Виктор Семенов

Эта повесть посвящена городу, в котором прошли моё детство и юность. Городу, который всегда живёт в моём сердце.

Моему любимому городу Баку.

© Виктор Семёнов, 2022

© «Издание книг ком», о-макет, 2022

Глава 1
Перед выпуском

– Дневальный! Днева-а-альный!.. Дежурный!

Командир 25-ой роты Каспийского высшего военно-морского училища капитан-лейтенант Назаренко Григорий Михайлович, выйдя из своего кабинета в коридор ротного общежития и не обнаружив на месте никого из дежурной службы, начал терять терпение:

– Ну, суки! Совсем уже вразнос пошли. Снять к едрене матери всю смену, пока окончательно на голову не сели, и чтобы другим неповадно было… Скорее бы уже выпустить эту роту и перевестись из строевых командиров на кафедру, на любую, или в учебный отдел, бумажки на столе перекладывать. Куда угодно, лишь бы подальше от «любимого» личного состава.

В это время в одной из комнат хлопнула дверь, и по коридору в сторону Назаренко, поправляя на ходу фуражку и спотыкаясь о болтающийся сбоку палаш, быстрым шагом направился дежурный по роте курсант Валерий Тагиев. За три шага до Назаренко он остановился и, приложив руку к головному убору, доложил:

– Товарищ командир! Дежурный по роте курсант Тагиев.

– Тагиев, где дневальный?

– На обеде с ранним расходом[1], товарищ командир.

– А подсменный?

– На консультации у руководителя диплома капитана второго ранга Никитина. Сейчас должен подойти.

– Тагиев, дневальных вы распустили, сами ушли к себе в комнату. Может, снять всю вашу смену, чтобы вы уже доделали все свои дела, а завтра заступите снова?!

– Товарищ командир, дневальный сейчас должен вернуться с обеда, а пока я буду находиться здесь. Больше не повторится.

– Вам быть здесь. А когда подойдёт дневальный, срочно вызовите старшину роты.

– Товарищ командир, так мне на камбуз нужно идти столы принимать.

– Вызовите старшину роты, а потом идите принимать столы. Что непонятного?

– Есть!

Дверь в комнату командира захлопнулась, и в коридоре установилась тишина, которая нарушалась журчанием воды в гальюне и завыванием за окном жарких бакинских ветров.

Чтобы унять нарастающее раздражение, Тагиев стал нервно прохаживаться по коридору возле тумбочки дневального, а через открытую входную дверь прислушиваться к шагам на лестнице. Но там, как назло, стояла такая же тишина, как и в роте.

Раздражаться Валерке было отчего. На следующий день в два часа дня он должен сдать своему рецензенту законченный и прошитый в типографии диплом. Так как диплом был не секретный, а работы – непочатый край, Валерка притащил его в общежитие и дописывал во время дежурства в своей комнате. Закончить работу нужно было до завтрашнего утра и в девять утра сдать в типографию, чтобы до обеда его успели прошить. Поэтому сегодня после смены с суточного дежурства Тагиеву предстояла ещё одна бессонная ночь на кофе и сигаретах, чтобы всё это успеть.

Первые отдалённые шаги на лестнице послышались минут через пять-семь. Кто-то неторопливо прошёл первые два этажа и начал подниматься на третий, где располагалась 25-я рота. Наконец из-за лестничного пролёта появилась перешитая под «гриб» фуражка дневального по роте курсанта Гены Алёхина, который не спеша возвращался с обеда.

– А, Гена, давай быстрее, да! Сколько жрать можно?! Мне десять минут назад уже нужно было на камбузе столы принимать, да ещё и самому пометать[2] неплохо было бы. А я здесь вашу тумбочку охраняю.

– А что, Вартанов так до сих пор и не вернулся со своей консультации? – искренне удивился Алёхин, заходя в роту.

– А Вартанов, наверное, «службу понял». Как в одиннадцать часов свалил к своему руководителю на полчаса, так до сих пор и не появлялся.

– Не понял, так он что, теперь к концу дежурства решил нарисоваться?

– Не знаю. После обеда приду, и если он до этого времени не появится, буду выяснять, куда этот теняра подевался. Ты, кстати, старшину роты не видел?

– Он второй взвод на обед повёл.

– Ген, я на камбуз побежал. Ты от тумбочки далеко не отходи, командир злой как собака – снимет.

Тагиев выбежал из роты и, перепрыгивая сразу через две ступеньки, понёсся вниз по лестнице.

В роте опять наступила тишина. Минут через двадцать её нарушил отдалённый шум на первом этаже в фойе общежития, который затем стал быстро нарастать и скоро перешёл в топот множества ботинок, громкие разговоры и смех на лестнице. 25-я рота возвращалась с обеда.

Первым в дверь влетел Гридасов Вова.

– Гена, командир в роте?

Алёхин показал рукой в сторону кабинета командира роты и кивнул.

Вольница и внутренняя свобода, возникающие в отсутствие начальства, обламывались.

Гридасов чертыхнулся и не спеша пошёл в свою комнату, напевая популярную у выпускников песню:

Есть у меня диплом,
Только вот дело в том,
Что всемогущий маг
Лишь на бумаге я.

Вслед за Гридасовым в дверь вломились ещё несколько человек из первого взвода и, отталкивая друг друга, со смехом понеслись в противоположный конец коридора, где стоял теннисный стол.

В роте повально увлекались настольным теннисом, и в свободное время вокруг стола собиралось до двенадцати-пятнадцати человек. Стол был один, и тем, кто опаздывал, доставались только зрительские места.

За теннисистами вошёл старшина роты, главный корабельный старшина Звягинцев, и направился в кабинет командира роты. Постучавшись и получив разрешение, Звягинцев вошёл в кабинет и плотно закрыл за собой дверь. Один за другим курсанты продолжали заходить в роту.

Не успевшие перекурить после обеда внизу, перед входом в корпус, направлялись в умывальник, который был штатным местом для курения. Остальные расходились по своим комнатам, обсуждая подготовку к защите диплома, распределение, травили свежие анекдоты. Кто-то просматривал поступившие сегодня письма, новые объявления, графики нарядов, даты примерок в ателье долгожданной офицерской формы.

В училище согласно распорядку дня после обеда начиналась третья пара. У пятикурсников к этому времени плановые занятия давно закончились, и всё учебное время посвящалось написанию дипломов. После небольшой доработки многим удавалось использовать написанные ранее курсовые работы по специальности в качестве готовых глав диплома. Это значительно сокращало объём работы и давало много свободного времени. Поэтому вместо третьей пары можно было сдать рабочие документы в секретную часть и позволить себе расслабуху. Остальные, добросовестно корпевшие над дипломной работой, немного покрутившись в общаге, расходились по своим классам.

Одним из последних в роту вошёл Сергей Каретников. С флегматичным видом Серёжа держал в левой руке документ с грифом ДСП[3], а правой виртуозно на нём музицировал, мурлыкая под нос одно из произведений любимого Моцарта.

Пять лет назад, параллельно с окончанием средней школы, Каретников закончил музыкальную школу по классу фортепьяно, но дальше решил идти по стопам старшего брата и поступил в военное училище. Несмотря на жёсткий распорядок дня и ограниченность – особенно на младших курсах – личного времени, в течение которого поощрялись занятия на гимнастических снарядах, на шлюпках или в военно-научном обществе курсантов, Сергей почти каждый день ухитрялся найти тридцать-сорок минут, чтобы слинять в клуб и погрузиться в любимый мир музыки. Начальник клуба лично допустил Сергея к игре на рояле в любое удобное для него время. Каретников был непременным и едва ли не главным участником концертов курсантской самодеятельности.

Учился Сергей хорошо, но, будучи по характеру безнадёжным ботаником, очень старался, как того требует служба, быть организованным, иметь опрятный вид и вообще хоть как-то походить на военного человека.

Находясь в классе или в ротном помещении, он иногда молча, как бы со стороны, наблюдал за взаимоотношениями между курсантами как в быту и учёбе, так и в служебной обстановке. По выражению его лица нетрудно было понять, какие их поступки или действия он считал правильными, а с чем был не согласен. Изредка некоторые действия его одноклассников вызывали у него полное непонимание или даже протест, что тоже было написано на его лице. Но, чтобы не быть белой вороной, Сергей никаких оценок ничьим действиям никогда не давал и молча наблюдал за жизнью коллектива, в котором оказался волею судьбы. Однако за пять лет учёбы пару раз его всё-таки прорвало.

Первый раз это произошло в конце третьего курса. Тогда в тёплую весеннюю погоду он сидел на скамейке возле курсантского кафе и с удовольствием ел купленный только что сладкий кекс с изюмом и запивал его лимонадом «Буратино». Из кафе вышел Вова Гридасов с куском краковской колбасы и двумя коржиками. Хлеб в кафе уже закончился, и вместо него курсантам предлагали либо булочки с кремом, либо коржики. Всё это происходило около пяти часов дня, то есть после обеда прошло уже больше трёх часов, и у курсантов начинал разыгрываться аппетит, поэтому краковская колбаса с коржиками – тоже были вполне себе ничего.

Встав недалеко от Каретникова, Вова начал с хрустом отгрызать большие куски колбасы и с удовольствием их наворачивать. К нему подбежала училищная дворняжка, которая постоянно крутилась возле кафе и которую за её вечно грязный и замызганный вид курсанты прозвали Дучкой. Но, несмотря на эту обидную кличку, они собаку жалели и постоянно подкармливали.

Дучка, виляя хвостом, остановилась возле Вовы и стала жалобно поскуливать и облизываться, глядя ему в глаза. Однако ни жалеть, ни делиться с ней колбасой Вова настроен не был. Более того, собака его явно раздражала. В конце концов Гридасов не выдержал, размахнулся ногой и с криком «Пошла вон отсюда!» с силой ударил ботинком бедное животное. Пролетев с полметра, Дучка сначала упала на бок, а потом, судорожно дёргаясь, вскочила и, хромая, с визгом бросилась прочь от Гридасова, который, ничуть не смутившись, с довольным видом продолжал уплетать колбасу. Сидевший рядом Каретников сначала с открытым ртом смотрел на эту сцену, а через несколько секунд с искажённым от гнева лицом и с криком: «Гридасов! Урод, чтоб ты сдох, скотина!», беспорядочно размахивая кулаками, бросился на Вову. Стоявшие рядом курсанты с трудом оттащили Сергея от опешившего Гридасова, который стоял столбом, не решаясь дать сдачи своему однокласснику.

Во второй раз протест и возмущение Каретникова были уже более мирными, но не менее решительными. Это произошло в самом начале пятого курса, когда рота готовилась к переезду из казармы в общежитие, и в старшинской расписывали, кто из курсантов в какой комнате будет жить. В общежитии все комнаты были трёхместные, за исключением двух четырёхместных, которые находились в самом начале коридора. В одну из них были расписаны три курсанта еврейской национальности: два брата-близнеца Шумкины и Миша Новицкий, а четвёртым туда хотели добавить курсанта по фамилии Кацман. Курсантов распределяли по комнатам исходя из их желания, дружбы, землячества или по национальности, что было естественно и ни у кого не вызывало ни удивления, ни возражения. Но тогда кто-то из курсантов, обсуждая, кого куда расписали, в присутствии Каретникова в шутку предложил назвать эту комнату «гетто».

Услышав это, Сергей изменился в лице и несколько минут молча смотрел перед собой. Потом встал и направился в старшинскую. Застав старшину роты на месте, Каретников настойчиво попросил, чтобы четвёртым в комнату вместо Кацмана записали его. Он уверял, что это пожелание согласовано с теми, кто там уже был записан.

Просьба Сергея была без труда удовлетворена, и весь пятый курс до самого выпуска он прожил в этой комнате. Этот необычный поступок какое-то время был предметом разговоров и шуток со стороны одноклассников, но ярлык, вырвавшейся из чьей-то безбашенной башки, так и прилип к комнате.

За свою порядочность и старательное отношение к учёбе и службе Сергей пользовался среди курсантов определённым уважением, что, впрочем, не мешало им постоянно над ним подтрунивать. Но Каретников старался на это не обижаться и обращать как можно меньше внимания.

Сегодня настроение у него было приподнятое, в такие минуты он расслаблялся, становился самим собой, и ботаник в нём опять брал верх.

Стоявший у входа в ротное помещение дневальный курсант Алёхин до поступления в училище четыре года занимался водным поло при команде мастеров ККФ[4], а после поступления был приглашён в сборную команду училища и последние два года был её бессменным капитаном. Ни малейшим слухом или интересом к музыке Алёхин отягощён не был.

Сначала Гена молча и с интересом наблюдал за мурлыкающим Каретниковым. Но в конце концов не удержался:

– Серёж, а как же ты теперь на подводной лодке служить будешь, там ведь рояля-то нету!

– Пошёл к чёрту, Алёхин! Главное, чтобы тебя там не было.

– Да ладно тебе обижаться. Вот тебе на, мы ведь за тебя, Серёга, все переживаем, чтобы у тебя всё хорошо было. Как ты не поймешь? Ты, кстати, со служебным документом поаккуратнее, где-нибудь в клубе не забудь. А то тебе в особом отделе такую тарантеллу пропилят, что на несколько лет придётся поменять репертуар на «Таганку» и «Блатную молодость мою», так что ты смотри, Серёга.

Каретников, ничуть не смутившись, прошёл мимо Алёхина и направился в свою комнату, продолжая музицировать на служебном документе.

Около половины третьего в роту вернулся Тагиев. Теперь уже Алёхин не выдержал:

– Валер, ну наконец-то! Я уже почти полтора часа здесь один, как медный котелок, служу за всех.

– Да в типографии договаривался, чтобы завтра без очереди до обеда диплом прошили. А что, Вартанова так и нет? Блин, ну, Сурик, совсем уже забурел[5]. Ладно, Ген, ты, если хочешь, иди перекури, а я пока здесь побуду. Если он до трёх часов не появится, пойду на кафедру выяснять, куда этот сачок подевался.

Минут через десять Вартанов наконец появился. Тагиев в это время стоял недалеко от входа.

– А, Сурик-джан, ничего себе на тридцать минут отпросился. Тебя почти четыре часа не было. Я не понял, ты что, учёный, что ли, или самый хитрый? Сурик, а может, ты решил, что уже отслужил своё? Тогда пойди и скажи это командиру, да! А чего, я от него должен огребать за твои консультации?

– Да я от этого Никитина сам еле ноги унёс. Я к нему как к человеку пришёл, э, а этот математик конченый достал с умным видом свою логарифмическую линейку, взял мой диплом и начал перепроверять всю расчётную часть. Я когда это увидел, у меня в глазах потемнело. Я сразу понял, чем всё закончится: наковырял, мудак, кучу ошибок, теперь мне нужно всю главу переделывать, а во вторник нести уже в исправленном виде.

А кому всё это надо, э, я ему что, академик Зеленский, что ли? Я завтра собрался в увольнение свалить до понедельника, у мамы день рождения, дома шашлык делать будут. А из-за него этот шашлык для меня превратится в перловую кашу с нашего камбуза. Теперь до конца субботы всё это исправлять нужно, а потом ещё в понедельник доделывать. Валер, пять минут перекурю и заступаю уже до конца дежурства. Ну извини, да, видишь, как получилось.

В это время кто-то подошёл сзади к Тагиеву, взял его под локоть и потянул к окну коридора, где никого не было. Валерка повернулся. Рядом с ним стоял Сашка Грементьев. Курсант Грементьев, или, как его иногда называли, Грэм, был одноклассником и приятелем Тагиева с начала курсантской службы. По итогам учёбы Грементьев шёл на диплом с отличием, что оставалось подтвердить только при защите. При этом Сашка не был ни спортсменом, ни общественником, ни комсомольским или каким-либо другим активистом, и за пять лет учёбы командованию ни разу и в голову не пришло назначить его каким-нибудь, пусть даже самым младшим командиром. У Сашки были чистые погоны и, как он сам любил говорить, чистая совесть. На ежедневных вечерних самоподготовках взахлёб зачитывался детективами и иностранной художественной литературой, любил шахматы, а после третьего курса на практиках и стажировках ночи напролёт дулся с одноклассниками в преферанс. Над конспектами рассветов не встречал, хотя и текущих «хвостов» старался не иметь. Зато Грэм имел добротные конспекты лекций по пройденным дисциплинам. И здесь начиналось самое удивительное.

Во время сессии, если Сашка не был в наряде, то все дни перед экзаменами проводил за чтением всё тех же детективов либо просто спал прямо за учебным столом, а после обеда последнего перед экзаменом дня возвращался в класс, доставал конспект и молча листал его до ужина. А на следующий день сдавал экзамен на отлично. И так на протяжении пяти лет. Создавалось впечатление, будто учебные дисциплины высшей школы, которые не без труда и проблем давались его одноклассникам, Сашке были давно известны и понятны, и надо было просто освежить их в памяти. Удивительные способности Грементьева были предметом восхищения и гордости со стороны одноклассников на протяжении всех лет учёбы.

В конце пятого курса началось распределение выпускников по местам дальнейшей службы. Помимо заявок с флотов и частей центрального подчинения, на факультет поступил запрос на одного выпускника из Ленинградского НИИ ВМФ СССР на должность начальника лаборатории. В предыдущие годы ничего подобного не было, так как в этот институт брали только молодых и хорошо зарекомендовавших себя офицеров с опытом службы на кораблях и подводных лодках, а тут такая удача – после училищной скамьи сразу в Ленинградский НИИ. Желание начать службу в институте изъявили все, кто мог хоть как-то рассчитывать на эту вакансию, но реальных кандидатов было двое: Грементьев и комсорг роты старшина второй статьи Валерий Стешко. У командования Стешко числился на хорошем счету, был серьёзным, требовательным и к себе, и к подчинённым, хотя не без своей выгоды. Валерий хорошо учился, активно и правильно выступал на комсомольских собраниях. Однако одноклассники его не любили и за его куркульский характер за глаза называли «хохлом». Средний балл диплома у него был ниже, чем у Грементьева, но Стешко был твёрдо уверен, что статус комсорга роты даёт ему неоспоримое преимущество при распределении, и обратился к командиру роты с просьбой поддержать его кандидатуру на должность в НИИ. Однако командование факультета остановилось на кандидатуре Грементьева, который с отличием заканчивал училище. То, что это место предложили Грементьеву, в роте никого не удивило. Но, узнав об этом, старшина второй статьи Стешко сразу отправился на приём к начальнику факультета, где долго рассказывал, как он упорно учился, что нёс огромную общественную и комсомольскую нагрузку, что в его служебной карточке нет ни одного замечания, и попросил пересмотреть решение в его пользу. Однако Стешко отказали, так как институту были нужны специалисты с потенциалом Грементьева, а комсоргов и общественников в НИИ было в избытке. Валерий остался в полной уверенности, что его несправедливо задвинули, в душу запала глубокая обида на Грементьева, который, как он считал, перешёл ему дорогу. Но главное – от этого тёплого места Стешко так просто отказываться не собирался.

Отойдя с Тагиевым в сторону, Грементьев негромко спросил:

– Валер, ты в эту субботу вечером сильно занят?

– Да, в общем-то, нет. Завтра собирался уволиться домой, насквозь до понедельника. А что?

– Я в эту субботу заступаю дежурным по клубу, ко мне должна подъехать Татьяна со своей подругой Иркой Каляевой. Чувиха классная, да я тебе о ней рассказывал… Ты как насчёт того, чтобы составить нам компанию?

– Да нормально, спасибо за приглашение. Конечно подъеду, с удовольствием, о чём разговор. Правда, я танцор никакой, потоптаться в медленном танце смогу, а вот на что-то зажигательное обнадёживать не стану, чтобы не разочаровывать.

– Ой, Валер, да не парься ты с этим. Молодых незамужних твои хореографические способности интересуют, мягко говоря, не в первую очередь. Им уже под двадцать два. Ты что думаешь, они сюда приезжают летку-енку танцевать? Тем более Ирка девчонка умная, и если ты не любитель быстрых танцев, то это не будет проблемой для общения. Ну, так что?

– Договорились, а как встретимся?

– Давай где-то без пятнадцати семь в клубе. Там, правда, народу будет много. Возле гардероба нормально? А я после танцев пораньше подменюсь с дежурства и сам провожу девчонок. Они рядом со мной живут.

Грементьев сделал знак рукой, показывая, как рядом живут Татьяна и Ирина. В руке он держал училищные методички по философии, которые издавались в качестве дополнительного материала для сдачи экзамена по курсу диалектического материализма.

– Грэм, а чего тебя опять на философию потянуло? Мы же её ещё на третьем курсе спихнули, ты что, пересдавать собрался?

– Да нет. Это мне вчера Татьяна вернула. Брал для неё в нашей библиотеке, когда они у себя в университете философию сдавали, а неделю назад мне передали, что не подпишут обходной лист, пока не верну. Я про эти методички уже забыл. Хорошо, что нашлись. Сейчас пойду сдавать, а заодно спрошу, что там ещё за мной числится.

– А что, в государственном университете своих методичек не издают, что они обращаются за этим к нам, служивым?

– Да конечно нет, Валера, ты как святой. Это с нами нянькались и носились, как с писаной торбой: контроль посещения занятий, каждый день обязательная самоподготовка, готовили для нас методички с основными положениями по пройденному материалу, всё разжёвывали и в рот запихивали. А там на лекцию можно приходить, а можно не приходить, расслабуха. В конце занятий дали перечень необходимой литературы. Как хочешь её, так и доставай и изучай, а после этого семинар или контрольная, и в конце экзамен.

– Да? Ну и что, методички помогли?

– Помогли не то слово, об этом экзамене по философии, который сдавала Татьянина группа, по университету потом легенды ходили.

– В смысле?

– Ой, да по этим методичкам почти вся её группа готовилась. И вот на экзамене отвечает Ленка Шульгина, у неё в билете второй вопрос был «Переход количества в качество». Ленка всё по методичке ответила, а потом в качестве примера действия этого закона рассказала, что в составе военно-морского флота СССР после войны было большое количество дизельных подводных лодок с ограниченной автономностью, временем нахождения в подводном положении и вооружением, а позже появились более совершенные и мощные атомные подводные лодки, которые могли находиться под водой несколько месяцев, а уже на их базе было создано несколько десятков лодок нового класса – ракетные подводные крейсера стратегического назначения, вооружённые баллистическими ракетами с ядерными боеголовками.

Выпалив всё это, Шульгина замолчала. Профессор задумчиво смотрел в окно. Молчание затягивалось. Ленку потихоньку начал охватывать мандраж[6], что с баллистическими ракетами и ядерными боеголовками она хватила лишку, и её занесло куда-то не туда. Однако ответ прозвучал, и отступать было некуда. Поэтому, чтобы прервать затянувшуюся паузу, Ленка решила дополнить свой ответ и зашла сразу с козырей, а именно – со стратегической авиации. Не глядя на профессора, она монотонно стала рассказывать о том, что после войны у Советского Союза были тысячи бомбардировщиков с ограниченным радиусом действия и бомбовой нагрузкой, а сейчас в нашей стране созданы несколько сот реактивных стратегических бомбардировщиков Ту-160 «Белый Лебедь» и турбовинтовых Ту-95 «Медведь», несущих на своём борту мощные ядерные бомбы и имеющих радиус действия до США включительно.

Закончив ответ, Ленка по-военному чётко и громко доложила: «Студентка Шульгина ответ по билету № 14 закончила».

Профессор наконец повернулся лицом к студентке и несколько мгновений с изумлением смотрел на неё, словно пытался угадать её воинское звание. Попросил зачётную книжку и, не задав ни одного дополнительного вопроса, поставил «хорошо».

После Ленки отвечала Татьяна. В её билете был закон «Отрицание отрицания». Она опять же, по методичке изложила содержание этого закона, а в качестве примера привела динамику развития советской артиллерии. Блуждая взглядом по портретам философов девятнадцатого века, развешенным по стенам в кабинете, она стала рассказывать, что в предвоенные годы и в первой половине 40-х годов в СССР были созданы одни из лучших в мире образцов тягловой и самоходной артиллерии, сыгравшие выдающуюся роль в Великой Отечественной войне. Но уже в 50-е годы руководством страны было принято решение делать основной упор на создание и развитие ракетного оружия, так как считали, что в будущей скоротечной войне её исход будет зависеть от ракетных ударов, а роль артиллерии при этом будет ничтожно мала.

Однако послевоенные конфликты опровергли эту теорию, подтвердив высокую эффективность и необходимость артиллерии как в современных конфликтах, так и в возможных военных столкновениях будущего. Поэтому в СССР были созданы новые образцы артиллерийского оружия, которые намного превосходили то, что было создано в предыдущие годы, по целому ряду характеристик: начальная скорость снаряда, прицельная дальность стрельбы и толщина брони, пробиваемой с дистанции полутора тысяч метров, а кроме того, в самоходных артиллерийских установках были существенно улучшены эргономические условия экипажей по сравнению с тяжёлыми условиями в боевых машинах времён Великой Отечественной войны, одну из которых САУ СУ-76 солдаты между собой называли душегубкой или даже «сучкой».

При слове «сучка» профессор вздрогнул и как-то нехорошо посмотрел на Татьяну. В его взгляде был недвусмысленный вопрос: «Кузнецова, ты что несёшь?» Татьяна испуганно осеклась и, широко раскрыв глаза, пожала плечами, всем своим видом давая понять: «Я не виновата, там так написано».

Опять наступила пауза. Ошарашенный ответами студенток профессор растерялся и не знал, как реагировать. Даже обычная ирония, свойственная ему в отношении студентов, его оставила.

– Давайте вашу зачётную книжку.

Татьяна на ватных ногах подошла к профессору и обречённо протянула ему зачётку. Наступал момент истины. Все, кто присутствовал в аудитории и готовился к ответу, напряглись и с тревогой следили за тем, что сейчас произойдёт. Через несколько секунд Татьяна забрала из рук профессора зачётку, открыла её и радостно улыбнулась. Сидевшие в аудитории незаметно переглянулись: методичка сработала. Это был шанс, надо было прорываться, все вдруг захотели отвечать. В ход пошло всё: и кавалерия, и пехота, и родная рота…

В конце концов к профессору вернулось присущее ему чувство юмора, и он не без сарказма заметил, что впервые видит, как тяжёлый дух милитаризма одним залпом накрыл всю группу филфака АГУ, а потом рассмешил всю кафедру рассказом про этот экзамен.

Валер, но подробнее тебе Ирка Каляева в субботу расскажет. Она же этот экзамен вместе с Татьяной сдавала, так что можешь услышать всё из первых уст. Ну вот видишь, наши методички как-то помогли.

– Да уж, действительно помогли, что тут сказать. Договорились, в субботу без четверти семь буду в лучшем виде.

Несколько часов, оставшихся до конца дежурства, у Валерки прошли спокойно, без дополнительных вводных и происшествий.

После ужина перед сменой Тагиев сбегал в училищный ларёк и запасся на ночь пачкой сигарет, а у знакомого помощника дежурного по камбузу разжился на полбуханки белого хлеба и кусок масла. Кофе, сахар и чай у Тагиева с соседями по комнате были всегда.

Поднявшись в роту, Валерка столкнулся с двумя первокурсниками, которые как-то уныло подметали коридор общежития и наводили порядок в умывальнике и гальюне. Первокурсниками громко и по-хозяйски руководил дневальный курсант Вартанов.

– Сурик, а эти откуда здесь?

– Да я с помощником дежурного по факультету договорился, чтобы он пару человек с первого курса прислал помочь перед сдачей дежурства порядок навести.

– А сами с Геной не можете? Здесь делов-то на двадцать минут, неужели нельзя обойтись без этих годковских замашек?

– Да ладно, через пятнадцать минут я их отпускаю, заодно и мусор вынесут.

В половине восьмого, сменившись, наконец, с дежурства, Тагиев прошёл к себе в комнату, переоделся в рабочую одежду и стал раскладывать то, что ему было необходимо для завершения работы над дипломом. В отличие от курсантов первых-четвёртых курсов, проживавших в казармах, которые называли кубриком, по восемьдесят-сто человек в одном помещении, пятикурсники Каспийского училища жили в общежитии по три-четыре человека в комнате. Обстановка в комнатах была стандартная: три койки, три тумбочки, письменный стол, стул и общий платяной шкаф с вешалками, то есть никаких излишеств в комнате общежития не предусматривалось. Но в любом случае по сравнению с казармой, где всё твоё личное пространство ограничивалось койкой, одной на двоих с соседом тумбочкой, в которой разрешалось хранить туалетные принадлежности, учебники, тетради и книги из училищной библиотеки, и рундуком для вещевого аттестата, комнаты в общежитии были настоящей роскошью.

После заселения курсанты по мере своих возможностей начали обустраивать быт. В комнатах появились нарды, гитары, шахматы, принесённые из дома старые настольные лампы, будильники, кипятильники, вилки, ножи, тарелки, которые, как правило, притаскивали с камбуза, а за шкафом, под матрасом или в других укромных местах у многих была спрятана «гражданка».

Периодически командир и старшина роты в присутствии старшины класса устраивали в комнатах шмон. Изъятая посуда отправлялась назад на камбуз, кипятильники, чаще всего небезопасные, уничтожались на месте, а «гражданка», от которой все отказывались, отправлялась в факультетскую баталерку на ветошь. Но через несколько дней её за бутылку выменивали у баталерши тёти Ани, а тарелки, ложки, кипятильники и прочие радости жизни всё равно возвращались в курсантский быт.

Так продолжалось до конца первого семестра, а после зимней сессии выпускной курс разъехался по флотам на стажировку, и по возвращении пятикурсники приступали к написанию дипломных работ, после чего их уже оставляли в покое.

Сегодня Валеркины соседи по комнате (тоже, как и Валерка, баиловские) после ужина уволились домой до утра. Комната была в Валеркином распоряжении, и он удобно устроился: весь стол был завален дипломными материалами, учебниками, форматными листами, ручками, карандашами, линейками, а на двух тумбочках разместилось то, что должно было поддерживать его во вторую бессонную ночь: хлеб, масло, кофе, сахар, чай и сигареты.

Тагиев выпил стакан крепкого кофе, перекурил и уселся за работу.

К пяти утра текстуальная часть диплома была наконец завершена и подготовлена к сдаче в типографию.

За окном рассветало, а ещё минут через десять, пока Валерка наводил порядок и перекуривал, на улице начался дождь. Состояние было под стать погоде – очень хотелось спать. По распорядку дня подъём в училище был в семь утра, но пятикурсников это уже не касалось. На физзарядку и приборку они не ходили, и спать можно было до начала девятого, так что до этого времени можно было придавить подушку.

Главное – успеть умыться, побриться, позавтракать и к девяти быть в типографии, и Тагиев, не раздеваясь, завалился на койку, а ровно в девять часов уже сдавал свой диплом в переплёт.

После бессонной ночи, завершённой работы и плотного завтрака хотелось одного – спать. Вернувшись в общежитие и узнав, что командира роты на месте нет, то есть гонять праздношатающихся и тем более спящих в рабочее время курсантов некому, Тагиев прошёл к себе в комнату и опять завалился спать.

Казалось, только он коснулся головой подушки, как его уже тряс за плечо дневальный.

– Валера! Вставай, время без двадцати час.

– Что, уже? Чёрт.

– Продрых больше трёх часов.

– Спасибо, Виталик. Честно говоря, не заметил я этих часов и не отказался бы ещё столько же продрыхнуть.

– Через двадцать минут обед, пойдёшь?

– Да нет, наверное. Сегодня хочу пораньше домой свалить, там поем по-человечески. Командир в роте?

– Нет.

С трудом отходя от сна, Валерка встал, заварил чай, разделся до пояса, взял полотенце, мыльницу, сигареты и пошёл в умывальник. Холодная вода и крепкая сигарета натощак быстро разогнали сон. Процесс пробуждения завершил стакан крепкого сладкого чая. Окончательно проснувшись, Валерка засобирался в типографию.

На улице уже чувствовалось дыхание жаркого бакинского лета. Но настоящая жара пока не наступила, а прошедший с утра обильный тёплый дождь усилил запахи кипарисов, травы и цветов, высаженных на многочисленных клумбах. Эти запахи разносились по всей территории училища прохладными солёными ветрами, дующими с моря.

День начинался хорошо, теперь самое главное – чтобы в типографии успели до обеда прошить диплом, а рецензент, не дай бог, не нашёл бы в нём какую-нибудь идиотскую ошибку и не вернул бы всё на переделку. А если всё будет нормально, сегодня надо постараться пораньше слинять домой, хотя завтра снова ехать на танцы. Интересно, что за девчонка Каляева. Говорят, после окончания университета ей предложили поступать в аспирантуру. Не опарафиниться бы перед будущим учёным филологом. Неспешные Валеркины размышления неожиданно были прерваны громкими неприятными криками начальника строевого отдела капитана второго ранга Князева. С перекошенным от злобы лицом он разносил старшину с третьего курса штурманского факультета, который неорганизованной толпой вёл на обед своих одноклассников, да ещё ухитрился не заметить и не поприветствовать его.

– Товарищ старшина второй статьи, пленные немцы под Сталинградом были больше похожи на военнослужащих, чем ваше подразделение. Вы что, месяц по лесам из окружения выходили или за три года учёбы так и не смогли усвоить правила перехода курсантов по территории училища? И почему не приветствуете старшего офицера? Кто вам вообще присвоил звание старшины? Вам козу пасти доверять ещё рано, а вас поставили людьми командовать. Как ваша фамилия, товарищ старшина второй статьи?

Валерка от греха подальше решил обойти место, где происходила эта сцена, и тут же наткнулся на командира роты.

– Тагиев, а вы почему не на обеде? – спросил Назаренко.

– Товарищ командир, мне до часа нужно забрать диплом из типографии, пока они не закрылись на обед, а к двум часам прибыть с ним на кафедру к капитану второго ранга Сергееву.

– Хорошо, идите.

– Есть.

К типографии Тагиев подошёл за несколько минут до перерыва. В это время у курсантов начался обед, и там никого, кроме сотрудников, не было.

В течение двух минут Валерка получил новенький прошитый диплом и пошёл в класс, чтобы полюбоваться итогом работы, которой он посвятил столько сил и времени, а заодно проверить, нет ли там описок или ошибок, которые можно было бы исправить, пока есть время.

Ровно в два часа дня рецензента на кафедре не оказалось, поэтому пришлось ждать. А когда капитан второго ранга Сергеев появился в двадцать минуть третьего, он куда-то очень спешил, поэтому диплом у Валерки принял без вопросов, предложил зайти за ним во вторник и опять убежал. А Тагиев пошёл в роту готовиться к долгожданному увольнению домой.

У пятикурсников за месяц до выпуска увольнительные билеты лежали в столе дежурного по роте и были доступны курсантам в любое время, поэтому если кто-то из них решал слинять в город раньше времени, то никаких препятствий не было. Всегда можно было найти какой-нибудь благовидный предлог: необходимо поехать в городскую библиотеку за литературой для диплома, или в ателье на примерку офицерской формы, или необходимо заказать контейнер для отправки вещей к новому месту службы и так далее. Младшие командиры из своих же сокурсников эти предлоги не перепроверяли, а иногда и сами ими пользовались, а командиру роты было уже не до этого, так что уход пятикурсника в город на полтора-два часа раньше увольнения для решения служебных вопросов мало кого интересовал. И самое главное – все понимали, что курсантов пять лет учили, кормили, одевали, возили по всей стране по практикам и стажировкам, потратили на них уйму государственных денег и сейчас, за месяц до окончания учёбы, надо было их не прихватывать и закручивать гайки, а готовить к выпуску. Поэтому все старались не замечать и не создавать серьёзных поводов для громких скандалов, тем более с оргвыводами.

В четыре часа, то есть за два часа до начала увольнения, Тагиев решил, что до конца дня его уже вряд ли кто-то хватится, записался в книгу увольняемых на примерку в ателье, переоделся в форму номер два, проверил наличие документов и вышел из ротного помещения. А через десять минут он уже садился в автобус № 142, который шёл из посёлка Зых в город. Проехав минут пятнадцать, автобус неожиданно остановился посреди дороги. Передняя дверь открылась, и в неё, виновато улыбаясь, вошла женщина. Поблагодарив водителя, она, неловко держась за поручень, медленно прошла в середину салона и остановилась недалеко от Валерки. После бессонной ночи вставать и уступать место ужасно не хотелось, но сидеть, когда рядом стоят пожилые люди или женщины, было не принято, поэтому Валерка уступил вошедшей женщине место. В то время к женщине в Баку было уважительно-привилегированное отношение. Со стороны мужчины проявлять терпение к её просьбам и быть готовым помочь, если она о чём-то попросит, являлось не отвлечённым понятием хорошего тона, а повседневным бытом. Это правило действовало независимо от национальной или этнической принадлежности. Женщина могла поднять руку и остановить троллейбус или автобус там, где остановки не было и близко. В транспорте мужчины, как правило, уступали ей место. Проехав сколько надо, она просила остановиться и, благодарно улыбнувшись, оплачивала проезд водителю и выходила там, где ей было удобно. Но не ехать же до самой остановки, если здесь ей ближе. Если она была немощна или по каким-то другим причинам вызывала жалость, водитель при оплате проезда мог ей крикнуть: «Ай, ханум, лазым дыер (ничего не надо)» и вернуть деньги за проезд. А все пассажиры будут кивать, одобряя поступок водителя. Он поступил по-бакински.

Дорогу женщины переходили в любом месте, где им было удобно, а проезжающие машины, завидев их, заранее притормаживали, и никому не приходило в голову подсказать ей, где переход. А если женщине казалось, что машина остановилась слишком близко от неё, она могла крикнуть водителю: «А, куда едешь, э-э? Не видишь, что ли?»

При женщинах мужчины были, как правило, более сдержаны в выражениях. Сквернословить, а тем более материться в их присутствии было не принято, это было не по-бакински.

Пожилая женщина или женщина с ребёнком могла обратиться на улице к первому попавшемуся мужчине с любой просьбой: помочь поднять по лестнице тяжёлую сумку, перенести через бордюр или занести в троллейбус детскую коляску и так далее. Помощь женщине оказывали не как одолжение, а наоборот – с чувством уважения, и женщины это чувствовали.

Дорога с Зыха до Баилова, где жил Тагиев, обычно занимала от полутора до двух часов.

При плохо работающем и переполненном транспорте могло бы быть и дольше, если бы не одна особенность работы бакинских автобусов тех лет: после того, как маршрутный автобус набивался так плотно, что пассажиры висели на подножках, двери не закрывались и уже невозможно было ни зайти в автобус, ни выйти из него, кто-то из пассажиров кричал водителю: «А шофёр, зонный езжай», что означало езду без остановок.

После этого битком набитый автобус не останавливаясь мчался по маршруту, пока кто-то из пассажиров не доезжал до своей остановки. «А, шофёр, сохла бурда[7]», – кричал тот, кто приехал. Водитель останавливал автобус, пассажир с трудом вылезал из битком набитой машины и оплачивал проезд водителю. После этого автобус опять продолжал нестись без остановок до следующего «А, сохла бурда».

Билеты за проезд спрашивать было не принято. Это считалось не по-бакински и к тому же могло вызвать гнев и проклятия водителя. В этом случае в принципиального пассажира разгневанный водитель мог запустить целым рулоном билетов, сопровождая это громкими криками: «А, билет тебе нужен?! На, на тебе билет! Вот тебе ещё билеты, подавись ими, билет ему нужен». Опозоренный на весь автобус пассажир с охапкой выпрошенных на свою голову билетов как ошпаренный вылетал на тротуар, дверь за ним, презрительно проскрипев, закрывалась, и автобус на всех парах продолжал нестись дальше под одобрение ехавших в нём пассажиров и к разочарованию и досаде людей, стоявших на остановке, мимо которых пролетел очередной битком набитый автобус.

Минут через сорок Тагиев подъехал к садику имени Самеда Вургуна, вышел на тротуар и быстрым шагом направился к ближайшей остановке, от которой отходили маршрутные автобусы или попутные алабаши[8] в сторону Баилова. Там уже собралось человек тридцать, и люди продолжали подходить. Минут через пять к остановке подъехал пустой пазик без указания маршрута. Водитель открыл обе двери и громко прокричал стоявшим на остановке: «Двадцатый, Баил, двадцатый», – это означало, что автобус поедет на 20-й участок через Баилово. Такса за проезд была стандартная – десять копеек. На остановке началась суета. Все бросились к открытым дверям, стараясь занять сидячие места. Валерка особенно не спешил, так как ему, молодому человеку, да ещё и в форме, сидеть в переполненном автобусе было не к лицу, а в автобус он так или иначе всё равно втиснется. Через две минуты остановка опустела, а пазик был забит так, что задняя дверь не закрывалась, и некоторые висели на подножке. В середине автобуса кто-то сдавленно крикнул: «А, шофёр, зонный давай». Автобус тяжело зарычал, тронулся с места и начал медленно набирать скорость. По просьбе пассажиров первая остановка была сделана при въезде на Баилов возле бывшей керосиновой лавки. Следующая – возле рыбного магазина, а на третьей остановке, возле роддома имени Крупской, Тагиев заплатил водителю десять копеек за проезд, вышел на улицу и, не переходя дорогу, стал подниматься по лестницам 8-го Баиловского переулка в свой старый бакинский двор, к себе домой, где прошли его детство и юность и где его ждала мать.

Глава 2
Двор нашего детства

Тагиев вырос на Баилове, в старом, построенном ещё до революции доме, в котором за долгие годы родилось и выросло не одно поколение бакинцев. На протяжении десятилетий жители этого дома росли, учились и работали, воевали, приезжали и уезжали, ссорились, дрались и мирились, женились и разводились, рождались и умирали, садились в тюрьму и возвращались из неё.

Менялась страна, менялись отношения между людьми, их ценности и понимание добра и зла. За долгие годы изменилось очень многое, а старый дом так и продолжал стоять, переживая своих хозяев и переходя из одной эпохи в другую, как будто время о нём забыло.

Этот дом был построен на холме и имел три этажа и закрытый двор. На первом этаже было четыре квартиры и три подвала. Двери из крошечных кухонек-столовых открывались прямо во двор, а комнаты, уходившие вглубь холма, на котором построили дом, были глухие, без окон. На втором и третьем этажах было по шесть квартир. На каждом этаже был вытянутый вдоль него общий балкон, на который и выходили двери квартир этого этажа. К балконам вела лестница со двора.

Поначалу балконы были предназначены для того, чтобы по ним можно было пройти в ту или иную квартиру, но со временем жители дома начали их расширять, достраивать, укрепляя подпорками со двора, и использовать как дополнительную полезную площадь.

При этом общий проход на балконе оставался свободным, а на пристроенных площадях соседи складывали старые поломанные велосипеды, оцинкованные корыта для стирки, устанавливали самодельные лари, выставляли старые ободранные столы и стулья. В тёплую погоду за этими столами иногда пили чай, играли в нарды или что-то мастерили, а дети играли в настольные игры. В ларях хранили ненужный хлам: банки с ржавыми гвоздями и шурупами, старые выключатели и розетки, куски электрических проводов, остатки растворителя, открытые банки с полузасохшей краской, использованные малярные кисти, всё то, что ещё могло сгодиться в хозяйстве и что было жалко выбрасывать. А с годами напротив квартир начали появляться крепкие, добротные, покрытые толем кладовые, где под замком хранили наборы инструментов, дрели, запасы крупы, консервов, мыла, стирального порошка, мангалы, шампура и прочее.

Вдоль и поперёк двора проходила целая система верёвок для сушки белья. Одни верёвки провисали вдоль наружной части балконов, другие туго натягивались через ролики между балконом и стенкой напротив, а при необходимости приводились в движение. Кроме того, внизу через весь двор были натянуты ещё три верёвки, на которые развешивали бельё и подпирали специальными длинными палками с разрезом и крючком на верхнем конце, которые называли «подстановкой».

Чтобы попасть к себе домой на второй или третий этаж, нужно было пройти по общему балкону мимо соседских квартир. С наступлением тепла двери в них были, как правило, открыты и иногда завешены марлей с грузиками внизу (чтобы не сдувало сквозняком). Когда соседи готовили еду, ели или разговаривали у себя на кухне, все эти запахи и разговоры были слышны проходящим мимо. Кухоньки, которые служили и столовой, и прихожей, у всех были похожи. Как правило, в одном углу была вешалка, а вдоль стены стояли покрытый потёртой клеёнкой небольшой обеденный стол с табуретками или старыми стульями, газовая плита, разделочный кухонный столик с ящиками для ложек, вилок и тарелок и раковина с зеркалом для мытья посуды, умывания и бритья. А на подоконниках на старых треснутых тарелках стояли большие жестяные банки от консервов, в которые высаживали комнатные цветы.

Кто и когда строил этот дом, уже никто не помнил. Об этом ходили обрывочные слухи, а дети во дворе «по секрету» передавали друг другу, что в 1918 году в этом доме размещался турецкий штаб, и в трёх заброшенных подвалах в то время были камеры, где пытали и расстреливали арестованных.

Справа при входе в Валеркин двор находились четыре кабины общих туалетов. Жители двора иногда настолько неаккуратно справляли в них нужду, что туда невозможно было зайти, чтобы на что-нибудь не наступить. Всё это было не только видно, но и слышно, когда дворничиха тётя Люся раз в неделю приходила убирать туалеты.

Громким надрывным голосом закалённой в бесчисленных скандалах лячарки[9], которая, как между собой говорили соседи, отсидела срок в лагерях и уже давно перестала чего-то бояться в этой жизни, тётя Люся каждый раз, не стесняясь в выражениях, вещала всему двору, что и о ком она думает, и грозила, что если она поймает ту суку, которая это делает, то он у неё «это говно жрать будет».

Утихомирить тётю Люсю никто из соседей не пытался. Причина её негодования и криков лежала на виду, и добавить здесь было нечего. Поэтому соседи старались делать вид, что их это не касается и молча пережидали эти крики. Часа через два вопли и проклятья во дворе постепенно стихали, и после её ухода двор был тщательно выметен, а туалеты помыты и посыпаны хлоркой. Но проходила неделя, и всё повторялось.

Со временем состояние дворовых туалетов начало меняться к лучшему, но совсем не потому, что нужду стали справлять аккуратно. Некоторые соседи начали обустраивать отдельные туалеты с унитазами в квартирах или на пристроенных балконах. Обладатели своих туалетов в общие кабины больше не ходили. Лет через пять-семь те, у кого таких туалетов не было, поделили между собой дворовые кабины, от которых за ненадобностью отказались обладатели личных удобств, и навесили на них замки, чтобы никакая зараза туда не срала. Тут и наступило бы облегчение для тёти Люси, но к тому времени, к сожалению, уже не стало её самой.

Ни к холодам, ни к жаре Валеркин дом приспособлен не был. В нём не было ни центрального отопления, ни горячей воды, ни тем более кондиционеров. Поэтому в летнюю жару, когда стены дома за день нагревались так, что в квартирах нечем было дышать, многие соседи, чтобы спастись от духоты в комнатах, спали на общих балконах или во дворе. При этом те, у кого были раскладушки, спали на них, а те, у кого их не было, расстилали старые простыни, клали на них матрацы, подушки, укрывались лёгкой марлевой накидкой, чтобы не доставали комары, и так укладывались спать. Утром те, кто рано шёл на работу, проходили через общий балкон и двор, аккуратно обходя своих досматривающих последние сны соседей.

С наступлением холодов обогревались от включённых на кухне газовых конфорок или зажигали в газовой плите духовку и открывали её дверцу. Иногда на конфорку клали кирпичи, разогревали их, а потом переносили на подставке в комнату.

Со временем у некоторых соседей начали появляться электрические обогреватели – рефлекторы. Но обогрев электричеством обходился дорого. Поэтому на время их работы находчивые и экономные хозяева вставляли в счётчики «жучки» и за электроэнергию платили намного меньше, чем потребляли. А когда во дворе появлялся инспектор Бакэнерго[10], по всему двору объявлялся «АТАС». Где-то закрывали двери и выключали свет, как будто никого нет дома, где-то судорожно пытались привести электрические счётчики в исходное состояние. Проверив несколько счётчиков, инспектор уходил. Двор вздыхал с облегчением. Те, кого проверка обошла стороной, начинали бегать по соседям, узнавать, кого и на сколько оштрафовали, радуясь, что сегодня их пронесло.

Рядом со входом во двор когда-то были установлены два мусорных бака, но со временем их убрали. По улицам начал ездить мусоровоз, оповещавший о прибытии звоном колокольчика, в который звонил, высунув руку из кабины, звонарь, сидевший рядом с водителем. Машина останавливалась в определённом месте, а жители близлежащих дворов бросали все свои дела, хватали мусорные вёдра и бежали к машине. Содержимое вёдер высыпалось в контейнер мусоровоза, а звонарь намётанным глазом тут же выбирал и откладывал в сторону пищевые отходы и старые вещи, которые могли на что-то сгодиться.

Когда звенел колокольчик, мешкать было нельзя, потому что машина, постояв и собрав мусор у тех, кто подошёл, трогалась с места и ехала дальше, а опоздавшие, кто помоложе, под звон колокольчика, с мусорным ведром, бежали за ней к следующей остановке, которая была недалеко, метрах в трёхстах. Остальные, проводив грустным взглядом уезжающий мусоровоз, возвращались с полным ведром к себе домой.

Иногда рано утром рядом с Валеркиным двором проезжала машина, которая тащила на прицепе бочку с молоком. Где-то посреди улицы машина останавливалась. Продавщица, которая сидела рядом с водителем, важно выходила из кабины, доставала скамейку, открывала бочку и обустраивала торговую точку, а водитель ходил вокруг и громко дудел в рожок, зазывая покупателей. Когда раздавался звук рожка, медлить тоже было нельзя. Тогда молоко в магазинах было не всегда, и в этой бочке оно на ком-то заканчивалось. Поэтому через несколько минут возле машины выстраивалась длинная очередь, в основном женщины или дети с различными бидончиками, стеклянными банками и даже кастрюлями. Те, кто опаздывал и был в конце очереди, очень переживали, чтобы молоко не закончилось перед ними, и время, проведённое в очереди, не оказалось потраченным зря.

Для детворы самым желанным было появление хромого Сашки. Это был неопрятно одетый и никогда не улыбающийся человек неопределённого возраста, который, сильно хромая на одну ногу, тащил за собой старый, обшарпанный деревянный ящик на подшипниках вместо колёс.

«Ма-ро-жен», «Ма-ро-жен», – каким-то утробным голосом кричал Сашка на всю улицу.

Ещё издалека, заслышав его голос, мальчишки и девчонки бросали свои игрушки, мячи, скакалки, самодельные самокаты и разбегались по домам выпрашивать у родителей или бабушек деньги на мороженое. Родители редко отказывали им, и возле Сашки очень быстро выстраивалась очередь из детворы. Дети важно, по-взрослому и с некоторым опасением отдавали хромому Сашке те копейки, которые были для них целым состоянием. Но хромой Сашка детей никогда не обманывал. Получив деньги, он открывал перед ними свой волшебный ящик, из которого валили клубы белого пара от испаряющегося сухого льда, и начинал рыться в тряпках, которыми было укрыто мороженое. В конце концов вожделенное мороженое извлекалось из деревянного ящика и вручалось маленькому покупателю. Радость детей при этом была столь велика, что многие из них эти замечательные покупки запомнили на всю жизнь.

В самом Валеркином доме проживало шестнадцать семей. Во дворе вечно играли дети. У малышей до двух-трёх лет, как правило, были свои игры. За ними обычно приглядывали «смотрящие», знающие всё и обо всех бабушки, которые целыми днями сидели во дворе на стареньких стульчиках или табуретках с самодельными подушечками. Мимо них просто так пройти было невозможно. Бабушек надо было поприветствовать и вежливо ответить на все их вопросы, в том числе объяснить причину прихода к ним во двор.

Только после этого под их пристальным взглядом можно было идти дальше.

В то время ни смартфонов, ни ноутбуков ни у кого не было, а по ТВ показывали всего два-три канала, и то не весь день, а детских передач почти не было. Поэтому развлечения и игры у детей, как правило, проходили во дворе. Услышав смех, удары мяча или обращённое к ним: «Валер, выходи», они под любым предлогом пулей влетали во двор и допоздна играли в разные игры, которые увлекали их так, что домой идти не хотелось.

У кого-то был старенький велосипед, кто-то выносил во двор мяч, скакалку или просто кусок бельевой верёвки, которую можно было вращать и перепрыгивать через неё. У некоторых мальчишек были деревянные ружья, альчики[11], лямки[12] или использованные консервные крышки, залитые битумом, которыми играли на марки.

Мальчишки держались отдельно и даже чуть-чуть высокомерно, играя в свои игры: в войну, в футбол, в конный бой, в чехарду, в казаки-разбойники, в лямку или в ножечки и прочее. У девчонок были свои игры: классики, резиночки, съедобное-несъедобное, «я знаю пять имён» и так далее. Но и тех, и других всё равно тянуло друг к другу, и в конце концов (по чьему-то предложению) все начинали играть вместе: в ловитки, в выше земли, в ручеёк, по очереди катались на чьём-нибудь велосипеде или становились в круг и играли в волейбол, а когда двор погружался в сумерки, начинали играть в прятки.

В это время родители были заняты своими делами, совершенно не переживая за играющих во дворе детей. Единственное, что беспокоило взрослых, чтобы дети не ходили в соседние дворы, так как эти походы иногда заканчивались ссорами или даже драками.

Поздно вечером мамы с трудом загоняли домой своих детей, которые готовы были бегать и играть во дворе хоть до самого утра.

Летом в жару босиком бегали по обжигающему пятки асфальту, а потом в трусах и майках обливались во дворе холодной водой.

По выходным ездили с родителями или соседями в битком набитом автобусе на Шиховский пляж, где до одури купались и ныряли в море, играли в футбол или просто валялись в пахнущем морем песке. Те, кто подолгу находился на знойном бакинском солнце, незаметно обгорали, и потом родители намазывали их на ночь мацони или кефиром.

Зимой все дети во дворе с нетерпением ждали снега, который выпадал в Баку очень редко. Иногда это происходило после того, как сильный бакинский ветер приносил с собой чёрные тяжёлые тучи и весь вечер и всю ночь выл за окном. Под утро всё стихало. Когда рано утром соседи открывали дверь и выходили на балкон, они попадали в сказку: дворы, крыши домов, деревья – всё было покрыто слоем блестящего, девственно белого снега. На улице стояла оглушительная тишина. Только изредка раздавался хруст снега под ногами соседей, которые спозаранку спешили на работу. Снег в Баку лежал недолго, всего два-три дня, и пока он не растаял, нужно было успеть всё: на самодельных санках или просто на кусках фанеры покататься с любой близлежащей горки или спуска, устроить девчонкам засады, забросать их снежками и намылить снегом щёки или натолкать им снег за шиворот, покидаться снежками двор на двор, вылепить снежных баб, покатать друг друга на санках или запрячь в них дворовую собаку, устроить из нескольких санок паровозики… Но снег быстро таял, и через два дня санки ехали где-то по снегу, а где-то уже со скрежетом тащились по асфальту и песку.

После того как снег сходил, снова наступала ветреная, слякотная бакинская зима, к концу которой все с нетерпением ожидали наступления тепла.

Окончание зимы и приход весны обычно символизировал прилёт скворцов. Огромные стаи этих птиц вместе с вездесущими воробьями оседали на деревьях бакинских парков и скверов. Особенно много их было в баиловском саду, рядом с Валеркиной школой. После уроков там обычно собиралось множество мальчишек с рогатками, и кто из охотничьего азарта, а кто из мальчишеской удали стреляли заклёпками или камнями по сидевшим на деревьях птицам. Стрелки все были неважные и в птиц попадали редко, но иногда попадали. Здесь же как-то раз на Валеркиных глазах подбитому воробью, который был ещё живой и трепыхался в судорогах в руке одного из мальчишек, по совету рядом стоящих охотников оторвали голову, чтобы не мучился. После этого Валерка никогда не принимал участия в этих забавах, а в памяти осталось, как мальчишка отрывает голову раненому воробью.

Весной мальчишки и девчонки обдирали и с удовольствием ели цветущую во дворе сирень, а летом жевали кисленькие виноградные усики и собирали плоды тутового дерева. Те, кто был постарше, залезали на дерево, а остальная мелюзга и девчонки собирали сладкие сочные ягоды прямо с земли и сразу их ели. Ягоды были чёрными, и дети недели две ходили чумазыми.

Обустраивать старые бакинские дворы игровыми или спортивными площадками во времена Валеркиного детства никому и в голову не приходило, поэтому свои игры и развлечения дети, как правило, придумывали сами. Но при этом в детстве Тагиева и его сверстников было самое главное: они были желанными и любимыми детьми, и их родители по мере сил старались сделать их детство как можно более радостным и добрым.

Живший на первом этаже дядя Вася Синицын, у которого когда-то было два сына (один из них трагически погиб), сколотил во дворе голубятню. Вокруг неё вечно крутились дети, наблюдая, как голуби высиживают яйца и ухаживают за птенцами, а иногда дядя Вася поднимал в воздух турманов, и все, разинув рты, наблюдали, как они сначала ракетой взмывали вверх, а потом, хлопая крыльями, кувыркались в воздухе, после чего камнем падали вниз и, не долетев несколько метров до земли, снова стремительно взлетали вверх. Изредка некоторые из них не успевали прекратить своё падение и разбивались. Про таких дядя Вася говорил, что они заигрались.

Как-то в начале лета, когда дети пошли на каникулы, дядя Саша Саркисов, у которого росли две дочери, притащил с работы толстую капроновую верёвку и во дворе привязал два конца к перекладине так, что на провисающей части дети могли кататься, как на качели. Но сидеть на верёвке было неудобно, и через несколько дней дядя Ваня Семёнов смастерил в качестве сидушки широкую доску с двумя пазами по бокам.

Эту доску клали на верёвку так, чтобы она входила в пазы и хоть как-то фиксировалась. Доска была широкая, сидеть на ней было просторно и удобно, прямо как на настоящих качелях. Правда, поначалу она опрокидывалась вместе с седоком, но скоро все к ней приноровились. Эти качели стали для детей дворовым клубом. Здесь они по очереди катались, чем-то обменивались, делились новостями, рассказывали свои первые анекдоты и подслушанные у взрослых дворовые сплетни, а когда темнело, с ужасом слушали леденящие душу истории про чёрную руку и мачеху со стеклянными глазами.

Как-то летом детвора с помощью родителей устроила во дворе пионерский лагерь. Дядя Миша Подгорный раздобыл где-то и привёз во двор длинную мачту, установил её на общем балконе третьего этажа, снизу и сверху укрепил два ролика и натянул между ними верёвку, на которую повесили красный флаг. Роль горна исполняла игрушечная труба, а барабаном стала старая кастрюля. Со следующего дня каждое утро начиналось для детей с линейки и подъёма красного флага. Из тех, кто постарше, были выбраны звеньевые и пионервожатый, которые стали командовать и придумывать детям задания и поручения. Маленький Валерка вместе с остальными детьми важно ходил строем по двору под дребезжащий грохот старой кастрюли и имитацию звуков горна из детской трубы и даже пел, как все, «взвейтесь с кострами, синие ночи» и «пусть всегда будет солнце». Лагерь продержался недели три.

А потом дядя Вася, который работал сварщиком на судоремонтном заводе имени Вано Стуруа, из тонкого калёного прута сделал и отдал детям большой металлический обруч.

Мальчишки и девчонки крутили его с утра до вечера. В то время на них пошла мода, и купить такой обруч в магазине было невозможно, а у дяди Васи он получился так здорово, что слухи о нём долетели до соседних дворов, откуда прибегали любопытные девчонки, чтобы посмотреть, а если повезёт – и самим покрутить обруч.

Для мальчишек отцы сколачивали ходули и мастерили деревянные ружья и пистолеты, которые стреляли при помощи резинки и прищепки. Со временем у мальчишек из Валеркиного и соседних дворов начали появляться самодельные деревянные самокаты на двух или трёх подшипниках вместо колёс. Настоящих покупных тогда почти ни у кого не было, но в течение полугода не меньше половины Валеркиных друзей стали обладателями самокатов, собранных из досок заботливыми отцовскими руками. Эти самокаты были у пацанов в цене, и ими очень дорожили. Их счастливые обладатели, помимо виртуозного катания, устраивали азартные шумные гонки, а иногда мальчишки собирались вместе, чтобы единой кавалькадой из десяти-пятнадцати человек гордо, с шумом и грохотом, на подшипниковых колёсах прокатиться по улице Ханлара.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Проверка дежурным по роте готовности столов роты перед приёмом пищи.

Вернуться

2

Покушать

Вернуться

3

Для служебного пользования

Вернуться

4

Краснознамённая Каспийская флотилия

Вернуться

5

Обнаглел, зазнался

Вернуться

6

Страх

Вернуться

7

Останови здесь

Вернуться

8

Любое транспортное средство

Вернуться

9

Крикливая баба

Вернуться

10

Бакинская энергетическая компания

Вернуться

11

Косточка от ноги барана

Вернуться

12

Кусок меха с зашитым куском свинца

Вернуться