелькнули кованые ворота, высоченная ограда. И вдруг смазанная вспышка. На дороге вырос идол со скрещёнными руками на груди:

– Я тебя знаю? – Гордон с подозрением вгляделся в лицо водителя.

– Нет, – бесстрастно обронил водитель и поднял стекло, но я уловила на грани слышимости: «А должен». Мимо уже проплывала непроходимая разросшаяся чаща, как живой заслон хозяйской усадьбы, и наконец облетевшая тополиная аллея, несколько домов, а я в задумчивости крутила кольцо на безымянном пальце.

«Заслужила?! – меня ошпарило. – Меня отослали. В такси. Нагую. Использованную. Словно проститутку! Видимо, ему совсем уж худо».

– Сударыня? Нам куда?

Я оторвала платок от опухших губ:

– Ах, да, конечно. Здесь, близко, по посёлку. – Обхватила себя руками, съёжилась и старалась не двигаться, чтобы не выдать себя голыми коленями. Молодой мужчина бросил внимательный взгляд на притихшую клиентку:

– Вам нужна помощь? Я хороший слушатель. Артём. – Я успела отметить его деликатность, но меня уже трясло в предчувствии развязанной интонации, прямых намёков и откровенных предложений. Мой «род занятий» казался настолько очевидным. Отрицательно качнула головой. Тон водителя окрасился искренней обеспокоенностью. – Звоните. В любое время суток. Мой навигатор в Вашем распоряжении. – Мне вручили визитку и, аккуратно выгрузив груду переломанных цветов прямо перед крыльцом, оставили трясущуюся наедине со своим позором.

Сырой бульвар, словно поздний прохожий, поднял ворот, втянул голову, откупаясь от ненастных сумерек редкими фонарями. Раскачиваясь на стылом ветру, тополиная аллея поскрипывала в тумане. Я не успела стыдливо оглядеться, как покинутый в спешке, тёмный дом огласился душераздирающими завываниями.

– Ох! Девочка, прости! – Собака сбивала с ног и, благоговейно прижимая уши, стелилась по полу и с трудом сдерживалась от невероятных наскоков, которые контуженая хозяйка вряд ли смогла бы выдержать. Прихватив второй телефон, мы уже были на заднем дворике. Удостоверившись в том, что её больше не оставят в одиночестве, Ли обнюхивала промёрзшую опавшую листву. А я размышляла над планом реабилитации в глазах возлюбленного. Мой энтузиазм прервал видеозвонок.

Я сделала глубокий вдох, отключила камеру и приготовилась к разносу:

– Мама?! Как у вас дела? Как тётя Верочка? Иван? Вы познакомились с двоюродной сестрой Гордона? – Заваливая маму вопросами, я старалась отвлечь её от главной темы. За всеми переживаниями у меня абсолютно вылетело из головы, что Иван прилетел вчера домой. Его положение усугублялось ещё и тем, что он добродушно отправился на юг сразу со своей новоиспечённой невестой. Доктор педагогических наук последовательно отвечала на вопросы, пока не опомнилась:

– Ванечка прилетел. Без тебя, но не один! – По ушам резанули децибелы.

– Это Софья Письменская – кузина Гордона. Разве он не упоминал о ней? Они будут работать с Ваней. Она технолог… – Мои несостоятельные объяснения бесцеремонно низложили:

– Нет, я это знаю. Меня интересует её статус. Кто она ему?

– Невеста, – я зажмурилась, ожидая её гнева, и не просчиталась:

– А ты? Мы с папой чуть не разделили на двоих инфаркт. Отец воздержался от резолюций, но готовит выговор с взысканием и штрафными санкциями для Княжина. Что вы себе позволяете? Я считала, что вы отменили свадьбу из-за Ваниного ранения. Но, оказывается, всё гораздо серьёзнее? Камилла! Папа требует объяснений! – Родительский голос стал требовательнее. Я еле выдохнула:

– Мы с Гордоном возобновили отношения.

– Опять Гордон?! Он тебя дискредитировал! Это не просто «тень на репутацию». Это клеймо! Мы год старались отвести от тебя внимание, как от его «жертвы». Потом еле пережили эту драму с братом Княжина, уже приготовились расстаться с тобой в качестве замужней дамы. Даже приняли твоё решение о скорой эмиграции, как способе избежать очередной огласки. А ты всё рушишь?!

– Я люблю его, – я побила козырем родительский гнев. Протяжный вздох обоих Бригов. И я озвучила версию, на которой настаивал сам инквизитор. – И наши отношения, на этот раз, получат логическое продолжение. – Вспоминая его недавний приём, проглотила слюну с отвратительным металлическим привкусом, поплотнее запахнула плащ, но мама усугубила моё окоченение:

– Детка, ты уверена? Ведь он уже бросал тебя. – Кризис прошёл, её голос окрасился сочувствием. – Иван обмолвился парой фраз. А его невеста и вовсе привела нас в замешательство. Надеюсь, «тайной» помолвкой вы ограничились?

Не испытывая мамино терпение, свои нервы и иммунитет, зашла в дом:

– Мы ждём вас и Гордонов. Для официальной церемонии. – Я закончила звонок и, активируя второй оживший телефон, машинально зацепилась взглядом за дату: «Девятое, среда?! Сегодня должно же быть шестое! Сколько я у него спала? Четыре дня?!» – я всхлипнула и уже не смогла остановиться.

Остаток вечера прошёл в тягостном ожидании. Жестоко пресекая панику, я с замиранием сердца отсчитывала часы: «Восемь, девять, десять…». Гордон не звонил. Мне было не до своего суверенитета, я осаждала его номер, пока Гордон скупо не отбил: «Не беспокой меня. Появлюсь сам». Он позвонил только к полуночи.

Диктатор оборвал мои тревожные попытки выяснить его состояние:

– Не вмешивайся в мои дела! Довольствуйся тем, что тебе следует знать. – Сказал, как отрезал, но я молила:

– Милый, пожалуйста, не закрывайся. Не рычи, мой хищник, я хочу помочь…

Меня осадил циничный плевок:

– Не мни себя эмпатом. Ты не способна ни читать мои мысли, ни воспринимать эмоциональный фон. Запомни. Нет никакого «мы». Есть только я. Мужчина. И у меня есть свои тайны. – Меня били судороги от сдерживаемых рыданий, но он беспощадно продолжал казнить. – Моя личная жизнь – моя автономия. Либо ты будешь послушно это принимать, либо смиряться с фактом.

Я безропотно выдержала его циничный тон и тихо подтвердила:

– Я нужна тебе. Не отдаляйся, милый… – Мои слова отскочили рикошетом от непробиваемой брони. В трубке послышались гудки, и я скорчилась на полу от невыносимой боли в солнечном сплетении.

«Азарт это, месть или охотничий инстинкт? Уже не принципиально. Игрушка сломалась», – сражаясь с потрясением, я умирала ночь. Под утро забылась беспокойным сном. Меня разбудил настойчивый звонок телефона.

– Ещё живая? – Усталый безразличный баритон.

– Любимый, как ты?

– Поводов для беспокойства нет. – Ясно напомнив о дистанции, официальным тоном автоинформатора он диктовал сообщение. – Ставлю в известность. Я улетел.

Я растерялась от категоричного тона и прошелестела:

– Я говорила с родителями о наших планах.

– Дура. – Меня бросило в жар. А со мной уже делились результатами извращённых исследований. – Но ты была права. Я испытывал себя. Всего какой-то месяц! И связь прошла. Как же меня достали ты и роль твоей ручной зверушки!

Через страшный приступ мигрени я сорвалась на осипший шёпот:

– Это так жестоко. Люк! Я же люблю…

Он резко оборвал:

– Слушай, хвостик, я не какой-то «Люк». А господин Гордон. Говоришь – любишь? Так простись достойно, а не в своём духе истерички. – Я сглатывала слёзы и только закусывала щеки изнутри, а он отплёвывался. – Можешь прислать счёт. Компенсирую моральный вред. Только избавь меня от мелодрамы. Не ищи, не жди.

Я застыла и попрощалась на последних крохах растоптанного достоинства:

– Я Вас услышала.

Гудки. А во мне ещё звучал надменный голос: «Можешь прислать счёт», – эхом расходилось по нервам, подобно ядовитому токсину. Из последних сил я карабкалась по наклонной плоскости рассудка и соскальзывала в помешательство. Голова опасно загудела. Но в этот момент где-то из укромных уголков сознания стала подниматься чёрная ирония. Она стала временным спасением:

– Связь? Целое? Вторая половина? Ты и правда, дура, «Любовь моя»! Это была отсроченная реакция его ПТСР³³. Тебя снова развели на индукцию³⁴. И гипноз.

Прижав уши, Лика прокралась к изголовью кровати и, выказывая сожаление, всё протягивала переднюю лапу в руки. Я добралась до ванны с помощью собаки, сбросила одежду, встала перед зеркальной дверью и посмотрела на свои синюшные ноющие запястья, проследила свежие оттиски его пальцев на руках, груди, бёдрах, даже лодыжках, обречённо обнаружила проступающую багровую сосудистую сетку, промокнула салфеткой сочащиеся лимфой разбитые губы и закашлялась от ужасного прозрения: «Да он же конченый клинический садист!».

– У такого преступления один мотив. Бесы? Нет. Одержимость – только следствие. Характер – вот корень зла. А я-то? Так. Вещь. Заложница его гордыни, его похоти, его повреждённой стрессом психики. Ох, Ваня, как же ты был прав! – Я захлебнулась стоном, и беспощадная память отбросила на неделю назад…

Облетевший сад Гордонов. Свежевыкрашенные известью стволы яблонь. Заботливо покрытый меховым пледом, шезлонг. Щурясь от солнца, я задержала взгляд на последних яблоках на самой верхушке старой облетевшей Антоновки… и вздрогнула:

– Да как ты могла так поступить?! Я больше не жених, но продолжаю оставаться другом. Я же доверял тебе, как самому себе! А ты… – Выскочив из дома, Иван в своей неуклюжей манере пересёк лужайку и плюхнулся рядом на табурет. Я невольно стала озираться по сторонам, но негодующий медведь был равнодушен к попыткам призвать его к тайне совместной исповеди.

– Ванечка, мой хороший…

– Что из того, что я – «твой хороший»? Ты не сказала! Скрыла свой побег. Ну, он-то ладно. А я? Я причём? Я же о тебе забочусь, о тебе пекусь!

– В тот момент ты был на его стороне. А мы должны были расстаться. Я не могла так рисковать. Ни тобой, ни планами. Прости. – Я еле слышно возразила, не надеясь, что доводы дойдут до аффектированного субъекта:

– Я не сваха! – Иван посуровел и, прекращая мои несостоятельные оправдания, резанул воздух ребром ладони. – Я всегда был и буду исключительно на твоей стороне. Я ему не союзник! Да у него же все признаки психопата! – Иван не глядя, указал за спину. А я похолодела. Хищник пропал из поля зрения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Эпизодическая пароксизмальная тревожность – приступы сильной тревоги (паники) или страха (чаще всего – страха смерти, реже – страха потери сознания, потери контроля, беспомощности или страха «сойти с ума»), сопровождающиеся учащённым сердцебиением и ощущением «удушья», «нехватки воздуха» и другими симптомами.

Вернуться

2

ПТСР – Посттравматическое стрессовое расстройство – тяжёлое психическое состояние, возникающее в результате событий, оказывающих сверхмощное негативное воздействие на психику индивида. Так же «афганский синдром», «чеченский синдром» – психофизиологическое нарушение, возникающее в результате психотравмирующих ситуаций, находящихся вне обычного человеческого опыта, обычно непосредственно и реально угрожающих жизни и здоровью человека.

Вернуться

3

Слабоволие, отсутствие своего мнения.

Вернуться

4

Серийный убийца, преступник времён Нового завета, получивший амнистию и отпущенный на свободу вместо Иисуса Христа, который занял его место на Голгофе. Евангелие от Марка 15, 6-15 – На всякий же праздник отпускал он им одного узника, о котором просили. Тогда был в узах некто, по имени Варавва, со своими сообщниками, которые во время мятежа сделали убийство.

Вернуться

5

Христианский принцип духовного самосовершенствования. Здесь – предполагает воспитание в себе милосердия и служения другим. Римлянам 13:8 – Не оставайтесь должными никому ничем, кроме взаимной любви; ибо любящий другого исполнил закон.

Вернуться

6

Груз 200 – погибший, в данном случае, труп.

Вернуться

7

Синдром дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ) – это неврологическо-поведенческое расстройство развития, диагностика которого обычно происходит в детском возрасте. Однако в большинстве случаев симптомы этого заболевания сохраняются на всю жизнь и требуют лечения и у взрослых.

Вернуться

8

Синдром деперсонализации-дереализации – психическое расстройство, при котором человек чувствует потерю собственного «Я», отстраненность от происходящих событий, их ненатуральность. В таком состоянии пациент может утратить чувство связи с реальностью.

Вернуться

9

Первый шейный позвонок человека.

Вернуться

10

Здесь – перемещение в пространстве, осуществляется через духовный мир – окна аномалии, сопровождается вспышками аномалий. Возможно только в состоянии мутации.

Вернуться

11

Здесь – состояние изменения плотности материи, способность двигаться с огромной скоростью в нашем измерении – измерении физического мира без необходимости перевоплощения.

Вернуться

12

Специально организованная среда для снижения различных видов утомления, для расслабления, коррекции, реабилитации и стабилизации псхиоэмоционального состояния.

Вернуться

13

Здесь – превращение в монстра. Так же трансмутация – изменение физического тела из одного состояния в другое, при возможности обратного обращения.

Вернуться

14

Участок местности или водного пространства, занятый, специально подготовленный или выбранный для размещения на нём огневого средства с целью максимального повышения эффективности огневого воздействия на противника в наступлении и обороне.

Вернуться

15

Противосудорожные препараты, которые предотвращают или снижают тяжесть припадков (конвульсий) при различных типах эпилепсии.

Вернуться

16

Вещества, участвующие в реакции, приводящей к образованию целевого вещества; используемые при изготовлении наркотических средств и психотропных веществ. Например, Перманганат калия, Фенилуксусная кислота, Эфедрин, Ацетон…

Вернуться

17

Препараты пустырника успокаивающе действуют на центральную нервную систему.

Вернуться

18

Манипулятивное поведение с целью заставить человека сомневаться в адекватности своего восприятия реальности.

Вернуться

19

Здесь – человек оказался бесполезен, не оправдал ожидания. Перефраз – Ветхий завет, Дан. 5:26-28 – …исчислил Бог царство твоё и положил конец ему… Ты взвешен на весах и найден очень лёгким…

Вернуться

20

Патологическое самообожание, обоготворение самого себя.

Вернуться

21

Здесь – сочетания алкоголя с транквилизаторами усиливает их действие – отключает всякую тревожность, но имеет побочные эффекты и может в любой момент закончиться трагически.

Вернуться

22

Евангелие от Луки 11:17 – …всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет, и дом, разделившийся сам в себе, падёт.

Вернуться

23

Здесь – ты сам реализуешь свои слова. Это ответ предателю. Дословно – Матфея 26:25 – При сём и Иуда, предающий Его, сказал: не я ли, Равви? Иисус говорит ему: ты сказал.

Вернуться

24

Здесь – таблетка феназепама – один из лучших из доступных транквилизаторов. Отличный противотревожный эффект.

Вернуться

25

Здесь – Ангелов. Перефраз 4 Цар: 6: 17 – Не бойся, потому что тех, которые с нами, больше, нежели тех, которые с ними… И увидел, что вся гора наполнена конями и колесницами огненными кругом.

Вернуться

26

Дословно – неестественным углом зрения.

Вернуться

27

Инсомния – здесь – бессоница на фоне стресса, нарушение засыпания и поддержания сна, характеризуется тенденцией к засыпанию в дневные часы.

Вернуться

28

Психическое заболевание, характеризующееся состоянием психоза с бредом и галлюцинациями.

Вернуться

29

Вид качественного нарушения сознания, сопровождается наличием развёрнутых картин фантастических сновидных и псевдогаллюцинаторных переживаний, переплетающихся с реальностью. Признак психопатологического синдрома – Онейро́ида.

Вернуться

30

Здесь – непрекращающаяся духовная война.

Вернуться

31

Раздвоение личности – Диссоциативное расстройство идентичности, так же – расстройство множественной личности, характеризующееся наличием нескольких чередующихся между собой личностей.

Вернуться

32

Синдром отложенной мышечной боли – жжения, тяжесть, тупая боль в мышцах, возникающие после непривычной или слишком интенсивной нагрузки.

Вернуться

33

Посттравматическое стрессовое расстройство.

Вернуться

34

Здесь – принятие бредовых переживаний другого лица за истину без всяких колебаний как ключевой симптом индуцированного психоза, при котором бред разделяется несколькими лицами с тесными эмоциональными связями.

Вернуться