Света Нигматуллина
Подруга

Верить нельзя даже себе, а уж другим тем более.

Алексей Ионов

1

14 октября 2017 года, 01.43, проселочная дорога в двух километрах от трассы М5

Я открываю глаза.

Вокруг темно. В спине ломит так, будто защемило все нервы сразу. Правая рука онемела, точно ее набили ватой и битым стеклом. Движения даются с трудом, лишь пальцы двигаются легко. Впиваюсь ногтями в ладонь. Не помогает.

Я что, уснула сидя? Боже… Или… я снова в больнице?

Помню открытое окно машины, пролетающие мимо огни, которые сливаются в полосы, я на заднем сидении, а в груди – какое-то клокочущее безумие, слезы давно высохли. Я устала, я так смертельно устала, что просто хочу, чтобы это все закончилось.

И я готова… завершить.

Ведь со мной Соня – вот она, настоящая, впереди, рядом с таксистом. Она безумная и решительная, я представляла ее именно такой. Открывает шампанское, и, хотя мне уже давно хватит, сегодня нужно выпить еще. Я хочу увидеть ее лицо, но даже когда она поворачивается ко мне, его скрывает полумрак. Только волосы – длинные и темные, как смола, – разлетаются от ветра. Острое ощущение, будто я уже была в такой ситуации, пронзает меня насквозь.

«Rendez-vous, rendez-vous [1] », – поет из динамиков Stroma

Я вспоминаю покрасневшее лицо мужа и слышу его уничтожающий меня смех, зажмуриваюсь и пью. Пузыри поднимаются прямо к носу. Кажется, врач говорит, что мне пока лучше полностью исключить алкоголь. Простите, док.

«Cette fois c’était la dernière» [2]

Моя спутница командует водителю:

– Вот тут поворот, левее!

Она будто знает мой адрес, знает, где я живу. С ней так всегда – она знает всю меня наперед.

Я немного прикрываю глаза – ведь ничего страшного, если я немного отдохну. Меня начинает укачивать в какой-то темной колыбели, и я пытаюсь цепляться за реальность. Но меня утягивает воронкой все глубже и глубже. Я перестаю сопротивляться, и мир гаснет перед глазами.

Стряхивая воспоминания, я сильно трясу головой и чувствую, что меня сейчас вывернет наизнанку. Глаза привыкают к темноте, и неожиданно я ощущаю под руками мягкую обшивку руля. Вспоминаю сильные руки Антона, который сам сшивал эту оплетку. Он методично двигается, профиль серьезный, мышцы ходят под кислотно-зеленой футболкой, обтянувшей тело. В тот вечер снова не вернулся домой и не отвечал на звонки.

Возвращаются запахи. Ароматизатор – ненавижу его, сколько раз просила выбросить. Остро чувствую жажду, пересохшие губы и язык, горечь во рту. Гортань ощущается неприятно отчетливо, как начало длинной водопроводной трубы, тянущейся до самого желудка. Брось в нее камень – он покатится со стуком: бом, бом, бом.

Пальцы стянуло засохшей корочкой. Я открываю дверь, и внутрь врывается ночной осенний воздух. Выходить из водительской двери непривычно и странно. Расстояние между мной и рулем слишком большое. Желтый свет от фонаря вдали безжалостно освещает запачканную куртку и белую футболку под ней, темные густые брызги пропитали колени джинсов. Я замираю: на моих ногах нет обуви.

Нехорошее предчувствие делает кульбит внутри и подступает к горлу. Инстинктивно, не задумываясь, подношу палец к губам. Сладкий металлический запах проникает в ноздри, и мне не удается справиться с позывом к тошноте.

Опять кровь?

Я смотрю на свои светлые джинсы и не вижу пятен на внутренней стороне бедра. Задираю футболку – на теле нет никаких следов и ран. На секунду становится легче. Я утираю рот рукавом и поднимаю глаза на машину и окрестности. Вокруг высокая лесопосадка. Рядом – ряд теплиц и большой металлический ангар. Деревья как декорации в детском театре теней, и ювсе вокруг кажется мне смутно знакомым. Щурюсь. Холод поднимается от ступней вверх по лодыжкам.

Вдалеке виден поселок и свет домов. Если сильно прислушаться, то слышен шум летящих вперед машин – где-то рядом проходит трасса. Туман в голове мешает сосредоточиться, как картинка, которую никак не сложить. Мысли разбегаются как тараканы, будто резко включили свет. Но в моей голове все еще непроглядная темнота.

Где Соня? Что с нами произошло?

Мысли переключаются на другие. Антон. Мы ссоримся, и мне кажется: все в доме слышат, что происходит, хотя на террасу долетает музыка – вроде бы это Nickelback. На фоне романтической баллады вещи, которые он говорит, кажутся еще более ужасными. Муж срывается на крик, от которого мне тут же хочется спрятаться. Я пытаюсь войти внутрь, но он бежит за мной и никак не может остановиться.

Заткнись. Пожалуйста, замолчи

Он что-то выкрикивает про ребенка. Это уже слишком. В носу появляется щипота, на глаза наворачиваются слезы, которые неожиданно приносят облегчение. Зрение становится четче, а вместе с ним и сознание. Случилось что-то ужасное. Соня забрала меня оттуда, она везла меня домой, это было такси. Так как, черт побери, я оказалась тут, в каком-то лесу, за рулем машины своего мужа?

Телефон. Господи, что же я стою. Нужно позвонить ей, и все встанет на свои места. Но сначала набрать полицию или даже скорую помощь, ведь на мне кровь. Может, есть какие-то раны, может, это какие-то осложнения после всего… Резкая боль снова пробивает голову и отдает в шею. Надо найти чертов телефон и позвать на помощь.

В машине темно, как в склепе. Резкий шорох неподалеку заставляет меня вздрогнуть и захлопнуть дверь. Ключ, к счастью, в замке зажигания. Я неловко поворачиваю его. Загорается синим цветом приборная панель, и автоматом включается радио. Неуместно веселая песня разносится по салону, и тут же мотор глохнет. Снова темнота. Мобильного и сумки нигде нет. Как это могло выйти? Ясно одно – сидеть здесь нет смысла. Только сейчас замечаю, что в салоне холодно. Пропитанная футболка липнет к телу. Ощущения отвратительные. Пробивает озноб.

При взгляде на темную дорогу впереди становится не по себе. Но и замкнутое пространство машины не дает ощущения защищенности. Аквариум в комнате страха. На секунду кажется, что на заднем пассажирском кто-то есть. От мысли я вздрагиваю.

Нужно выбираться отсюда. Сейчас я выйду на дорогу и поймаю первую попавшуюся машину. Все будет хорошо. Все будет хорошо. Мне показалось, что отчаяние придало мне сил. Но в груди отчего-то засело вязкое ощущение

необратимости

2

Пять лет назад

Желтый, построенный еще в советское время корпус университета выглядел величественным и торжественным, как театральный холл. Даже входить в него по широким ступеням, сужавшимся у двери, хотелось плавно и важно.

Студентка

Легкое, красивое слово. Я шла и не верила в то, что мама так просто отпустила меня в большой город. Будто одним днем приняла какое-то важное решение.

Здесь я впервые встретила Антона, еще на вступительных экзаменах. Ну как встретила – прошла мимо. Так и должно было быть, и это было бы единственно верным течением событий. Пройти мимо друг друга и не остановиться.

Он – городской парень, единственный сын обеспеченных родителей. Я – провинциалка, приехавшая по целевому направлению на бюджет из закрытого городка, оторванного от реальности.

Если бы я писала роман, могла бы рассказать, как нашлись наши глаза в толпе, но нет: скорее это мой взгляд зацепился за него, потому что не заметить его было просто нельзя. Высокий, широкоплечий, с мягкими карими глазами и низким голосом, он был в центре внимания, легко заводил разговор и заставил покраснеть даже молодую кураторшу, с шутливым поклоном распахнув перед ней дверь аудитории.

О том, что его отец – бывший начальник Следственного комитета города, тогда еще никто не знал. Антон был харизматичным, но не был безбашенным – он знал свою грань на студенческих тусовках, не напивался в дым и не искал драк, весело съезжал с предложений попробовать наркоту или натворить что-то веселое вне рамок, например стянуть пару бутылок пива в местном магазине на спор. Единственной его страстью был слабый пол, и здесь он ни в чем себе не отказывал.

Первый секс у тихони, приехавшей из дальнего района

Две подравшиеся на вечеринке из-за него старшекурсницы

Молодая преподавательница, которую видели после пар садящейся в его машину

Во мне он пробуждал странные чувства – от волнения до ощущения собственной мучительной незначительности. Я остерегалась его, потому что не хотела проверять глубину этих ощущений. Это давалось легко – кроме учебы в одной группе нас ничего не связывало, разве что мелкие незначительные разговоры, которые ведут между собой даже совершенно чужие люди.

В какой аудитории веб-дизайн?

Нет зарядки от телефона?

Но однажды все переменилось, в один вечер: наши отношения и, возможно, вся жизнь.

Это был экватор – середина третьего курса, середина пятилетней учебы. Собирались все – на огромной даче одногруппника Димы по прозвищу Штопор. Вечеринки у него любил каждый, но не всем позволялось там бывать. Кроме большой площадки, где можно гудеть до утра, у Штопора всегда было полно бесплатного алкоголя. Мама работала гинекологом, и шкафы на кухне ломились от конфет, а полки в зале – от дорогих напитков.

Мы с подругами тоже решились поехать, хотя у нас и была своя компания – мальчишек с истфака. И с одним из них у меня, кажется, наклевывался первый в жизни ощутимый роман. К 21 году мой опыт общения с мужчинами был критически минимальным. Подруга Настя называла меня занудой, но проблема крылась в другом.

Я не понимала их. Я была для них незаметной

У моих одноклассниц были отцы. И я завидовала каждой – когда видела их на школьных чаепитиях, во дворе, на днях рождения. Мне казалось невероятным, что у этих детей есть сразу два родителя, а не только одна мама. Я завидовала даже Карине – армянке из соседнего двора, чей отец погиб в ДТП несколько лет назад. Потому что он был. И этого чувства было уже не отнять.

У меня же не было даже маленькой истории о нем. Даже старой фотографии, разорванной надвое. Ни звука, ни эмоции, ни чувств. Я никогда не придумывала историй о нем и не рассказывала небылиц. Лишь однажды завела этот разговор, мне было тогда лет 12. Мы с матерью застилали покрывалом диван – вместе. Редкий день, когда та не на работе в две смены. Синее облако ткани взмывает в воздухе и ловко ложится на коричневые подушки с пуговками в центре.

– Мам…

– А?

– А кто мой отец?

Она вздрагивает, будто возвращаясь из расслабленности выходного, тут же съеживаясь, натягиваясь.

– Что за вопросы?

При воспоминании об этом тоне – предвещающем что-то – мурашки бегут по ключицам вверх.

– Его просто нет.

– Ну как же так? Он хотя бы жив?

– Его нет, ясно тебе? Что за допрос? У меня выходной день, я хочу провести его спокойно! Всего один день за две недели! Почему ты мотаешь мне нервы?!

Она все сильнее взбивала подушку, будто та задавала вопросы, а не дочь. Мать закипала в момент. Не в силах справиться с эмоциями, она швырнула подушку на диван, так бережно застеленный еще пару минут назад.

Я знала, что бурю надо остановить, поэтому замолчала и выслушала отповедь от и до. Позволила себе заплакать лишь ночью, убедившись, что телевизор в спальне достаточно громок, чтобы заглушить собой всхлипы.

Когда мой поклонник с исторического обратил на меня внимание, было чертовски приятно. Все поймут, что я хороша, ведь он выбрал меня.

Невидимкой быть хорошо, но иногда бывает страшно, что ты перестала существовать.

Вдохновленная вниманием, на экватор я нарядилась в слишком короткое платье и чувствовала себя даже ничего, и это чувство не растворялось в толпе, как часто бывало. На даче у Штопора еще не гремела музыка и не началось пьяное безумие, как это часто случалось. Рассказывали, на прошлой пати сам хозяин дома на спор залез на крышу и неудачно с нее свалился, каким-то чудом приземлившись в материнскую капусту, а не на бетонную дорожку рядом.

– Маркетологи – люди с фантазией, – гордо говорил он. – Мы же не просто нажраться собрались. Сначала игры, беседы, так сказать, различные проявления коммуникаций. Впрочем, потом можно, пожалуй, и нажраться.

Игры мы действительно любили – «Мафия», «Алиас», «Башня». Для разогрева обязательно обыгрывались пару партий чего-то откровенного. Сегодня на повестке дня было занятие под названием «Я никогда не…». Игроки ходили по очереди. Их задачей было назвать такую фразу, чтобы все, для кого она была неправдой, загибали палец. Несчастный, что сделал это трижды, должен был поднять руку, а остальные с садистским удовольствием придумывали для него задание.

– Я никогда не курил сигареты, – начал Олег по кличке Мендель.

Раздалось коллективное «пфффф», и все начали загибать пальцы.

Насте выпало продолжать. Подруга встретила вызов с тихим торжеством – в отличие от меня, она любила бывать в центре событий. Поэтому, обведя взглядом людей вокруг, она задумчиво произнесла:

– Я никогда не… целовалась с Антоном Елец.

На долю секунды в комнате воцарилась тишина.

Это было сделано специально – зацепить, вызвать комментарии, увлечь всех в игру. Парни пошутили, пожали плечами, несколько девчонок, потупившись, затеребили руки, загнув пальцы.

Антон невозмутимо крутил в руках свой стакан, будто ничего не произошло. Димон приподнял брови и ехидно заметил:

– Не зарекайся, Настенька, нам еще два с лишним года учиться вместе. Да что там, я и сам не зарекаюсь… – он кокетливо глянул на друга и чмокнул губами в его сторону, а потом продолжил: – Ира! А ты что сидишь?

Я чуть вздрогнула и натянуто улыбнулась, когда все взгляды оказались прикованы ко мне. Платье тут же показалось пошлым, и я ощутила себя самозванкой на балу. Вот-вот выгонят. Вступать в прилюдные турниры по остроумию было не в моем духе.

– Палец не загибаешь? Не достался тебе еще наш Антошка?

– Не достался? О, да, а я так мечтаю… – хотела отшутиться, но вышло как-то не слишком убедительно. Я с ужасом ощутила, что взгляд парня обратился ко мне. Он прошелся от головы до голых коленок и немного задержался на груди.

Это было отвратительно. Это было… волнующе.

Игра шла своим чередом. Настя стала звездой вечера, нечаянно поперхнувшись на вопросе про мечты о сексе с человеком своего пола, и, пока я стучала ей по спине, Димон уже придумал легенду про наши отношения.

Первым поднял руку Антон. Варианты задач посыпались с разных сторон. И тут Настя, которая явно перепила вина, надаренного маме Димона очередной роженицей, неожиданно крикнула, хохоча:

– Я придумала! Поцелуй Иру! Она же мечтала. Мечты должны сбываться. Ну скажите, друзья? Должны ж?..

У меня похолодело в груди. Что за дурацкие шутки? От своей же подруги? Но Настя уже была слишком веселой, чтобы оценить мрачный взгляд.

Антон, не выражая особых эмоций, поднялся на ноги.

Даже в шуточных играх задания всегда выполнялись. Карточный долг – честь джентльмена.

– Куда целовать? – спросил он.

– На ваш выбор, – поклонился Димон.

Толпа заулюлюкала. Я чувствовала, как под совершенно холодной и бледной кожей разгорается жар. Неловкость, внимание, холодная ярость на Настю, страх показаться глупой и слишком приличной – все смешалось в одно. Я почти перестала дышать. Что делать? Встать? Остаться сидеть как истукан? Может, показательно уйти, громко хлопнув дверью? Или посмеяться со всеми?

Он тогда сел рядом и так, будто делал это сотни раз, наклонился ко мне. Меня обдало мужским запахом, но ошарашил не он, а запах стирального порошка от рубашки. Антон Елец будто в момент стал реальным человеком, не из параллельной вселенной, а вполне себе ощутимым, близким. Пожалуй, близким даже сверх нормы.

Я была уверена, что он потянется к моим губам и через секунду все кончится. Но Антон положил руку на правое плечо, будто немного приобняв. Все оно оказалось в его ладони, и жар одного этого касания обжег меня сквозь ткань платья. Он легко коснулся губами шеи. Это было поверхностное, но твердое касание, от которого все внутренности вдруг связались в один тугой узел внизу живота. Я вдруг поняла, что немного потеряла связь с реальностью и все рецепторы сосредоточились в том месте, которого только что коснулись губы.

Антон тихонько шепнул мне на ухо:

– Теперь дыши.

И не ушел на свое место, оставшись сидеть рядом, как будто мы пара. Я же пыталась справиться с целой гаммой чувств внутри. После игры вечеринка покатилась своим чередом. Наутро Настя вымолила мое прощение в обмен на большой секрет.

Елец пробивал мой номер телефона.

3

Конечно, я пыталась выбросить его из головы. Это было нелепо, в лучших традициях фильмов, где дурнушка влюбляется в первого красавца. Мама очень любила фильм «Девчата», а я не понимала его. Поспорить, а потом влюбиться? Такое что, бывает? Какой кринж, если быть честным.

Антон не звонил. Истфаковец писал в два раз больше, чувствуя, что мой интерес пропал. На вопросы Насти я изо всех сил делала вид: меня не тревожит, что Елец никак не проявился. Но, кажется, где-то я слегка переигрывала.

– Чего от него ждать? – неестественно небрежно говорила я девчонкам за крепким чаем из алюминиевого чайника в университетской столовой. – А если бы он написал, вы думаете, я бы с ним пошла куда-то? Пффф.

Говорила – и сама себе не верила.

А потом однажды вечером зазвонил мой телефон. Настя убежала на свидание со Штопором – кто бы мог подумать, а я склонилась над конспектами. Хотелось выйти, прогуляться, но за окном лил дождь. Ветер настежь распахнул старую деревянную форточку, и она ударилась о стену. Отчетливо помню этот момент: я встала, чтобы закрыть створку, и в окно разглядела серую «Шкоду» – машина Антона была припаркована у входа в общежитие.

Сердце екнуло, но я тут же рассердилась на себя. Как можно быть такой идиоткой! Мне всегда удавалось быть выше дешевых интриг, трендов и моды, даже на таких форменных красавчиков. Что произошло сейчас, что харизма перебила голос разума?

Теперь дыши

Я вспомнила легкое дыхание около своего лица и почувствовала мурашки на коже. Через минуту, не успела сесть за тексты, как зазвонил телефон.

– Ир, – знакомый голос назвал меня по имени так легко, будто делал это сто раз, – поехали прогуляемся, я тут рядом с общагой.

Не задавая вопросов, не раздумывая, я переоделась из спортивного костюма в джинсы с рубашкой и вышла из комнаты.

Это был странный вечер. Мы катались по городу, купили кофе навынос. Антон не пытался меня очаровать, и именно этим я была очарована больше всего. Он был немного встревожен, в бардачке постоянно жужжал телефон. Мой спутник плохо скрывал раздражение, глядя на экран. Мне хотелось спросить, почему он позвонил и зачем приехал, но я боялась показаться глупой, больше молчала и спрашивала. Он рассказывал про дружбу с Димоном, про то, что он хоть и без крыши порой, но надежный парень, про родителей – строгого отца, который много лет проработал следователем и ушел на пенсию после тяжелой операции на сердце. Про мать, которая, напротив, не работала ни дня. Про то, что он единственный сын и его решение не идти по стопам отца в семье восприняли спокойно. Про друга Данила, с которым они росли как братья.

Я незаметно для себя тоже расслабилась. Такое бывало со мной в детстве с подружкой со двора и позже – с Настей. Правда, она редко слушала меня, больше говорила сама. По капоту стучал дождь, темнело. Я рассказывала про мать, что растила меня одна. Про Угорье – маленький, оторванный от реальности городок, который получил статус открытого лишь пару лет назад.

Он слушал, спрашивал, был будто бы откровенен сам, смотрел очень пристально, так что воздуха в запертой машине становилось предельно мало.

Атмосферу прервало сообщение, пришедшее к нему на телефон. Глядя на экран, он выругался, сказал, что ему срочно нужно ехать. Извинился. Я была немного разочарована, но видела, как он по-настоящему встревожился и побледнел. Антон вышел проводить меня до дверей общежития и легко обнял на прощанье. Через минуту его машина сорвалась с места и скрылась за поворотом.

Вечером я не смогла удержаться и написала ему сообщение:

«Все в порядке? У тебя что-то случилось?»

Я уснула, не получив ответа, с неприятным ощущением внутри. А утром увидела на экране телефона ответ, пришедший поздней ночью.

«Все ок. Заеду завтра»

4

За развитием нашей истории, напуская на себя равнодушный вид, наблюдал весь университет. Соседка по общежитию, Пышная Галя, которую так прозвали за объемные формы, однажды вечером встретив меня на кухне, вдруг одобрительно улыбнулась.

– Что? – не выдержала пристального взгляда я, наливая кипяток в кружку.

– Ну ты дала-а-а-а-а…

– Не понимаю, Галя, ты про что?

У меня как-то неприятно закололо внутри.

– Да все видели, что тебя Елец опять вчера привез. Захомутала красавчика?

Антон представился мне конем с черным тугим кругом на шее. Я не нашлась что сказать в ответ.

– Мне прямо так хорошо от этой мысли стало, – вздохнула Галя, помешала пельмени в желтой эмалированной кастрюле, явно привезенной из дома, и простодушно добавила: – Раз такая мышка смогла, и у меня есть шансы.

Хохотнув, она оставила меня обескураженной, с кружкой в руках. Это была грубая трансляция всех моих сомнений, всех тревог, которые бились внутри. Мне захотелось догнать Галю, взять ее за рыхлые белые плечи и хорошенько встряхнуть. Заставить ее забрать назад каждое свое слово.

Даже Настя, веселая и легкая Настя, которая могла встречаться с двумя парнями одновременно, придерживая третьего на прицеле, неожиданно серьезно сказала:

– Будь аккуратнее, обещаешь?

– Это ты мне говоришь?

Неделей раньше аккуратистка плясала на козырьке общежития, проиграв спор.

Но подруга даже в пижаме и с пучком на макушке имела крайне серьезный вид.

– Я – это я. А ты… олененок ранимый.

Чувствовать себя наивной дурочкой с переулочка было очень обидно.

«Как ты будешь жить в большом городе?» – говорила мать

Ее слова эхом звучали в моей голове, пока чай остывал в кружке.

Но после все закрутилось стремительно и так быстро, что мне казалось порой: я смотрю сериал, отдаленно напоминающий мою собственную жизнь.

5

В следующую встречу он был немного рассеян. Я все поняла заранее – наверное, хочет сказать, что нам не нужно больше встречаться. Хотя к чему такие церемонии? Да и нужно ли об этом говорить – ведь в наших отношениях не происходило ровным счетом ничего.

Я смотрела на его профиль, слегка освещенный светом приборной панели, на широкие плечи и узкие бедра под голубыми джинсами, смуглую кожу, вдыхала запах мужских духов. Он всегда казался мне старше своих лет, хотя и был легким, как ветер.

Никому нельзя доверять

Материнский голос звучал все тише. Антон барабанил пальцами по рулю и молчал. Я боялась, ожидая его слов и готовая к ним.

Вместо них он повернулся, посмотрел на меня серьезно и внимательно, будто приняв решение. А потом притянул к себе, запустив руку за шею, и поцеловал. От неожиданности я забыла, как дышать. Его губы двигались мягко, но твердо, откровеннее и смелее, не находя сопротивления. Из головы пропали все мысли: Галя со своей сколотой кастрюлей, босая Настя в хлопковой пижаме и серьезным лицом, строгий, требовательный голос в голове.

Антон отодвинулся, но его рука осталась там же, где и прежде. В месте, куда он поцеловал на той вечеринке, перевернувшей все с ног на голову. А потом он сказал, внимательно глядя в глаза:

– Ир, ты мне сейчас очень нужна. Очень. Будь рядом, ладно?

Я не до конца понимала его. Но кивнула, как загипнотизированная.

Мы продолжали встречаться, ходили в кино, гуляли, рассказывали о себе. Он казался немного отрешенным, но был внимателен и даже нежен. Я была по уши влюблена. И это чувство затмевало все. Только маленьким тревожным фонтанчиком иногда внутри бурлил страх, что это все не со мной, не по-настоящему. Что он бросит меня после первой ночи. Что это спор, игра, непонятная мне. Он целовал меня жарко, но ни на чем не настаивал, не нарушал границ, и это тоже тревожило – может, он не хочет меня? Зачем тогда это все? Как скоро мы расстанемся?

Однажды мы поехали погулять в Старый центр, и на заправке Антон вышел оплатить бензин. Уверенным, твердым шагом. Я не могла сдержать улыбку, наблюдая за его фигурой, идущей к белому квадратному зданию. Какой все-таки… Широкие плечи, узкие бедра. Очень высокий, я едва достаю ему до плеча. Большие глаза, мягкие губы. Скулы очерчены, подбородок. Глаза карие, глубокие, смотрит будто внутрь тебя, не отрываясь. Кажется, каждая девушка, на которую он обращал внимание, возводилась на невидимый пьедестал. Я вдруг остро ощутила пустоту внизу живота, которая по нервам отдалась в теле, груди и на уголках губ.

От мыслей отвлек телефон, вибрирующий в бардачке. Не сдержав любопытства, бросила беглый взгляд в окно и открыла.

Олеся

Телефон трещал, бился о пластик, раздражая. Красивый профиль, светлые волосы, ямочки на щеках. Большая родинка на скуле. Ну Олеся и Олеся. Мало ли. Но внутри билась тревога. Мобильный замолк, а на экране вдогонку высветилось сообщение, как кружка, брошенная вслед и разлетевшаяся осколками о закрытую дверь.

Знай, это будет твоя вина!!!

Мысли тревожно метались в голове. Сердце билось прямо по пищеводу, заставляя ощущать привкус супа, съеденного на обед. Он сел в машину, сквозь открытую дверь ворвался свежий ветер и запах бензина. Признаться, что смотрела в телефон, было неловко. Молчать – очень сложно.

– У тебя телефон звонил, – выдавила, вышло чересчур сухо.

Он завел машину и посмотрел внимательно, переместившись взглядом с глаз и чуть задержавшись на губах. Мол, что с тобой такое? Достал телефон и бросил взгляд на экран. На лице не отразилось ничего. Объясняться он тоже не собирался.

– Поедем? – спросил, будто отрезал. Как будто речь шла не о маршруте на вечер – о путешествии длиною в жизнь.

– Поедем, – ответила я.

Мы впервые приехали к нему, в большую квартиру в новостройке среди стареньких деревянных домов – памятников архитектуры – и подсвеченных гирляндами огней ресторанов. В лифте – нам было до последнего этажа – он без нежности, властно поцеловал меня, проведя рукой по бедрам, и посмотрел прямо в глаза. Будто с вызовом.

Ну что, сбежишь, мышонок?

В квартире налил мне вина, оно было кислым и крепким, но я пила из вежливости. Я много чего делала, пытаясь оценить реакцию и угодить ему.

Включили кино, я напряженно присела на большой диван у экрана. Антон переоделся в футболку, лениво пройдясь по комнате с голым торсом в поисках домашней одежды, и у меня закружилась голова – это было так странно: вечереет, я вдвоем дома с красивым парнем, он обязательно будет меня еще целовать, а потом?.. Как надо реагировать? Узнает, что у меня первый, и поймет – что-то не так. Бросит меня, а что я потом буду делать?

Все станут надо мной смеяться. Мамино лицо со сжатыми губами появилось передо мной, и мне захотелось уйти. Я даже встала, но в комнату как раз вернулся Антон. С взлохмаченными волосами, в шортах, обтягивающих бедра, босой. Он поцеловал меня, и я ощутила напор, прижался ближе обычного, смелее, и я тогда твердо поняла – сегодня. Его руки не просто обнимали, а начали смело гладить, опускаясь вниз. Язык, а не губы, касался шеи, а ладонь прикоснулась к голой коже, задрав тонкую ткань отутюженной рубашки.

Подумала: я могу уйти, и все будет кончено. Я могу остаться – и все будет кончено ровно так же. Но у меня есть сейчас, где далеко в сознании растворялась девушка с родинкой на нежной коже. Я робко коснулась его твердого живота. Обратного пути нет.

6

Конечно, Антон пропал.

После всей этой откровенности, влажных простыней, щемящей боли внизу живота и его тихого: «Тссс, потерпи», после того, как гладил меня по волосам и двигался плавно, целуя и сдавленно дыша, он пропал.

Было больно, но я знала, что так может быть. К счастью, началась сессия, и у веселых студентов не осталось много времени на пересуды. Я знала, что скоро поеду к маме в Угорье. А осенью все забудется. И все забудут.

Звонить и писать сама не стала. Он отвез меня в общагу, буднично поцеловал в щеку. К вечеру, не ожидая ничего хорошего, я отправила сообщение:

«Как дела? Ты где?»

«Все ок, еду к Димону»

«А почему не писал?»

«А должен был?»

Я трясущимися руками набрала «Нет» и решила больше никогда ему не писать. С ужасом ждала «этих» дней, боясь, как бы не пришлось расплачиваться за свою слабость. Считала дни, с нетерпением ожидая ноющей боли внизу живота. Обнаружив алое пятно на белье, выдохнула. Полетели недели. Тогда в мою жизнь вернулся истфаковец Олег. Я тосковала по Антону, по его запаху, рукам, шуткам. По футболке, которую смущенно натянула на обнаженное тело после нашей последней встречи. Я чувствовала себя особенной с ним. Восхищалась собой, когда он был рядом.

Но я также знала, что этого не вернуть. Наверное, поэтому позволила Олегу проводить себя до общежития после похода на фестивальное кино с друзьями. Захотелось почувствовать снова мужское внимание, хотя это был самообман.

Мы шли, болтая, после дождя пахло мокрым асфальтом. Я вдыхала всей грудью аромат, и вдруг подумала, что все не так плохо. Я ведь не дура и знаю, что к чему. Я сама так решила, а не он за меня. Олег смотрел пристально, смущался, очень хотел понравиться. Не обязательно быть с ним, главное, просто поймать момент. Так говорила Настя. Ей я честно рассказала все как есть. И на минуту показалось, что в глазах подруги увидела восхищение вместо непонимания. Что не поволоклась за ним, не унижалась и если и страдала, то не подавая виду.

Держала голову высоко. Как учила мать. Всегда.

«Не будь тряпкой», – говорила она

Все наладится. Все забудется. Я широко и поощрительно улыбнулась Олегу, который повторял лучшие моменты из просмотренного и изображал двух пьяных мужиков, которые, видимо, ошиблись залом и попали на арт-кино. Сев на разные ряды, они продолжали громко болтать, пока их не выгнала билетерша.

И вдруг сердце ухнуло в ноги. Серая машина у входа в общежитие. Антон стоял, засунув руки в карманы джинсов, на крыльце.

Глубоко вдохнула – мол, пройдем мимо как ни в чем ни бывало. И здороваться не стану. А он вдруг сам вышел навстречу. Сбежал по лестнице своей пружинистой походкой.

– Ира, – лицо какое-то помятое, волосы стоят торчком.

Вопрос на лице Олега.

– Привет, – сердце стучит, видимо, забыла не так хорошо, как представляла.

– Хочу поговорить.

– Я вам не мешаю? – вроде как с юмором пытался произнести Олег.

– Мешаешь, – грубо обрубил Антон.

Я шагнула назад. Мне захотелось оказаться как можно дальше от этих двоих. В общаге. В комнате. Дома. У мамы. В Угорье. На другой планете.

– Поговори со мной. Две минуты, – он, кажется, просил. Мне стало как-то не по себе. Я заметила, что под глазами у него залегли темные круги, а волосы мокрые, будто он не на машине приехал сюда, а бежал под дождем.

– Олег, ты… иди? Давай созвонимся. И завтра все как запланировали.

Он развел руками и, развернувшись, пошел назад.

– И что ты там с ним запланировала, серьезно?

– Ты что-то хотел?

Антон порывисто обнял меня за плечи и уткнулся носом в плечо. Я растерялась. Он всегда заводил меня в тупик.

7

Он усадил меня, опешившую, в машину и привез в парк. Мы молча шли к склону, с которого открывался вид на город и где совсем не было людей – непогода, не время для прогулок. Внизу виднелась обмелевшая река. Он молчал, собираясь с мыслями. А потом начал говорить, не мог остановиться, сбивался, повторялся. Говорил, что ошибся, что я не иду из мыслей, что привык к свободе и не представлял, что будет готов ограничить ее одним человеком. И вот…

Я не верила своим ушам. Подумала, что это может быть розыгрыш или нелепая шутка, но уж больно плохо выглядел этот парень и слишком нервничал, стоя передо мной.

– Что ты молчишь?

– Я не знаю, что сказать, – выдавила я.

– Скажешь, я не нравлюсь тебе? Скажешь, не думала обо мне? А о той ночи? В первый раз всегда так… Я дам тебе больше.

Я вспомнила его голое тело, склонившееся надо мной лицо и ощутила, как жаркие мурашки прошлись по телу, от затылка до низа спины.

Он чуть наклонился, крепко сжал плечи и, пристально глядя в глаза, спросил:

– Ты дашь мне шанс? Скажи, дашь? Будешь со мной? Всерьез?

Я даже не успела кивнуть, а он уверенно прижал меня к себе, будто не допускал другого ответа.

В тот же вечер на своей странице в соцсети, заваленной селфи, снимками с тусовок и из машиной, он опубликовал мою фотографию, подписав:

Три важных месяца, она + я

С удивлением я поняла, что он начал отсчет с той самой вечеринки на штопоровской даче. Ждала ехидных комментариев, подвоха. Но Антон безупречен. Через неделю привел меня, упирающуюся, смущенную, в дом, познакомить с родителями. Я не понимала, к чему такая спешка, но не хотела ему перечить. Отец был вежлив и благосклонен. А когда я с интересом и почти искренним восхищением рассмотрела все показанные им медали и ордена, мне показалось, он и вовсе расположился ко мне. А вот мать плохо скрывала неприязнь, глядя на дешевый торт в пластиковой коробке, который я принесла, и на меня как его отражение.

Простая бижутерия в ушах и на шее, одежда без особых изысков, на ногах – кроссовки, а на голове из прически – только волосы на боковой пробор. Она никак не могла разжать поджатые со встречи на пороге губы.

Но почему-то именно этот день окончательно убедил меня в чувствах Антона. Трудно понять почему, но он действительно хотел быть со мной.

А потом резко заболела и начала угасать мама. Я уезжала к ней в Угорье каждые выходные. Она сгорела за два месяца и умерла в конце лета, в солнечный, жаркий день.

Два коренастых грузчика ловко забрасывали землю внутрь ямы, и комья со странным стуком падали вниз. Звук напоминал о том, что в большой деревянной коробке внутри – моя мать. Смерть сделала беззащитным и почти детским ее худое лицо. У меня замерзли ноги и руки, после бессонной ночи не было сил плакать, говорить.

Я смотрела на двух мужчин и думала про их синие робы, такие же, как у мебельщиков или грузчиков в продуктовом. Что они чувствуют, погребая тело под килограммами холодной земли? Я не знала этого.

Но понимала одно: я выросла. Я беспощадно и необратимо выросла только сейчас. И еще – я ее простила, за все простила

Антон топтался рядом, он был так растерян и напуган, что мне хотелось утешить его самого. Приходил Лев Борисыч – я видела, как он плакал, зайдя в наш дом. Так, будто до сих пор ее любил. Он смотрел на меня виноватыми глазами, топтался на кухне рядом. В минуту затишья в карусели между встречей соседей, коллег, знакомых, соболезнованиями и утешениями он поймал меня за руку в коридоре:

– Ира, милая моя, я бы хотел с тобой поговорить. Можно зайду, когда скажешь… Запиши мой номер.

– Да, конечно, – вежливо ответила тогда я. Послушно вбила его номер в телефон. Я не собиралась ему звонить. Мне не хотелось слушать историй про мать. Не сегодня. Не сейчас.

Я кивнула и ушла помогать хлопотавшей на кухне Насте.

В первый день зимы, без всякого праздника и помпы, мы с Антоном расписались. На удивление, с этим смирилась даже свекровь, которая так и не изменила отношения ко мне. Держала лицо, но и дистанцию – тоже. Мне было все равно. Ошарашенная потерей, я нуждалась в нем, а может быть, нуждалась хоть в ком-то, и он был рядом.

Мы провели неловкий ужин в ресторане – родители Антона, Настя и Данил, свидетели с обеих сторон. Наша семейная жизнь пошла ровно – гладко, без всплесков. Обычные ссоры, перемирия, быт, учеба, потом заочка, работа, выходные. У меня свои друзья, у него свои.

Обычная семья

8

14 сентября 2017 года, закрытый коттеджный поселок «Венский лес»

Когда ты долгие годы каждый день встаешь в одно и то же время, внутри формируется собственный будильник. Открыв глаза и еще не взглянув на экран телефона, я поняла – половина восьмого.

Слышно, как на кухне шумит кофеварка, а в ванной льется вода. Антон еще дома. Хорошая жена встала бы, чтобы налить мужу напиток в черную с серебряной каймой термокружку и пожелать хорошего дня. Чтобы он ехал в своей холеной разукрашенной машине, открыв окно, запах кожаного салона смешивался бы с ароматом еще почти летнего утра, и он думал бы обо мне, попивая щедро сдобренный кокосовым молоком кофе.

Но я осталась лежать в постели, малодушно выжидая, пока, наконец-то, уйдет.

Хлопнула дверь в ванной, и шаги приблизились к двери спальни. Хороший муж заглянул бы поцеловать спящую жену перед уходом. А может, разбудил бы ее, не сумев отбросить мыслей о расслабленном теплом женском теле, которое укрыто только лишь мягким темным одеялом.

Но он просто прошел мимо, торопливо и громко взял вещи, щелкнул брелоком сигнализации, не особо стараясь не потревожить мой сон.

Прекрасная пара

Хотя никто таковой нас и не считал. Только мы сами. Только я сама?

Я уговариваю себя встать и не могу. Мы снова не поссорились, но и не разговариваем друг с другом.

На выходных он поехал с друзьями в сауну – пятничная традиция. В такие дни он часто возвращался под утро, с запахом алкоголя и падал спать, разбросав вещи дорожкой от входной двери. Обычно я спала крепко, не предъявляла претензий и не названивала, потому что знала – трубку он не возьмет. Ну баня ведь! Не будешь же прыгать в бассейн с телефоном.

В последний раз его домой привез Данил, старый друг, с которым они росли в одном дворе. Я проснулась от криков, еще когда они пытались подняться на крыльцо. Антон орал, ему отвечал спокойный голос. Во входную дверь они почти ввалились, в коридоре завязалась какая-то борьба, что-то упало на пол, кажется, статуэтка со столика – привезенная свекровью из поездки в Италию. Бум.

«Слава Богу», – подумала я. Хрупкий цветок странного мутно-оранжевого цвета я терпеть не могла. Выкинуть не поднималась рука, вопросов не избежать.

«Антоша привык к хорошим вещам в доме»

Сказано вслух, а сама думает: а не к этой твоей ширпотребной дряни из ИКЕА.

Антон орал что-то невнятное, голос его уговаривал, и, хочешь не хочешь, пришлось вставать, становиться участником концерта. Неловко. Особенно перед Данилом.

Я натянула сверху короткой пижамы халат и босиком вышла в коридор. Включила свет.

Антон, высокий, почти лежал на друге, который был на голову ниже, и цепко держался за него, продолжая что-то повторять.

– Привет, Ирин, – я заметила, что Данил трезвый или, по крайней мере, еще может твердо стоять на ногах.

– О, и от меня привет, – изображая удивление и едва открывая глаза, ухмылялся Антон.

Я терпеть не могла его пьяным. Не боялась, просто было брезгливо. Он никогда не становился агрессивным, разве что на словах. «Твой Елец как погремушка, – вздыхала Настя. – Шума много, а толку – пшик».

– Ирка. Жена! – хитро улыбнулся он другу. – Прикинь, жена. Нужна была жена – вот она, пожалуйста. Да, Ирин? Все простит и все поймет.

Данилу становилось неловко. Будто это он напился и несет чепуху. Закрыв за ним дверь и не успев обдумать привычный пристальный взгляд, я по звукам поняла, что муж в туалете – его тошнило. Складывая вещи в стиральную машину, я чувствовала не только запах мужского тела, духов и перегар. Мне почудилось что-то женское, терпкое – иланг-иланг?.. Но я, отругав себя за мнительность, решительно налила порошок в лоток и захлопнула круглую створку.

Раньше, проспавшись, он чувствовал вину и плыл в похмельных страхах. Был нежен, целовал, засыпал, обняв. Мы гуляли, смотрели фильмы, занимались любовью. Но со временем потребность во мне будто отпала.

В субботнее утро Антон был зол, плохо себя чувствовал, огрызался и не думал извиняться. В комнате, даже с распахнутыми окнами, плохо пахло алкоголем. Он проснулся и вышел на кухню, морщась от яркого света, и сердито посмотрел на меня. Я вытаскивала посуду из мойки.

– Блин, голова трещит. Нельзя потише?

– Потише надо было ночью вчера возвращаться, правда? – я подняла брови.

– О да, давай теперь мозг мне выносить еще начни, – лениво произнес муж, даже не злясь, будто я и мои слова не имели никакого смысла, просто назойливая муха влетела в комнату и мешает жить. Ну не станешь же ты с ней вести беседы про траекторию полета?

Он выпил воды и ушел в другую комнату. Через минуту оттуда донесся его голос и смех – видимо, вспоминать истории вечера было забавно.

Я чувствовала себя мебелью. Деталью интерьера, которая не раздражает лишь потому, что не имеет значения. В ванной зашумела вода, он вышел свежий, с мокрыми волосами, достал из шкафа чистую одежду и снова заглянул ко мне.

На сковороде тушилось мясо с овощами, в кастрюле варилась гречневая лапша. Мне захотелось побаловать себя вкусным обедом, и совсем не было желания портить выходной.

– Я уехал!

– Ты куда? – я плохо скрывала разочарование.

– Да по делам. Дане надо помочь машину отогнать, потом к родителям обещал.

Раньше мы приезжали к ним вместе, как положено паре, и вечер превращался в неловкость. Вырывавшиеся подначивания свекрови только накаляли обстановку. Потом я стала находить причины остаться дома, а Антон перестал настаивать.

Он уехал и вернулся только за полночь. Я ждала его, лежа в постели, пытаясь уснуть. Хлопнула дверь. Я встала выпить воды и снова уловила легкий запах иланг-иланга, когда он прошел мимо.

Или мне показалось? Я открыла Телеграм и написала Соне:

Мне кажется, муж мне изменяет…

9

Закончив работу в понедельник, я поехала к Насте. В нашей новой взрослой жизни мы виделись совсем редко. В ней мне казалось, что я все время не к месту: двое детей-погодок, ее курсирование от плиты к ванной, скомканные разговоры, в которых не обсудишь всего, что наболело. Но сегодня я не могла – написала ей утром:

«Привет! Как дела? Как дети?»

И, не дожидаясь ответа, выпалила следом:

«Можем увидеться?»

Она ответила кратко:

«Приезжай»

Ни «привет», ни «пока» – и так всегда.

После вторых подряд родов подруга раздалась в ширину, но не сильно парилась насчет своего внешнего вида, все так же громко смеялась и сильно любила жизнь. Причиной их брака с Димоном стал первый сын, но, к удивлению всех, они совпали в довольно гармоничную пару. Штопор, бросивший универ еще на третьем курсе, увлекся программированием, работал из дома и обожал детей. Его мать, собственноручно принявшая обоих внуков, души в них не чаяла.

– Ир, да рожать вам надо, фигней страдаете, – с бывалым видом говорила Настя, наливая мне домашний суп с лапшой (мальчики любят) и откидывая пальцами отросшую челку с глаз. В спальне заплакал, проснувшись, младший сын. Она ушла в комнату и вернулась с заспанным краснощеким малышом на руках. На щеке у него остался трогательный след от подушки.

Взяв его на руки, пока подруга мешала белую смесь, похожую на муку, в бутылочке с водой, я чувствовала волнение. Что-то дрогнуло внутри, когда он прислонил голову к ее щеке, а потом истошно заплакал.

Мне очень хотелось детей.

Иногда я корила себя за эти мысли, думая, что пытаюсь заполнить пустоту внутри себя. И пустоту между собой и мужем. Кто бы мог подумать, мне очень не хватало матери. Это было странно, мы никогда не были близки, из всех эмоций самой сильной из моего детства был страх. Страх сделать что-то не так: плохо вымыть полы, получить низкую оценку, задать глупый вопрос, проявить свои чувства, ну а после трагедии с Алисой еще и чувство вины… С тех пор, как матери не стало, все эти чувства немного притупились, но на передний план вышло одиночество.

Мы с Настей любили друг друга, но между нами пролегла пропасть – из кастрюль, пеленок и коробок памперсов, теснившихся по углам. Соня, с которой мы познакомились в этом году, порой казалась мне более близкой, потому что она будто понимала меня с полуслова. Мы были с ней на одной волне.

А еще я боялась. Того, какой стану матерью. Я боялась, что что-нибудь снова произойдет.

Перед глазами снова встала картина: дверь в общий коридор, я возвращаюсь со школы. Толпа людей, странный въедливый запах, истошный плач откуда-то из глубин квартиры. И лицо Алисиной матери – обессиленное, злое. Я испуганно забегаю в коридор и часто дышу, прислоняясь к двери. Это я виновата, я виновата во всем, я убежала, я оставила ее одну там, и теперь все…

Передо мной снова встало лицо Алисы – белое, тоненькое, будто из фарфора, и кукольное каре, удивительно ровное, всегда волосок к волоску. Люди в форме, и резкий голос моей матери в коридоре:

«Уходите, она еще ребенок, она ни в чем не виновата»

Дни до случившегося были, пожалуй, самыми счастливыми в моей жизни – ведь тогда у нас появился Лев Борисович. Он был врачом, но работал почему-то не в детской поликлинике и не во взрослой, в какой-то другой. Он очень сильно любил маму и был ласков со мной. Помню, приносил мне конфеты в упакованных целлофаном коробках, много разговаривал, задавал вопросы, был всегда спокоен и говорил низким, тихим голосом. Иногда я ходила с ним в его кабинет, рисовала на белой бумаге, разгадывала загадки и собирала деревянные пазлы из разноцветных фигурок в большой квадратной рамке.

Мама тогда меньше стала работать, расправляла подаренные цветы в стеклянной вазе с выпуклым рисунком, пекла пироги. Много улыбалась. Пела. Надо же, пела. Ее строгое, худое лицо с морщинами будто разгладилось, а осанка перестала быть натянутой, как стрела. Она почти не сердилась на меня. Она почти не кричала.

Это было невероятно.

Но после мать обрубила с ним связь.

Я отчетливо помню день, когда она велела ему больше не приходить. Это даже не воспоминание, а старый фильм в моей голове, где можно предсказать каждое слово, каждое движение героя.

Декорации такие: острый запах спирта и хлорки в носу. Стук коляски с инструментами вдалеке. Я на скамейке, у салатовой стены с облупившейся краской. Сижу уже долго, так, что страшно пошевелиться, – железная перекладина впилась в тонкую кожу под задравшимся летним платьем. Смирно, как велели. В коридоре пусто. Из не до конца притворенной двери до меня доносятся тревожные, звенящие фразы.

– Да что с тобой такое! Что ты такое несешь?

Стук предмета, резко брошенного на стол. Голос Льва Борисовича мягок, но строг. Даже по интонации ясно, что он твердо убежден в собственных словах.

В женском слышны просительные нотки – невероятно и даже жутко для мамы, сделанной из стали. На моих голых коленках появляются пупырышки – гусиная кожа. Я вспоминаю вчерашний день, и меня начинает трясти. Мужчина в форме задает мне вопросы, а мать комкает кухонное полотенце на коленях рядом. Мне очень страшно.

Через минуту жалостливый голос срывается в истерику. Мать вылетает из кабинета, стремительно хватает меня за руку и быстро, раздраженно бежит к выходу. От резкого старта у меня кружится голова. Зудит кожа в местах, что касались скамьи, но останавливаться нельзя. Я хочу спросить, что случилось, но не решаюсь и просто бегу рядом – один широкий взрослый шаг, три детских.

Вика! Вика! Погоди!

Голос летит нам вслед. Мы спускаемся по лестнице, и я боюсь споткнуться и разозлить мать. И только когда мы оказываемся в сквере за углом, она сбавляет шаг. Ее завитые волосы немного сбились, а лицо полно решимости. Как будто пытаясь найти утешение, она вдруг садится на колени, порывисто и цепко берет меня за плечи и говорит:

– Никого не слушай, только меня. Поняла? Ты меня поняла? Алискины родители уедут, я слышала, они продают квартиру и уезжают. А мы все забудем и будем жить дальше. Поняла?

Я киваю в ответ – поняла. На самом деле нет – и мне не по себе.

Мама целует меня в щеки, прижимает к себе, и я забываю, что было до. Ласка в нашей семье реже остального. И потому смывает все, как вода.

Дома, вечером, мама читает мне книгу. При тусклом свете прикроватной лампы я вижу, каким усталым и осунувшимся выглядит ее лицо. Я едва решаюсь спросить, опасаясь крика, но не могу держать в себе:

– Мама, что случилось с Алисой?

– Потом об этом поговорим. Я устала. И тебе надо спать.

– Мам, она умерла, да?

Мама встает, делает вид, что не слышит меня, и переводит разговор.

Мне кажется, это потому, что я виновата в том, что случилось.

Потому что Алисина мама сказала мне:

«Как ты могла…»

10

Я засиделась у Насти допоздна. На время мне показалось, что я дома. Мы уселись прямо на пол в детской и, прерываясь на мальчишек, болтали. Димон пришел и уселся с нами. Они с Антоном давно потеряли связь, будто между ними пробежала какая-то кошка. Ни я, ни Настя не знали деталей, они говорили – ну просто разошлись пути. Скорее всего, так оно и было.

Такая жизнь

Штопор сидел рядом с нами, рассказывал про очередной заказ – жена просила отследить «цифровые следы» неверного мужа в сети – и одновременно вытаскивал игрушки, которые упрямо тянул в рот младший сын.

Для меня это было непривычно – что мы вот так просто сидим все вместе. Я не любила приводить домой подруг. А если они и приходили, то когда Антона не было.

– Ребята, с вами так хорошо, – я не смогла обсудить с Настей запах духов, не проговорила, уносила обратно с собой этот груз домой. Но мне стало хорошо, будто близкий человек обнял меня за плечи и поддержал. Я поцеловала подругу, парней и махнула Димону.

Ехать домой не хотелось. Я не любила ходить пешком по Настиной улице. Новый район, вокруг стройка, заборы, темнота. Строительный кран закрывал собой горизонт рядом с недостроенным домом, провалы окон которого выглядели как сцена из фильма с плохим финалом.

Надо было вызвать такси, но мысль о скорой неловкой встрече дома с Антоном, где он будет лежать, глядя в телефон, будто меня нет, вызывала тошноту. Куриный бульон, выпитый в гостях, стоял где-то в горле, мешая дышать, меня мутило.

Я пошла вперед. Следом за мной тронулась машина, стоявшая неподалеку. От звука заведенного мотора мне стало не по себе.

«Вот больная, – подумала я. – Нервы ни к черту».

У одного психолога в блоге я читала, что женщины, у которых нет своей личной жизни, начинают думать, что мир крутится вокруг них. Ну, знаете, эти дамы, обвиняющие бедных мужчин в домогательстве в транспорте и в харассменте на работе. Женщины, которые после случайного взгляда придумывают целый роман внутри.

Машина, не торопясь, ехала следом.

Я ускорила шаг. В спину раздался резкий сигнал, разрезавший ночную тишину, а за ним свист.

Из головы вылетели все умные мысли. Я побежала. Новые туфли, сжимавшие носок, впивались в пальцы. Я слышала стук каблуков об асфальт и свое дыхание.

Меня охватила паника. Вдали я услышала стук хлопнувшей двери, окрик и побежала еще быстрее, свернув во двор, не разбирая пути. Как назло, никого вокруг не было, в кармане зазвонил телефон.

«Антон», – мелькнула в голове мысль. На ходу я вытащила трубку и выдохнула, услышав, как испуганно и громко звучит мой голос. Почти как крик.

– Антон!

– Ир? – на том конце провода я услышала спокойный тембр Данила. – Все нормально?

– За мной гонится кто-то, я, я…

– Ты где? – тон сразу стал сухим и сосредоточенным.

– Я вышла от Насти, дворы за «Госаптекой», я, мне, слушай…

Вдали я услышала гомон и разглядела во дворе на скамейке компанию людей. Слава богу. Бросилась к ним. Подростки. Один неловко пытался спрятать за спину сигарету, увидев меня. Все время забываю, что для кого-то я взрослая тетка. В зажатой в руке трубке был слышен голос, я оглянулась назад. За мной никто не бежал.

Дворовые ребята смотрели на меня с подозрением. Я поднесла айфон к уху.

– Данил, все нормально, тут люди.

– Я уже думал полицию вызвать. Стой там, рядом с ними, ясно?! Сейчас приеду.

– Да нет, ты что, извини, я…

– Пришли геолокацию.

Он бросил трубку. Я открыла карту и послушно нажала стрелочку. Подняла глаза.

– Извините, ребят, за мной, похоже, гнался кто-то, – я виновато выдохнула и села на край скамейки. Адреналин все еще пульсировал в голове, во рту появился неприятный привкус. От запаха сладкого коктейля, видимо, разлитого рядом, к горлу снова поступила тошнота.

Тоненькая девчонка в экстремально коротких шортах, с ярко подведенными глазами сочувствующе предложила выпить. Я отрицательно кивнула.

– Это капец, конечно. Я слышала недавно: тут, на стройке, девчонку изнасиловать хотели, она еле убежала. Короче, это вообще мрак какой-то. Женщиной быть жесть как небезопасно!

– Да нечего просто ночами шарахаться одним, женщина, блин, – втянулся в дискуссию парень в темной футболке, из-под которой виднелся край черно-белого тату на шее.

– Вот не надо мне, – возмутилась она. – Ничто не оправдывает насилие над женщиной, жертва в нем не может быть виновата!

Господи, какие они умные сейчас

С шумом во двор влетел внедорожник Данила. Не знаю, где он был, но путь до меня занял у него не больше пяти минут.

11

Он стремительно выбежал мне навстречу.

– Ир, ты как? Все нормально?

В его глазах я видела настоящую тревогу. Что за дура, напугала себя, его, девчонку на скамейке. Мне показалось, что он с трудом сдержал порыв обнять меня и вместо этого несколько неуклюже похлопал по предплечью.

– Поехали, расскажешь.

Я села в салон. Вокруг горели фонари, и силуэты домов выглядели красиво и вовсе не опасно. Как много зависит от точки, с которой ты смотришь на мир.

Слова полились из меня сами: про Настю, про то, что не вызвала такси, про стройку, про неудобные туфли, про странную машину. Он не стал трогаться и слушал молча.

– Блин, Антону нельзя было позвонить, чтобы он забрал? И в чем проблема – такси?

Нервные ноты в его голосе задели меня. Я хотела сказать что-то в ответ, весомое, убедительное, но вместо этого, как рыба, несколько раз открыла рот, судорожно и мелко вдохнула и разрыдалась.

Он совсем растерялся.

– Да ладно тебе… Ир. Ну все же, все. Все хорошо уже. Хватит. Ну!

Я пыталась успокоиться и не могла. Меня все еще тошнило.

– Да не реви, все, ну, я тебя сейчас выгоню. Мне лужи в салоне не нужны. Где там твой маньяк? Мужчина, заберите ее! Держу! – Данил шутливо взял меня за руку. Потом будто понял, что это слишком, и отдернул ее. Завел машину, стряхивая момент. Я от удивления почти перестала плакать. Он смутился.

– А ты зачем мне, кстати, звонил? – наверное, мое лицо выглядело ужасным, а тушь расползлась по щекам.

Поглядывая в зеркало заднего бокового вида, он выехал со двора.

– Я хотел извиниться.

Я подняла брови. А он, вернувшись в свой привычный и уверенный панцирь, сказал:

– Да эта история в субботу. Антон перепил. Надо было его раньше привезти. Он попросил забрать, а я уговорил его еще посидеть. Тебе, наверное, было неприятно.

О, это даже трогательно, сразу видно – человек не знает, как мы живем.

– Еще скажи, тебя мучает совесть, что и в воскресенье он помогал тебе с машиной, – я почти улыбалась, наслаждаясь его растерянностью.

Пока не поняла, что уж как-то она чрезмерна.

– В воскресенье? – Данил спрашивал осторожно, прощупывая дорогу, как будто шел по тоненькому льду. Бортовая подсветка освещала русую щетину на его щеках и черты лица, рубленые, будто он сделан из камня. Прямой нос, очерченные губы, сухая кожа, волосы, падающие на лицо. Антон говорил, что он всегда был закрытым, а после трагедии в семье превратился в скалу.

Я, возможно, была глупой дурочкой, боявшейся собственной тени, но его, мне казалось, я понимаю лучше, чем другие.

– Вы что, не были вместе в выходной?

– Слушай…

Волна гнева начинала бурлить и поднималась, накрывала изнутри. Вместе с ней к горлу снова подступила чертова тошнота.

– Не надо, ладно, все ясно, – попросила зло и махнула рукой. – Говорить ничего не надо, правда, просто нет.

Легкая атмосфера улетучилась, словно и не было ее. Мы доехали до дома в звенящей тишине. Я вышла, молча закрыв за собой дверь.

Антон спал, раскинувшись в домашней одежде поверх покрывала на нашей кровати. На полу снова валялись вещи, а в раковине скопилась грязная посуда. Разве так трудно засунуть ее в мойку? Я пошла в душ, но, прежде чем встать под горячую воду, не смогла преодолеть очередной порыв рвоты и склонилась над унитазом. Меня вывернуло наизнанку. Сидя на кафельном полу, я написала Соне:

«Как дела?»

Боль перестала вмещаться в меня и рвалась наружу.

12

Когда я открыла глаза, легче мне не стало. Разламывалась голова. Я уснула в гостиной и дрожала от холода под тонким покрывалом, не в силах встать и достать из шкафа плед. Я надеялась, что с рассветом все пройдет, но к шести утра меня снова начало тошнить. Раздражали запахи, я нервно швырнула в мусор деревянные палочки, воткнутые в стеклянный флакон ароматизатора. Но они все равно продолжали пахнуть, даже в ведре за дверью мойки.

Проснулся Антон.

– Что с тобой?

Я пожала плечами, сил не было, будто и не спала вовсе.

– Слушай, ты что-то бледная, – он вглядывался в мое лицо пристальнее, чем за последние пару лет жизни.

Если это заметил мой муженек, значит, действительно был повод для тревоги.

– Все нормально, – неубедительно сказала я. Губы пересохли и начали трястись.

Муж окончательно проснулся.

– Слушай, собирайся, поехали в больницу…

Попытался потрогать лоб. Я отшатнулась и помотала головой. Он смотрел на меня с сомнением и тревогой. Я вспомнила дни, когда умерла мать и я кричала ночами, а потом билась в ознобе, и он укутывал меня, как ребенка, держал в объятьях, пока я не засыпала снова.

– Нет, лучше вызовем домой. Ложись.

Антон сходил за одеялом и взял в руки телефон.

Но меня этим было не обмануть. Я только вспомнила сладкий запах иланг-иланга, смешанный с терпким мужским потом на его рубашке, и снова побежала в ванную. Мне опять захотелось рыдать – боже, я не любитель плакать. Вселенная что, открыла какой-то космический кран?

Приехавший за час врач измерил температуру, давление, посмотрел горло (я тяжело сглотнула). Потом ощупал живот, спускаясь чуть ниже. Руки у него были теплыми – это что, часть прайса семейного доктора клана Елец? Закончив осмотр, он мягко спросил:

– Ирина, вы замечали какие-то тревожные признаки – излишнюю сонливость, перепады настроения, боли при мочеиспускании, головокружение, резь внизу живота?

Я задумалась. Да, мне часто хотелось спать, но лишь потому, что ночами мешали расслабиться мысли. Я покачала головой.

Антон стоял в дверном проеме, нетерпеливо ожидая вердикта.

– Ну что там, доктор?

Врач снял очки. Интересно, каково это – работать терапевтом круглые сутки?

– Я рекомендую приехать завтра ко мне. Сделаем УЗИ брюшной полости, парочку осмотров по гинекологии и общие анализы. Ну и, пожалуй, ХГЧ. Но это так – для проформы.

– ХГЧ? – я подняла с подушки голову.

– Да, – врач улыбнулся. – Хорионический гонадотропин. Гормон, который начинает вырабатываться после имплантации эмбриона.

– Какого эмбриона? – опешившее лицо моего мужа могло бы выглядеть смешным, но мое было ничуть не лучше.

Доктор посмотрел на нас с теплотой, наслаждаясь моментом.

– Говорить рано, но пальпация подсказывает мне, что Ирина Валерьевна совершенно здорова, как и ее брюшная полость, разве что там зарождается новая жизнь.

13

Антон закрыл дверь за врачом, сел ко мне на край кровати и взлохматил свои волосы. Я сидела, не в состоянии что-то сказать. В голове все смешалось, сердце билось в груди – бум-бум, выламывая ребра.

Ребенок

Осторожно, чтобы он не заметил, под покрывалом я положила руку на свой живот, пытаясь что-то прочувствовать, понять, ощутить. Тишина. Ноль.

Да как это возможно…

Наш секс с мужем давно стал редким, дежурным. Я просто покорялась, и все заканчивалось довольно быстро. Порой мне казалось, что и он делает это для галочки, исправно выполняет тот самый супружеский долг. Наша страсть угасла довольно быстро, как часто бывает у людей, годами живущих под одной крышей. На смену ей должно прийти что-то другое. Но иногда это место остается свободным.

Значит, мой ребенок зачат вот так, в неловкости, в темноте, а я, его мать, просто ждала, когда все закончится, прогоняя от себя все мысли, утешая себя тем, что скоро я останусь одна, посмотрю сериал, полежу в ванной, съем вкусный ужин. Возможно, его отец представлял в этот момент другую – девушку с дразнящим запахом. Это у нее он был в воскресенье? Перед лицом появился Данил, пытающийся ничем не выдать удивления. Его сдавали с потрохами глаза, как всегда.

Но все это ничего

Антон смотрел на меня с долей тревоги.

– Ну, ты как?

– Не знаю.

– Ты разве не рада?

– Пока нечему радоваться. Он же сказал, это не точно.

– А в целом?

– А ты? – я посмотрела на него пристально. В носу снова защипало.

– Ир, я рад, но сейчас я волнуюсь за тебя.

– Спасибо.

– Да что я сказал не так опять?

У меня не было сил спорить, говорить.

– Я посплю.

– Ладно.

Я повернулась и глубоко выдохнула воздух из легких, как будто он копился там годами. Позже, подумаю обо всем позже. Но не сейчас.

14

Я проснулась от запаха еды. Когда со мной такое было в последний раз? Дома всегда готовила я. Антон никогда даже не убирал со стола посуды. Так сложилось само по себе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«До встречи, до встречи», – строчки из песни бельгийского певца Stromae «Tous les mêmes».

Вернуться

2

«Все! Это был последний раз».

Вернуться