Квилессе
Драконья кровь

1. ПОДНЯТИЕ ФЛАГА

Вот тут просто необходимо внести пояснение.

Итак, речь идет, несомненно, не о совсем наших временах. Даже совсем не о наших. И мы с моим другом Саней Черным просто решили посмотреть со стороны на это – между собой мы называли это Вальхаллой. Почему? Как же – вслушайтесь в названия! Солнце у них – Один, один из спутников планеты называется Торн (чуть ли не Тор), а где-то глубоко на юге, за цепью непроходимых гор и пустыней дикари справляли праздник в честь Локки. Или в честь другого божества – но имя было о-очень похоже.

Вот мы и решили посмотреть, а вдруг это и в самом деле Вальхалла?! Ну, пусть другая планета, подумаешь!

Но наше допотопное корыто, наше средство передвижения с гордым именем «Пегас» сломалось и предательски рухнуло посреди Пакефиды (тоже забавное название). Это был как знак свыше, судьба! До базы нас дотащили наши же исследователи-историки (причем в ходе нашего непродолжительного контакта мы раз сто услыхали «Вальхалла» и «временной переброс»). Заодним они поведали нам о печальной судьбе династии королей-Андлолоров Одинов. Конечно, нам стало интересно – что это за Одины? Почему династия пала? Захотелось посмотреть. Пощупать. Услышать. А потому нам пришлось действовать…

Перво-наперво нам выдали местный прикид – нет, чисто внешне он действительно ничем не отличался от местного, зеленые шерстяные штаны, куртка и меховая засаленная безрукавка с ремешками вместо пуговиц (а кто бы дал пуговицы неумытому крестьянину?!) и лохматый нечесаный парик. Но, несмотря на внешнее сходство, костюмчик выгодно отличался от местного тем, что в нем не было блох, и при всей его замусоленности он был чистый и не драный.

В таком виде уже было можно идти в люди, не вызывая ничьих подозрений. Язык местный? Ха! Паршиво, но мы его знали. В конце концов, могли притвориться таким дремучими крестьянами, которые пальца из носа не вынимают и говорят только на тему «пожрать» и «посрать».

Точнее, такая легенда устроила бы меня. Я, когда гид первый раз вывел нас на легкую экскурсию на базар, вернулся оттуда под таким впечатлением, что меня уже можно было выдавать за полоумного глухонемого крестьянина. Черный утверждает, что я что-то мычал счастливым голосом, пускал слюни, и глаза у меня были бешеные. Но амбиции Черного простирались дальше «срать».

– А почему простолюдинами? – недовольно бурчал он. Если мои глаза блестели бешено, то в его определенно вырисовывался вполне конкретный образ – красавец рыцарь на статном коне (причем конь был на порядок чище рыцаря и, конечно, не такой блохастый), в блистающих доспехах, сопровождающий паланкин со знатной дамой. Причем справочник по геральдике и прочей мудреной дряни гласил, что оный рыцарь при всем его великолепии, при породистом скакуне (а конь реально был великолепен!), вооружении и доспехах, покрытых чернеными узорами всего лишь мелкий помещик, так, прыщ. Знатная дама наняла его как стражника, как секьюрити, если хотите.

Высшая каста, знать по призванию, лучшие умы (здесь они назывались Наследниками Богов, потому что становились государями они очень редко, если Бог даст, а мы для себя переименовали их в принцев, так привычнее) – вот на что замахивался честолюбивый Черный. Принца мы видели всего один раз и то издали. И то почти не увидели – скорее, услышали. Он проезжал по городу по своим принцевым делам, и толпа как сумасшедшая кинулась смотреть на него. Нас, конечно, оттеснили – не место таким оболтусам, как мы, рядом с божеством! Поверх голов мы увидели прямого и строгого всадника, в красивом и простом походном костюме, таком изысканном и изящном, что у прыща-секьюрити не хватило бы ни извилин в голове, ни денег в кошельке, чтобы такой пошить. О лошади я промолчу – то был если не Пегас, то Единорог.

Вслед за Наследником Богов ехал знаменосец с его геральдическим знаменем и личная то ли гвардия, то ли охрана, то ли еще что, а впереди него неслись вассалы и дули в рога – играли положенный по этикету предупреждающий сигнал! Вообще-то он предназначался для того, чтобы предупредить простолюдинов о приближении принца с многочисленной свитой, дабы простолюдины разбежались и чтобы всадники не потоптали пеших, но на деле все было наоборот – толпа облепила с обеих сторон дорогу, люди свистели, улюлюкали, кидали вверх шляпы, и даже цветы под ноги лошадям. Принц сдержанно, но очень искренне прижал руку к сердцу, слегка поклонившись на обе стороны людям – и процессия исчезла за воротами, ведущими с базара.

Ну, это надо же – такая любовь и всеобщее поклонение! Конечно, я бы тоже хотел вот так скакать по площади, чтобы мне радовались люди, и девушки улыбались…

– Эва, куда махнул! – наш гид энергично почесался, вылавливая в складках одежды вялую блоху – откуда ей, бедной, знать, что ткань его рубашки пропитана отравой? Даже укусить, наверное, не успела. – В принцы! Да их наперечет знают. Всего пятнадцать Мирных Королевств, принцев – тех, кто еще молод и в состоянии заниматься делами государства, и под которых вы могли бы закосить, – около двадцати, может, чуть больше. Под кого косить будешь? А если встретишься с двойником? Он тебя по головке не погладит: за то, что ты его именем пользуешься, угандошит, и все!

– Убьет?! – поразился Черный. Гид задумчиво надул губы и кивнул:

– А то! Как вора – ты знаешь, что имя для них такое же достояние, как и деньги, там, замки? Имя наживают, зарабатывают, имя – это… у-у! А ты – принц… Не выйдет. Кроме того – это чернь любит принцев, потому что большинство из них из черни. А знать их терпеть не может. Вот этот же мелкий дворянчик трижды зубами бы заскрежетал прежде, чем поклониться. И в большинстве своем принцы – это только приличная одежда да чистое рыло. А в душе они все простые парни, и в носу не прочь поколупать…

Но все эти уничижительные речи были Черному до задницы. Пусть другие колупают в носу! Он этого делать не намерен! А в том, что он собирается стать принцем, сомнений не было – иначе зачем бы ему было тайком проносить меч?

Раза с пятого нас отпустили на планету одних. К тому моменту мы освоились, я перестал впадать в экстаз при виде экзотики, а Черный перестал кидаться за каждым проезжающим с пеной у рта. Словом, в один прекрасный день на базарную площадь ступили еще два ничем не примечательных человека – один с черными, как смоль волосами, другой с белыми, порядком выгоревшими на солнце патлами.

Мы были просто двумя великовозрастными оболтусами – по тем меркам пятнадцать лет – это очень много, – и встречные, окидывая нас неприязненными взглядами, кривили в усмешке губы, потому что одного взгляда на нас было достаточно, чтобы понять кто мы.

А что? Какие могут быть сомнения? Оба одеты кое-как, да еще и не по моде – сейчас вместо ремешков-застежек носили желуди, обтянутые тканью, очень удобно! Голенища наших сапог были слишком высоки, почти под колено – а сегодня даже самый серый крестьянин знал, что приемлемая длина голенища – до середины икры! Куртки наши… да тоже рвань приличная. Видно, долго валялась в сундуке, куда положила их давненько запасливая мамаша, которой жаль было выкидывать почти новую одежду, почти не порванную, и откуда вынула бы снова лишь затем, чтоб надеть на пугало вместо истлевшего наряда.

Ясное дело, тупые крестьянские сынки! А вот и причина, отчего пугало осталось без новой одежки, а над деревенскими дурнями потешался каждый встречный – мечи. Небось, не только одежку продали, но и все отцовское наследство спустили, чтобы купить такое! И пользоваться-то не умеют, и за какой конец держать не знают, а туда же… Мечтатели! Наверняка странствующие рыцари, или считают себя таковыми; наслушались в детстве сказок от своего неумытого деда о том, что какой-то батрак когда-то уехал из их деревни в город и там стал человеком – а то и принцем, мало ли как мог приврать, старый козел! Ишь, и ручки-то у обоих чистенькие, не привыкшие к труду, ничему не обученные: ни гвозди вколачивать, не землю пахать, ни шорничать, не плотничать, ни ковать, ничерта они не сумеют! Много ли ума и умения надобно, чтобы друг в друга железками тыкать? Сызмальства, видать, ничего путного они этими ручонками не делали, трутни…

Словом, мы были яркими представителями средневековой лимиты. Прижимая к груди свои заветные мечи (у меня меч шотландских горцев Тэсана, у Черного японская катана Айяса), разинув рты, вращая глазами во все стороны, мы стояли с разинутыми ртами посередине городской площади, и мир вокруг казался нам пестрым, ярким и прекрасным!

Невысокие домики, красиво окрашенные утренними лучами и увитые плюющем, словно сошли с полотен какого-нибудь жизнерадостного живописца, не поскупившегося на яркие и сочные цвета на своем полотне. Крикливые веселые прачки в беленьких чепцах казались нам прекрасными дамами, чинно вышагивающий по булыжной мостовой длинный тощий господинчик в удушающем тесном одеянии казался неописуемым красавцем!

– Слыш, Черный, – начал было я, но осекся, увидев подозрительный взгляд, брошенный на нас прохожим. – то есть Тристан!

Только амбициозный Черный мог придумать себе такое громкое имя.

– А чего делать-то будем? – зашипел я, озираясь по сторонам. – Куда пойдем? Нам идти-то некуда! Дома у нас нет; как вообще ты себе представляешь свое триумфальное восхождение на престол?

– Будем странствующими рыцарями, – легкомысленно предложил «Тристан». – Делов-то! Я все рассчитал. Мне всего-то и нужно, что засветиться на рыцарском турнире перед государем, и дело в шляпе.

– Ты дурак, что ли ?! Кто тебя пустит на рыцарский турнир?!

– Всех пускают. Как зрителей. А там уж я постараюсь добиться поединка с победителем.

– А до тех пор?!

– Будем странствовать. Да не дрейфь ты, Торн!

Только такой великодушный Черный мог подарить мне такое имя.

Никакое.

Признаться, наша бродячая базарная жизнь имела и свои плюсы.

Во-первых, всеми организационными моментами занимался исключительно Черный, а значит, у нас все всегда было, и все благодаря его внешности.

Надо сказать, в пятнадцать он ростом не вышел. Да еще и имел лицо потенциального потерпевшего.

Он был очень маленький, тощий, лопоухий, губастый, с такими простодушными огромными глазами (и рот у него вечно был полуоткрыт), что любой мало-мальски приличный жулик считал чуть ли не своим долгом его обобрать. А подходя ближе, замечал в тонких ручонках «лопушка» меч – вещь, несомненно, дорогую, с перламутровой темно-серой ручкой, украшенной прекрасно выполненным стилизованным то ли тигром, то ли барсом, с резной чашечкой гарды, с выточенной на конце рукояти оскаленной кошачьей головой – и тут же решал, что именно эту вещь и нужно отнять. Или отнять все его добро посредством этой вещи.

Делалось это так.

Обычно на базарах устраивались драки, борцы друг друга кидали об помост, крестьянские дюжие сыновья тузили друг друга крепкими кулаками, ну, и такие, как мы, бродячие тунеядцы, на потеху зрителям неумело высекали искру своими дешевыми ширпотребовскими мечами.

Негодяй, заметивший Черного (тот обычно ошивался у арены, раскрыв рот, наблюдая за каким-нибудь боем, все равно каким), быстренько подзывал сообщника, парня тощего, прыщавого, на вид немощного, но крепкого на самом деле (наверное, бывшего акробата или что-то в этом роде), и бывалого, и они вместе, но как бы порознь, подходили к Черному. Возможности украсть Айясу он не давал – крепко держал её обеими руками, хоть и глазел на представление, и они начинали его обрабатывать.

– Славно дерутся! – говорил мошенник. Обычно это был прилично одетый горожанин средних лет, с усиками, только что постриженными в цирюльне, внушающий доверие. Черный сразу же таких вычислял.

– А то! – с восторгом отвечал он, в свою очередь разглядывая мошенника и размышляя, чем можно у него поживиться. Сообщника он тоже вычислял моментально – если какой-то прыщавый, стриженный под горшок придурок хрюкает над плечом, значит, это он.

– Ты, видно, тоже собираешься? – незнакомец кивал на меч. Черный гордо кивал:

– Еще как! Я им тут всем покажу! Знаешь, какой я мастер? У!

Глаза Черного при этом сияли, радость так и перла наружу, и бравада эта ну никак не вязалась с его нелепым жалким видом – замызганная куртка, поношенные сапоги, – словом, вид у него всегда был такой дебильный, что мошенники почти не таясь переглядывались и заговорщически подмигивали друг другу: попался, селезень!

– Я принцем стать хочу, – доверительно продолжал Черный. – И стану, вот увидите!

Еще один ликующий взгляд мошенников.

– Что же, и такое может быть. Говорят, все они так же как и ты начинали. И давно путешествуешь?

Черный, лупая невинными глазами, честно отвечал:

– Месяц.

И мошенники шли ва-банк.

– Месяц?! Ого! Знать, и вправду славный мастер! За месяц толковый малый может научиться всему!

– Я же и говорю, – подтверждал Черный.

– А вот этого сможешь победить? – азартно спрашивал мошенник, кивая на победителя на помосте, какого-нибудь обалдевшего от удачи простака. Черный делал важное лицо:

– Да почесаться! – что на местном сленге означало «запросто» или «влет».

– А того?!

– Да почес…

Словом, в скором времени вокруг Черного и мошенников образовывалась толпа – мошенники делали вид, что они вызывают Черного на честный спор, при том всячески указывая на то, что он сам расхвастался – ну, а он и не скупился, хвастал. Тощий, к тому времени вовлеченный в процесс, бил себя кулаком в тощую грудь и орал – из-под его льняной длинной челки был виден только его огромный зубастый рот:

– Да я в прошлом году..!

Толпа смеялась и гудела, глядя на распетушившихся мальчишек. Интересно, кто кого? Делались ставки; теперь Черный не смог бы уйти, даже если б захотел. Какой-нибудь крестьянин покрепче был наскоро выбран судьей – багровых от воплей спорщиков уже оттаскивали друг от друга за шиворот, – и мошенник назначал предмет спора:

– Ну, давай, принц Тристан! Проиграешь – я заберу себе меч твой, чтоб не хвастался! Выиграешь – сто серебряных монет твои!

– Годится! – соглашался Черный. – Ставлю еще свою лошадь и телегу (а к тому времени были у нас и таковые), что отделаю этого красавца в три мига! А ты ставь свою лошадь!

Мошенник оглядывался на меня (я сидел на возу, на тюке какого-нибудь добра, соблазняя жадность), соглашался, радостно ударяя по рукам, и отпускал своего хитрого сообщника, который выходил, умело помахивая каким-нибудь клинком…

Признаться, я всегда волновался, когда Черный выходил под хохот и улюлюканье толпы на помост. На него почти никогда не ставили. Он, повторюсь, был очень маленького роста и так дергался перед боем, что, казалось, его длинные тонкие руки сейчас открутятся от тела, словом, выглядел он так, как выглядят те, кому сейчас накостыляют. Так все думали.

А зря.

Он же честно предупреждал, что он мастер. Он больше полжизни учился у таких учителей, что вся пакефидская кодла им в подметки не годилась, и учился успешно. И на помосте вся его придурковатость сползала с него вмиг; он собирался, подтягивался – думаю, когда он отвешивал церемониальный поклон, мошенники начинали понимать, что все не так гладко, как бы им хотелось. Черный нацеливал меч в сердце противника (рука его при этом не дрожала), на миг застывал – и противник бросался на него.

Первым выпадом язвительный Черный распускал жертве штаны (всегда), вторым выбивал оружие (как правило, это был первый удар соперника), и третьи ударом он … нет, он останавливал свой меч у самой шеи соперника, но толпа ахала и некоторые зажмуривались, ожидая, что голова запрыгает по струганным доскам.

Иногда противник обделывался.

Словом, Черный тоже был мошенником. Но очень честным.

Так он выиграл добрую откормленную лошадку, повозку, кое-что из одежды, деньги… На постоялых дворах нам было чем оплатить ночлег и доброе жаркое, и даже книгу для меня – толстую бумажную тетрадь для записей, вещь очень дорогую! – мы смогли купить.

Правда, скоро по всем Мирным Королевствам расползлась слава о непобедимом Тристане, и на базаре нас начали узнавать. Маленький Черный, важно заложив руки за выигранный богатый пояс, прогуливался мимо помоста с бойцами, и мошенники, глядя на его простодушное лицо, мгновенно убирались прочь. Главным образом оттого, что тайные почитатели таланта Черного насочиняли про него веселых сказок о том, как он обманывает мошенников, что было правдой лишь отчасти. Тоже мне, Ходжа Насреддин… Но мало ли? Самому Черному такая известность не то, чтобы нравилась… Все-таки, он стремился чуть выше. Но и такая слава ему льстила.

Я думал, после этого настанут для нас тяжкие времена, потому что никто не захочет связываться с непобедимым Тристаном, но я недооценил людей. Пару базаров мы уходили несолоно хлебавши, но на третий, где-то в кненте Господина Алкиноста Натх Ченского, на широком базаре (кстати, туда мы заехали что-то купить даже без особой надежды на поживу) к нам подошел человек.

Судя по всему, это был бывший боец; у него на темной, как ореховая скорлупа, физиономии было столько шрамов, и глубоких, и так, тонких, как нитка, что, казалось, его лицо просто собрано, сшито из лоскутков. И, наверное, это был удачливый когда-то боец, потому что все руки и ноги у него находились на месте, да еще и в наличие были все пальцы, глаза и зубы, что само по себе крайне необычно! Он был прилично одет, и к поясу привязан толстенький кошель. Думаю, так запросто повесить кошель на видное место мог только человек очень уверенный в себе. Впрочем, чего бы ему быть неуверенным, если у него рука была как капкан? Не хотел бы я быть уличным воришкой, которого этот господин ухватил бы за руку на месте преступления.

Глаза у него так и бегали; это был очень цепкий и внимательный взгляд. Наверное, с одного взгляда он понял, что Черный – это именно тот человек, которого он ищет. Оценивающе он оглядел нас, и нашу книгу, которую я таскал с собой на ременной привязи у пояса, чтобы не уперли, и наши новые одежки – на последний выигрыш мы приобрели новые рубахи, лучшие штаны из шерсти тонкорунных овец, и сапоги у нас были уже не драные меховые, а из буйволовой кожи, почти как у короля!

Но физиономию новую не купишь, и даже старую в мешок не спрячешь – нос картофелиной и вечно ухмыляющийся рот Черного были на слуху у каждого, кто любил зрелища. А потому, наш новый знакомый почтительно поклонился нам обоим и проговорил:

– Господин Тристан, если не ошибаюсь? Доброго дня вам!

Черный напыжился:

– Да, вы правы, я Тристан. Но мы не знакомы, и нас никто не представлял. Откуда…

Новый знакомый жестом перебил речь Черного:

– О, это очень просто! Ваши приметы знают все владельцы ярмарочных балаганов! Много ли по свету бродит молодых юношей хрупкого телосложения явно крестьянского происхождения, в обносках, но при этом в руках у них – дорогое оружие? Думаю, не очень; если наберется с десяток, то и тех к концу недели переловят и ограбят разбойники. А из тех, кто останется жив, много ли наберется таковых, чья старая одежда опрятна и стирана, да еще и не воняет?

Черный напрягся; до этого мало кто обращал внимание на нашу необычную опрятность. Стирали мы не в местных ручьях под глинистым бережком…

– Какой изысканный аромат, – принюхавшись, мечтательно произнес незнакомец. – Итак, загадочные крестьянские сыновья, которые к тому же еще и грамотные, – он кивнул на мою книгу, – я не мог ошибиться. Я искал вас.

– Зачем бы это? – прищурившись, произнес Черный. Его рука крепче сжала рукоять меча, и этот жест не ускользнул от внимательного взгляда незнакомца.

– О, о! – он выставил вперед ладони, словно ограждаясь от агрессии Черного. – Я не собираюсь на вас нападать, благородный Тристан! Тем более что о вас рассказывают такое, что я не уверен в своей победе. Я ищу вас для того, чтобы сделать вам предложение, а принять его или отказаться – это дело ваше.

– Что вы можете предложить мне? – спросил Черный. Незнакомец пожал плечами:

– Разумеется, бой. Только бой не с уличными остолопами, и не с неумытыми простолюдинами, каковых вы до сих пор встречали, а с настоящими бойцами. И не на спор – что за важность отнимать друг у друга штаны! Я предлагаю заранее оговоренную сумму денег. Ну?

Черный задумчиво поскреб в голове.

– Это правда, – проговорил он, – до сих пор я побеждал легко оттого, что соперники были, мягко скажем, слабоваты. А опытному бойцу я могу и проиграть…

– Шансы равны, – поддакнул незнакомец. – Подумайте, Тристан! Что за важность – побеждать слабых! Это не слава для благородного господина. Куда почетнее…

– Я не благородный господин, – возразил Черный, и незнакомец еще раз почтительно поклонился:

– Как скажешь, господин Тристан. Я сохраню твою тайну. Так что насчет боя?

– Я согласен! – глаза Черного заблестели азартом. – Когда и где?

Незнакомец вновь поклонился:

– Сейчас и здесь, конечно! Иначе где я вас найду потом?

Меня трясло; Черный с незнакомцем отошли в сторону обговаривать условия поединка, точнее – гонорар, потому что условия всегда и везде одинаковы.

Черт!

Судя по всему, мы нарвались на владельца гладиаторов, или на кого-то подобного, и Черного могли отделать! то есть убить; его могли убить и потом, если кому-то не понравился бы исход дела. Впервые я почувствовал беззащитность и близкую опасность; впервые вдруг чувство реальности накатило на меня, и я словно впервые увидел базарную площадь – грязь, по которой топтались тысячи ног в тяжелых растоптанных башмаках, грубые одежды и неумытые рожи, грязные руки, копающиеся в товаре, не менее грязные прилавки…

– Черный! – засипел я, вцепляясь в его рукав, когда он вернулся, довольный, как идиот. Конечно, нас легко вычислить, даже не принюхиваясь к ароматам от наших стираных одежек! Он выделялся из толпы, как суточный желтенький цыпленок среди своих старших собратьев, которые уже с недельку жили в курятнике, рылись в навозе и дрались за крошки хлеба под столом. – Так нельзя, тебя могут убить или покалечить, Черный! Это все взаправду, ты, болван!

Черный посмотрел на меня так, словно я был больным на всю голову. Или будто он впервые меня видел.

– Это всегда взаправду, Белый, – с недоумением произнес он. – Ты что, только сейчас это понял? Я же никогда наверняка не знаю, смогу ли я победить. Никогда. Это на первый взгляд кажется, что они, ну, те, с кем я дрался, такие беззащитные. Это далеко не так.

Мне показалось, что от ужаса я так похолодел, что волосы заиндевели.

– Я-то думал… – прошептал я. – Ах, я дурак!

Черный ухмыльнулся:

– Что думал? Что я ничем не рискую?

– Черный, бежим! Бежим, пока еще это возможно!

– Вот ты смешной! А как же корона принца? Ты думаешь, я для себя одного стараюсь? Нет, конечно.

– Что?! И меня тоже?! Но я не хочу – точнее, не хочу так сильно, как ты! И не такой же ценой – тебя могут убить!

– Именно такой, – твердо возразил мне он. – Эти люди тоже рискуют. Их тоже могут убить. Все честно. Только так, и никак иначе. А теперь повторяй за мной: с Черным ничего дурного не случится. Он просто выиграет, и все. Я в него верю.

Короче, когда я трясущимися губами все это произнес, он еще раз на меня глянул и отошел, а я так и остался сидеть, словно примерз задницей к своей телеге.

Дальше было шоу.

Человек, выцепивший Черного, бодро поднялся на помост – видно было, что дело у него поставлено на широкую ногу, помост крепкий, добротный, из тесаных досок, а не скрипучий и шаткий, на каких Черный блистал до сих пор, – и прекратил идущий уже поединок. Публика разочарованно заголосила, ставки её накрылись.

– Чем вы недовольны, неблагодарные? – зычно крикнул наш незнакомец, подбоченившись. – Что? Не слышу? Не закончен бой? Глупцы! Я здесь потому, что могу предложить вам такой бой, от которого вы позабудете все прочие забавы! Специально для такой изысканной публики, – он выдержал эффектную паузу, – я нашел благородного Тристана!

Публика взревела, рукоплеща. Конечно, такой поворот событий им был по вкусу.

– И потому, – продолжил он, обводя взглядом толпу, – я предлагаю вам выбрать достойного противника для Тристана, – Черный тоже появился на помосте, но он был таким маленьким в сравнении с незнакомцем, что если бы стоящие рядом с помостом не взвыли радостно, я бы и не заметил его появления. Наш незнакомец, он же заводила, довольно ухмылялся.

Толпа бушевала; Черный стоял на помосте прямо, неестественно высоко задрав подбородок, и оттопыренные уши его пылали.

– Ну? – подхлестывал толпу заводила. – Кто сразится против умелого Тристана? Могучий Бойд? Смелый Ахрейн? Кто?

– А вдруг, – прогундосил откуда-то из толпы гадкий нетрезвый разбитной голос,– это не настоящий Тристан? Я поставлю на этого мальчишку и проиграю!

Толпа вновь загудела, теперь гневно. Черный побледнел.

– Клянусь, – звонко, как деревенский петух, крикнул он, – во все стороны света не таясь, что я Тристан!

На миг толпа затихла. Эта клятва дорогого стоила. Во-первых, если вы не забыли, если бы Черный врал, и не был настоящим Тристаном, то настоящий Тристан по закону имел право просто убить его без суда и следствия за присвоение его имени. А во-вторых, такая пышная клятва произносилась обычно не простолюдинами. Как минимум. И тут Черный, конечно, перегнул палку, но, думаю, он сделал это безо всякого тайного умысла. Он просто не знал другой формулировки. И этим самым навел на себя еще больший ореол загадочности. Но тем лучше.

Толпа вновь взорвалась страшным криком; таких перекошенных рож, таких жадных рук я в жизни не видывал. Азарт был пришпорен клятвой Черного.

Такой ажиотаж среди черни не мог остаться незамеченным – пропели трубы, где-то далеко за палатками, и гомонящая толпа вдруг стихла и разбежалась, очертя голову, кто куда. Сие было странно, потому что, судя по всему, приближался принц, но почему-то никто ему не был рад.

И точно – вначале показались конники с флагами, я так понял – вассалы, четверо – довольно скромно для принца. Одеты они были в простые и даже, я бы сказал, очень неброские синие одежды. Странный принц, подумал я, если его свита так бедно выглядит.

После знаменосцев почему-то шли герольды – вообще не по этикету, все с ног на голову! И тоже очень аскетично, почти по-бедному, одетые. Люди молча провожали взглядами эту синюю зловещую свиту на иссиня-черных лошадях – а вот лошади были просто блеск, шик, начищенные до блеска, в дорогой красивой сбруе, с коврами на спинах. У них даже копыта блестели, а гривы были острижены и торчали аккуратным ежиком, как газонная трава.

Затем появился сам принц со своей стражей, которая теснилась вокруг него так, словно в любой момент его могла поразить чья-нибудь стрела, или какой-нибудь безумец только и ждал случая, как бы кинуться на повелителя с ножом… Словом, престранный принц.

Сам принц, конечно, блистал. Точнее, он выглядел как павлин – сказал бы «петух», но, боюсь, это будет выглядеть очень неуважительно по отношению к правящей особе.

Казалось, он посдирал со своей свиты все украшения для того, чтобы нацепить их на себя, и увешался ими, как елка игрушками.

Солнце ярко сияло на его парчовом золотом пузе, на янтарных пуговицах, так искусно выточенных, словно каждая из них была произведением искусства. На нем были доспехи – явно бутафорские, надетые скорее для красоты, чем для защиты, – в виде наручей и наколенников из какого-то желтоватого металла, с вытравленными на нем серовато-черными узорами. Даже на каждой фаланге его перчаток была нарисована картинка, красоты неописуемой.

Пояс его, застегивающийся на спине, был сплошь ушит драгоценными камнями, разными по цвету и величине. И неважно, что вместе это выглядело так, словно принц вывалил себе на колени свой сундучок с сокровищами. Плечи принца укрывал роскошный пурпурный плащ такого глубокого цвета, что глаза резало, и такая же роскошная перевязь, щедро ушитая жемчугом, кровавой полосой перечеркивала его туловище наискосок. Про пряжки и застежки просто умолчу – это были просто громоздкие камни, начищенные и роскошные в своей варварской грубой красоте.

На грудь принцу спускались аж четыре нити крупного белого жемчуга, великолепного, горящего как жар, и венчало все это великолепие парчовый же тюрбан с какой-то замысловатой фигой из грозди драгоценных камней, пламенеющих в лучах солнца как пожар.

Это какую же шею надо иметь, чтобы носить такую тяжесть?!

Физиономия и персона принца, отдельно взятые от его великолепного костюма, заслуживала отдельного внимания.

Это был мужчина зрелых лет, богатырского телосложения. Достаточно высокий, толстый, мощный – здесь такое сложение говорило о неоспоримой силе человека. Думаю, и одного удара руки этого гиганта хватило бы, чтобы прибить того же Черного наповал.

Физиономия этого гиганта была лицом тирана, воина-завоевателя, жестокого и порочного, отмеченного всеми страстями земными. Это был узкоглазый айк-хорь, такой же хищный и жадный, как и его прародители. Его глаза насмешливо мерили взглядом маленького Черного, толстые мясистые губы кривились в усмешке, а холеные смоляные усы топорщились, как у злого кота.

В довершении всех этих достоинств в руках он держал роскошный серебряный анкас, словно ехал не на лошади, а на слоне. Забавный дядька.

– Это и есть непобедимый Тристан? – насмешливо произнес принц после минутной паузы. Все это время он рассматривал Черного, точнее, так смотрел на него, что я бы на месте Черного скукожился и засох. Черный же лишь с достоинством поклонился, и принц разразился просто скотским хохотом.

– Да это просто дрессированная крыса какая-то! – рявкнул он, закрыв, наконец, свою широкую пасть. Кстати сказать, в пасти у него было маловато зубов, да и те не отличались особым здоровьем. Просто Клондайк для стоматолога, Эльдорадо и золотые прииски. – А ну, место мне!

Молчаливые вассалы плетьми расчистили для своего господина, разогнав народ, и принц устроился у самого помоста. Веселья поубавилось; наш незнакомец, широко расставив ноги, стоял на помосте, буравя высокую особу недобрым взглядом. Видно, чем-то и ему не нравилось присутствие почетного гостя.

– Итак, – выкрикнул заводила, – кто же будет противником непобедимого Тристана? Бойд с его боевым топором? Ахрейн с его тяжким герданом? Кто?

Я не слышал всех имен; почему-то в суете и базарном шуме, которые для меня затихли, ушли на второй план, исчезли, я видел лишь принца с его страшной свитой – просто Чингисхан какой-то. Мир перестал бешено вращаться, и мой Чингисхан медленно-медленно переводил взгляд своих налитых кровью глаз с одного человека на другого, и словно сама смерть следовала за этим взглядом.

Заводиле все-таки удалось расшевелить толпу, и поединщика для Черного выбрали не могучего Бойда, а вполне адекватного сабельщика. Дескать, раз Черный мастерски владеет мечом, то пусть и дерутся на мечах. Но, видимо, он тоже был не просто сабельщиком – когда он выскочил на помост, подняв в приветственном жесте руки, толпа разразилась просто бешеными криками, и на помост под его ноги полетели цветы – пусть жалкие букетики, которыми торговали скромные крестьянки, выращивающие их в своих огородиках, но все же цветы, – мелкие монеты и прочие знаки внимания и восхищения.

Одного взгляда на противника Черного мне хватило, чтоб понять, что противник-то серьезный. Не базарный мальчишка, а настоящий солдат, воин. Без гипертрофированной мускулатуры, и не особо высокий, но именно – воин, а не клоун. И этот в случае победы Черного если не убьет, то покалечит, здесь это запросто. Вон, самого, видимо, когда-то рубанули – на плече его был старый шрам, толстый как сосиска, грубый и побелевший. Он был очень спокоен, особенно глаза в прорезях простого легкого шлема, руки его были крепкие, хорошо развитые, прямо-таки профессиональные руки солдата, плечи широкие и сильные, словом, это был зрелый мужчина. Возможно, он был из тех солдат, которые списаны из армии по какой-то причине, но пристроиться в мирной жизни не смогли, или не сумели, и добывали себе на хлеб привычным занятием.

Черный был без доспехов, и солдат молчаливо сбросил свои. Это был знак … даже не знаю, чего в нем было больше, достоинства или уважения. Солдат уравнивал свои с противником шансы, и этот благородный жест был молчалив и прост, естественен, как дыхание. Нет, все-таки, он не покалечит Черного. Передо мной не мясник и не палач.

– Ставлю на солдата! – рявкнул принц, перекрывая ревом своей могучей глотки гомон целой толпы. Его вассал кинул на помост золотую монету – дело невообразимое, золотом здесь расплачивались редко, так как было оно дорого. Сам принц презрительно глянул на Черного. Не знаю, отчего уж он так невзлюбил его, но Черный, кажется, тоже к нему не воспылал страстью. Он буквально пожирал принца глазами, его верхняя губа презрительно изогнулась, открыв белые зубы, нос задрался выше глаз, которые превратились в две узкие щелки, словом, принц не мог не видеть, что Черный не относится к нему с должным уважением.

– Ставлю на солдата! – повторил принц. Кажется, его забавляла злость Черного. – А ты, базарная крыса, заплатишь мне дорого, если проиграешь. Нечего бахвалиться… отдашь мне свой меч. Ни к чему голозадому варвару носить такую дорогую вещь. Заодно я обрею тебя наголо, вываляю в пуху и выставлю на потеху публике!

Черный нервно дернулся, но твердая рука заводилы легла ему на плечо и крепко сжала. Я не слышал, что он сказал Черному, но тот мгновенно остыл, отвернулся и отошел. Принц громко захохотал и разгладил свои усы. Противники разошлись в разные стороны помоста.

На этот раз первый удар Черного встретил сопротивление, и публика, позабыв о присутствии принца, взорвалась. Я на миг зажмурился; мне было действительно страшно.

Когда я осмелился открыть глаза, взору моему открылось зрелище удивительное и потрясающее по красоте своей. Публика сходила с ума.

Я не знаю, действительно ли это были почти равные соперники, но дрались они превосходно и зрелищно. Если раньше Черный заканчивал бой в три удара, то тут пришлось ему попотеть, но не сказал бы, что ему это не понравилось. Ему нравилось.

Сабельщик дрался, скажем так, тяготея более к пакефидскому стилю. Удары его отличались тяжестью, держать их нелегко, отбивать того труднее. Черный же, по легенде обучавшийся на востоке, скорее склонялся к школе айков (это что-то близкое к школе наших шаолиньских монахов. Впрочем, я в этом ничего не понимаю и не вполне уверен, что монахи вообще умеют драться на мечах. Хотя они, вроде, все умеют). Он ужом ускользал от обрушивающейся на него сабли, каким-то чудом выдерживал удары, ускользал, выворачивался, изгибался, хотя сабельщик явно был мощнее и сильнее его, и все вместе это походило на красивый праздничный танец. Вот уж действительно зрелище! Только красных платков не хватало.

Публика бесновалась, сотни ладоней колотили по помосту и сотни глоток орали так, что вены вспухали на шеях, а рожи наливались багровой кровью. Даже принца слегка оттеснили от помоста, его вассалы с плетьми ничего не могли поделать.

Черный, в очередной раз вывернувшись от удара – для этого ему пришлось прогнуться так, что затылок его почти коснулся земли, и сабля страшно пролетела над его телом, – откинул ослабевшее на излете оружие противника и страшно взвыл, да так, что породистый конь принца, огромный и черный, как скала, занервничал, испуганный, и чуть не встал на дыбы.

Этот варварский боевой клич, полный ликования и страсти, издавали в бою регейцы, местное население, чьими предками по преданию были черные волки, и публика радостно вторила ему. Черный дрался и смеялся; он был счастлив. Он наслаждался схваткой, движением, красотой этого боя и своей силой. Да, теперь и я мог расслабиться и не дрожать, как овечий хвост. Черный был сильнее, если не физически, то уж по мастерству он превосходил солдата; и он был рад тому, что смог проверить свое мастерство на настоящем противнике.

Сабельщик ударил в очередной раз – и попал в пустоту. Полетев по инерции вперед, он лишился оружия – и выбившая его из руки Айяса остановила солдата, прижавшись к его горлу. Все кончилось; та часть публики, что ставила на непобедимого Тристана, улюлюкала и орала. Я тоже голосил как дикарь, терзая тюк, на котором сидел, ногтями. Заводила, ухмыльнувшись, нарочито картинно подкинул золотую монету, проигранную принцем, поймал её и сунул в карман. Черный, сияя очумевшими от счастья глазами, совершенно обалдевший, раскланивался, прижав руки к сердцу. Цветы летели теперь в него.

Но все было не так гладко, как хотелось бы; были и недовольные, то есть недовольный – наш Чингисхан. Он буквально побагровел от ярости, лицо его стало цветом как его нарядный плащ, и он в ярости кусал ус.

– Ах ты, базарная крыса! – зарычал он. Думаю, он злился не столько от проигрыша, сколько оттого, что человек, которого он оценил так низко и презирал за что-то, оказался куда ловчее, чем ему того хотелось бы, да еще и унизил принца своей победой. – Я проиграл золотой! Но ты мне возместишь урон: я заберу твою телегу.

Вмиг я оказался окружен вассалами с ледяными неживыми глазами, и веселье по поводу победы Черного во мне поубавилось.

Не знаю, не помню как, но Тэсана оказалась в моей руке, и вассалы испуганно отпрянули, когда я завертелся ужом на телеге, по очереди нацеливая острие клинка им в сердца, удачно копируя стойку Черного, очень удачно, и рука моя не дрожала. Я слышал лишь собственное тяжкое дыхание да биение сердца. Странно, но теперь мне не было страшно.

– Только подойди, – пропыхтел я сквозь стиснутые зубы, глядя в ледяные глаза. – Я проткну твое сердце! И так будет с каждым.

Принц взвился на своем коне.

– Да вы что, боитесь пары базарных крыс, – кричал он, и крик его был долгим, и сердце мое отсчитывало секунды. – Взять его!

Он долго-долго махал рукой – за это время я успел увидеть, как рванул с помоста с перекошенным лицом Черный, но он не успеет, нет, и как один из вассалов, понукаемый принцем, двинулся ко мне, вытаскивая свое оружие. Я видел его ледяные пустые глаза… и я сделал это.

Это был престранный удар, короткий и коварный. Тэсана вдруг стала такой длинной, что казалось – она достанет и до принца, стоящего за вассалом, – и кольнула нападающего прямо в сердце. Он все еще смотрел своими замороженными глазами, когда она выскользнула наружу, и вассал упал на седло, так и не закрыв своих страшных глаз. А быстрая и безжалостная коварная Тэсана выскользнула наружу, нацелившись в сердце другому человеку, и рука моя по-прежнему не дрожала.

Этого времени хватило, чтобы Черный оказался рядом. Как орел он взлетел на наши тюки, и его Айяса, вторя Тэсане, нацелилась на вассалов принца. Черный, распаленный схваткой и выигрышем, готов был и хотел драться. Он не боялся.

Наверное, миг они смотрели друг другу в глаза, этот большой страшный Чингисхан и маленький бесстрашный Черный, и Чингисхан уже сделал какое-то движение, наверное, он хотел напасть на нас, но крик нашего незнакомца остановил его:

– Сиятельный Зед! Остановись!

Чингисхан обернул на крик свое багровое от ярости лицо с горящими глазами. Краем глаза я увидел, что наш заводила по-прежнему стоит на помосте, широко расставив ноги, а его гладиаторы неторопливо и деловито покидают этот помост, прихватив с собой свои угрожающие палицы, топоры и прочую утварь. И даже побежденный Черным гладиатор шел – шел к нам на помощь. Вмиг против горстки вассалов и охранки выстроилась толпа серьезно настроенных мужчин, и вассалы отступили.

– Ты творишь беззаконие, сиятельный, – четко произнес заводила, скрестив руки на груди. – Тристан выиграл бой, ты его проиграл. Все было честно. Тристан ничего тебе не должен.

Сиятельный Зед осклабился во весь свой беззубо-гнилой рот.

– Кто ты такой, чтобы указывать мне, что делать? – издеваясь, спросил он. Заводила пожал плечами:

– Я? Да никто. А вот Государь…

Зед окрысился:

– Государь?! А что Государь?! Кто расскажет Государю, если я всех вас перебью? Может, он? – Зед ткнул своим анкасом в сторону какого-то человека из толпы, и тот отпрянул. – Или ты? Да вас даже на порог к Государю не пустят, жалкие грязные отребья! Гы-гы-гы… – он гадко захихикал, колышась всем свом толстым телом, и его живот подпрыгивал на коленях.

– А его? – заводила непринужденно кивнул на небо. Зед задрал свою тяжелую башку. Над толпой кувыркался в небе голубь, поднимаясь все выше и выше, и скоро он превратился в маленькую белую точку, едва различимую в залитой светом небесной глади. – К его ногам привязано письмо. В нем написано о том, что ты поставил на бойца и проиграл. И за это убил и ограбил победителя. Я предвидел такой поворот дел и написал это, пока длился бой, – краска схлынула с лица Зеда. – Если ты поторопишься, то успеешь перехватить птицу в Башне Посланий. Если нет… будем считать, что небеса наконец-то перестали тебе благоволить. Все еще хочешь драться?

Зед окинул нас тяжким ненавидящим взглядом. Без сомненья, ему очень хотелось поубивать нас всех и забрать себе военную добычу, но парящий в небе голубь… Зед в драке с нами увяз бы надолго, один Черный чего стоил, а тут еще молчаливые гладиаторы, плотным кольцом окружившие наш воз – а их, между прочим, двенадцать человек! Благоразумие взяло вверх над жаждой крови, Зед развернул коня и сухо кинул своим вассалам:

– Уходим! А с тобой, базарная крыса, я еще встречусь!

– Непременно, – сладким голосом пообещал язвительный Черный.

Свита принца, снова распугав народ, умчалась прочь, увозя с собой моего поверженного врага, и люди, наскоро разобравшись с выигрышами, тоже начали разбегаться. После себя принц Зед оставил впечатление гнетущее и зловещее, словно он был воплощением какого-то горя, беды, вроде чумы или дурного колдовства, где применяются слезы, добытые посредством пытки или еще какая гадость.

Гладиаторы, подождав, пока последний из свиты принца Зеда, удирающей в полном беспорядке, исчезнет из виду за самыми дальними палатками, тоже начали расходиться.

– Ну, благородный Тристан! – заводила, как ни в чем не бывало, обернулся к Черному, все еще распаленному схваткой, и шлепнул его по плечу так, что Черный пошатнулся. – Славный бой! Откровенно говоря, я не верил, что ты выстоишь, а тем более – выиграешь!

Черный кисло улыбнулся:

– Тем и живем, – ответил он, и заводила захохотал громко и снова шлепнул Черного по спине.

– Нет, каков молодец! Попомни мое слово – ты станешь великим, – заводила хитро прищурил глаз. – Может, даже принцем, вместо этого пугала. Через восемь месяцев здесь, в столице, будет турнир, турнир Мирных Королевств, – он снова подмигнул Черному многозначительно. – Будут сражаться принцы всех государств, и если ты сможешь уговорить победителя сразиться с тобой… К слову сказать, наш принц Зед вот уже несколько лет становится победителем, – снова один хитрый глаз прищуривается.

Черный просиял:

– Ну да?! Вот этот хорек?! – спохватившись, что произнес это слишком громко, Черный оглянулся, но никто, вроде бы, на него не обратил внимания. – Тогда, конечно, у меня есть шанс! Он мне ни в жизнь не простит сегодняшнего выигрыша! И если он выиграет, он вызовет меня на бой, когда я освистаю его победу!

Заводила, прикусив кончик языка, хитро улыбался и покачивал головой: верно понимаешь, верно.

– А кстати, – вспомнил Черный, – как это этому Годзилле удалось стать принцем? Государь же не дурак, чтобы не видеть…

– А кто ему скажет? Жалобщиков Зед на порог не пустит, простолюдинов тоже. Видел его охрану? Сплошь зомби…

– Зомби?! – с надеждой встрял я, и веселящийся заводила перевел взгляд на меня.

– Ну! Герой дня пришел в себя! Что, терзаешься угрызениями совести? Надеешься, что зомби – это не живой человек? Эх, парень! Если бы жизнь была так проста… Увы, он был живой, пока ты его так мастерски не прошил своим мечом – кстати, Тристан, а почему твой друг не выступает? Он тоже парень не промах…

– Не умею я, – буркнул я, но мне никто не поверил.

– Ну, не умеешь, так не умеешь. К слову, о зомби – Зед опаивает их какой-то травой, и они почти ничего не соображают. Почти ничего не боятся. Делают то, что он им велит, и все.

– Меня же напугались, – с сомнением произнес Черный. Заводила пожал плечами:

– Грех было не напугаться. Твой крик – ты чистокровный регеец, да?

– Нет. Я вообще не регеец.

– Странно. Ты уверен? Ты помнишь своих отца, мать? Только у регейца может выйти такой правильный боевой крик, его даже лошадь напугалась, а ведь это животное, оно подчиняется только инстинктам!

– Так все-таки, – не отступал Черный, – как он стал принцем, этот Годзилла?

– Год…кто?

– Годзилла. Это такой огромный, уродливый, злой и голодный тупой морской крокодил.

– А! Как раз для него имя! Так была война. А он был знатным воином. Все враги врассыпную бежали прочь с поля боя, едва завидев его флаг. В свое время он славно и бесстрашно воевал. Его заметил Государь. Но время портит его, и чем дальше, тем противнее душок от него идет. Он уже не тот сильный и непобедимый воин, что раньше, – заводила вновь хитро улыбнулся. – Сегодня я увидел воина поискуснее, уж можешь мне поверить! Я-то знаю в этом толк! Но одним мастерством ты не победишь, – он кивнул на тощее тело Черного. – Тебе нужно бы поправиться, чтобы хотя бы весом удерживать удар Зеда. И тогда все у тебя получится, принц Тристан!

– А если голубь успеет вперед него? Если победитель будет другой, которому наплевать на меня?!

На лице заводилы изобразилось недоумение:

– Какой голубь? Вон тот, что чистит перья на дереве? Я не выпускал никакого голубя, мальчик мой. Я блефовал. Откуда бы у меня быть голубю, вхожему в Башню Посланий к Государю?! Я и писать-то не умею! Это, кстати, Зед мог бы и сообразить… Но, кажется, не сообразил.

На деньги, которые мы огребли за этот месяц (золотой, который проиграл принц, к слову сказать, нам не достался, ага, как бы не так!), Черный снял небольшую, но опрятную комнатку в ремесленном квартале, претендующую даже на шик – в ней помимо кровати, стола и грубых деревянных стульев был камин, а из окна было видно не узкую темную улочку, а на веселенькую рощицу на краю города. У хозяйки нашей квартиры был недурной стол, но Черный приплачивал ей, чтобы она ежедневно помимо тушеных овощей с мясом на обед и доброго жаркого на ужин готовила ему и манную кашу с маслом (а масло – это вещь очень дорогая). Неподалеку от нашей квартиры был расположен маленький бойцовский зал, там не появлялась знать, но зато тренировались такие вот, как наши знакомые гладиаторы, солдаты, что было куда лучше. Собственно, такая близость зала и была причиной того, что Черный снял именно эту квартирку. И Черный ежедневно, сожрав с утра каши и запив её густым пойлом типа «компот» (только тут он готовился в таком сахарном сиропе, в котором ложка торчала), отправлялся на тренировки. Первое время он приезжал в обед и падал замертво, а его одежда была насквозь мокра от пота. Проспавшись, он пожирал холодный обед – притом жрал он в три горла, и как все это вмещалось в такое маленькое существо?! Он хлебал мясную похлебку с кружками застывшего жира на поверхности, запихивал в свою жадную пасть полкаравая хлеба, пожирал полгоршка тушеных овощей и после этого, с часок отдохнув, ехал снова в свой зал и торчал там до самого ужина. После двух месяцев таких измывательств над собой он начал расти, и на четвертый месяц он вымахал до следующих габаритов:

Не скажу, чтобы он вдруг резко потолстел или нарастил мышечную дикую массу, нифига. Он так и остался худощавым, но резко вытянулся вверх, раздался в плечах. У него ладони и ступни стали длинными, уж молчу про руки и ноги, которые вытянулись прямо на полметра! Он как-то резко возмужал. И еще – стало вдруг видно, что у него тяжелая и широкая кость, на такую кость мясо обязательно нарастет; словом, Тристан теперь был не метр с кепкой, а примерно что-то около метра девяносто, чуть меньше.

И вот однажды, пожирая двойную порцию говядины, Черный, разглядывая меня исподлобья, пробубнил:

– Белый, а ты чего со мной не ходишь?

Я оторопел:

– Я?! Ты с ума сошел!

– Почему это – сошел?

– Я чего там делать буду?

– Как – чего? Драться.

– Я же не умею.

– Вот и я о том же. Научиться надобно.

– Ха! Чтобы учитель оттяпал мне руку или ногу?!

– Никто тебе ничего не оттяпает, – спокойно ответил он, колупая ложкой в котелке. – Я сам буду тебя учить.

Понятно. Значит, Черный расправился со всеми, кто посещал этот зал и считался лучшим учителем в округе.

И я сдуру согласился.

Потом я не помню, какие были дни, и что было на улице. Я даже проснуться не успевал, как уже сидел на лошади и скакал к залу. Потекли месяцы, однообразные, серые, в лязге стали, в поте, в усталости… Какой день какого года, какое время года – я не мог ответить на эти вопросы. Я видел лишь гнущиеся от ветра деревья в темноте за окном, когда вставал на рассвете или возвращался домой вечером, иногда шумел промозглый дождь, и это были все мои впечатления о мире. Сколько времени так прошло, я не знаю, но настало такое время, когда я перестал падать макушкой в подушку сразу же по приезде, оказалось, что миновала весна, незаметно прошло лето и на дворе осень, самое её начало, веселое и яркое, небо еще голубое, не выцветшее, и днем еще тепло, а рощица наша уже не зелена, а нарядных желтого и красного цветов. В этот памятный день я проснулся очень поздно – и сел торчмя на постели, вытаращив глаза на светлый теплый квадрат на выскобленном полу, на сопящего рядом Черного, запутавшегося в собственной сорочке во сне, и на золотую рощицу за окном.

– Черный, мы проспали! – я начал толкать его в бок, и он поднял лохматую голову с зажмуренными глазами с подушки.

– Куда? – пробормотал он. – С ума сошел? Сегодня все закрыто. Какой приличный горожанин будет работать в праздник?

– А какой нынче праздник? – поразился я. Мысль о том, что и здесь бывают такие праздники, при которых закрываются все заведения, выбила меня из колеи.

Черный приоткрыл один глаз.

– Ну, ты даешь! – произнес он.– Сегодня же начало турнира меж принцами Мирных Королевств! То, к чему я стремился и все такое. Как ты мог забыть?

Я замер, словно громом пораженный. Прошло уже восемь месяцев! Неужели..?

А впрочем, да. В самом деле, не мог же Черный так вымахать за каких-то пару месяцев. И волосы – он тихонько отрастил волосы почти до плеч, как того требовала местная мода, и сжег на прошлой неделе парик в камине!

Черный сладко, со вкусом потянулся. Он славно выспался, и настроение у него было прекрасное.

– Ну, давай подниматься, раз проснулись, – миролюбиво предложил он.

Мы оделись и умылись – еще одна привычка, которую нам приходилось тщательно скрывать, потому что мало кто из наших знакомых мылся вообще. Я потравил блох, пробравшихся к нам из других номеров (по комнате распространился приятный сладкий запах), и Черный принялся яростно драть свои кудри буйные щеткой.

Надо сказать, мы к тому времени были персоны известные, по меньшей мере, в том кругу, в котором вращались.

Мало того, что Черный твердо закрепил за собой имя Непобедимый Тристан, побив всех, кто вызывал его на поединок, так мы еще и начали задавать тон в моде.

Представьте себе человека, одетого бедно, как и большинство простолюдинов, но опрятно – зеленый костюм Тристана всегда был выстиран, выглажен и приятно пах недорогими духами. На плаще никогда не было ни мятых складок, ни пятен грязи или жира, что обычно случалось с теми, кто ужинал, не раздеваясь и путешествовал, неделями не меняя одежды. Под ногтями у нас обоих никогда не водилось грязи, а волосы наши, что его, отращенные, что мои, стриженные под горшок, всегда блестели, расчесанные и чистые, и в них не водилось ни блох, ни вшей. Вид наш всегда был строгий, подтянутый и полный достоинства. Словом, о нашей чистоте и гигиене не могли мечтать даже очень богатые люди, главным образом потому, что ни у одного из них не было ни стиральной машины, ни стирального порошка, ни шампуня, ни утюга, ни дихлофоса, коим я щедро и брезгливо вытравливал всякую жизнь из нашей одежды по вечерам, ни «Пегаса», где все это было. Черный утверждал, что наши штаны после моей санобработки походили на ядерную пустыню.

Этот чистоплотный имидж добавлял нашим скромным персонам некий дополнительный ореол таинственности. По углам шептались (когда мы проезжали мимо), что мы – обедневшие князья инкогнито, иначе как объяснить нашу странную неприязнь к блохам и высокомерность?

Итак, Черный навел обычный марафет, прицепил к поясу свою катану (мне на сборы нужно было меньше времени главным образом потому, что у меня не такие длинные волосы как у него), и мы важно потопали на праздник.

К тому времени я уже много чего знал о Мирных Королевствах, главным образом потому, что успел до того, как Черный сделал из меня грушу для битья, почитать разные местные религиозно-исторические книги, коими он сам меня щедро снабдил, стырив в библиотеке исследователей.

Во-первых, Государями во всех Мирных королевствах были Драконы. Как сие понимать, я не знал – видно, это были очень сильные или смелые люди, подумал я. Далее в книге говорилось, что именно Драконы являются источником золота Мирных Королевств – а золото тут не обычное, а зеленое, и не золото вовсе, а какой-то другой металл, – и это навело меня на мысль, что Императоры все сплошь алхимики или колдуны. Далее было одно интересное местечко про имя – оказывается, с удивлением прочел я, имя можно продать, подарить и сделать с ним все то, что обычно делают с хорошим товаром. И чем известнее человек, тем дороже стоит его имя. И все победы, достижения прежнего владельца имени переходят на счет к новому владельцу. Странно; если бы некто Вася убил льва, а я бы купил его имя, то все бы хлопали меня по плечу и говорили: «Молодец ты, Вася!». Хотя я не Вася, и никакого льва никогда не убивал.

В связи с этим имелись продавцы имени – такие люди, которые рыскали по свету в поисках приключений, а потом, свершив пару громких (более-менее) подвигов, толкали имя и брали себе другое. Черному, кстати, предлагали продать его имя, и достаточно дорого, полагая, что он один из них и делает себе недурную карьеру, но он отказывал. Первый раз это был прыщавый влюбленный, который не то что сражаться – поднять бы не смог меч (он был богатый болезненный юноша, правда грамотный, который тяжелее пера ничего в руках не держал), а второй раз какой-то буйный нахал, шумный, невоспитанный и беспардонный, кажется, отставной военный. Он хотел снова поступить на службу или похвастаться, я толком не понял. Его вообще сложно было понять, он все время перескакивал с одной темы разговора на другую, лез во все и всюду, лапал лошадей, трепал по загривкам собак, хвалил табак, бранил погоду и каких-то дураков, и страшно возмутился, когда Черный отказал ему. Даже хотел полезть драться и грозил имя отобрать силой, но Черный спустил его с лестницы под громкое радостное «ура!» соседей, которые с удовольствием наблюдали эту сцену.

Прочел я и о нашем недоброжелателе-Чингисхане в более-менее современной книге. И в самом деле, боевой был дядька. Оказывается, раньше, лет десять назад, Мирные Королевства были населены разрозненными полудикими племенами жестоких кочевников-завоевателей. И не то, чтобы ничего они не умели – просто не хотели они уметь вспахивать землю и лепить горшки. Ну, вот не хотели, и все. Что может быть лучше упоения битвы, криков жертв и дележа военной добычи у победного костра? Словом, разбитную они жизнь вели. И Мирные Королевства были вынуждены собрать ополчение и изгонять жестоких завоевателей из своих городов. Тут-то и появился Зед, юный, но уже огромный и бесстрашный непобедимый воин. Закованный в черные латы, он смотрел на полыхающее поле битвы, и страх не касался его сердца. Как коршун налетал он на вражеские войска. И не щадил в битве не себя, ни врагов. Он продолжал биться даже тогда, когда союзники вокруг него почти все пали, и оставалась лишь горстка верных людей, и его натиск был так могуч и неистов, что многочисленные враги отступали в ужасе, уходили, как гиены в темноту. Он не брал пленных, и с ним бесполезно было вести переговоры о выкупе – то есть, если враги, в чистом поле окружали его лагерь и предлагали ему за некую сумму денег убраться восвояси, он ухмылялся, парламентера убивал и с боем выходил из окружения. Своими подвигами он заработал себе прегромкое имя, славное в веках! Его заметил государь – еще бы, как не заметить такого смельчака! – и пригласил себе на службу.

Так гласила книга с красочными картинками, на которых наш Чингисхан был похож на злобного черта.

– Имя, – процедил сквозь зубы Черный. Он ехал, прищурившись от солнца, очень яркого для сентября – ибо месяц, наступивший здесь, ничем не отличался от нашего сентября, только назывался по-другому. – Имя, имя… а это мысль.

– Ты о чем? – спросил я, но он смолчал.

Праздник в столице этого кнента (так назывались здесь государства) праздновали с размахом. Горожане, раздобывшие билет на зрелище, принаряженные и с приглаженными волосами, неслись к центру города – там, в Императорском дворе, рядом с дворцом, на башнях которого были подняты флаги всех Мирных Королевств, и была арена для боя. Ни дать, ни взять – Олимпиада.

Черный тоже раздобыл билеты; как обычно, кого-то побил или выспорил, что, впрочем, одно и то же. Точнее сказать не могу, потому что в то время, когда он рыскал в поисках билетов по городу, я был в бойцовском зале, и меня гоняли в хвост и в гриву. К слову сказать, меня научили вполне сносно драться, не лучше, но и не хуже прочих, так что я реально мог постоять за свою жизнь в настоящей драке как минимум пять минут. До Черного мне было как до Китая пешком, конечно…

Итак, мы ехали во дворец. Город вслед за нами словно вымирал. Поспешно закрывались ставни и двери, на входах в магазины вешались огромные замки и в витринах ставились зеркала – местное подобие вывески «закрыто». Одинокий сторож, грохоча колотушкой, брел по темной булыжной мостовой куда-то в прохладную темноту узкой улочки, и взволнованные голоса исчезали, убегали все дальше.

А на воле было чудесно! Осень, ослепительная и прекрасная, синее небо, легкая прохлада – что может быть лучше? От свежего воздуха, оттого, что я выспался, от осознания того, что, возможно, и, скорее всего, мне больше не придется торчать днем и ночью в бойцовском зале, настроение мое улучшилось, я воспарил до небес. Все эти бесхитростные радости красноречиво были написаны на моем лице, и Черный неодобрительно покачал головой, но промолчал.

– Срежем, – предложил Черный, заворачивая коня. По-моему, он волновался, и скоро я понял причину его волнения – мимо нас, укрывшихся в тени улочки, протопала замороженная стража, кого-то выискивая. Впрочем, почему – кого-то? Наверное, нас. Или одного из нас. Черный, выглядывая из-за угла, проводил их взглядом и кивнул мне:

– Поехали.

Чем ближе к дворцу мы подходили, тем больше становилась толпа, по которой шныряли замороженные солдаты в синем, хватая то одного, то другого – обычно это были перепуганные задохлики, которых отпускали, врезав пару раз по хребту.

– Здесь у них меньше шансов поймать нас, – процедил Черный.

Мимо охраны мы промчались как два важных господина, от моей лошади даже шарахнулась синяя стража, и мы въехали на арену.

Это было грандиозное сооружение, основательное, с мраморными скамьями и навесами, ограждающими зрителей от солнца. Арена, окруженная со всех сторон флагами участников, приехавших на соревнования, поднималась к солнцу многими этажами, на которых торопливо рассаживались зрители, стараясь занять самые лучшие места, и мы, оставив лошадей у коновязи, рванули в первые ряды.

Растолкав и распугав горожан, успевших удобно устроиться, мы оккупировали места в самых лучших рядах и уселись, предвкушая зрелище.

Надо сказать, и без боев зрелище было что надо. Во-первых, конечно, дамы – они все сплошь были разряжены, особенно знатные молодые горожанки, которым пора бы замуж, военный турнир для того был самым подходящим временем, так как вся знать съехалась посмотреть на бои, да еще и принцы со всех Мирных королевств были здесь. Прачки надели свои лучшие белоснежные чепчики, красные юбки, и вкупе с румяными щеками и блестящими глазами они представляли собой зрелище забавное и веселое, словно толпа толстеньких аппетитных уток на выгуле. И таких же шумных.

Крестьяночки оделись более изыскано, у них были красивые корсажи из нарядной ткани и кружевные блузы, заманчиво очерчивающие полуобнаженные плечи.

Богатенькие горожанки были разодеты в легкие воздушные платья, похожие на крылья бабочек, и головы их венчали перья и целые россыпи бус и камней в причудливо уложенных волосах. В беспрецедентной борьбе с кусачими насекомыми последние были побеждены, и если не все, то основные их силы были разбиты, и красотки приятно пахли духами и лучшим мылом королевства, чего нельзя было сказать о кавалерах, притом практически обо всех – им замуж не выходить. А потому мужская часть болельщиков, принаряженная и частично отмытая, все-таки смердела потом и чесноком, и даже свинарником – ну, зашел человек перед праздником в хлев убедиться, что с его свинками все в порядке, ну вляпался новым сапогом в теплую еще кучу – так рано или поздно это все равно произошло бы. А руки не сполоснул – так это никто не полоскал.

Затем, конечно, сами виновники торжества и все с ними связанное заслуживали отдельного внимания.

Во-вторых – это, конечно, сами спортсмены, то есть принцы, готовящиеся к бою. По очереди они выходили на арену под громкий вопль глашатого, выкрикивающего их имена и название Королевства, которое они представляли. Они выходили, чинно кланялись публике и оставались на арене, размахивая мечами, проверяли свое оружие на остроту, делая какие-то коварные выпады под восторженные крики почитателей.

В-третьих – зрители даже привстали от восторга, и я тоже, когда целая процессия из одетых в синее юношей вынесла на богатой подушке приз будущему победителю, по традиции – драгоценный пояс из золотых и серебряных пластин. Он был очень широк и, несомненно, тяжел – в две ладони шириной. Под ярким осенним солнышком он пламенел огнем от обилия чистейшей воды камней, усыпавших его, рубины поблескивали кровавыми темными огоньками, радужно переливались алмазы, а на самых больших пластинах искусным гравером были выполнены гербы городов этого кнента и вписаны их имена. Словом, приз был просто потрясающий; не знаю, самый ли он был богатый или считался наравне со всеми, но я, ничего иного не видевший, был потрясен этим великолепием. Человек, его выигравший, мог озолотиться на всю жизнь, и дети его вели бы безбедное существование.

Принцы продолжали появляться на арене под громкие приветственные крики болельщиков, и с первого же взгляда на них мы поняли, что наш Чингисхан не самый богатый. Да еще и слушок прошел по рядам, как дурной запашок, что принц Зед в немилости у государя.

Принцы были в очень простых костюмах, без украшений и без плащей, разумеется, но у всех, как у одного, на лбу были изысканные венцы из золота с их вензелями, да еще и пуговицы, застежки – все было из золота. Кое на ком я увидел драгоценные пояса из пластин – то были победители в прошлых соревнованиях в других кнентах. Да, пожалуй, нынешний приз был самым богатым – а впрочем, наверное, он просто отвечал требованиям современной моды.

Наш Чингисхан вышел на поклон к публике при всем параде, то есть практически так же, как мы его увидели впервые, весь увешанный своими громоздкими камнями и в золотой парче, в тяжком тюрбане, в пурпурном плаще, словом, рядом с остальными он смотрелся, прямо скажем, аляповато.

Черный недобро ухмыльнулся, глядя, как он важно раскланивается перед публикой, словно не замечая неодобрительных возгласов.

– А ведь он и правда бедствует, – заметил Черный. – Посмотри – на нем нет ни крошки золота. Он не может себе его позволить.

Тем временем принц Зед начал переодеваться прямо на арене. Он снял тюрбан и плащ и отдал их сопровождающим его людям, важно отцепил свой пояс и оправил свое парчовое платье. Черный рядом со мной злорадно ухмылялся, наблюдая, как принц вытаскивает из ножен свой меч – большой, богатый, такой же расфуфыренный, как и вся его одежка, но, несомненно, молодой, может, кованный в прошлом году и не особенно великим мастером. Он был украшен так броско и ярко, что напоминал ярмарочную игрушку, а не оружие, и, по-моему, некоторые камни были просто подделкой.

Стразы.

Гламурненько.

У того же Черного на мече не было ни единого драгоценного камня, но меч был шедевром мастера, изысканный и красивый в своей строгой простоте. Боюсь, Чингисхану никогда этого не понять – или, напротив, он прекрасно это понимал, и старался хотя бы свей цветастостью пустить пыль в глаза соперникам. Несомненно, принц очень старался показать свой шик, но не было в нем ни особого ума, ни вкуса, ни изысканности, каковая присуща была всем прочим, его окружающим. Не буду вдаваться в тайные дебри психологии, и объяснять обуревающие меня страсти, скажу проще – принц Зед был воином, и его мозгов хватало лишь на войну и победу.

Нам повезло с соседями. Едва присев на лавку рядом с парочкой горожан, притом – весьма богатых, наверное, это были торговцы или мещане, их добротные одежды, пошитые из нарядного синего и темно-зеленого бархата с черной отделкой были украшены нарядными шнурками и не мятые, явно были сшиты специально для праздника, а не вынуты из сундука, – мы оказались в курсе всех событий, словно уселись рядом с комментаторской кабиной.

– Это принц Изольд. Хорош! Главный претендент на выигрыш – после принца Зеда, конечно. Принц Зед, конечно, силен – ого, какой выпад! Да, он еще может показать, на что он способен, но все равно, он уже не тот.

– А что вы хотите, добрейший Ян? Годы беспробудного пьянства не прошли для него даром. Слыхали, Дракон отказался оплачивать его счета.

– За что?!

– На самом деле есть за что, есть. Мало ли на его счету подвигов, за которые Дракон мог бы выгнать его в три шеи?

– Да, вы правы, много.

– А в этот раз, кажется, какой-то жалобщик все-таки достиг своей цели. Народ в столице уже давно ропщет, и это не могло укрыться от внимания Дракона.

– Да, да. И что же произошло?

– А что? Ну, по одним слухам принц Зед вновь ограбил кого-то, и этот кто-то оказался весьма ловок, проник в замок и потребовал аудиенции. Принц вынужден был давать объяснения – да, хорош! И принц Наадир очень хорош, и вон тот, в сером, вы не находите? Если Зед хочет выиграть и вернуть благосклонность Дракона, ему придется попотеть.

– Да, в самом деле. Но вы, любезный, не закончили свой рассказ – что там, в замке?

– А что? Зед умеет быть убедительным, если захочет; он смог вывернуться, сказать, что это кто-то из его стражи напакостничал, и что-то в этом роде. Дракон поверил – или сделал вид, что поверил. Но все-таки отказал принцу в содержании за то, что недобрая тень легла на само имя принца и его титул. И это известно всем.

Очень интересно! Мне, например, не известно.

– Однако же, – тоном заправского комментатора продолжил один из наших соседей, – Дракон его не выгнал.

– Как же, – подхватил второй, – ведь его заслуги перед кнентом весьма и весьма велики, и сбросить их со счетов невозможно. Так что…

Оба комментатора помолчали, наблюдая за шоу, разворачивающимся на арене. Принцы были представлены все; все стояли теперь в линейку, и за каждым из них стоял знаменосец с флагом. Герольд со свитком торжественно выкрикивал их имена (последнее напоминание) и названный выступал вперед, кланяясь. Трубачи торжественно выдували что-то приветственное, словом, началась церемония открытия, и комментаторы примолкли.

Публика встречала своих кумиров ревом и свистом, рукоплеща. Где-то над ареной торопливо полз в небо еще один флаг – приехал еще один гость, немного припоздав, и его символ, красная обезьяна, нарисованный на полотнище, словно взбиралась по шесту, корча уморительные рожи.

– Ага, – оживился рыжий комментатор, стриженный, как и я, под горшок. Солнце ярко сверкало на его макушке, словно он был в медном начищенном шлеме. – Это приехал принц Лар. Тоже претендент, между прочим.

– Без сомненья! – солидно согласился второй, почесывая круглое пузко, лежащее на коленях. Оно было такое круглое и такое тяжеловесное на вид, что, казалось, тонкие ножки в серых рейтузах, покривились именно от его веса. – Однако он припоздал. Отчего бы это?

– Может, его Дракон противился тому, чтобы Лар вообще приезжал сюда? – предположил рыжий. – В прошлом году, в соседнем кненте, на турнире лагерь принца Лара ограбили, и я бы сказал – надругались над флагами…э-э…

– Тоже Зед?

– Не исключено. Тогда у Лара были все шансы победить, а это происшествие просто выбило его из колеи. Он был вне себя, когда увидел… ну, вы знаете, что. Свой поруганный флаг.

Комментаторы многозначительно переглянулись. Словом, из их ужимок, недомолвок и полунамеков можно было понять, что кто-то просто нагадил посередине палатки Лара и вытер его флагом свой зад. Однако, если это действительно сделал принц Зед, он не лишен чувства юмора.

– А может, сегодня он вовсе не опоздал? Возможно, он просто схитрил – теперь-то уже никто, кто бы это ни был, не успеет отдать приказа снова осквернить его палатку.

– А теперь, – зычный голос глашатого окреп и зазвучал особенно четко, громко и торжественно, – поприветствуем Летающего, Императора Алкиноста Натх Ченского! Слава и долгие годы, наш отец!

– Император! – восторженно пискнул рыжий и стрелой взвился в воздух. – Долгих лет!

Широкий занавес из алого шелка со змеящимися по нему золотыми языками пламени и черными змеями, который мы вначале было приняли просто за шикарную декорацию, прикрывающую затененную часть арены за высоким барьером, отдернулся (его тянули за золотистые шелковые кисти по пять человек в красном с каждой стороны), и мы увидели, что на самом деле за ним королевская ложа. Увидели – и привстали от изумления и шока, потому что Императором реально был Дракон. Настоящий.

Это был громадный – зверь? Нет! Несомненно, передо мною было разумное существо. В его змеиных немигающих желто-зеленых глазах светился разум, он не рычал, не плевался огнем и не вел себя как бестолковое животное, пусть даже священное. Он пришел посмотреть на игры, а не выполз из клетки, откуда выпускают погонщики каких-нибудь почитаемых ритуальных зверей. В священном ужасе рассматривал я плоскую чешуйчатую изумрудную голову, увенчанную шикарным гребнем с алыми подпалинами, изящно вырезанные крылья, сложенные с королевской небрежностью за спиной на алой горностаевой мантии – представляю, сколько горностаев пошло на неё! Его громадные когти на лапах были наточены и отполированы с известным шиком, а плотная, чешуйка к чешуйке, зеленая, как вешняя травка, чешуя была умащена розовым маслом, я издали почуял волну, распространившуюся по стадиону из его ложи.

Ложа его, подобно пещере сокровищ из какой-нибудь сказки, была невообразимо прекрасна, вся сплошь из красного, с черными прожилками, полированного гранита. Посередине её возвышался трон – или ложе, точнее сказать не могу. На этом возвышении лежал отличный мягкий тюфяк, этакая громадная бархатная подушка с шелковыми кистями. По обеим сторонам от него стояли жаровни, по десять штук с каждой стороны, и в них курились благовония. Витые колонны, украшенные живыми цветами, поддерживали крышу, богатые ткани искусно драпировали ложу так, что она казалась сомкнутым бутоном какого-то прекрасного цветка. Это было столь красочное и небывалое зрелище, будто кусочек сказки вырвали из страны фантазий и поместили в реальную жизнь.

На голове у Дракона был надет золотой королевский Венец. Скромно и со вкусом.

Он, верно, только что прибыл на место – слово «приполз» застревает у меня в горле, но оно было бы правильным, – и аккуратно складывал свой хвост кольцами на подушках. Народ, приветствуя своего повелителя, стоя аплодировал его приходу. Он сдержанно наклонил голову, и шум стих как по мановению волшебной палочки.

– Начнем наши соревнования, – он даже говорить умел! Я почувствовал, как ноги у меня становятся ватными, а в висках шумит так, словно я собираюсь упасть в обморок. – И пусть победит сильнейший!

– Ты это видел? – прошептал Черный; у него было такое лицо, словно он только что помешался. – Он настоящий!

На арену выбежал последний, опоздавший принц Лар. Это был высокий человек, статный, одетый как и прочие – неброско, но со вкусом. У него были длинные ухоженные платиновые волосы и открытое чистое лицо. Думаю, он простил негодяю его мерзкую выходку с его флагами, или, по крайней мере, сделал вид, что простил. Но, так или иначе, а он посчитал, что пропускать из-за этого праздник, который очень важен для кнентов и мира в них, просто нельзя. Он мне определенно понравился.

Припав на одно колено и склонив голову перед Драконом, он попросил извинения за свое опоздание. В руке его был флаг на длинном древке, и обезьяна корчила рожи непосредственно принцу Зеду, стоящему, по этикету, рядом с королевской ложей. Дракон благосклонно кивнул опоздавшему; он изволил не сердиться на него, напротив, был очень рад, что видит в своем кненте такого благородного героя. Зед и Лар недобро переглянулись; и если утонченное лицо Лара выражало настойчивость и гордую решимость, то Зед просто усмехался в свои усы, и его налитые кровью глаза горели как угли. Неужели и вчера, перед турниром, он устроил хмельную пирушку, затянувшуюся до утра? Однако, как он самоуверен, если думает, что и в таком состоянии сможет выиграть…

Своему принцу Дракон за все время не сказал ни слова, и по трибунам вновь поползли шепотки о том, что Зед в немилости у повелителя, и что он обещал, поклялся страшной клятвой перед своими друзьями этот турнир выиграть, чтобы доказать Дракону, какие ничтожества остальные принцы в сравнении с ним. Принц Лар встал с колен и отошел; церемониймейстер махнул платком, и праздник продолжился. Трубы торжественно пропели, принцы ушли в специальное помещение, где должны были дожидаться своей очереди выступать и откуда они могли наблюдать за выступлением соперников.

Тем временем объявили жеребьевку; это означало, что принцы должны были по очереди промчаться на коне мимо специальной витрины с вывешенными на ней порядковыми номерами и на копье подхватить свой номер (так прокричал глашатай). Номера были написаны на кольцах, а те висели хаотично, которое ниже, которое выше, и попасть в них, наверное, было трудно. На этих же кольцах было написано, какой номер с каким сразится.

Но, похоже, это было всего лишь зрелищное испытание, потому что принцы справлялись с ним играючись. С размаху они налетали на эту витрину, заставляя лошадей вставать на дыбы или же перескакивать через нижние планки её, и срывали свои кольца под громкий рев болельщиков.

Тут оживились наши комментаторы. Похлопывая себя по пухлым коленям, рыжий привычно начал:

– Да, похоже, победителем будет кто-то один из них, либо сиятельный Зед, либо сиятельный Лар. Посмотрите – принц Наадир не смог подцепить кольцо с первого раза, вот так так! Получит штрафное очко, и если в конце он будет бороться за приз… ой, нелегко ему будет! Кто бы мог подумать? Такое легкое состязание…

– А что вы хотите, добрейший мой друг? Годы-то берут свое. Кроме того – Наадир сам патрулирует границы своего кнента со своей армией, говорят, там снова неспокойно, и эта беспрестанная походная жизнь не идет ему на пользу. В прошлом году он вообще не смог принять участия в празднике, залечивал рану. Вот Изольд – он может и победить. Хорош! Кроме того, он молод.

– Да, да… Вы правы.

Участники разобрались, наконец, на пары посредством своих колец, и началось настоящее действо!

Принц Наадир, высокий, худощавый, мрачный, черный от загара, как головешка, в простом темно-сером костюме, действительно оказался бойцом не промах (у него, кстати, был старинный серебряный пояс победителя, очень скромный и простой – видно, Наадир был победителем очень давно) и мне понравился более всех остальных. Что ему кольца, подвешенные на веревке! Наверное, он и в самом деле не очень хорошо умел их срывать. Но зато он был могучим и выносливым воином, и яростно теснил своего более молодого соперника. Может, не было особой красоты в его манере сражаться, он приехал не покрасоваться, а отдать дань уважения Дракону и всем принцам, зато как сильно он бил, как тверда его рука!

Нужно ли говорить, что сражались они до первой крови. Я даже зажмурился, когда Наадир безжалостно полоснул своего соперника по рукаву, и яркий голубой шелк пропитался темной кровью. Тоже искусство – не покалечить соперника бесповоротно…

Побежденный, как ни странно, захохотал – если бы не комментаторы, я бы не понял причины его веселья.

– Господин Завр хорошо держится, – одобрительно произнес толстяк.

– Конечно, – с готовностью поддакнул рыжий. – Он в первый раз на празднике, и получить рану от господина Наадира – это не всякий сможет выдержать, и не всякий не испугается. Завр долго продержался. Он с честью выдержал испытание, этот жуткий Поцелуй Луны.

Черный скривил губы и с уважением покачал головой. Сам он до сих пор не знал, как целует сталь.

Словом, дальше все дрались по кругу, и победители, отвешивая поклоны зрителям, уходили передыхать. Мой фаворит, господин Наадир проиграл какому-то аутсайдеру, юному Адису – публика хохотала над его ужимками и над тем, как ловко он удирал от мощной Луны в могучей руке старого воина. По-моему, Адис даже какую-то похабную песенку напевал, по крайней мере, неулыбчивый рот Наадира дрогнул, уголки его чуть приподнялись вверх, но тут хитрый Адис ужом проскользнул мимо страшной неумолимой Луны и распорол серый кафтан Наадира. Наадир молча перенес ранение, ему не привыкать, и что-то мне говорило о том, что были в его жизни раны и посерьезнее; теперь он ухмылялся во весь рот – кажется, специально для него Адис допел песенку до конца. Торопливые слуги посыпали небольшие пятна крови песком, побежденного увели в королевскую больницу, к королевским лекарям, Император уважительно распрощался с принцем. Я даже испытал какое-то разочарование – все-таки, я за него болел!

– Однако, кто бы мог подумать, добрейший Ян! – разочарованно стукнул по колену рыжий, глядя, как суровый Наадир уходит с арены. Кажется, он тоже искренне болел за него. – Молодежь начинает наступать на пятки!

– Это хорошо! – солидно возразил толстяк. – Побольше бы таких, как господин Адис, и сонки знали бы свое место.

Ага, подумал я. Значит, эти праздники проводятся еще и для устрашения врагов! Умно. Если Наадир всю жизнь успешно гоняется за варварами, то он сильнее их всех. А если есть кто-то, сильнее Наадира… бойтесь, варвары!

Черный вошел в азарт; он не просто был на празднике – он изучал потенциальных противников, их слабые и сильные стороны. Иногда я слышал его замечания, которые он делал, скорее всего, автоматически, говоря словно в полусне:

– Выпад с уколом… это все, на что ты способен? Ух ты, ух ты, разошелся! Держи, держи удар! Не отступать, нет! Этот винт опасен, да… хитро придумано… не попасть бы под него…

Его замечания немного отрезвили меня, привели в себя. Он, значит, собирается драться с этими вот вояками?! Которые, как я уже заметил, не слабаки, и дерутся до первой крови! А как он собирается утвердить свою победу – распоров кому-нибудь живот? И ладно бы он кому-то, а если этот кто-то – и ему?! Все эти животрепещущие вопросы я ему и задал трясущимися губами. Он смотрел на меня совершенно отсутствующим взглядом, взглядом сумасшедшего, летающего в облаках, и безмятежно улыбался.

– Да ладно, – безответственно произнес он. – Потом что-нибудь придумаю.

Тем временем праздник подходил к самой главной своей части – остались самые ловкие и сильные, и среди них Изольд, Лар и Зед. Немного еще пожалев о полюбившемся мне Наадире, я переключил свое внимание на Лара – тоже неплохой боец, и выглядит достойно. Черный болел за пакостливого Адиса, соперники которого умирали на арене со смеху – тот знал просто чудовищное количество похабных анекдотов и песенок.

Тут же стало понятно, отчего побеждает Зед. Его просто боялись – а он давал к этому повод! Так получилось, что он дрался на отборочном туре почти последним, и его соперник, некто Равен, был слишком молод. Он вышел против Зеда, храбрясь, но видно было, как дрожит в его руке оружие. Зед, усмехаясь, указал на него мечом – притом указал на голову, и я понял, что он собирается её оттяпать. На праздниках и такое бывает. Нечаянно.

Они дрались страшно; трибуны молчали, слышен был лишь лязг оружия, и я зажмурился, не желая видеть, как это чудовище будет убивать смелого юношу – а он был смелый, он мог бы отказаться от поединка и признать свое поражение, но он готов был скорее умереть, чем посрамить своего государя!

Удар в гонг остановил это страшное побоище, и я распахнул глаза в ужасе – все?! Уже все?

Юноша, тяжело дыша, лежал на земле, сбитый с ног ударом могучего Зеда. Он был избит – иногда Зед бил, просто бил кулаком с зажатым в нем мечом куда придется, а приходилось в основном в лицо, – истрепан, но жив, и даже не ранен сталью. Но, по-моему, у него была сломана рука, и глаза были бессмысленны. Острие яркого ярмарочного меча Зеда упиралось ему в дрожащую жилку на шее.

В гонг ударил государь, своим решением остановив бой.

– Мне кажется, – тяжко произнес государь, – я вижу первую кровь.

Судьи, до тех пор сидевшие, как окаменевшие, зашевелились, и главный судья, поплотнее натянув шапку на голову, словно стараясь скрыться за ней, спрятаться, выкинул синий флаг – знак того, что победил Зед. Гигант закинул голову и зарычал – то был кровожадный рык зверя, растерзавшего добычу и справляющего теперь победу. Затем он кинул победный взгляд на государя – да, Дракон должен был это признать, Зед был сильнее всех, его боялся целый стадион, все молчали, когда он говорил! И ничего с этим Дракон поделать не мог.

С этим поединком я многое понял о Зеде, о тех мыслях и чувствах, что им движут. Первое – но вообще, на первом месте стояло сразу двое претендентов, – это честолюбие. Второй претендент – это глупость. Потом шли гордыня и самоуверенность. Зед был силен; он веровал только в свою силу и не видел никого сильнее себя, а потому считал, что все можно решить только ею. Он хотел убить своего соперника, чтобы его боялись еще больше, чтобы никто даже не осмеливался выйти с ним на поединок, и злился на Дракона за то, что тот остановил бой. Ему было плевать, что это убийство осложнило бы отношения меж кнентами – что за беда?! Он первый встал бы под знамена войны, когда б сосед объявил месть за убитого принца! Он, Зед, снова пошел бы в бой, он снова бы сражался и был бы первым, и тогда-то государь убедился, что он куда полезнее, чем эти фанфароны, разряженные Драконами в золото! Что они умеют? Только болтать! А Зед на все плевал, на все дипломатические ухищрения и договоренности. Он был жаден и жесток, он хотел подавить всех и вся, чтобы главенствовать надо всеми, и стань он Императором, Мирные Королевства в угоду ему перестали бы быть мирными.

Да, таков был Зед – безжалостный и гордый. И он не понимал, почему Дракон не считал его лучше прочих просто потому, что сам таковым себя считал. Он старался таким образом доказать Дракону о своем превосходстве, хотел заставить его..! Он не хотел понимать, что мир лучше войны и не хотел меняться, чтобы угодить своему повелителю. Он хотел изменить повелителя или убить его.

Но ничего из того, о чем я подумал, не было сказано, и Зед с точки зрения закона не совершил ничего предосудительного, хотя и испортил всем праздник. Он стоял, распаленный схваткой, страшный и улыбающийся, а тишине суетливые слуги помогали подняться побежденному. Государь поклонился ему, и побитый юноша столь же уважительно поклонился в ответ государю. Все-таки, какой молодец!

И тут раздались аплодисменты.

Надо ли говорить, кто был зачинщиком?

Черный торчал на притихшей трибуне, как тополь среди травы, стоя во весь свой рост, и хлопал, не жалея ладоней.

– Да здравствует смелый принц Равен! – крикнул он и оглушительно свистнул, сунув пальцы в рот. Физиономия его была вызывающе дерзкой.

Арена ахнула тысячью глоток; а Черный, самозабвенно аплодируя, свистя и улюлюкая, так и стоял, и эхо многократно размножало его голос на тысячи голосов. Я, немного смущаясь, поддержал его, привстав. Император с удивлением посмотрел на нас – я думал, умру от его внимательного взгляда, – и принц Зед, уже ушедший с арены отдыхать, выскочил обратно, как ошпаренный.

По-моему, он даже зарычал от ярости, губы его сложились в неслышимое мне, но понятное «Тристан!».

Мало того, что идиоты чествовали побежденного – много ли чести в том, что щенок наполучал оплеух?! – так еще и кто его чествовал?! Этот ублюдок, Тристан, со своим дружком! И не таился; Черный, казалось, нарочно разорался громче, размахивая над головой плащом, и Зед чуть не лопнул от ярости, черная кровь прилила к его лицу, на шее, висках, лбу вздулись жилы, гнилые зубы скрежетали, чуть ли не крошась.

– Равен!

Далее произошла еще одна вещь, более небывалая.

Черного поддержал Дракон. Он изволил дважды хлопнуть в ладоши, и у Зеда дрогнули колени.

Арена ахнула в великом изумлении еще раз; летописцы заскрипели перьями, увековечивая эту немыслимую сцену. А затем арена словно взорвалась – все повскакивали, и нас уже не было видно в беснующейся толпе. Все орали и свистели, и уже даже не Равена славили – все орали против Зеда. Только потому, что ему это было как кость поперек глотки.

Зед отпрянул. Миг он смотрел ненавидящими глазами на трибуны, стараясь выцепить, запомнить лицо кого-то одного, чтобы потом отомстить, но не мог. Они все сливались в одну скалящуюся рожу, издевающуюся над ним, и он отступил. Он уходил все дальше в тень, и его глаза горели как угли из темноты.

– Он пришибет тебя теперь, – сказал я Черному, когда мы сели. Черный, возбужденный, сверкая глазами, протирал ручки.

– Меня?! Ха! – усмехнулся он. – Кишка тонка!

– Ты уверен? – я с сомнением покачал головой. Черный, все такой же возбужденный, закачал головой, наблюдая, как на арене все приводят в порядок:

– Конечно. Он же устал, видел? Короткий бой с не самым сильным противником вымотал его; если бы он не сломал мальчишке руку, он бы проиграл. Через пять минут он бы выдохся, и все.

– Ха! Как у тебя все складно! А если он тебе руку сломает?

– А кто ж ему даст-то?! Я очень быстро бегаю!

Я лишь пожал плечами; пока что перспектива боя меж Черным и Зедом была далека и туманна, и я не верил в неё, а потому особо не беспокоился.

Меж тем праздник продолжился; подпитанный этим небывалым происшествием, он стал как-то по-другому выглядеть; казалось, даже небо стало ярче и трубы громче, а принцы, что выходили драться, от упоения визжали, и вертелись, как цветные волчки. Словно новая жизнь влилась в тела, свежая и одуряющая, как вино, и трибуны орали уже и по поводу, и без повода, одинаково славя и проигравших, и победителей. Это действительно стало походить на праздник! Похоже, даже Черный забыл о своих завоевательских планах. Я был рад; тем более что выигрывал принц Лар – вот кто достоин награды! Я в нем не ошибся, он действительно был самым сильным и искусным среди всех претендентов. Наадир, конечно, нравился мне больше, но…

Лар выступал блестяще. Он отделал Адиса, который и ему спел песенку, но не смутил Лара, и вместо конца своего анекдота громко и смешно взвизгнул, когда Лар оцарапал острием своего оружия ему щеку. Публика хохотала, и Адис, не отошедший после испуга, тоже, вытирая блестящим рукавом нарядного костюма кровь с лица.

С Изольдом Лар возился дольше, они составили примерно равную пару (Черный болел за Изольда, и то, наверное, лишь потому, что предвидел его поражение), и это было очень красиво, в мелькании красных платков и блеске гибких клинков – это было какое-то экзотическое оружие, и я, профан, даже названия его не знал. Кроме того, Изольд очень искусно владел весьма своеобразным приемом – он бил своей длинной косой, угольно-черной, с наконечником стрелы, прикрепленным к концу, и Лару приходилось беречься сразу от двух опасностей. Я смотрел во все глаза, и если бы дерущиеся на миг не оказались возле Императорской ложи, я бы и не заметил движения в ней.

Дракон поднимал голову, которая до того была низко опущена, почти к самой земле, а от ложи торопливо катился, похожий на синий колобок, низенький приземистый судья в смешной айковской шляпе, под огромными полями которой болтались бубенцы. Человек шмыгнул на трибуну и потерялся в толпе болельщиков, которая поглотила его, как океан проглотил бы маленькую капельку, проглотил и не заметил. Но от того места, куда он нырнул, пошло какое-то волнение, какое-то движение. В массе это особенно хорошо было видно – толпа жила своей жизнью, колыхалась и двигалась в одном направлении и ритме, а какая-то крохотная капелька двигалась против всеобщего движения, нарушая гармонию и ритм.

Дело было яснее ясного – Император изволил заинтересоваться человеком, которому пришло на ум прославить побежденного. Я даже ожидал увидеть этого толстенького посыльного в синем около наших мест, наблюдая, как кто-то пробирается к нам поближе, расталкивая толпу, но появился совсем другой человек.

На первый взгляд, простой работяга, задиристый парень, небогатый – вместо головного убора на нем была всего лишь грубая головная повязка, на ногах стоптанные башмаки из бычьей кожи с завязками, простая ношеная куртка подпоясана веревкой… Он согнал стайку мальчишек со скамьи и плюхнулся на неё сам, стреляя глазами по сторонам. С минуту оценивал ситуацию; затем наклонился к толстому комментатору и что-то зашипел ему на ухо. Тот в изумлении посмотрел на него.

– Черный, – позвал я, дергая Черного за рукав. – Тобой интересуются, Черный!

– Кто? – не отрываясь от зрелища, спросил он.

– Судя по всему, Император.

Черный и ухом не повел, продолжая хлопать в ладоши, глядя на арену. Казалось, все его внимание было обращено только на праздник.

– Ты нарочно это сделал, да? – догадался я, глядя, как он освистывает сжульничавшего Изольда – говорил же, он проиграет! – Ты так хотел привлечь к себе внимание? И именно Дракона?

– А то!

– Ты понимаешь, что это опасно?

Он не ответил.

Тем временем толстый комментатор, ловко ерзая задом по скамье, приблизился к нам, точнее, к Черному. Его хитрые маленькие круглые глазки так и буравили безмятежного Черного, точно комментатор примерялся, рассчитывал, с чего бы начать разговор, чтобы собеседник не отверг его.

– Как думаете, кто выиграет? – вкрадчиво поинтересовался, наконец, он. Черный, не глядя на комментатора, уклончиво ответил:

– Принц Лар сильнее всех.

– Я тоже так думаю, – оживился толстый хитрец. – А вы, юный господин, видно очень глупый.

Вот это сказанул! Такого даже я не ожидал; после такого заявления никто не остался бы равнодушным. Черный не был исключением; он оторвался от увлекательного зрелища и уничтожающим взглядом глянул на комментатора.

– Глупый? – процедил он сквозь зубы. – Это отчего же?

– А оттого, мой юный господинчик, – весьма охотно и с готовностью ответил толстяк, – что своим красивым поступком весьма опрометчиво навлек на себя гнев сиятельного Зеда. Зачем было славить его побежденного противника?! Это оскорбило сиятельного; ты унизил его, освистав его победу. Не думаю, что такой юный господин, как ты, был бы так силен, что не боялся сиятельного Зеда. Значит, ты просто не представляешь, что может следовать за таким прилюдным уничижением сиятельного. Ты, видно, не местный? Откуда ты приехал – впрочем, наверное, издалека, и название твоего родного края мне ни о чем не скажет. Живи ты хоть бы в соседнем кненте, ты бы знал, что ни один человек так просто не отделается, обидев сиятельного.

Черный со злым прищуром смотрел на разглагольствующего толстяка, и у него было злое лицо обиженного мальчишки.

– А если, – шумно сопя носом, произнес Черный, – я все-таки отлично знаю, что может последовать за моим поступком и все-таки не боюсь?

– Тогда ты глуп вдвойне,– пожал плечами толстяк.– Или ты надеешься, что в нужный момент ты убежишь?

– Тристан не от кого никогда не убегал, – милосердно сказал я. Зачем ходить вокруг да около, сразу бы спросил – «как тебя зовут, пацан?». – И глупым нужно считать того, кто так опрометчиво оскорбляет незнакомцев, не задумываясь, а не нужно ли незнакомца бояться больше сиятельного?

Толстяк поперхнулся; рот его раскрылся, оттуда раздавалось какое-то удивленное кудахтанье.

– Тристан? – переспросил он. – Тоесть, тот Тристан?

В мозгах его с щелканьем портрет Черного накладывался на общеизвестный образ, растиражированный болтунами: юный великан – и маленький мальчишка. Прилично одетый странствующий рыцарь – и оборванец-крестьянин. На гладком розовом лице толстяка отразилась досада и легкий страх – эх, надо же было так нарваться! Впрочем, он не рассчитывал на расправу.

– Господин Тристан! – с деланным восторгом выкрикнул он. Словно волна от нас откатилась – я увидел цепочку из сотен голов, которые оборачивались по направлению от нас к ложе Императора, и слышал сотни голосов, шелестящих, как листья, одно лишь слово: «Тристан». – О я, глупец! Конечно! Кто же еще не боится сиятельного…

«…Кроме этого недоумка Тристана, который все равно покойник»,– этого, разумеется, толстяк не сказал, но, судя по интонации его голоса подумал, деланный восторг в самой высшей точке своего выражения вдруг сорвался и скис, словно толстяк понял, что и сидеть-то с ним рядом опасно (сиятельный увидит!).

Черный раздраженно пожал плечами; он долго сердился на такие вот обиды – другими словами, он быстро покупался на уловки тех, кто таким образом пытался разговорить его.

Тем временем волна голосов разрасталась, крепла, нарастала, как звук приближающегося шторма.

– Тристан!

Это воскликнул человек где-то далеко, почти у самой Императорской ложи, и волна пошла обратно – теперь из тысяч поворачивающихся в нашу сторону голов и криков. Дерущиеся на арене на миг, по-моему, остались без внимания – а кому интересен какой-то поединок, когда настоящие события развернутся, наверное, попозже?! Запахло скандалом, а иначе и быть не могло – если этот нахал, Тристан, в прошлом году оскорбивший сиятельного, тут, и не таится, значит, что-то будет.

Император поднял голову и глянул в нашу сторону поверх толпы – Черный, засранец, привстал и слегка поклонился ему. Каков нахал! По трибунам снова прокатилась волна шепота, разрастающегося в захлебывающийся от восторга и предвкушения скандала рев. Что о себе возомнил этот Тристан?! Разве так кланяются Дракону? Где почтение и благоговение?! И как он вообще посмел подняться и обратить на себя внимание?!

Пока любители сплетен взахлеб перемывали косточки Черному, поединок кончился. Выиграл, кстати, Лар – я отметил это краем глаза, как и то, что принц был бесконечно смущен и растерян, потому что на трибунах стоял гвалт, шум, и никто на него не обращал внимания. Я ощущал себя так, словно сижу в кипящем котле; от косых взглядов на мне чуть ли не дымилась одежда.

– Черный, ты что творишь, – зашипел я, оглядываясь. Где-то за спиной послышалось совершенно отчетливо: «Прямо в сердце!», и я понял, что и о моих подвигах Император как минимум наслышан. Как максимум – мне уже подписан смертный приговор. – Зачем ты высовываешься?! Давай сбежим, пока не поздно!

– Смешной! – зашипел мне в ответ Черный. – Уже давно поздно! Ты забыл, зачем я здесь?

– Черный!

– Не бойся; похоже, победит принц Лар, и я буду драться с ним. Это не опасно – не так опасно, как с Зедом. Все хорошо!

– Дракон уже все знает о наших с тобой похождениях! Видишь, вон стоит какой-то языкастый, лопочет… думаешь, он ему сказку на ночь рассказывает?! Нифига! Он рассказывает про то, как я пришил охранника Зеда!

– И правильно сделал, – хладнокровно отрезал Черный. – Никому не позволено грабить, тем более – охране принца. Это порочит власть Дракона.

Недаром я чуял беду! Когда победитель и побежденный ушли с арены, и не на кого стало смотреть, когда торопливые слуги начали готовить арену к следующему поединку, а публика взахлеб обсуждала присутствие Тристана на боях, вышел Зед.

Он, против обыкновения, был абсолютно спокоен. Я увидел его потому, что ожидал его появления – трибуны чуть ли не скандировали «Тристан, Тристан!», и Зед не мог не услышать этих криков. У меня вспотели ладони, и сердце трепыхалось как овечий хвост, когда я увидел проступающую из темноты золоченую грудь сиятельного, а затем его горящие глаза.

Он просто стоял и смотрел на трибуны, выискивая знакомое и ненавистное ему лицо. Лар, проходя мимо него, нечаянно задел его плечом, но Зед словно не заметил этого. Он понимал, не мог не понять – он проиграет принцу Лару, проиграет, и этот недоносок, этот Тристан, вызовется сразиться с победителем. Лар, этот благородный недоумок, не сможет отказать народному герою – вон как вопят восторженные почитатели: «Тристан!». Еще и скажет, что для него это – огромная честь… Тристан выйдет… и тогда – не зависимо оттого, кто из них двоих победит, – Тристана заметит Дракон. Он уже его заметил – это для него трибуны выкрикивают имя Тристана. А если Тристан покажет себя, а ему, как ни горько это признавать, есть что показать, государь приблизит его к себе. Да это, в общем-то, и не важно. Государь уже решил это, и ему нужен лишь предлог для того, чтобы приблизить к себе неизвестного никому человека.

И тогда Тристан, тот, кто встал у него, сиятельного и могучего Зеда на пути, тот, который осмелился отнять у него, у Зеда, его кусок, который оскорбил его, это ярмарочное дешевое дерьмо, станет ему ровней… Или – нет! – он станет выше него, потому что сам Зед давно в опале. Ловок, сопляк… и смел – вот на чем он выезжает. Никто, кроме него, не осмелился бы выступить открыто против принца Зеда, и это немаловажный плюс в его пользу.

Мы явно недооценивали сиятельного Зеда, думая, что он лишь кулаками размахивать умеет. Нет – он умел соображать, и довольно быстро. Все эти мысли, что я здесь высказал, пронеслись у него в мозгу за считанные мгновения, пока он искал в толпе лицо Черного. И даже более того – увидев, наконец, нас обоих, и лишний раз убедившись, что это именно мы, и что мы не ушли, он развернулся и быстро ушел в тень, пока его не заметил кто-то из свиты Дракона.

Это действительно Тристан. И если выиграет Лар, то все будет так, как и предполагается.

Значит, Лар не должен выиграть, чтобы Тристан вышел не против Лара, а против Зеда.

Тогда некого будет Дракону приближать к себе…

Вся эта страшная сказка пронеслась в моей голове и выглядела она так правдоподобно, словно я умел читать чужие мысли. Казалось бы, что произошло? Да ничего; ну, вышел человек на миг, оглядел вопящую в восторге публику, и снова скрылся, его и не заметил никто, кроме меня. Но я умирал от страха – от страха за Черного.

– Черный, остановись! – зашептал я, дергая его за рукав. – Зед! Ты его видел? Он только что выходил посмотреть на тебя!

– Да ну?

– Он что-то замыслил, вот увидишь! Он что-то придумал, он не даст тебе драться с Ларом! Он сделает так, что тебе придется драться с ним самим!

Черный посмотрел на меня холодным злым взглядом:

– Это было бы еще лучше, – произнес он смешным напыщенным тоном, стараясь казаться крутым. – Мне будет приятно разделать его под орех!

– Какой орех?!

– Грецкий.

– Ты с ума сошел! Он убить тебя хочет!

Черный упрямо молчал; я, сходя с ума от страха, вновь уставился на арену – там разворачивалось последнее представление, и режиссером был сиятельный Зед.

Их осталось трое – Лар, как я уже говорил, выиграл у своего оппонента, и теперь готовился драться Зед. Против него стоял некто Воканна, этакий бодрящийся идиотик. Мне он не понравился еще в отборочных турах – хоть и силен он был, и брав, но было в нем что-то отталкивающее. Какой-то он был… трудно объяснить. Неприязнь эта была у меня скорее на подсознательном уровне. Мне казалось, что он глупый, что его шутки – детские, и он хохочет над ними сам больше всех. Его вечно улыбающаяся физиономия с яркими губами наводила меня на мысль о том, что он лопает жирные беляши и целует девушек, не утирая губ. Бе-е! Не знаю, почему я был так против него был настроен, ведь наши комментаторы в один голос пели ему дифирамбы и всячески его расхваливали – больше, чем моего фаворита-Наадира! – как покорителя диких племен и победителя кровожадных варваров. Интересно, он свою роскошную шевелюру и в походе начесывает и окропляет эфирными маслами? Ишь, как воняет…

Он вышел покрасоваться в своем шикарном синем шелковом халате, высоко подняв голову с пышной прической. Его красный рот улыбался до ушей, принц похохатывал, чувствуя себя не в своей тарелке.

Зед, такой же молчаливый – очень, очень тревожный знак! – и собранный, не похожий на себя (а впрочем, это и был он настоящий, если отбросить всю праздничную мишуру), целеустремленный, как бульдог, вышел против него. Он смотрел на Воканну очень спокойно и без злости. На его лице вообще не было никаких эмоций. Он не мог ненавидеть его; для Зеда это был не человек – это было средство, важное средство для достижения его цели… А свою ненависть он оставил для другого.

– Он что-то… – договорить я не успел – Зед обрушился на Воканну так внезапно, что ахнул и подскочил на ноги весь стадион, а Воканна наконец-то перестал противно похохатывать, и его масляный похотливый рот стянулся в кучку, стал похож на кротовую нору.

Это была жуткая рубка; еще более жуткая, чем с Равеном – главным образом оттого, что Воканна был сильнее и дольше мог сопротивляться. А еще – Зед порадовал зрителей множеством острых моментов. Другими словами – он готовил ритуальное убийство. Посвящение.

Это я понял, когда Черный подскочил и закричал что-то страшным голосом, вытянув руку вперед. Воканна уже не веселился; исчезло с его лица и недовольное выражение обиженного мальчика – оно сменилось жутким страхом, губы его побелели и тряслись, и руки тоже, что затрудняло его действия.

А Зед (я об этом читал, но никогда не видел воочию) очень спокойно обрабатывал свою жертву.

В книге это описывалось, как очень старинный ритуал. Давно, на заре времен, когда Мирные Королевства были отнюдь не мирными, принцы приносили своим сюзеренам в жертву своих врагов – посвящали. Делалось это особым образом: в бою, решив убить врага в честь Дракона, его принц вначале распарывал сопернику одежду, не раня его самого, в строго определенных местах (накрест на сердце, на плечах, отрубая рукава, на поясе, оголяя живот, и под конец жертве отрубалась голова). Смысл такого поведения был прост – принц словно говорил: я мог бы отрубить человеку руки и лишить его возможности добывать себе пищу, я мог бы распороть ему живот, и он бесславно умер бы в муках, я мог бы убить его моментально, вырвав ему сердце. Но я убиваю его ради моего повелителя и подарю ему голову моего врага.

Это было наивысшим признанием и самым дорогим подарком, какой только человек мог преподнести Дракону тогда, в древности. И Дракон не мог не взять его.

И теперь – тоже… древних ритуалов никто не отменял…

Воканна понял, что обречен, как только Зед ему наметил сердце. Обычно на турнирах не целятся в грудь вообще, чтобы ненароком не проткнуть это самое сердце.

И он завыл – совершенно позорно, как блеют жертвенные агнцы. Он выл и отбивался, не стараясь, впрочем, победить – он странно надеялся, что Зед вдруг остановится или передумает, подчиняясь его капризу. Но Зед не останавливался – и Дракон, стиснув когтистые лапы на подлокотниках своего ложа, не мог остановить бой, потому что он шел во славу его, и ради него, и он не имел права отказываться от такого подарка…

– Скотина! – проорал Черный, багровый от злости, с досадой ударяя кулаком по спинке впереди стоящей скамьи. Кажется, он догадался о замысле Зеда, догадался вперед, чем я – в моей шумящей голове только-только складывалась воедино картина происходящего, и ритуальное убийство с трудом, но вписывалось в реальность. – Это нечестно, ты, скотина!

Красный клубок выкатился на арену – для меня, у которого мир в глазах шевелился медленно-медленно, он показался шаровой молнией, – и с ярмарочным мечом Зеда скрестилось лезвие меча, принадлежащее Лару. Это произошло в последний момент – Зед уже размахнулся, чтоб отрубить ноющему Воканне голову, когда клинок Лара откуда-то снизу, вырастая вверх у изумленного и перепуганного насмерть лица Воканны, как металлическая травинка, протиснулся практически в волосе между его шеей и мечом Зеда. Ах, все-таки он великий мастер, этот Лар! Он не только не поранил своим обоюдоострым кликом Воканну, но еще и сдержал удар Зеда, не дрогнул, и Зед, всей своей тушей навалившись на Лара, не смог закончить начатый удар его оружием. Воканна мешком свалился под ноги двоим, оспаривающим его жизнь. Лар, разогнувшись, как мощная пружина, всем своим телом оттолкнул Зеда и встал в изысканную боевую стойку, готовый принять бой. Теперь он имел право забрать врага Зеда во славу своего Дракона…

Зрители, весь этот бой наблюдающие стоя, как один шлепнулись на зад, и напряжение спало, с выдохом могучего «ах!». Даже Дракон как-то обмяк, словно из него выдернули некий удерживающий его тело стержень, и зажмурил глаза. Еще бы! Предотвращен международный конфликт! И опять Зеда корить не за что – он не сделал ничего неуважительного или предосудительного. Конечно, это традиция древняя и варварская, так уже давно никто не делал и не выказывал таким образом почтения к своему государю, но эту традицию никто не отменял…

Черный, сгорбившись, повесив голову, стоял, опершись руками о спинку скамьи, и в его позе было столько досады и злости одновременно, что хватило бы и на целый полк солдат.

Воканна на арене совершенно позорно ревел навзрыд – думаю, я орал бы не тише его, а то и погромче, и не факт, что я бы не навалил в штаны, – а Лар, сдержавший последний удар, напряженный, как струна, яростно сверлил взглядом победно ухмыляющегося Зеда.

– Я отнимаю у тебя твоего врага, – процедил он, пожирая взглядом Зеда и тоже едва не рыдая – но уже от досады. Я видел, как блестят его глаза, и трепещут ноздри, наверняка от щекочущих их слез. Думаю, он понял, что Зед блефовал – или не блефовал. В любом случае Зед ничего не терял, вот в чем смысл.

В голове моей сверкнула мысль, что Зед все-таки тоже мастер не промах – он нарочно продлил бой ровно настолько, чтобы ушедший отдыхать Лар успел выскочить на арену и помешать ему. Почему Лар? Ответ прост: кто еще осмелится сунуться под руку страшному Зеду, готовому убить? Ритуальное оспаривание добычи… Все-таки, Зед был далеко не дурак, и, возможно, даже не трус, и своего противника по-своему уважал.

– Забирай, – хрипло и весело ответил Зед. – Считай, ты победил. Посвяти свою победу своему Дракону.

Вслед за этим прогудел гонг, и Лар опустил оружие. Медленно-медленно, словно не хотел делать этого так скоро. Затем оглянулся на Воканну – все-таки, омерзительный он тип! Равена тоже чуть не прибил все тот же Зед, а он так не голосил! – и поспешно ушел с арены. Настала тишина – такая, что слышно было не только, как весело, неуместно весело плещутся на ветру флаги над ареной, – но и как шумно дышит ликующий Зед. Интересно, чему он так радуется? Он же не убил…

– Дисквалификации Лара он радуется, – пояснение Черного ввинтилось в мое ухо как из небытия. – По правилам – по старым правилам, которые никто не отменял! – когда двое дерутся, третий не имеет права вмешиваться. Зед именно это задумал, когда меня увидел. Ты был прав… Но он заплатит за это!

Зед вскинул победно руки и страшно закричал. Ему все равно было, что Дракон его ненавидит – а тот ненавидел, ненавидел злобное упрямство и презрение ко всем, ненавидел неуемную кровожадность Зеда, – ему все равно было, что его не приветствуют радостно трибуны, как приветствовали бы честного победителя (какая-то жалкая горстка почитателей, правда, голосила: «Зед! Зед!», но это были жиденький крики, скорее жалкие, чем славящие). Он добился своего; он хотел выиграть – и он выиграл, даже испортив всем праздник, даже вызвав к себе такую ненависть, даже…

Он просто добился своей цели.

– Поединка с победителем! – пронзительно выкрикнул Черный, взвившись в воздух. – Требую поединка!

Мгновенно зрительская толпа оживилась, словно кто-то могучий снова, уже который раз за этот день вдохнул в неё жизнь.

Зед – на него как раз одевали пояс, судья торопился, словно боялся победителя, и церемония награждения была скомкана и некрасива, – обернулся к вопящему Черному и засмеялся. Черный (он рванул со своего места и почти выбежал на арену) животом лежал на скрещенных копьях охранников, стоящих по периметру арены, и от вопля его лицо побагровело.

– Поединка! – голосил он ломающимся юношеским голосом. – Ты помнишь меня, сиятельный Зед?! Поединка с победителем! Или ты боишься мне проиграть свой красивый пояс?!

Я не заметил, как оказался на ногах. В ушах моих стоял звон; это Черный мог сомневаться, согласится ли Зед с ним драться и по этому поводу волноваться – я видел, что Зед не откажется. Как мог он отказаться? Он едва не убил человека ради этого. Он ждал этого не меньше самого Черного и ломался лишь для того, чтобы подергать ему нервы. Может, его самолюбие тешило то, что Тристан его просит.

– Я – боюсь? – захохотал Зед, разворачиваясь к Черному (судья, укрепивший на его могучей талии пояс победителя, испуганно прыснул вон, как куренок). – Это кто говорит?

– Говорю я, – проорал Черный, – Тристан! И я при всех вызываю тебя на бой!

Трибуны вновь разразились горячими спорами, криками… и Дракон вновь внимательно смотрел на смелого идиота – а как еще назвать того, кто осмеливается бросать вызов Зеду после всего того, что он сегодня сделал?

– Я принимаю твой вызов, – важно ответил Зед, и все вокруг меня вновь взорвалось криком.

Я закрыл глаза.

Вновь ударил гонг, теперь призывая людей к порядку – то был знак того, что будет говорить Дракон. Трибуны затихали медленно, неохотно, страсти никак не желали улечься.

Дракон дождался полной тишины – в его молчании было столько спокойствия и величия, что, казалось, он мог бы перемолчать и переждать Вечность, и она вынуждена была бы уступить ему, покоряясь его невозмутимости.

– Сегодня был трудный день, – произнес он, внимательно рассматривая Черного. Стража отпустила его, и он теперь стоял на арене рядом с Зедом, растрепанный, лохматый, распаленный (а Зед, думаю, был неприятно удивлен – Черный стал почти с него ростом). – Думаю, оба вы устали. А потому поединок между вами я решил отложить до завтра. У вас у обоих будет время подумать, – Дракон многозначительно глянул на обоих по очереди, – и, возможно, отказаться.

Черный упрямо набычился – нет, он не откажется. Зед омерзительно ухмыльнулся – и он не откажется. И Дракон это понял; но смолчал.

– Ночь перед боем ты, Тристан, проведешь у меня в покоях, – продолжил Дракон.– Так будет лучше для вас обоих. Ты, Зед, будешь у себя – моя личная стажа проследит, чтобы вы не встретились раньше назначенного срока.

Зед недобро усмехнулся; он подумал – я не сомневался, что именно эта мысль проскользнула в его голове, – что Дракон жалеет юного Тристана и хочет, чтоб он одумался за ночь. Остынут страсти, утихнет разгоряченная кровь…

Знал я и то, о чем думает Дракон, молча наблюдая за богатой палитрой чувств, отразившейся на лице Черного. Он думал, что если юный Тристан не остынет до утра, то это будет означать, что он шел к этому долго, упорно, и хладнокровно. Это будет означать, что Тристан, сильный, умелый, смелый, так же умеет идти к намеченной цели, как и принц Зед – но только не по головам и не по трупам, а это дорогого стоит.

И я знал так же, что Черный не откажется от своего, ни за что не откажется от своего плана. Даже если ему принц Зед прямо сейчас отрубит башку!

– Я с ним! – заорал я, продираясь сквозь толпу. Где-то бабочкой вспорхнуло: «Прямо в сердце!», но мне было плевать. Дракон уже сто раз об этом слышал; и если я до сих пор жив, то и далее мне ничего не угрожает… теоретически.

Черный повернулся ко мне. Дракон вопросительно смотрел на мои попытки вырваться из толпы, которая превратилась просто в болото, не желающее меня выпускать из своих объятий.

– Это мой друг, – отчетливо произнес Черный. – Он со мной!

Помню, как разомкнулись передо мной копья, и я вывалился на арену, запыхавшись. Зед сверлил меня недобрым взглядом, видно, тот человек, которого я так храбро уложил, был ему дорог.

– Его поведение порочило власть Дракона, – ляпнул я, совершенно не отдавая себе отчета о том, что меня слышат многие. У Зеда усы задергались. Дракон усмехнулся.

– Отведите претендента и его друга в мои покои, – велел он. – И если хоть один волосок упадет с их голов…

В покоях, отведенных нам Драконом, было очень тепло – камин тут был не как на постоялом дворе, крохотный и дымный, а огромный, и тепло надолго задерживалось в его темной каменной пасти. Убранство было не самым богатым, скорее, аскетичным, но тут было все, что нужно, включая рукомойник из чистого серебра, начищенный до блеска, а под тонкими циновками, расстеленными на полу, были толстым слоем насыпаны высушенные пахучие травы. Постели с крахмальными простынями пахли свежестью, как бывает, когда белье после стирки вывешивают сушиться на улице, и в ней не было, против обыкновения, ни единой блохи.

Нам прислуживал молоденький паж в нарядном бархатном алом костюмчике, в берете с пышным пером, и в коротких, пышных, как молодые тыковки, штанишках, из которых торчали длиннющие тощие ноги. Он ловко накрыл стол аж тремя скатертями – льняными, и потом еще парчовою, как для знатных господ, – и пока мы ели королевское жаркое, стоял наготове с полотенцем через плечо на брата, чтобы в любой из моментов мы могли вытереть руки, и еще одним протирал важно наши чаши, прежде чем налить туда вина.

Черный, кстати сказать, от вина отказался, но слопал, как обычно, так много, что у юного пажа на лоб полезли глаза, но он тактично смолчал – хотя на его подвижной физиономии было написано: «Ну, парень, ты и пожрать! Складывается такое ощущение, что ты напросился на бой исключительно ради того, чтобы налопаться нахаляву. После такого ужина и умереть не жалко!»

Я пил вино, но оно мне не помогало. Фигня, что алкашам оно помогает забыть проблемы! Значит, такие это пустяковые и ничтожные проблемы, что их можно залить водой, крашенной скисшим виноградным соком…

– А вы смелый, господин Тристан, – уважительно начал паж, прибирая после нас стол. Физиономия его так и оставалась безмятежной и бесхитростной, и в голосе не было раболепия, присущего умным и осторожным людям. – Надо же, сразиться с принцем Зедом! Этого сам, по своей воле, никто не хочет. Просто все знают, чем это может кончиться. Наверняка вы видели сегодня…

– Что мы видели? – лениво спросил Черный, завалившись на кровать поверх шкуры какого-то животного типа медведя. Ловкий паж сию минуту оказался рядом и с почтением содрал с него сапоги – растоптанные боты из воловьей шкуры.

– Ну, как же, – оживленно продолжал болтать неутомимый паж, отправляя сапоги Черного в угол с таким почтением, будто это были шелковые туфли, вышитые драгоценными каменьями, – а почтение к Дракону? Он чуть не зарубил этого Воканну! Как тот верещал! Так ему и надо! Никогда мне не нравился… Какой-то он …

Я мысленно согласился с пажом.

– Он не убил бы, – так же лениво ответил Черный, закидывая руки за голову и блаженно потягиваясь. – Он блефовал нарочно, чтобы заставить принца Лара вступиться.

– Это да, – с готовностью согласно закивал головой паж. – Но за вас-то Лар не сумеет заступиться! Его просто завтра не пустят близко к арене. Или у вас есть какой-то план?

Лицо мальчишки просто лучилось от любопытства, и я моментально представил себе, как он – хитростью ли, подкупом ли, но выспорил это право у прочих слуг – прислуживать вечером Тристану-смертнику, чтобы самому, первому, разузнать, на что он надеется, и потом рассказать всем…

Черный блаженно закрыл глаза.

– Да какой план, – неохотно произнес он. – Башку ему оттяпаю, и все.

Физиономия мальчишки помрачнела, на ней проскользнула тень досады – Тристан не стал выдавать своей тайны, рассказывать о своем плане, значит, и разболтать на кухне в свете печи за стаканчиком доброго винца, не о чем будет. Но паж тут же утешился – по-моему, он просто решил наврать с три короба. Все равно Тристан завтра будет покойником, и спросить не с кого будет, решил он.

– Только попробуй пискнуть, – рыкнул я, заметив на его лице мечтательный полет фантазии, – только попробуй наврать, я тебя так отделаю..!

Паж, вздрогнув, треснул об пол целую кипу тарелок и с удивлением воззрился на меня.

– Так это правда, господин! – прошептал он. – Ты и в самом деле..!

– Оставь меня со своими фантазиями! – нервно крикнул я. – И попробуй только наврать – я не шучу! – и я пришибу тебя!

– Да оставь его, – лениво произнес Черный. – Пусть врет.

Паж колобком выкатился из нашей комнаты, и уже за закрытыми дверями что-то уронил, загремела кастрюля и посыпались серебристым дождем ложки.

Беспокойство не отпускало меня; я находился словно в бреду, словно сомнамбула слонялся по комнате. Положив ладони на остывающие камни камина, я закрыл глаза. Мне казалось, мысль моя пронизывала насквозь замок, и я слышал, слышал неугомонного Зеда, празднующего победу. Я видел его, огромного, разъяренного и возбужденного одновременно, словно дикого зверя, почуявшего вкус крови. Он расшвырял своих пьяных вассалов, которые славили его и говорили о его силе, он крушил их угодливые, притворно ухмыляющиеся рожи, он ненавидел их и не находил себе места. Ему что-то было нужно, но не эти притворные льстивые похвальбы, его что-то беспокоило, но он не знал, что. Дракон был, бесспорно, прав – будь у Зеда шанс, хоть полшанса достать Черного, и он накинулся бы на него и убил. Ему не нужна была слава, ему даже месть была не нужна – он жаждал утоления своей ненависти. И каждый раз, ударив, он ощущал боль оттого, что удар этот предназначался не тому, кто его получил, и оттого, что невозможно достать того, кого так хочется превратить в бесформенное мясо!

И это разрывало душу Зеда, рвало его в клочья, и он страдал, и кричал в муке – о, этим рыком он мог бы устрашить целое войско! Сколько в нем было страсти, ненависти и жажды убийства! И я, стоя с закрытыми глазами, видел словно наяву его перекошенную красную рожу, его искаженный слюнявый рот со стиснутыми гнилыми зубами, а его горячее дыхание словно опаляло мне шею, будто он стоял у меня за спиной.

– Мне кажется, я его слышу, – прошептал я. – Я слышу звон мечей и кубков… Он пьет, он много пьет, и его вассалы славят его. Я слышу его тяжкие удары – да, не многие могут их выдержать. Мне страшно… Он убьет тебя, он хочет тебя убить!

– Да у тебя жар! Приляг, отдохни…Ты чересчур переживаешь за меня. Почему ты в меня не веришь?

– Я верю в тебя. Ты силен и смел, может, даже сильнее Зеда, но он хитер и бесчестен. Я не успокоюсь, пока ты не наденешь пояс – ты знаешь, о чем я говорю. И не перебивай меня. Это, может, и бесчестно, но так ты останешься жив и невредим.

Черный недовольно поморщился; я говорил о поясе с силовым полем, которое окутывало владельца непробиваемым невидимым коконом. Даже если бы Зед со всей силы ударил мечом по телу Черного, защищенному таким коконом, он не причинил бы ему не малейшего вреда.

– Хорошо, – покладисто ответил Черный, – я надену его. Чтобы ты не беспокоился так за меня.

– Надень сейчас же! – я содрал тонкий металлический поясок с себя. Он был сложен из тонких маленьких пластинок, и на вид ничем не отличался от местных поясков, подпоясывающих небогатых простых людишек. Черный недовольно поморщился, но без слов взял его из моих рук и надел. Застегнул пряжку и щелкнул замочком, он активизировал его.

– Теперь тебе будет спокойнее? – спросил он. – Ну же, смелее!

Я кивнул; теперь мне было много спокойнее, и крики Зеда, которые, как мне казалось, сочились из всех щелей меж камнями, уже не пугали меня.

– Пусть теперь порадуется, – пробормотал я. – Теперь ему не убить тебя!

– Ляжешь спать? – спросил меня Черный. – Завтра великий день!

– Для тебя, – ответил я. – Это тебе нужно как следует выспаться. А я еще не лягу; не смогу уснуть. Ты спи. Я постою на страже – сдается мне, что этот паж, которого к нам приставили, уже сидит на кухне и врет всякую чушь о тебе, и вся наша охрана сбежалась его послушать. Я посторожу. Спи.

Черный вернулся на свое ложе и через некоторое время я услышал его спокойное ровное дыхание. Он спал; а я все еще слышал этот разгул. Моя душа словно отделилась от тела, я чувствовал себя одновременно и в нашей комнате, и в другой части замка, видел одновременно и темные балки на нашем потолке, и красивые витражи в зале, где принц готовился к поединку. Мое воспаленное воображение рисовало мне одну картину за другой, и мороз пробегал по коже. Я пытался остановить эти мысли, и не мог от них избавиться, я словно сошел с ума и бредил…

Казалось, праздник вошел в свою кульминацию. Зед, окончательно распаленный, опьяневший до безумия, хохотал, расшвыривая мебель. Он рычал, рыком своим понукая и распаляя свою ярость – ту, которой он рассчитывал устрашить Черного. Наверное, я и в правду сошел с ума – или же я обдышался здешними благовониями, и у меня разыгралось воображение. Но, так или иначе, а стоило мне закрыть глаза, как я словно переносился в полутемный бойцовский зал, богато украшенный, с красивыми витражами и уставленный дорогой мебелью, с шелковой обивкой на стенах, но гнетущий своей темнотой (правда, кое-где тонкий шелк был оборван чьей-то неосторожной рукой, а где-то испачкан сальными пятнами), по стенам которого плясали рваные грязные тени. И он обретал плоть и запах, и я чуял горящий жир в факелах, и запах раскаленного железа, и вонь потных тел – видел даже сальный блеск в мокрых волосах, торчащих ежиком на недавно обритой голове… Зед брил голову, надо же.

– Я убью этого мальчишку! – орал он, и голос его разносился по замку, пропитывая каждый камень своим звуком и ненавистью. – Убью! И знаете за что? За то, что рождаются такие! За то, что он родился таким! Легко быть таким, как он, когда мир – а когда война? Сумеет ли он остаться таким же чистым, когда надо воевать и убивать?! И почему я должен уйти, когда не нужен?! Почему я вдруг стал не нужен?!

«Оттого, что ты готов убивать просто так, – ответил я. – Ты отнимаешь то, что тебе нравится у кого угодно, думая, что твои старые заслуги позволяют тебе это делать. Ты сам превратился в того врага, от которого когда-то защищал людей… Да нет. Думаю, ты всегда им и был – ты просто стоял не на той, а на этой стороне. И сражался не за людей, а за право потом отнимать у них то, что не отняли варвары. Дело не в мальчишке – дело в тебе».

Зед на миг смолк, раскрыв рот. Он словно услышал меня, словно моя мысль проникла в его голову. Но это, разумеется, просто мне показалось. Миг – и мутная пелена спала с его глаз, и они снова загорелись, словно уголья, и зубы заскрежетали еще сильнее, едва ли не крошась.

– Это мое государство, – произнес он, обводя тяжким взглядом людей, которые тоже были так пьяны, что не соображали, что он им говорит, и его слова тонули в бессмысленных выкриках и скотском хохоте. – Я долго шел к тому, чтобы жить не в походной палатке, а в замке! И я сотни раз рисковал своей шкурой ради того, чтобы потом жрать то, что мне нравится, и пить столько, сколько хочется! Чтобы вообще пить, и не думать, что кто-то навалится на меня, и что нужно будет драться! Мне до смерти надоело драться – отчего служба у Дракона не может быть поспокойнее?! Я заслужил, заслужил право на эту жизнь… И я не позволю никому отнимать у меня это право – жить так, как я того заслуживаю. Слышите, вы?! Скоты!

Я клянусь вам страшной клятвой, клянусь моими убийствами, что завтра зарежу этого мальчишку! Я выпущу его кишки на землю и заставлю его их сожрать, а потом посмотрю, что посмеет мне сказать Дракон – кого он хотел к себе приблизить, а?! – мне почудилось, что Зед вскочил на стол и теперь идет по нему, тяжко ступая, вглядываясь в лица собутыльников. Под сапогами его трещали черепки, одежда его и руки были перепачканы в вине и еде. – Ничтожество! И отчего он так неблагодарен ко мне, отчего он забыл, как я был нужен ему тогда!!!

Я закрыл лицо руками и отстранился от страшного видения; оно медленно, но начало таять, уходить вдаль, и я уже не так отчетливо слышал, как принц Зед в ярости соскочил со стола и накинулся на людей, которые только что сидели с ним за одним столом. Это была яростная грызня, на пол падала посуда с остатками пищи, и ноги затаптывали её, превращая в грязь, летели брызги, и руки падающих снова и снова цеплялись за стены, все больше марая и разрывая обивку, и этот мрачный зал все больше походил на логово зверя, и Зед, уходя все дальше и дальше, растворялся где-то, и его ярость, все больше истощаясь, выходила, покидала его, и он затихал, затихал, исчерпав и растратив свои силы.

– Ты проиграешь, – шептал я. – О, ты проиграешь! Ты уже проиграл, сиятельный Зед… Я вижу это…

Очнулся я от толчка в плечо – Черный, склонившись надо мной, тряс меня.

– Ты уснул прямо на полу, – сообщил он мне, – и всю ночь стонал и вскрикивал. Я не стал тебя будить, боялся, больше не сможешь заснуть, прямо тут и накрыл одеялами.

Он был уже одет, и его рука сжимала рукоять меча – меча, который сегодня решит все! Солнце щедро поливало его бок, вычерчивая яркие белые блестящие полосы на сером бархате… Серый бархат! Он ничего не говорил, что раздобыл такой приличный костюм для боя! Впрочем, это было не важно.

Над ареной сияло ослепительное синее небо, на фоне которого плескались не менее яркие флаги. Я, вынырнув из тени на освещенное место, зажмурился – солнце нестерпимо резануло мои опухшие глаза. Я огляделся – народу собралось ничуть не меньше, чем вчера на соревнования, а то и больше. Нас с Черным провожали синие стражи, личная охрана Дракона. Мы выходили тем же путем, что вчера выходили принцы, и я был оглушен криками, приветственными криками в честь Тристана. Отсюда, с самого низа, арена казалась огромной чашей, доверху наполненной разноцветными шевелящимися ягодами, и звуки труб здесь казались какими-то далеким.

– Вам сюда, господин, – страж в синем поклонился и указал мне на маленькую дверь в стене. – Пройдите в ложу. Господин Тристан дальше будет один, и готовиться к поединку тоже будет один – таковы правила и воля Дракона.

Черный обернулся ко мне; его лицо было спокойно, но я-то видел, как его потряхивает от волнения.

– Ну, – произнес он, и его голос выдал это волнение еще сильнее, – пожелай мне удачи.

– Да фигня, – беспечно ответил я. – Ему тебя не одолеть!

Он ухмыльнулся, блеснув зубами.

– Так бы и давно, – проворчал он. – А то – «он тебя убьет, он тебя хочет убить!». Да мало ли, чего он хочет?!

Я кивнул и шагнул за угодливо распахнутую передо мной шторку.

Шагнул – и онемел, потому что попал в ложу Императора.

Дракон, видно, тоже только что пришел, притом пришел намного раньше назначенного времени. Видно, и ему не терпелось увидеть бой. Портьеры, отделяющие нас от арены, были опущены, и у меня закружилась голова от резкого запаха розового масла, от которого жесткая чешуя Дракона масляно сверкала.

Дракон смотрел прямо на меня, и у меня дрогнули ноги. Так что мой поклон был не полон подобострастия, а просто весь был из него соткан – я просто плюхнулся на одно колено.

– Встань, дитя мое, – милостиво произнес Дракон, указывая когтем на подушку рядом со своим ложем. – Присядь рядом. Что, сегодня ночью не удалось выспаться?

Я торопливо соображал, из чего Дракон сделал такой вывод – из моего помятого вида, из-за моих покрасневших глаз, или из сплетен болтливого пажа.

– Да, – пробормотал я, опускаясь на предложенное мне место. – Кажется, я сегодня ночью бредил… то есть … извините…

Дракон усмехнулся. Мне показалось, что он принюхивается ко мне, и покраснел до корней волос.

– Ты не умеешь пить, – определил он. – И выпито вчера было мало, чтобы наутро чувствовать себя плохо. А у нас хорошее вино, смею тебя заверить, и от одной чаши никому еще плохо не было. Тем более – никто после него не мучался бессонницей. Так что же тогда?

Я облизнул пересохшие губы; рассказать Дракону о мучавших меня всю ночь видениях и снах? Да он сочтет меня если не сумасшедшим, то уж трусом, это точно.

– Я думал о сегодняшнем бое, государь, – произнес я. – Мне казалось, что мой друг опрометчиво попросил о такой милости, как внимание победителя.

– Казалось? – с нажимом переспросил Дракон. Я оживился:

– Ну, да. После вчерашних соревнований сиятельный Зед казался мне противником страшным и непобедимым…

– Так что же заставило тебя переменить свое мнение?

Я ухмыльнулся, думая о тонком поясе на талии Черного.

– У сиятельного Зеда не хватит сил, с позволения вашего величества, чтобы победить моего друга, – уклончиво ответил я. Дракон прищурился; мне казалось, что он подозревает, что мы устроили какое-то жульство, но что с того! Даже он с его огромными зубищами не сможет сожрать Черного, даже если его уличит в этом жульстве.

– Вот как? – задумчиво проговорил Дракон. – Ну-ну…

Тем временем затрубили трубы, и по воплям публики я заключил, что оба соперника вышли на арену. Не имея возможности увидеть Черного, я весь превратился в слух, изнывая. Дракон тоже переключился на происходящее на арене, оставив мою скромную персону без внимания, чуть наклонив голову.

Глашатай прокричал имя Зеда – это заняло много времени, потому как к имени прилагались многочисленные титулы и регалии, – и я услыхал, как весело зашумел флаг принца, взметнувшийся в небо – словно наяву я увидел, как знаменосец резко выкинул вверх опущенное до того момента к земле древко, и флаг щелкнул на ветру, как щелкают хвостами хорошие воздушные змеи.

– И наш смельчак, – продолжил глашатай, – наш Тристан!

Публика взвыла, и к моему удивлению я услышал второй щелчок.

– Что это? – удивленно произнес я. Дракон улыбнулся:

– Как что? Флаг; твой друг бросил вызов не кому-то, а принцу-победителю. Само это заслуживает уважения. А если он победит? Где он может увековечить свой подвиг? На своем флаге; сейчас это Хао – чистое полотнище. После боя вышивальщик нанесет на него рисунок, говорящий о том, что твой друг бросил вызов победителю – это черный ястреб, что он дрался на турнире с победителем – это борющиеся змеи, и, если он победит, летящего льва.

– Не слишком ли много животины на одном знамени?

Дракон расхохотался, содрогаясь всем своим телом.

– Какое чудесное невежество! Этими животными украшены турнирные флаги всех соревнующихся, и помимо них, там есть еще и цветы – лилии в честь первой крови, первоцветы в честь первой победы… Я всего не перечислю. Но хоть раз ты думал, глядя на флаги принцев, что они – всего лишь цветная картинка? Нет; все они выполнены искусно и с большим вкусом. Каждый из них как произведение искусства. По ним опытный герольд прочтет всю историю принца, от начала его карьеры до нынешнего дня. Принцы с одинаковыми именами никогда не будут спутаны друг с другом потому, что у них разные истории. Издали увидев знамя, свита принца может сказать ему, кто едет ему навстречу, и как нужно приветствовать приближающегося.

Я в сомнении покачал головой.

– Но то принцы, – произнес я. – А мой друг – простолюдин. Как возможно, что и он имеет право на флаг?

Дракон отвернулся; по его безмятежному виду я мог заключить, что он мне не верит.

– Чистокровный регеец по определению не может быть простолюдином, потому что регейцы по вашей же людской легенде произошли от царских черных волков и дали начало королевским династиям людей, – ответил он.

Тем временем слуги начали отодвигать занавес, отделяющий нашу ложу от арены, и публика воплем приветствовала Императора. Я вновь зажмурился, когда немилосердное солнце впилось мне в глаза пучками своих нестерпимо ярких лучей (по знаку Дракона слева от меня тут же встал паж с опахалом, коим и прикрыл меня от нещадного солнца), а когда открыл их, передо мной, как на ладони, встали оба поединщика.

Зед, как я и предполагал, явился на бой прямо со своей пирушки. На его одежде еще заметны были следы пролитого вина, золото парчи порядком потускнело от многочисленных вытираний об него жирных рук, и глаза принца, еще более мутные и красные, чем вчера, говорили о том, что я ночью был прав – Зед пил и буянил всю ночь, распаляя себя перед боем. Чтобы быть еще злее…

Его синий разрисованный флаг развевался над его головой, и Зед, глядя на новенькое чистое полотнище над головой Черного, усмехался.

Он торжествовал.

Тристан, юный и хрупкий, вызывал у него смех. И его чистенький, опрятный костюм, приобретенный, конечно, специально для этого случая и на последние деньги, и ясные беспокойные глаза, и его изысканная поза, и ритуальный уважительный поклон, обращенный противнику – все это веселило Зеда. Все это говорило Зеду о том, что Тристан очень серьезно отнесся к поединку. Тристан волновался; пусть он вырос – да, за ночь Зед забыл или привык к тому, что Тристан возмужал, – но он остался все тем же ничтожным мальчишкой. А ему, Зеду, волноваться было не о чем; не до конца еще отрезвев, Зед считал себя всесильным, великим и непобедимым настолько, что не счел нужным проявить уважения к противнику хотя бы ответным поклоном. Весь его вид – растрепанный и неопрятный, – говорил о том, что для него это событие неважно, и забудется уже через миг после окончания. Он словно вышел на минутку из пиршественного зала по пустяковому дельцу, словно отлучился в уборную, и на миг заскочил сюда, принять поздравления еще раз, лишний раз показать свою удаль и снова вернуться к пьянке.

Он был уверен в своей победе; за ночь перегорела его ярость, он столько раз мысленно убивал и унижал Тристана, что пресытился этим переживанием, и сейчас не желал этого так сильно. Так что воображаемая предстоящая победа была для него скорее последним штрихом.

И, разумеется, вознесясь в своих мечтах до небес, он настолько уверовал в свою непобедимость, что пришел на бой в поясе победителя, в том самом, что вчера стал его призом. И это было либо взвешенное смелое решение, либо очередное безумие – ведь если б Тристан победил, он имел бы право забрать у побежденного все, что ему вздумалось бы. И пояс тоже…

Все это вихрем промчалось в моей голове, лишь я глянул на них. Герольды со знаменами разошлись в разные стороны, все так же поднимая знамена вверх (флаг опускался только в том случае, если его владелец проигрывает), и противники остались друг напротив друга. Черный – повернувшись правым плечом к противнику, и Зед – стоя лицом к противнику, сунув руки за пояс.

– Да помогут вам ваши боги, – пробормотал Дракон, и, повинуясь его знаку, гулко прогудел гонг, оповещая о начале боя.

– Ну! – я, в едином порыве со всей ареной подскочил на ноги, когда Айяса, сверкнув на солнце, взметнулась навстречу Зеду, и тот, взревев как бык, обрушил свой огромный яркий меч на неё. Это был первый удар.

И Тристан его выдержал; он спружинил, гася силу удара, и когда ярмарочный меч замедлился, теряя свою силу, Тристан выпрямился, сам подобный пружине, и оттолкнул противника.

Арена ахнула и взорвалась аплодисментами; никто не ожидал, что Тристан сможет удержать Зеда, навалившегося всем своим весом на противника, и все – все, включая Дракона! – ожидали, что это удар будет едва ли не последним. А потому звуки последовавшей за тем атаки потонули во всеобщем гвалте, и я, переведя дух, шлепнулся на зад.

Зед, потерпевший неудачу, словно ожегшись, отпрянул. Привычно махая ярмарочным мечом, он повсюду встречал сопротивление, быстрая легкая Айяса поспевала всюду, и – более того, – Тристан наращивал темп. Мутные глаза Зеда начали светлеть; отбиваясь, он поспешно соображал, придумывал, как бы одолеть Тристана, и каждый раз, когда ему казалось, что он придумал, Тристан его опережал, и ярмарочный меч, с досадой лязгнув об Айясу, бывал откинут прочь. Попытавшись применить свой любимый, не очень честный прием – удар кулаком в лицо, – Зед попал в пустоту и едва не упал, пролетев по инерции вперед. Юный Тристан был слишком юрок и ловок, чтоб можно было его схватить и покалечить, как вчерашних противников.

– Давай, давай! – я ликовал; колотя кулаком об перильца, ограждающие ложу, я совершенно забыл о присутствии рядом со мной Дракона. Врешь, не возьмешь! Да, Зед был мощнее, его удары были страшной силы, он рубил не стесняясь, полагаясь в основном на силу, но Черный был ловчее и подвижнее, и крутился, как юла. На угрожающий рев Зеда он ответил совершенно диким кличем – как тогда, на базарном помосте, – и от этого крика публика словно с ума сошла, вторя ему. Стало жутко, словно я оказался в лесу, а неподалеку стая волков вышла на охоту. Да, бой был что надо.

Как такое могло произойти – я не понял и не разобрал, но вдруг тяжкий ярмарочный меч пролетел над плечом Черного, и один из рукавов его нового платья сполз вниз, прорезанный, и Черный, волчком откатившись от противника, быстро глянул на прореху в одежде. Зед победно ухмылялся, хотя по его вискам и струился пот – эта небольшая победа далась ему нелегко… Публика ахнула и мгновенно затихла. Стало тихо, оглушительно тихо, так тихо, что было слышно, как мухи жужжат, пролетая над головой.

– А! – заорал я, разрывая эту звенящую напряженную тишину, снова оказавшись на ногах. Кровь бросилась мне в лицо, и сердце готово было лопнуть в груди.

Он обманул меня! Он не включил пояс! Он надел его, чтобы меня успокоить, но не стал его активизировать! В благородство он играет, дурак хренов!

Дракон внимательно наблюдал за мной; мое смятение от него не укрылось – да что там, на моей физиономии было написано огромными буквами, что я не ожидал, что Зед сможет повредить Черному одежду.

– Что? Твой друг не стал применять свою – или, точнее, твою, – хитрость? – спокойно спросил он. Отпираться было бессмысленно; от отчаянья я готов был выть, и мне все равно, кому – но я хотел пожаловаться.

– Я уговаривал его надеть защиту, – в отчаянье произнес я, заламывая руки. – И он надел её! Точнее, сделал вид, что надел! Мне ночью было плохо, я так боялся за него, и он меня обманул, чтобы я успокоился…

– Твой друг благороден и смел, – заметил Дракон.

Тем временем Черный рывком сдернул рукав с плеча, чтобы все увидели – крови нет, а значит, бой должен быть продолжен.

– Лучше бы тебе признать себя побежденным, – мрачно ухмыльнулся Зед. От усталости он пошатывался, дыхание его было тяжким и хриплым, таким громким, что его, наверное, было слышно даже на самых далеких рядах. – Но ты предпочел смерть… Ты знаешь, что это значит?

Черный ухмыльнулся – и вдруг, словно поняв что-то, громко расхохотался.

– Это посвящение? – сквозь хохот сказал он. – ЭТО- ПОСВЯЩЕНИЕ?!

Зед зловеще кивнул. В его глазах зажегся уже знакомый мне маниакальный кровожадный огонь.

– Я убью тебя, – прошептал он. Черный вновь расхохотался, и я вздрогнул – он смеялся как-то странно, страшно, и этот смех был не похож на его обычный смех.

– В самом деле? – весело крикнул он. – В самом деле?!

И дальше – это понял не только я, но и все присутствующие, потому что это было понятно всем, даже сопливым карапузам, которых притащили мамаши, – Черный сделал свое посвящение.

Оно было молниеносным, но удары были четкие, я успевал фиксировать взглядом каждый из них, и публика, отмечая первые ритуальные удары, громко выкрикивала свое потрясенное «ах!».

Лицо Черного тогда стало страшным и чужим, как и его странный смех, и он, подняв Айясу, точно и четко ударил – и пропорол рукав на парчовом платье Зеда. Следующим движением он оттолкнул пытающееся остановить Айясу лезвие и его катана легко скользнула по второму рукаву, вызвав всеобщее «ах!», настолько горячее и потрясенное, что, казалось, вся арена просто остолбенела от изумления.

Через миг он наметил живот сиятельного – лезвие пропороло золотую парчу прямо над драгоценным блестящим поясом победителя, и Зед, спасаясь, неуклюже отпрыгнул, выпятив зад. Одежда его была распорота, и наружу вывалилось нижнее белье.

На лице его, вместо недоумения, начало появляться понимание – и паника; понимание того, что до этого Тристан просто поддавался, нарочно затягивая бой, чтобы вымотать соперника (а Черный правильно заметил, что Зеду нелегко дается длительный поединок, его выматывает долгое фехтование, и потому Зед старается всегда закончить бой как можно скорее) и чтобы тот уверовал в свою силу. И делал он это для того, чтобы без особого труда совершить свое посвящение.

И – на сей раз, – не будет милосердного Лара, чтобы вмешаться в исход боя. Он сидел среди зрителей, на трибуне, и не спешил прерывать посвящение Черного.

Все это Зед понял, глянув в беспощадные темные глаза Тристана, который рубил страшно и быстро, с каждым ударом приближая конец посвящения, и трибуны, перестав удивленно ахать, зловеще и дружно гудели что-то кровожадными голосами, отмечая каждый новый удар мощным «да!».

Да.

– Нет! – тонко и пронзительно взвизгнул Зед, когда его меч не сумел помешать Айясе наметить его сердце. Его уставшая рука дрожала, по перекошенному испуганному лицу текли крупные соленые капли, и непонятно было, слезы ли это или пот. – Не-ет!

Страшный Черный безжалостно оттолкнул еле сопротивляющееся ему лезвие – Зед устал, очень устал, его руки были словно свинцом налиты, и на лице все больше видно было отчаянье. Черный, молча, глядя все с той же ужасной безжалостной решимостью, рубанул – и Зед повалился на колени, багровея так, что, казалось, его сейчас удар хватит. Он упал потому, что ноги не держали его громадное тело, он упал, хотя толчок Черного был не так уж силен, и сам Черный все-таки был много легче его. Он упал на колени, поднимая тучи опилок, которыми была усыпана арена, и все его тело сотряслось от страшного удара, и обрюзгшие щеки затряслись как холодец. Черный коротко размахнулся – и я от ужаса зажмурил глаза.

Миг – и вся арена взорвалась криком, свистом и улюлюканьем. Вой стоял такой, словно началась война или черти разом посадили на сковороды всех своих грешников. Я распахнул глаза – не столько от любопытства, сколько от страха, потому что произойти могло все, что угодно… Я не мог не смотреть!

Черный был жив и невредим. И Зед – тоже.

Айяса остановилась в волосе от его шеи, прервав свой страшный удар. И теперь, перед глазами всего собравшегося здесь люда, огромный и непобедимый принц Зед униженно стоял перед Черным на коленях, лезвие Айясы упиралось ему в горло (казалось, нажми Черный еще хоть чуть-чуть, и лопнет кожа, под которой так быстро пульсирует жилка), и по щекам сиятельного из-под закрытых век текли слезы унижения и позора, а его знамя медленно и печально опускалось, все ниже и ниже, к истоптанным грязным опилкам, и его полотнище укладывалось к ногам победителя.

Это было блестящее посвящение Дракону!

Говорю это потому, что Дракон выглядел очень довольным; сейчас, в бушующем котле страстей, царивших на арене, я не мог с точностью определить, что так радует его – поражение Зеда ли, или выигрыш Тристана, а может, такой выигрыш Тристана, или то, что Тристан остановился и не стал убивать – а это означало, что он не такой, как Зед… А может, государя радовало все вместе взятое и возможность отомстить Зеду за все его бесчинства.

– Я не вижу крови, – жестоко произнес он, и Черный совершил быстрый, очень быстрый укол клинком – или же он просто провел им по шее врага, я не рассмотрел, настолько это было молниеносно. Зед взвизгнул и повалился на спину, хватаясь за горло; на его шее была кровоточащая пустяковая царапина. Это было последнее испытание Черному, и он выдержал его с честью.

– Браво, – произнес Дракон и хлопнул в ладоши. – Тристан победил.

Трибуны арены взорвались криком. Черный, четким движением вернув Айясу в ножны, прижал руку к сердцу и раскланялся; принц Зед все еще лежал на опилках. Он не мог подняться – так вымотала его схватка, и, думаю, пережитый ужас того мига, когда Дракон потребовал крови. Он тихо рыдал, и его унижение наблюдали все.

Черный, раскланявшись, наконец, всем трибунам, подошел к ложе Дракона и встал на колено, почтительно склонив голову. Я, повизгивая от восторга, вертелся, чуть ли не силой удерживаясь от того, чтобы не спрыгнуть ему на плечи.

– Благородный Тристан, – произнес Дракон, и при первых звуках его голоса трибуны смолкли. – Сегодня ты победил и доказал, что ты – сильнейший. Поэтому ты имеешь священное право на добычу. Посмотри на этого человека и скажи, что ты хотел бы взять у него в знак твоей победы над ним, и ты получишь все.

Зеда к тому времени подняли под руки слуги в синем, и он стоял теперь рядом с торжествующим Черным, поникший, жалкий, сгорбленный, и его руки как-то странно подергивались, словно порывались прикрыть втянутую в плечи голову от издевательских взглядов.

Черный презрительно глянул на Зеда.

– Мне не нужна ни его одежда, – громко крикнул он, – ни его деньги, ни меч, ни замки, ни пояс победителя, которым он тут хвастается.

Все снова ахнули; Тристан не переставал удивлять, хотя, казалось, это было уже невозможно.

– Мне нужно, – так же громко и четко продолжил Черный, – его имя!

Это было нечто; я не могу описать того, что началось на трибунах вместе с этим заявлением, как люди подскочили, и как, изумленный, откинулся на спинку своего ложа Дракон.

– Я хочу быть Зедом, – продолжал Черный, перекрикивая гвалт, обводя торжествующим взглядом беснующиеся трибуны. – Я, Тристан, продам свое имя и буду Зедом! И, обещаю, государь, клянусь, что я сумею обелить это имя и покрыть его доброй славой!

Зед терзал ногтями свое лицо, уже не скрывая своего отчаянья. Дракон, немного отойдя от удивления, в которое его вверг непостижимый Черный, кивнул:

– Хорошо, – произнес он медленно. – Ты получишь имя и историю имени. Ты по праву заслужил их…

– Государь! – голос принца Зеда – о, извините! Теперь уже – бывшего Зеда! – был полон отчаянья и истерики. – Государь, опомнись! Я же твой принц!

Он рыдал, утирая мокрое лицо рукавом; Дракон перевел на него тяжкий взгляд и с мгновение изучал черты человека, который долгое время был ему близок, а когда-то, наверное, и дорог. Сейчас это был жалкий обрюзгший человек, я бы сказал – уже не молодой, а скорее старый, с мешками под глазами и неопрятной щетиной на жирном подбородке. И подбородок этот трясся, с него на грязную грудь капали слезы, губы жалко кривились, и смотреть на него было неприятно и даже противно.

– Никогда, – отчетливо произнес Дракон, – ни у одного Дракона не было в принцах Чи – человека без имени. Я не знаю тебя, человек. Уходи.

Так появился новый принц Зед, и его имя с новой историей было вышито на чистом, новеньком полотнище его флага.

2. ЯРОСТЬ ЗЕМЛИ

Потом почти неделю мы сидели в покоях, отведенных нам Драконом, и ничего не делали. Мы ели от пуза, нас приодели местные портные, Черный ежедневно посещал бойцовский зал (тот самый, который я видел в своих бредовых видениях, вот странное совпадение!), и только. Дракон не интересовался нами; словно мы исчезли из его жизни, едва в ней появившись. Слуги отмалчивались; наряженные в шелка, красивые и опрятные, они прислуживали нам с улыбками на каких-то резиновых физиономиях, и на все наши вопросы касательно государя отвечали одно и то же: важные государственные дела!

– Ну, я же чувствую, что что-то произошло! – Черный, немало перепугав слугу, треснул чашей о стол, при очередном расплывчатом ответе. – Мне кусок в горло не лезет! Какой-то пир во время чумы…

Слуга, немного пришедший в себя, внимательно глянул на Черного. Видимо, память о Зеде была еще жива, коль скоро он ожидал мордобоя, но все-таки здравый смысл начинал брать вверх над рефлексами. Оглянувшись по сторонам, слуга, прикрываясь подносом, как щитом, придвинулся ближе к Черному и заговорщически зашипел:

– Об этом не велено говорить господину принцу, чтобы не омрачать его победу.

– Какая победа?! – взвился Черный. – Это было сто лет назад! А если у императора бабушка, скажем, помрет, мне тоже ничего не скажут?! Пусть весь кнент в трауре, но зато принц Зед будет веселиться!

– Не гневайся, господин, – попросил слуга. – Кнент действительно в трауре, но Государь не велел тебя печалить.

Словом, это был первый мало-мальски вразумительный ответ. Больше этот человек ничего не сказал.

Тогда неутомимый Черный решил действовать сам.

В темном переходе из одного крыла замка в другое он подкараулил нашего знакомого пажа – что само по себе было делом нелегким, потому что нас с «принцем» охраняли, и ему пришлось тайно вылезти из окна на крышу, пробежать над доброй половиной дома, потом спуститься во внутренний двор и там уже поймать нужного ему человека.

– Ну, – прижав ни в чем неповинного мальчишку в углу потемнее, – рассказывай!

– О чем? – невинно спросил паж, тараща честные глаза и тихо-тихо стараясь выкрутиться из цепких рук принца.

– Денег не предлагаю, – продолжил Черный, – потому что вижу, как у тебя чешется язык, и ты готов выболтать страшную тайну любому встречному, которую еще не каждый согласится выслушать, даже если ты сам посулишь ему вознаграждение. Так что считай, что я совершаю акт милосердия.

– Не скажите, – возразил паж. – За деньги я бы и не такую тайну согласился выслушать…

– Короче!

– А короче некуда. У господина Дракона была невеста…

– Уже печально. И что же она, ушла?

– О, нет, господин Зед. Драконы верны и любят навсегда!

– Умерла?!

– Убита. Невесты господина Алкиноста Натх и Давра Натх, его брата, жившие в соседнем замке. Они были так молоды, что еще жили вместе.

– И кто же посмел?!

– Людоеды.

– Кто?!

О существовании таких существ Черный, да и я, ничего никогда не слышали. Боюсь, и историки понятия о них не имели.

– Что за твари? – поразился Черный, в смятении выпуская из рук своих добычу. Паж вывернулся, но убегать не стал. Что толку бежать сейчас, когда тайна выдана? Может, и не до конца, но теперь, когда снята печать молчания, остальное просто не могло оставаться внутри.

– Такие нечистые люди, – поспешно, словно тайна и вынужденное молчание и в самом деле выжигали его изнутри, затараторил паж. – Мерзкие и грязные, как свиньи! Они приходят откуда-то с юга и жрут всех. И не только людей – благородных невест они тоже наверняка сожрали. Для того, собственно, они и напали на замок.

– И что же, много их?

– А Ин их знает… Говорят, двое.

– Двое?! Всего двое – и они смогли победить двоих Драконов?!

– Благородные невесты были юны, совсем юны. Ну, может, всего с корову каждая…

Пропустив мимо ушей такое нелестное и неуважительное сравнение, Черный задумался.

– Это произошло месяц назад, – продолжал свои излияния паж, – и господин Алкиност получил разрешение от совета на месть… да можно было бы и не спрашивать, все-таки это не люди, а нечисть какая-то! Но месть невозможна потому, что людоеды забились в подземелье, прорыли себе катакомбы, и ползают там, как крысы. Говорят, они мерзкие и страшные настолько, что и смотреть-то невозможно… Господин Алкиност с господином Давром не раз поджигали замок, стараясь выкурить их наружу, но каждый раз до них доходили вести, что людоеды остались живы, спрятавшись в своих норах. А туда пролезть ни один Дракон не сможет!

– То Дракон! А люди?!

Паж посмотрел на Черного как на полоумного.

– Кто же из смертных посмеет сунуться в подземелье людоеда? – в ужасе произнес он. – Там множество ловушек. Того и гляди, папаша-людоед нанижет тебя на кол и зажарит живьем, наслаждаясь твоими визгами.

– А ваш прежний принц? И он не посмел?!

– Чи? Он дураком не был! Он даже своих вассалов не посылал туда, потому что, если не сожрут тебя людоеды, то уж наверняка заколдуют или подкупят, и ты побежишь обратно вприпрыжку и оттяпаешь голову своему господину!

– Даже так? – удивился Черный. – Что-то слишком мудрено для каких-то пещерных тварей!

– Ну и что же с того, что живут они в пещерах? Они не глупы и не тупы, повелитель. Они… другие.

Черный еще раз задумался; на сей раз настолько основательно, что не услышал, что там живописал ему о людоедах болтливый паж – впрочем, ничего интересного он больше не поведал, в основном это были страшные сказки, придуманные в народе.

– Но должен же найтись хоть кто-нибудь, – произнес, наконец, Черный, – хоть один хитрец или смельчак, который придумал бы, как оттуда их выкурить! Что это за беда такая, с какой не может справиться кнент?!

– Этим сейчас и занимается государь, – соврал паж. – Думает.

В темноте перехода кто-то показался, и паж нервно дернулся в сторону.

– Куда?! – бдительный Черный ухватил его за куртку.

– Не погуби, господин! – взмолился несчастный. – Нас не должны встретить вместе!

– Это еще почему?!

– Ты, господин, выглядишь очень уж решительно. Наверняка задумал что-то, и непременно пойдешь туда… к ним. А если ты погибнешь?! Если с тобой что случится? Сразу все поймут, что это я разболтал тебе о несчастье, и государь велит сечь меня плетьми как следует!

– Тебя и следует сечь… как следует. Сказано же тебе было держать язык за зубами, так чего же ты растрепался, как заяц во хмелю?!

– Так я же только тебе, господин, и только лишь из глубокого уважения, – интимно зашипел паж. – И ты же приказал мне говорить!

Черный отпустил его, оправил на себе одежду:

– Тебе кто приказал молчать? Государь! Вот его-то тебе и надобно слушаться в первую очередь, и его приказы выполнять самыми первыми, – паж обиженно надул губы. – Ладно, живи. Не скажу я никому. Пшел, болтун!

– Значит, вот как, – подвел итог Черный, пересказав мне вкратце свою беседу с пажом. – Даже соревнования были под угрозой срыва, Государь уже в это время был в трауре. Но все же он нашел в себе силы не показать своей слабости, и не обидел никого из соседей своим горем! Устроил праздник… Неужели никто не сможет его отблагодарить, как он того заслуживает?!

– Ты это о чем? – подозрительно поинтересовался я.

– Я пойду в подземелье! И не перечь мне. Теперь геройствовать не перед кем, и я надену защиту, так что это будет не опасно…

– Не опасно?! – взвился я. – А если людоед поймает тебя и задумает сварить живьем?! Если что-то замкнет в твоем поясе?!

Но Черного и танком не остановить…

Из замка мы выбирались по крыше.

Я предлагал было ему еще до начала нашего марша честно пойти к Дракону и сказать, что, дескать, есть мыслишка, и все такое, но он наотрез отказался.

– Не даст он нам людей, – ответил он. – Мы с тобой, хоть и приняты, но еще никто. Не положены нам ни охрана, ни стража, ничего. И, потом, этот маленький болтун мне столько страстей понарассказал, что вряд ли кто согласится с нами идти. И Дракон может нам просто запретить туда идти. И нам придется подчиниться своему господину!

А это мысль!

Надеясь на то, что помощь подоспеет, я незаметно для Черного сунул записку в грязную посуду, оставшуюся после обеда. Пусть он думает, что разболтал болтливый паж! Зато вмешается государь…

Но помощь не подоспела, и мы под проливным дождем карабкались по крыше.

Лошади нам тоже были не положены, но, слава богу, у нас были свои, и мы заседлали их, не то пришлось бы топать пешком.

– Эй! – из угла послышался жалкий писк, и, обернувшись туда, я увидел пажа. Вид у него был прежалкий. Он был одет по-походному, поверх щегольского красного костюмчика был накинут не менее щегольской бархатный плащ, а на голове красовался роскошный, пламенно-красный мягкий берет с пышным пером, спускающимся аж до плеч! Он мял в руках полы своего плаща и переминался с ноги ка ногу, топча новыми сапожками навоз, и лицо его было таким, словно он хотел сказать свету: «Прощайте. Иду на верную смерть!»

– Так вы все-таки собрались, – хлюпнул носом он. – Ой, пропала моя головушка…

– Тихо ты, не вой! – свирепо прошипел Черный. – Ничего с нами не сделается! Чего приполз-то?

– Так ведь я ваш личный паж, – жалобно проскулил мальчишка. – И, так как вам не положены иные слуги, на каждый подвиг вас должен сопровождать я… Ну, по этикету положено…

– Дурак?! Какой подвиг, мы же удираем! Никто и знать не должен! И ты тоже!

– Я же знаю, – уныло ответил он. Странный он какой-то. Где здоровый авантюризм, положенный молодому человеку? Где жажда приключений? Ему бы радоваться, а он ноет!

– Коли кроме вас там не будет свидетеля, то любой может присвоить ваш подвиг себе,– уныло продолжал паж, боком приближаясь к нам и как-то неназойливо вклиниваясь в процесс побега, – и никак не докажете, что это вы победили…

– Чушь, – резко возразил Черный, вскакивая в седло. – Со мной Торн – а он умеет писать, между прочим! Он и увековечит наш… подвиг.

– Он ваш друг, – возразил паж, ловко помогая мне подтянуть подпругу. – А значит, может и приврать.

– Но-но, ты потише на поворотах!

– И не докажешь потом, что…

– Вот заладил! Спорим, докажу? Забыл, есть такая вещь – посвящение, и Чи на турнире весьма кстати о ней вспомнил! Такой подарок Дракон не откажется принять.

– Посвящение?! О, сумасшедший господин Зед, ты собрался отрубить голову людоеду?! Значит, мы покойники…

– Хватит причитать, – нетерпеливо крикнул Черный, – мы еще попляшем на его косточках!

Словом, мы выехали. Я еще пару раз оглянулся назад, на замок, откуда мы так славно улизнули (главным образом потому, что наш хнычущий паж провел нас тайными лазейками мимо всей стражи), но он спал, и я кроме черных туч над ним ничего не увидел.

Дорога к заброшенному замку заняла у нас совсем немного времени. Может, оттого, что была хорошо вымощена и ухожена – а как же могло быть иначе, если по ней сам Дракон путешествовал к своей подруге?! – а может, оттого, что замок был совсем недалеко. В любом случае, паж и тут оказался незаменимым персонажем. Если бы не его знания местности, нам пришлось бы переполошить пол-округи, перебудив всех жителей близлежащих домов с просьбами указать нам путь.

Когда дорога вильнула в последний раз, и вместо привычного глазу пейзажа из осенней желто-багровой травы и роскошных деревьев в пламенном убранстве мы увидели черный пустырь, паж поспешно натянул поводья и еле слышно оповестил:

– Приехали.

Место было мрачноватое.

Раньше, наверное, тут было красиво, но братья Ченские потрудились на славу. Вместо обширного сада было ровное голое поле, черное и мертвое, по которому с остервенением лупил дождь, меся тонкую перегоревшую сажу. Беседки, павильоны, зимние сады (если все это было когда-то) сгорели дотла, не осталось и головешек, лишь кое-где уцелели какие-то каменные обломки, но такие маленькие и жалкие, что совершенно не верилось, что когда-то они были красивыми статуями или колоннами. И тем страннее выглядел сам замок. Высокие башни, словно вылизанные от каких бы то ни было пятен, будь то немного мха, примостившегося в темном сыром уголке под карнизом или зеленые потеки на стенах, нарисованные цветущей водой за многие годы, а то и столетия; стены были абсолютно белы, сухи и мертвы, словно высохшее дерево. Дождь стекал по белым отполированным камням, и они на фоне грозового чернильного неба казались призрачными. Как могильные плиты…

– Выжгли все, – простонал паж, стаскивая с головы берет. Дождь намочил его прилизанные волосенки, и они повисли жалкими темными лоскутами. – И как после такого можно выжить? А они выжили… Страшные твари… Лучше убейте меня сию же минуту, лишь бы папаша-людоед не добрался до меня!

– Хватит причитать, – сурово отозвался Черный, соскакивая с лошади. – Зачем увязался за нами, если так боишься? Ладно! Лучше подумаем, как проникнуть в замок?

– А чего думать, – слабеньким голосом продолжил паж, – открыто же! Ты сможешь пройти там, через главный ход. Там и господин Алкиност прошел. Он поджигал замок изнутри. Все внутри выгорело, все, все покои и залы, не осталось ни тряпочки, ни щепочки, только голые камни. А они ушли под землю… Так глубоко, что жар пламени не коснулся их. И они смеялись оттуда над Драконом, который в ярости крушил стены над их головами.

– Постой, – перебил я эту мрачную сагу, – как это – не пролез Дракон? Замок-то Драконий. Он рассчитан, чтобы Дракон всюду проходил! Посмотри, какие высокие арки! Какие широкие ворота! А он смог лишь залезть в замок. А подвал? Был же в замке подвал с золотом?

– И пребогатый!

– Значит, туда есть ход!

– Наверняка есть, господин. Только именно там скрываются эти твари. И уж они постарались, чтоб никто не беспокоил их!

Черный молчал; дождь колотил его по плечам, и он изредка отирал лицо рукой в черной перчатке.

– Думаю, нужно рискнуть, – сказал он, наконец. – Залезем в подвал. Ты, – он ткнул пальцем в пажа, – останешься здесь, посторожишь лошадей.

– Эй, эй! А если мамаша-людоедиха выйдет по своим делам?! Нет уж, я пойду с вами!

– Трус несчастный! Ладно… Пойдем вместе. Только нужно быть осторожными, и, если кто что заметит, не метаться в ужасе.

Послав пажа делать факел из какого-нибудь крепкого сука, мы активизировали наши пояса. Может, я слишком мнительный, но, кажется, они чуть слышно гудели. Подумалось почему-то о паже, у которого такого пояса не было…

– Ерунда, – отмахнулся Черный, – если мы живы останемся, то и паж никуда не денется.

Скоро вернулся наш посланец; он бежал, размахивая еле чадящим факелом, втянув голову в плечи, промокший до нитки и замерзший. Его уже не страшил папаша-людоед, ему хотелось скорее спрятаться от дождя.

– Идем, – скомандовал Черный, – выше нос! И ничего с нами не случится.

Без каких-либо препятствий мы вошли в замок. Как и говорил паж, внутри все было выжжено до такой степени, что, наверное, сгорел и пепел. Ветер гонял лишь какие-то одинокие жалкие чешуйки, и наши ноги ступали по абсолютно чистому и голому полу. По мертвому полу…

Мы миновали внутренний двор, мощенный треснувшими от жара плитами, вошли в темноту покоев. Здесь так же было пустынно, но что-то все-таки изменилось. Появился отвратительный смрадный запах, и начали появляться признаки жизни – мерзкие и отвратительные, как и сама та жизнь, которой тут невыносимо воняло. Черный брезгливо поморщил нос и, прежде чем ступить, придирчиво оглядывал пол. Паж угодливо освещал ему путь своим чадящим факелом, и, думаю, не будь этого светильника, мы бы сто раз рисковали оступиться и упасть прямо в гущу.

Сначала на мертвенно-белом полу начали появляться какие-то непонятные липкие пятна. В свете Зеда и Торна, выползших на небо и любопытно заглядывающие в пустые окна, стала видна грязь, смешанная с соломой, мелкими костями (я с содроганием узнал тонкие фаланги пальцев, похожие на человеческие, но паж, увидев, что я готов блевануть на пол, поторопился меня уверить, что это останки мартышек, в изобилии водившихся в округе) и какими-то спутанными волосами. Дальше – больше.

Чем ближе мы были к тронному залу, тем невыносимее и жутче становилась вонь. Её не смогла извести даже ярость Дракона – я смотрел на стены и видел переплетение ожогов на голых сухих камнях, я представлял, как яростное пламя хлестало из разинутой расти Алкиноста, разливалось по коридорам, подобно бушующему океану, и останавливалось, иссякало здесь, отравленное смрадным воздухом.

Черный первый подошел к огромным дверям, преграждающим нам путь в тронный зал и толкнул одну из створок. Она не шелохнулась.

– Странно – пробормотал он. Паж, спрятавшись за моей спиной, яростно жевал свой роскошный берет. – Замок не закрыт на ключ, но я не могу открыть. Не подается!

– Папаша людоед завалил ход, – тут же подал голос паж, пристраивая свой факел на остатки какой-то обгоревшей железяки, торчащей из стены.– Он хитрый!

– Это я уже слышал сегодня тысячу раз, но еще ни разу не увидел ни единого подтверждения его нечеловеческого ума! Завалить ход – обычное дело для того, кто не хочет, чтоб его потревожили. Лучше бы нам проявить чудо сообразительности и придумать, как проникнуть туда.

– Просто, – ответил я, сам удивляясь своему внезапно проснувшемуся хитроумию. – Через ходы для слуг. Людоед ожидал нападения от Дракона, и завалил ход, по которому тот мог бы проникнуть внутрь. Нападения от людей он не ожидает; кто осмелится сам сунуться к такому существу, которое так боятся люди? Потому боковые коридоры, думаю, свободны.

– Это хорошая идея, – оживился Черный, оставляя свои попытки плечом сдвинуть неподдающуюся створку с места. – Оставайтесь здесь, делайте вид, что хотите взломать дверь. Это отвлечет внимание этих тварей. Я же пойду в обход.

– А я?! – взвыл паж. – Господин, не оставляйте меня здесь!

– Я тебе не нянька! – огрызнулся Черный. – Что – ты? С тобой остается господин Торн. Мало тебе стражей? Что ты за птица, коль тебя должен охранять принц?! Ну, не трясись, смотреть противно! Пока с тобой Торн, ничего дурного не приключится. Или ты хочешь пойти со мной в логово к своему любимому папаше-людоеду?!

Словом, Черный больше не стал слушать его причитания и пошел к боковому ходу, а мы остались у закрытых дверей.

Паж продолжал скулить; нет, какой-то он странный! Долг долгом, но он мог сделать вид, что не видит, как мы сбегаем и не тащиться за нами. А раз пошел, то чего же сейчас скулить?

Я подумал еще немного о странности этого человека и решил начать воплощать в жизнь план Черного. Покрутившись во все стороны, я отыскал какой-то обломок мрамора, то ли сидение от скамьи, то ли еще что, и решил, что лучшего тарана мне не сыскать.

– Возьмем его, – предложил я пажу, – постучим немного.

Паж, всхлипывая, повиновался.

От нашего первого удара дверь, которую безуспешно пинал Черный, подалась. Должно быть оттого, что мы немного разбежались, но в последний момент я поскользнулся, и наш импровизированный таран, отягощенный двумя инертными туловищами, врезался в створку с жутким грохотом. На миг меж плотно пригнанными створками образовалась узенькая щелка, и какая-то зловонная жижа хлынула на выбеленный пламенем пол. Я подскочил, как ужаленный, с колен, с трудом поднимая скользкий и тяжелый кусок мрамора, чтобы эта гадость не залила мне одежду. Позади натужно сипел паж, мужественно удержавший наш таран и не давший ему придавить меня.

– Что это за гадость? – прошептал я, разглядывая маслянистую жидкость, подбирающуюся к моим сапогам. Паж неопределенно пожал плечами, тяжко дыша; ему было все равно.

– Ударим еще раз? – предложил я. – Людоеды, если они там, обязательно прибегут на шум, и Зед следом за ними. Думаю, ему хватит пары минут, чтобы отрубить им головы…

Паж покачал головой без особого энтузиазма и мы сдали немного назад, изготавливаясь для второго удара.

Второй, равно как и третий, удар вышел у нас удачней, мы приноровились и больше не теряли свой таран. Равномерно и мощно ударяя по двери, мы каждым своим толчком вызывали новые извержения вонючей дряни (теперь она лилась нам прямо на ноги, но мы старались не обращать на это внимания), и дверь подавалась все больше и больше, раскачиваясь на своих петлях.

– Господин Торн, – пропыхтел багровый от натуги паж, – давайте отдохнем немного… сдается мне, что дверь вот-вот откроется, и оттуда выльется вся эта гадость. Нам лучше отойти…

Я кивнул; мы долбанули в очередной раз – и торопливо отпрыгнули, скользя, бросив в лужу на полу свой таран, потому что дверь открылась настолько, что неизвестная жижа хлынула на нас мощным потоком. Теперь в происхождении её я не сомневался; то были нечистоты, проще говоря, людоеды не ходили в туалет под кусточек во дворе, они делали это прямо в замке на полу. Я представил себе, какая вонь тут поднялась, когда пламя коснулось этой дряни, и содрогнулся. Немудрено, что Дракон не смог тут пролезть!

Лужа на полу становилась все больше, и мы, спасаясь от неё, влезли на подоконник, зажимая носы. Глаза резало от невыносимо жгучих испарений.

– Неужели там может находиться кто-то живой? – прогундосил я. Паж согласно затряс головой. Его мутило.

Не знаю, сколько бы мы просидели так, и хватило бы у нас духу спуститься, да только в темном проходе, размурованном нами, послышались торопливые шаги. Кто-то с чавканьем переставлял ноги по загаженному полу, и я не помнил, как оказался на полу.

Черный? Не думаю; шаги были слишком поспешные и неосторожные. Тот, кто шел, не разбирал дороги; ему все равно было, куда и на что наступать, и он спешил поскорее убраться прочь оттуда, из подвала. Нацеливая на полуоткрытые двери Тэсану, я лихорадочно соображал, кто же это. Людоед? А может, одна из его жертв сбежала? Та же мартышка удрала из разбитой Черным клетки – мое воображение вновь разыгралось, и я видел словно наяву, как Черный (почему-то мой внутренний взор не поднялся выше его ног, словно я уставился в пол и не смел поднять глаз) пинками крушит какую-то убогую грязную утварь, наступает на осколки грубых глиняных тарелок, разносит клети с тощими курами, и шаг за шагом неумолимо настигает разбегающиеся прочь рваные тени, и его опущенный ожидающий меч уже обагрен кровью…

Но это была не мартышка и не пленник – едва этот грязный клубок выкатился из-за вонючих дверей в круг света от нашего факела, я понял, что это мамаша-людоед, или как там её называют. И это чудовище, до последнего момента смотрящее назад, на приближающуюся погоню, вдруг обернулось ко мне – и чуть не рухнуло в собственное дерьмо, резко затормозив и поскользнувшись.

– Куда это ты собралась, красотка?! – произнес я как можно четче; от ужаса, который я испытал, у меня губа на губу не попадала, и я, безжалостно ткнув её прямо в грудь, очень старался выглядеть страшным и грозным. Надеюсь, мне это удалось; по меньшей мере, глаза у меня были бешенными. И чудовище отпрянуло, отступило назад, в заваленный скользкими испражнениями зал. А я, словно зачарованный, ступил за ней, и мой паж, поднимая над головой факел онемевшей рукой, поспешил за мной.

Не сказал бы, что мамаша людоедиха была очень уж жуткой. Признаться, я ожидал большего; возможно, вампирьих клыков или варварских татуировок, словом, чего-то сверхъестественного и необычного. Но то, что я увидел, потрясло меня больше, чем всякая экзотическая мишура.

Женщина, что без сомненья, была людоедом, оказалась до ужаса обычной. Это была средних лет баба, крепкая, с морщинистой мордой и умеренно беззубым ртом – когда прошел первый испуг и она меня разглядела, она вдруг рассмеялась, безобразно вывалив мясистый слюнявый язык, весело поблескивая нетрезвыми глазами. Таких баб в деревнях навалом; и если бы не странное платье, словно собранное из драных лоскутов да стоящие дыбом волосы, изрядно перепачканные тем, что украшало пол, я бы сказал, что это юродивая нищенка.

Но она не была юродивой.

– О, да вас тут много, – произнесла она, отступая все дальше в свою нору. Это была именно нора, влажно поблескивающая, прорытая в нечистотах, коими тут было щедро измазано все, и вид этого гнусного убежища пугал и потрясал больше чем вид чудовища, в нем обитающего. Её ноги в башмаках с чавканьем тонули в грязи на полу, и мокрые лоскуты, свешивающиеся с пояса, волочились по земле. Странно, но, казалось, эта грязь не липла к ней; она словно была естественной стихией для людоедки. Женщина словно была из неё соткана; её коричневое лоснистое лицо, натертое перегоревшим жиром, её драный грязный наряд, покрытый соломой, был такой же частью этих нечистот. Сдается мне, что она и спала тут же, на этом самом вонючем полу, среди костей и останков своих жертв, найдя себе местечко почище и застелив его кое-как соломой. – И все такие смелые! Тыкать в бедную женщину железкой – на такое не каждый отважится!

– Кто это тут бедная женщина? – поинтересовался я, ступая еще на шаг вперед. Все, дальше не пойду. Сдается мне, что она меня заманивает куда-то. Вполне возможно, что вот за этой тошнотворной кучей бледно-коричневого цвета, податливо оседающей под башмаком людоедки, сидит еще один людоедик – наверное, их куда больше, чем двое, тем более что Черный так долго возится. Теперь я отчетливо слышал крики и рев где-то поблизости, лязганье оружия – ого, да они защищаются! – и жуткий визг раненного существа. Хищного существа… крысы… большой серой крысы… И мое воображение вновь нарисовало мне неумолимые шаги Черного, и его меч – теперь он чертил багровую полосу на раскисшем грязном полу, и кровь вперемешку с дерьмом чавкала под его ногами.

– Ты же не будешь отрицать, что я женщина, смелый рыцарь, – вкрадчиво произнесла людоедка. Она пятилась назад, пригибаясь, чтобы грязный потолок не касался её и без того жутких волос, с такой ювелирной точностью, словно на затылке у неё глаза. – И ты же не сможешь убить меня вот так просто?

– Как ты убила вот этого человека? – спросил я, кивнув на белеющий в темноте череп. Свет нашего факела на миг выхватил из темноты эту ужасную и жалкую могилу, последнее пристанище несчастного… Господи, что за жуткие, мерзкие, извращенные создания эти людоеды! На что дан им разум?! Как могут они жить и спать среди разлагающихся останков, в вечной вони, в ядовитых испарениях, в разъедающей кожу жидкости?! Грязные, с обломанными и обкусанными ногтями руки людоедки были покрыты язвами и расчесами. Немудрено, если учесть, что она моет их мочой. – Или вон того? Тебе как больше нравится? Выбирай.

Все; дальше идти нельзя. Я почти слышал, как людоед, прячущийся от меня в паре шагов, затаил дыхание. Если я ступлю еще раз, он кинется. Меня им не одолеть, но вот наш трусливый паж вполне может стать им обедом, пока я буду кататься в дерьме с нападавшим.

Людоедка удивленно вскинула брови.

– Убила? – переспросила она. – Но я ведь тоже человек. И ты пришел сюда за тем же – убить. Так чем ты лучше меня? Кто ты такой, чтобы осуждать меня?

– Рот закрой, – грубо перебил я её. – На меня твои штучки не действуют. Слышал я таких болтунов в своей жизни, и предостаточно.

– Ого! Какой грозный! – Захихикала она, снова вываливая свой толстый язык меж беззубых десен. – Значит, мне не удастся уговорить тебя?

– Нет, – отрезал я, краем глаза рассматривая подозрительную кучу. Нужно заставить его выскочить, и тогда я прирежу его. И эта красотка никуда не денется…

– А твой человек? – произнесла людоедка, опускаясь на колени прямо в липкую грязь на полу и пригоршней черпая зловонную жижу. – Может, он согласится поговорить со мной? За умеренную плату? Я заплачу.

Сначала я не понял, о чем она говорит, думал, она над нами издевается. Но людоедка, немного помесив в руках дерьмо, протянула его нам, и в свете факела я увидел золото. Под слоем нечистот, останков волос, шерсти и перьев, соломы находилось Драконье золото, драгоценные камни. Мы были в самом сердце замка.

– Возьми, – продолжала людоедка, обеими руками рассыпая перед нами монеты. Это было странное, жуткое и богатое зрелище одновременно – в грязных руках нищенки несметные сокровища, столько, что у любого нормального человека помутился бы разум. – Возьми сколько захочешь. Только отпусти меня… или помоги унять того, второго, который крушит там все – слышишь, он разламывает мебель? Я отдам тебе все; все умерли, и я теперь хозяйка всему этому. Мне все это не нужно, а тебе может пригодиться, – она выловила нитку жемчуга из зловонной липкой кучи, слегка потерла его о свое платье и протянула мне. – Вот драгоценные камни. Золото. Не хочешь? Тогда я могу дать тебе такое чудо, о котором ты даже не слышал – кожа Дракона. Знаешь, как это прекрасно?! Думаешь, мы убили их, чтобы съесть? Нет; Драконы омерзительны на вкус. Мы выкинули их туши сразу после того, как освежевали. Мы содрали их кожу и сделали из неё одежду – хочешь посмотреть?

Не дожидаясь моего согласия, она подскочила и принялась сдирать с себя вонючее тряпье.

– Вот, смотри! Хочешь?

На миг я рот раскрыл, пораженный.

Людоедка, избавившись от тряпок, стояла передо мной.

Она оказалась не такой уж толстой – на самом деле, на ней было намотано много ткани. Но не для того, чтобы согреться, о, нет! Здесь, в подземелье, было очень влажно и тепло, видно, от процессов гниения. Тряпками была защищена от грязи её драгоценная одежда из нежной кожи молодой Драконихи, чем-то напоминающей кожу рыбы из семейства осетровых. Это было очень красивое коричнево-золотое платье, короткое, до колен, с корсажем, зашнурованным тонко выделанными Драконовыми усами, с крупными чешуями вдоль шнуровки, с ажурными рукавами, искусно выкроенными из гребня. Кожа была выделана так аккуратно и хорошо, что не потеряла своего блеска и была мягкой, как ткань.

– У меня есть еще, – горячо говорила она, вертясь перед нами, принимая какие-то странные позы, поглаживая себя руками по груди – господи, да она пытается совратить нас, догадался я, – зеленого цвета! Плащ с золотой застежкой и сапоги с пряжками! Мы иногда продаем кожу Драконов – поверь, находятся желающие купить её! – и ценится она очень высоко! Чего ты хочешь, скажи? У меня есть все, что тебе только может пригрезиться. Я знаю, ты хочешь служить Дракону – зачем?! Что он может тебе дать? Ничего. Лишь малую толику своих сокровищ. А я могу отдать все. Весь замок. Забирай. Мне не жаль.

Ты смог бы стать Императором, здесь достаточно денег для того, чтобы стать равным Летающим! Замок почти цел; тебе не придется его даже отстраивать. Ты будешь важным господином. Принцы будут кланяться тебе, как равному.

Мой паж опустил факел; он стоял, вытаращив глаза, словно медовый блеск кожи затмил ему разум, и еще миг – и он шагнул бы к вертящейся женщине.

– Стой! – рявкнул я, отпихнув его назад. – Я убью тебя, не раздумывая, если ты сделаешь еще хоть шаг. А ты заткнись и прекрати вертеться. Я не баба, и ты меня не соблазнишь тряпками и нарядами. Прикройся, – я подцепил носком сапога её тряпки, брошенные мне под ноги, – платье, конечно, хорошо, но даже в нем ты не красавица. Смотреть жутко.

Не отдавая себе отчета, я ногой кинул ей её тряпки, и тот, кто прятался за кучей дерьма, с ревом кинулся на движение. Помню, как перекосилась у меня физиономия – губы собрались в кучку и съехали куда-то на сторону, а глаза зажмурились, словно кто-то ударил мне в лицо, – и я махнул Тэсаной. Просто махнул; и тот, кто прыгнул на летящие тряпки, взвыл и упал в чавкнувшую грязь. Паж, придя в себя от наваждения, закатился в истерике, людоедка, усевшись от неожиданности в грязь, шипела – теперь она совершенно не была похожа на человека, скорее, на какое-то странное животное, бешенное или безумное к тому же, – а я, переведя дух, рассматривал свой трофей.

Вот это уже было чудовище. Не знаю, как эта женщина стала людоедом, но тот, кого я зарубил (а я удачно перерубил ему голову) им родился.

Это был мутант, короткий, широкий. У него почти не было ног, ступни, колени и бедра укладывались меньше чем в полметра, зато мощные руки болтались до земли. Тело, как я уже говорил, было мощное, с широкой грудью, но какое-то сплюснутое, короткое. Похоже было, что всю свою жизнь он таскал тяжести, и позвоночник его просел, а плоть повисла на талии, образовав складки на боках и животе. Голова огромная и уродливая, выпученные глазки крохотные и такие злобные, что кровь стыла в жилах. Короткий толстый нос (я перерубил как раз переносицу, отделив черепную коробку от лица) с огромными ноздрями – должно быть, у него был отменный нюх, как у собаки. И ротик – вот она, ожидаемая экзотика! – огромный, жадный, с заточенными зубами.

Это, несомненно, был мужчина – что-то мне об этом говорило. Может, то, что женщина с воем целовала его и причитала, как над любимым мужем.

– Прекрати орать, – я, уже не опасаясь, пихнул её ногой в бок. – Смотреть противно. Ты просила оставить тебе жизнь – возможно, это так и будет. Вставай и идем.

– Будь проклят! – выла она, заламывая грязные руки. – О, горе мне!

– Интересно, что он мог предложить тебе, чтобы ты с ним жила здесь, в этом аду, и стала такой же, как он? – спросил я. – Ты разве не видишь, что он урод?

– Ты сам урод! – визжала она злобно, терзая свои волосы. – Что ты понимаешь, мальчишка?!

– Он ел людей, – напомнил я. – Скажи мне, что нужно сделать, чтобы нормальная женщина не замечала этого? Ты ведь родилась нормальной? Как можно быть в своем уме и …

– Ел людей! Для вас это – самое главное! То, что он ел людей! Будто мало их шляется наверху! Да мы ели своих детей, если они не походили на него… Что для меня чужие ублюдки?!

С разворота я ударил её по лицу, выбив пару зубов. Меня колотило.

– Не-ет, – протянул я, скрежеща зубами. Людоедка еле ворочалась в жидкой грязи, вытирая рукой разбитое лицо. Крик её прекратился. – Ты не будешь жить. Это я тебе обещаю! Ты не человек и не женщина. Ты…

– Ну? Кто я? – прошлепала она разбитыми губами. – Ты не знаешь! А я – избранная. Он избрал меня. Я не боюсь смерти. Я не боюсь боли. Я её не ведаю. И ты никогда не поймешь, что все вы для нас были лишь пищей! Вы не знаете того, что знал он. И никогда не узнаете! А он знал, как летать меж звезд. Он пришел оттуда, где вы, ничтожества, никогда не будете. Он обещал меня взять туда. К звездам. Молитесь своим богам! Они никогда вас не возьмут к себе на небеса! А он мог… Ты скажешь, что не может смертный этого сделать – а он мог! Мог! Мог летать!

– Айда, – зло закричал я, цепко ухватив её за локоть, – сейчас полетаешь ты!

Силой поволок я её туда, где слышался погром. Странно, но теперь я не боялся. Вообще; и даже за пажа, который молча несся за мной, освещая мне путь. Грязная нора несколько раз вильнула и вывела нас в некое подобие зала, небольшую комнату, относительно чистую. Пол здесь был устелен соломой, как в хлеву, и в этой соломе, всклоченной, растоптанной, были раскиданы обломки клеток и мебели – вон ножки стула торчат, а вот лежит дверца старинного шкафа.

По углам валялись несколько тел. Кажется, трое из них были обезглавлены – то были людоеды, притом двое – просто любители полетать, и лишь один был жутким карликом. Четвертый человек был их жертвой…

Черного нигде не было. Я прислушался – возня доносилась откуда-то сверху, словно бой все еще продолжался.

– Он в винтовой башне, – быстро сообразил паж, – гонит их наверх. Говори, стерва, где ход?

Женщина молчала, и мальчишка вкатил ей хлесткую пощечину. У меня глаза на лоб полезли от его неожиданно пробудившейся смелости и прыти.

– Говори, дура, – страшно закричал он, – если не хочешь поджариться живьем! Господин Дракон сейчас кружит над замком! Он сожжет всех, кого увидит, и до нас пламя достанет! Теперь – достанет, потому что наверняка уже знает, где ваше поганое логово!

– Дракон?! – ужаснулся я. – Как такое возможно?! Как он узнал?!

– По твоей записке, господин, – быстро ответил паж. – Он не велел останавливать вас, потому что хотел посмотреть, не струсите ли вы. И меня он послал с вами в наказание за то, что проболтался. Но, боюсь, увидев папашу-людоеда, господин Дракон не сможет сдержать свой гнев и…

С ревом с потолка свалилась туша, и еще один карлик умолк навсегда, разбившись.

– А вот и ход, – сообразил паж. – Скорее!

Мы расшвыряли снопы соломы, мешающие нам, и под ними отрыли лестницу. Драка наверху удалялась. Верно, людоед не хотел сдаваться, и Черный гнал его наверх затем, чтобы сбросить с башни. Жуть.

Поручив людоедку заботам пажа – а он абсолютно перестал бояться её, – я рванул наверх. Навстречу мне потянуло свежим ветерком, и я мысленно поразился, что не задохнулся насмерть в смраде подземелья. Поднявшись по винтовой лестнице кругов этак на семь, я увидел Черного – он догонял кого-то, отбивающегося яростно и отчаянно, – и поднажал.

– Зед! – орал я. – Зед! Наверху Дракон!

Дерущиеся продолжали удаляться от меня очень быстро. Сердце мое колотилось бешено. Еще круг, еще пара кругов…

Я выскочил на крышу – это была плоская крыша, кроющая галерею, – и ветер обхватил меня, едва не сбив с ног. Черный, злой, перемазанный в говне (к деньгам, вестимо), страшно рубился с чудовищным папашей – его не зря так боялся наш болтливый друг! Могучими руками он раскручивал какой-то жуткий крюк, мясницкий, на который мясники так ловко подвешивают туши, и Черный бесстрашно отбивался от него, тесня людоеда к краю крыши. Я и рассмотреть этого монстра не успел как следует, но ноги мои встали, и я остолбенел. Карликом он не был, скорее, наоборот, он был огромен и толст. Даже высокий Черный смотрелся на его фоне мелковато… Но все-таки просматривались общие фамильные черты у всей этой веселой семейки – жуткая голова, сплюснутое тело и короткие хилые ножки.

– Черный! – проорал я, но он не обратил на меня внимания. Следом за мной паж пинками выгнал на крышу людоедку. – Дракон!

Впрочем, я мог бы и не предупреждать. И паж мог бы не переживать за наши шкуры – Дракон обладал достаточной выдержкой, чтобы не сожрать всякого, кто вылезет наружу. Это его широкие крылья подняли этот ветер – не замеченный нами, он завис немного позади башенки и наблюдал за поединком некоторое время. Но позволить Черному убить папашу-людоеда он не мог – все-таки, он очень желал отомстить. С визгом он свалился сверху, как камень, и ухватил лапищей людоеда поперек туловища. Черный, сбитый с ног, покатился по крыше. На миг наступила тишина, такая тонкая, что было слышно, как сипит придавленный людоед, которому страх как хотелось продышаться, поединок вымотал его как хороший марафонский забег, и как мелкий дождичек капает по крыше, постепенно затихая.

– Что, навозный ты червь, – прошипел Алкиност, слегка придавливая людоеда еще разочек, да так, что несчастный побагровел, и его и без того выпученные глаза чуть не вывалились из орбит, – не помогло тебе твое вонючее логово? Что скажешь теперь? Снова будешь смеяться?

Папаша-людоед с ненавистью смотрел на Алкиноста Натх своими выпученными глазками, и его мясистые губы шевелились.

Сначала я думал – Дракон задавил людоеда, и тот испускает последний вздох. Изо рта его вылезала какая-то каша из мычания и причмокивания. Но потом я понял – людоед что-то говорит! Этот мерзкий урод с трудом ворочал языком, он не умел говорить как следует!

– Я сделал из твоей ящерицы сапоги, – таков был смысл того, что пытался сказать людоед. Алкиност взревел от ярости, пальцы его сомкнулись, и когти прокололи кожу на толстом грязном теле, превращая убогую одежду на теле людоеда в лохмотья. Людоед заорал от боли.

– Что ж, ты, оказывается, большой шутник, – произнес Алкиност. – Только и я люблю шутки. Сапоги… Я велю сделать из тебя барабан. И, думаю, ты еще увидишь, как твою кожу будут распяливать на рамках!

Безжалостно Алкиност Натх ухватил людоеда – думаю, он покрошил уродцу все ребра, – и взлетел в небо. Черный, поднявшись на ноги, проводил его долгим взглядом.

– Думаю, он немного разозлился на твое самоволие, – заметил я. – Он и слова тебе не сказал.

– Ничего, – отмахнулся Черный. – Он утолит свою жажду мести и простит меня. Кроме того – о каком самовольстве идет речь? Я не нарушил ни единого его приказа. Паж вот нарушил, – он кивнул на пажа, – а я нет. Он мне ничего не запрещал.

Я ухмыльнулся.

– Будем считать, – заключил я, рассматривая грязную и вонючую одежду, – что мы уже достаточно наказаны.

К утру мы вернулись в замок Алкиноста Натх.

Мы продрогли до костей – плащи, щедро перепачканные людоедовыми нечистотами, мы выкинули там же, а одежду попытались застирать в близлежащем озерке, и потому она была порядком мокра. Несмотря на все меры, от нас смердело, наверное, до самых гор, и Черный, шмыгающий красным носом, лишившийся любимой меховой куртки, был зол, как стая волков.

Были с нами и наши боевые трофеи.

Следом за моей лошадью, чье седло украшала разрубленная мною голова уродца, плелась людоедка в платье из кожи Дракона. Я самолично затянул петлю на её шее и накрепко скрутил её запястья жесткой веревкой. Она шла босиком, и, наверное, пересчитала своими пятками все камни на дороге, ей было невероятно холодно, так холодно, что она тряслась, из носа её текло, и она выглядела жалкой и грязной в своем роскошном платье. Уродливая старая нищенка…

Наверное, это было жестоко, но я настоял на этом, памятуя о сожранных детях.

К седлу насупленного Черного, который выглядел просто зловеще, было привязано три головы уродов-людоедов, остальные головы (не помню, сколько их было) тащились следом за ним, подскакивая на всех колдобинах и выбоинах.

Наверное, что-то в нем изменилось в эту ночь. Он ничего не говорил и не о чем не рассказывал, но по его лицу со впавшими щеками, с его лихорадочно блестящими глазами я понял, что для него все перестало быть просто забавным приключением, и что его корона принца становится больше похожа на терновый венец.

Но он не снимет её.

– Что? – я, наконец, не выдержал. Его молчание было не только угнетающим – когда мы въехали в город, люди, завидев нас, останавливались, а глядя в глаза победителя, отступали на шаг, и наша маленькая процессия больше походила на похоронную.

Черный все так же молча и сосредоточенно смотрел перед собой сухими глазами. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Что?! – нетерпеливо повторил я.

Он еще немного помолчал.

– Я шел по боковому ходу, – сказал, наконец, он. – Там тоже были людоеды…

– Ну и..?

– Их там было много. Очень много. И не только их…

Он глянул на меня. В глазах его была такая боль и такая злость, что, думаю, половина из этих тварей передохла только оттого, что заглянула туда.

– Нужно еще раз сходить в замок, – сказал Черный. – Убрать там… Не должно хоронить людей в говне.

Тем временем мы подъехали к воротам замка и трубачи на башнях приветствовали нас. Перед нами раскрылись ворота, и прежде, чем наши лошади ступили на подвесной мост, в воздух из-за стены были выпущены сотни белых голубей, а стража приветствовала нас, ударяя мечами о щиты. Королевский прием; только город за нашими спинами скорбно и испуганно молчал.

Во дворе мы спешились; несчастную людоедку, которую даже я начал жалеть, торопливо прикрыли покрывалом и сунули в её посиневшие руки чашку с горячим дымящимся чаем. Она торопливо сделала глоток, и её вырвало прямо нам под ноги. Она упала на карачки, продолжая извергать содержимое своего желудка, и, уверяю вас, там были отнюдь не мухоморы.

– Она не сможет есть нашу еду, – определил церемониймейстер, брезгливо разглядывая то, что извергла эта омерзительная монстриха.– Слишком поздно. Вы не сможете сделать из неё человека снова.

– А никто и не пытался, – грубо ответил я. – Её следует показательно казнить.

Услышав это, людоедка перестала корчиться и, отерев свою безобразную физиономию, осклабилась и гнусно захихикала. При свете занимающегося дня она выглядела еще отвратительнее. Её тело, несомненно крепкое и сильное, было странного цвета, словно то, на чем она спала, глубоко въелось в её кожу, покрытую расчесами и язвами. Волосы, торчащие дыбом, были богато украшены засохшими (и не очень) лепешками того самого… на чем она спала. И смердело от неё невыразимо.

– Снимите с неё платье, – резко сказал Черный, – и отмойте его как следует. Его нужно похоронить. Там много кого нужно похоронить…

– Об этом вам лучше сказать господину Дракону, – церемониймейстер, словно вспомнив, зачем он тут, торопливо поклонился, – он ждет вас.

Черный мрачно оттянул полу своего грязного одеяния.

– В таком виде? – произнес он. Церемониймейстер еще раз любезно поклонился, весь сочась уважительным подобострастием:

– Господин Дракон велел с почтением проводить вас к нему, как только вы явитесь, – сказал он. – Прошу!

К Дракону нас тоже проводили с превеликим почтением. Четверо слуг бежали впереди нас по зеркальному натертому до блеска полу и щедро посыпали наш путь розовыми лепестками, четверо бежали позади и тут же надраивали пол опять же до блеска, потому что обувь наша оставляла желать лучшего в плане чистоты и гигиены. Скажем прямо, мы оставляли после себя целые комки грязи на глянцевой поверхности, и наш жалкий потрепанный вид вовсе не вязался с богатым убранством королевской части дворца, разительно отличающейся от той части здания, где жили мы. Там, безусловно, было все необходимое, и превосходная по здешним меркам постель, и столовая в небольшом, но красивом зале с колоннами в виде прекрасных богинь, на чьих изящных головках покоился куполообразный свод, расписанный прекрасными фресками… Но настоящий шик был здесь. Наверное, с этой блестящей лакированной мебели и пыль стирали бархатными тряпками! Курильницы с благовониями стояли на каждом шагу, и нежные ароматы, переплетающиеся в воздухе, немного заглушили тот смрад, что испускала наша одежда. Бегущие впереди нас слуги поспешно разводили перед нами в разные стороны тончайшие занавеси и тяжкие портьеры с золотыми кистями, чтобы мы, не дай бог, не испачкали их своими грязными головами, и пажи, стоящие возле каждой новой двери, обмахивали нас опахалами, немного отгоняя наш тяжкий запах.

Услужливый церемониймейстер отдернул очередную портьеру, отделяющую нас от зала, и мы ступили прямо в море света, ослепленные.

Это была спальня Дракона, красивый круглый зал с колоннами. Посередине её, собственно, и возлежал сам хозяин, на прекрасном пуфике под огромным, просто фантастическим балдахином, искусно вышитом шелками. Благовония курились и здесь, с той лишь разницей, что курительницы не стояли на полу, а были укреплены в нишах на стенах и походили на красные оконца.

Дракон пил вино. У меня глаза на лоб полезли, когда я унюхал хмельной запах, исходивший из огромной кружки, вполне сгодившейся бы нам на ванну, которую Алкиност Натх держал в лапе. Видно, это была уже не первая его кружка, и глаза его были мутны и тусклы, и не понятно было, празднует ли он нашу победу или справляет поминки.

– Та-ак, – неопределенно протянул он, и Черный тотчас принял вид ершистый и упрямый. Это не укрылось от внимания захмелевшего Дракона, и он не сдержался, хохотнул. Наверное, он хотел показаться нам строгим и рассерженным, но вино расслабило его. Тем более что наш вид и без вина у кого угодно вызвал бы хохот – двое безобразнейших засранцев среди великолепия дворца, не снившегося даже китайским императорам. – Значит, самоволие?

– Господин Дракон ошибается, – смело и дерзко возразил Черный. – Какое самоволие я себе позволил?!

– Разве я разрешал тебе идти в замок, принадлежащий людоедам? – скорее для порядка, чем порицая, спросил Алкиност Натх. Черный тут же скорчил невинную физиономию:

– А разве ты запрещал мне, государь? Нет; я сам узнал о горе, постигнувшем кнент. Я не знал, что ты будешь недоволен тем, что я попытаюсь выкурить людоедов из их норы. Вот если бы ты мне обо всем рассказал и запретил, мой государь, я бы не посмел тебя ослушаться. А если б ослушался, ты был бы в праве гневаться. А так…

Алкиност расхохотался.

– Ты ловкий юноша, Зед, – произнес он. – Я думал, твоя сила заключена в бесстрашии. Но это только малая часть её. Главное же в тебе – это твоя наглость. И она далеко поведет тебя.

Черный почтительно поклонился, шаркнув ножкой.

– Эй, там! – крикнул Алкиност. – Готовы ли ванны для господ принца и его друга? Да принесите вина побольше! Нам сегодня есть что праздновать!

Не успели мы и глазом моргнуть, как послушные, как болванчики, слуги (вот почему меня вечно тянет на мысли о китайских императорах, слуги-то все айки, похожие на китайцев, как близнецы-братья) притащили и установили прямо на богатый паркет две роскошные ванны из белого и крапчатого мрамора, из которых поднимался душистый пар, и развернули ширмочку из нарядного шелка. Еще один, самый улыбающийся и круглолицый айк, кланяясь, предложил нам вина, подогретого ровно настолько, чтобы аромат его соблазнительно щекотал ноздри. Красавицы с нарумяненными нежными щечками и белыми цветами в смоляных волосах с почтительными поклонами потянули свои чистенькие ручки за нашими ужасными вонючими тряпками.

– Что такое? – удивился Дракон, заметив, как Черный побагровел до ушей, поняв, что эти красотки сейчас будут его раздевать. – Мужчине нечего стыдиться перед женщиной. Привыкай, Зед! Скоро ты станешь принцем, а не каким-то бродягой. Тебе будут прислуживать первые красавицы страны.

Что до меня, так я стащил штаны без особых стеснений.

Когда мы разделись и плюхнулись в ванны, ширму свернули, и круглолицый айк налил нам вина.

– Выпьем, – распорядился Дракон. – Вы сделали мне драгоценный подарок. Я не мог даже рассчитывать на такой. Никому еще не удавалось поймать ни единого людоеда, никто и не знал точно, как они выглядят… И не один еще Дракон не мстил им за оскверненный кнент и погибших… погибших. Так выпьем за нашу победу!

Мы выпили.

Мы пили долго и много; потом были какие-то разговоры, как в любой пьяной компании – Алкиноста веселило то, что Черный смущается своей наготы перед слугами, и моё нахальство тоже. Он уверял, что уже половина дворцовых красавиц жаждут заполучить в мужья такого бравого молодца, как Черный, и не только потому, что он так мастерски отрубает головы людоедам. Черный упрямо заворачивался в простыню и не желал, чтобы красотки на него пялились, а я был не против того, чтобы мне разминали спинку с ароматическими маслами. Словом, было весело…

Наутро (как однажды и пророчествовал Алкиност) я проснулся без головной боли, но совершенно не помня, чем кончился вчера вечер, где я нахожусь и как я тут (в постели) оказался. Рядом кто-то сопел. Подняв край одеяла, я с удивлением обнаружил спящую хорошенькую служанку. Её смоляные волосы растрепались, белые цветы съехали на подушку. У меня глаза на лоб полезли.

Вкатился Черный; несмотря на вчерашнее, он, кажется, вообще не испытывал никаких неудобств после выпитого. Он был полностью одет, подтянут и причесан. На лбу его красовался тонкий серебряный обруч, подарок Дракона.

– Вставай, Ромео, – велел он, стаскивая с меня одеяло. Ага. Значит, он в курсе того, что у меня под одеялом гости… – Нам пора.

– Куда? – спросил я, разыскивая под кроватью штаны.

– Как куда? Обратно в замок. Забыл разве? Ты вчера в таких выражениях рассказывал Дракону, что там творится, что тот только головой мотал. А предложенные тобой способы казни людоедов прибежал конспектировать сам палач. Причем даже у него не хватило воображения придумать такое.

– Они детей жрали, – мрачно буркнул я, натягивая штаны на ноги. Интересно, а чьи это штаны? Мои-то вчера сожгли…

Черный согласно кивнул:

– А кто бы с тобой спорил?! Ты был абсолютно прав!

Зашевелилась, потягиваясь, моя гостья. Заправляя рубашку в штаны, я мрачно смотрел на неё.

– Вот еще головная боль, – произнес я. – Теперь я обязан на ней жениться? Как честный человек?

Черный, шлепнувшись в кресло, пожал плечами:

– Если сам хочешь, и если она согласится, конечно же. Но тогда, как честный человек, ты должен будешь завести гарем.

– Что?!

– Уходил спать ты вчера с другой, – уточнил Черный. С кем лег спать он, для меня до сей поры осталось загадкой. Нет, больше не пью! Да и не умею я пить…

День выдался теплым, и даже жарким, и, приближаясь к обгоревшим развалинам, я невольно подумал, что зря мы сюда едем. И мне мое пылкое воображение красочно изобразило трупы, которые оставил после себя Черный, раздувшиеся и разлагающиеся в этой жаре – а мы, открыв доступ воздуха в подземелье, только усугубили ситуацию и теперь там гниет все: и недоеденный людоедский обед, и сами людоеды, и кучи навоза, на котором они спали, словно свиньи.

– Не думаю, что вам стоит снова туда спускаться, – заметив тень отвращения на моем лице, сказал Алкиност. Он поехал с нами – его трон, установленный на платформе, искусно сделанной из отполированного резного красного дерева, тянули лучшие в кненте лошади – тяжеловозы, упираясь в землю могучими ногами в белых чулках.

(Собственно, если говорить правду, это мы поехали с ним, наши носилки установили на его платформе, и мы ехали с комфортом, попивая чаек и лопая фрукты.)

Черный, хоть и не горевший желанием нюхнуть смрада подземелья, сквасил физиономию:

– А если там еще притаился людоед? Если он нападет на них?

– Остынь, – непреклонно пресек его речь Алкиност. – Все они – воины, и у всех есть оружие. Ты у каждого будешь стоять за спиной и отгонять от него мух?

Черный вынужден был замолчать.

Во дворе наша процессия разместилась с трудом, ведь кроме Драконьей платформы, с которой нам и предстояло наблюдать за ходом работ, здесь же были и повозки для того и для тех, за кем мы сюда пожаловали.

– Ну, начнем? – печально произнес Алкиност. Перед ним стоял исполнительный капитан (он все время поспешно кланялся). – Пусть твои люди прочешут подземелье. Да повнимательней! Поднимайте наверх всех, кого найдете. Тела и останки людей складывайте в мешки; их должно похоронить так, как того требуют их обычаи. Юный Торн вчера хорошо сказал: нельзя, не имеем мы права оставлять человека гнить в навозной куче после того, как не смогли уберечь его от беды. И соберите всех людоедов – мы выставим их головы напоказ на площади. Пусть все видят, что сделали для них принц Зед и его друг Торн!

Я поразился собственному вчерашнему красноречию и смелости, но смолчал.

– Я отсекал людоедам головы, – мрачно сообщил Черный. – Больше на их тушах нет ни царапины. Все остальные… гхм… это те, кого они готовили себе на обед.

Капитан почтительно поклонился:

– Мы соберем даже пальцы, – пообещал он торжественно и горячо, и бросился исполнять.

Солнце поднималось все выше и выше, люди копошились во дворе, а мы изнывали под балдахином Дракона. Чай пить уже не хотелось – мало того, что Черный нервничал и то и дело готов был выпрыгнуть и помчаться вслед за капитаном и его солдатами, да еще и запах… с первым же поднятым телом он пополз над мертвым выгоревшим двором, и Дракон, поморщившись, велел принести розового масла. Принесли; но жуткий запах, смешавшись с ароматом масла, стал только гаже. Благовоние не помогло.

– Ну, что там? – Черный вертелся как угорь на сковороде, и Алкиност покачал головой с неодобрением:

– Принцу Дракона нельзя быть таким нетерпеливым. Научись смирять свой нрав. Выдержка – это достоинство правящих. Нельзя, чтобы весь мир видел, что ты вертишься, как червь на крючке. Будь выше суеты.

Черный вздохнул и присел, поглядывая на движение у замка.

Скоро были вынесены первые люди. Я понял это потому, что перепачканные солдаты несли то, что от них осталось, почтительно, осторожно, завернув в чистый холст. Всего вынесли пять мешков, и были они легки… Лишь последний несли вчетвером – человек погиб лишь недавно его и распотрошить не успели, беднягу.

Часть людей осталась размещать останки на возу, а часть вновь спустилась в подземелье, на сей раз за людоедами. С ними они обращались без особого почтения. Головы (которых оказалось до ужаса много, прямо около десятка) солдаты вышвыривали и подпинывали, как кочаны капусты или мячи, тела, раскачивая за руки и за ноги, вышвыривали во двор, как падаль… Да они и были омерзительной падалью! Глядя на уродливые безглавые туши, я начинал вспоминать вчерашний вечер, и свой горячечный рассказ о разговоре с людоедкой, её гадкое признание, и кулаки мои сжимались сами собой от ярости. Я еще не то посоветую палачу! Ты почувствуешь боль, нечистая тварь!

Были там и такие люди, которые стали людоедами – одного с удивлением опознал капитан и прибежал к нашей платформе на доклад. Лицо его было такое, словно он вдруг обнаружил, что его бабушка – овечка, сидящая в кресле-качалке и вяжущая носки.

– Господин, – капитан припал на колено, – мы нашли среди людоедов человека… это, похоже, один из наших солдат, он пропал около десяти дней назад. У него тоже отделена голова, и недавно, вчера. Его, видимо, тоже обезглавил господин Зед, но он никогда не был… даже злым… Возможно, речь идет об ошибке…

– Это был светловолосый человек с большой родинкой на щеке? – быстро спросил Черный. – Возможно, он никогда и не был злым. Только когда я вошел в то место, где он обитал последние десять дней, он грыз ногу. Сырую. Я убил его первым. Посмотри внимательно, капитан, у него зубы заточены так же, как и у остальных людоедов.

Капитан нервно вздрогнул, судорожно сглотнул и, развернувшись, дунул прочь. Больше у него не возникало вопросов по поводу людей, не похожих на людоедов, но обезглавленных Зедом.

– Кстати, – Дракон обернулся ко мне, как только капитан отошел, – а что ты там говорил о том, что якобы людоеды умеют летать? Что это означает? У них ведь нет крыльев?

Вот те на! И об этом разболтал!

– Я не уверен, мой господин, – сказал я, – но, возможно, он врал. Обманывал своих соплеменников, чтобы привлечь их на свою сторону…

Я неловко замолчал, смутившись. Врать не хотелось, но и говорить напрямую, что я об этом думаю, тоже. Алкиност внимательно смотрел на меня.

– Не стесняйся, Торн, – Черный пришел мне на помощь. Он врал куда более умело, чем я. – Перед тобой не темный, ничего не понимающий человек, а Дракон, существо куда как более разумное. Он не поднимет тебя на смех и не возведет на костер за ересь.

Дракон перевел взгляд на его безмятежное лицо. Тот обирал веточку винограда и смачно жевал ягоды. Слишком смачно, чтобы это было настоящим аппетитом.

– Эти монстры, когда я напал на них, что-то говорили об этом, – продолжил Черный. – Они просили не убивать их, соблазняя меня тем, что научат летать, и я воочию увижу богов и наш мир с порога их дома. Они говорили, что их главный, тот, кого ты унес в замок, один из богов, и что он явился сюда с далекой звезды.

Дракон внимательно смотрел на Черного.

– И почему ты не соблазнился? – спросил он. – Это ведь так заманчиво – посмотреть на богов.

Черный презрительно фыркнул.

– Ты же видел его, государь, – сказал он. – Ты веришь, что это чудовище могло разговаривать с богами? А если даже и так, то я не хотел бы поклоняться таким богам.

Дракон молчал. Видно было, что он ни на грош не верит Черному, но не может поймать его за руку.

– А тебе, Торн, что предлагали за свою свободу людоеды? – спросил Алкиност Натх после непродолжительной паузы. – Я знаю, они умеют быть красноречивыми. Все те, кого ловили после того, как они дали клятву верности людоедам, рассказывали о небывалых соблазнах.

– Так уж – и о небывалых, – фыркнул я. – Людоедка предлагала мне золото из Драконового подвала да свое платье.

– И ты не взял, – уточнил Алкиност.

– Нет.

– Почему?

Вопрос застал меня в тупик и озадачил. Я и в самом деле не знал, почему в серьез не стал рассматривать предложение людоедов.

– Тебя же не смутило, что все золото было грязным, – продолжил Дракон. – Его можно было бы отмыть. Платье сделано из кожи Дракона, его можно был бы продать. Любая знатная дама сочла бы честью пойти под венец в таком наряде! И тебе заплатили бы много, очень много за такую вещь, которая могла бы стать фамильной драгоценностью. Так что же помешало тебе просто поддаться соблазну?

Я не нашел что ответить.

Тем временем во дворе началось какое-то волнение; люди, появляющиеся из недр замка, перемазанные с ног до головы, были перепуганы насмерть. Они неслись, не разбирая дороги, побросав где-то своё оружие, и при том орали, вытаращив глаза. Черный подскочил на ноги.

– Что там? – удивился Дракон. Показался наш капитан – он, как и полагается офицеру, отступал последним, прикрывая свои войска и усилием воли сдерживая в себе панику, не поддаваясь ей насколько это возможно. Он был бледен, на щеке его была свежая кровоточащая ссадина, но он, казалось, не замечал эту явно болезненную рану.

– Что там?! – взревел Дракон, поднимаясь. Капитан, у которого еще сохранились остатки самообладания и которого ужас не оглушил, как прочих, среди криков и воплей расслышал голос своего господина и рванул к нашей платформе.

– Господин, – он припал на одно колено, как того велел этикет, но по его напряженной позе я заключил, что его так и подмывает подскочить на обе ноги и бежать отсюда. – Мы раскопали один ход, господин, тот, который пропустил вчера господин Зед, и нашли там…

– Ну?!

– Мамашу-людоедку.

– Я так и знал! – Черный с досадой долбанул кулаком по ладони. – То-то мне казалось, что чего-то не хватает!

– Какова она? Что это за создание? – спросил Дракон. Капитан содрогнулся.

– Это отвратительно, – прошептал он, низко наклоняя голову.

– Настолько, что десяток сильных солдат не осмелились просто заколоть её своими пиками?

Капитан молчал.

– Не брани их, государь, – попросил Черный. – Это моя вина, что кто-то из людоедов уцелел. Я пойду и исправлю ошибку.

– Постой! Возможно, я теперь смогу убить её сам, дунув пламенем …

Капитан затряс головой:

– Нет, государь! Она сидит в настоящем болоте, там ничто не загорится… и её охраняют.

– Кто?! – рассвирепел Дракон. – Кто осмелился?!

– Ты знаешь, государь, – сдержанно произнес капитан. – Это наорги.

– Это что еще за нечисть? – удивился я, но Черный толкнул меня в бок, и я благоразумно замолк. Впрочем, в общем смятении не мое бестолковое замечание никто не обратил внимание.

Дракон же был в ярости. Он скрежетал зубами так, что искры сыпались из-под его усов.

– Каковы твари! – прошипел он наконец.– Не знаю, что из них двоих наибольшее зло, людоеды или подлые наорги, готовые продать весь мир за умеренную мзду! Но ты уверен, что это именно они?

– Их копья уперлись мне в брюхо, государь, – ответил капитан. – И, если бы мы так прытко не удрали, они с готовностью отрубили бы руки и ноги любому из нас, чтобы, когда людоедка вонзила в свою жертву зубы, калека не смог бы ей сопротивляться.

– Это все объясняет, – пробормотал Алкиност. – Вот отчего людоеды так неуловимы! Никому и в голову не пришло бы подозревать наоргов в сговоре с ними, потому что отчего бы людоеду не съесть и этих мелких пройдох? Однако он их не ест…

– Позволь мне прогуляться по подземелью, – встрял Черный, весь светясь от нетерпения. Дракон с недоверием посмотрел на него. – В самом деле, государь! Я один успокоил так много людоедов, а вдвоем с Торном мы быстро успокоим и этих карликов.

– Ты уверен? – с недоверием произнес Дракон. – Это опаснее, чем ты полагаешь. А люди за тобой не пойдут – посмотри на них, они сейчас с большим удовольствием затолкают свои головы мне в зубы, чем пойдут в подземелье вновь!

– Государь, поверь мне. Люди напуганы, людоед кажется им чем-то непостижимым и сверхъестественным. Они верят, что он бессмертен и могущественен, оттого и не верят в свои силы. Я же знаю, что он смертен. Я не вижу в нем ничего особенного, ну, разве что омерзительные его привычки. Поэтому я не боюсь его и могу победить. В крайнем случае, мы убежим, – предложил Черный. – Уж бегать-то я точно умею быстрее капитана!

Словом, он выпросил эту сомнительную честь. И мы снова оказались в вонючем подземелье.

Теперь, имея возможность самолично прогуляться по подземелью, я невольно содрогнулся от омерзения и ужаса. Черный, без сомненья, вчера проходил именно тут – вон как он уверенно ориентируется, и даже умудряется не задевать наиболее грязные участки пути… И как, однако, он все-таки смел – защита защитой, но по мне место это было чересчур жутким. То там, то здесь, разрытые нашими солдатами, появлялись могилы несчастных. Я угадывал их по неясным очертаниям тел, вырванных из утрамбованной грязи, по останкам волос и клочкам истлевшей одежды, оставшимся лежать в земле. Кое-где камни стен, проступавшие сквозь бурые комки грязи, были страшно исцарапаны, словно тут метался страшный разъяренный зверь. Что это были за отметины? Кто теперь скажет; может, это жертва, увлекаемая каннибалами в их гнусное жилище, из последних сил цеплялась за жизнь, а может, это сами людоеды бесновались, справляя свой жуткий праздник. Но, так или иначе, а все здесь говорило о том, что здесь не раз разыгрывались такие трагедии, от которых кровь леденела в жилах. И тем страннее и величественнее, непостижимее казалась мне отвага Черного, в одиночку прошедшего этот путь вчера, притом путь, полный этих тварей…

– Что за наорги? – спросил я, когда мы оказались на достаточном расстоянии, чтобы меня никто не услышал. Черный, аккуратно минуя свисающие сверху какие-то грязные лохмотья, ответил:

– А, это такой народец… Я бы сказал, что они похожи на гномов, если б они не были так уродливы, злобны и жадны.

– Так в чем же сходство? Гномы, по-моему, очень милые и трудолюбивые существа.

– Гораздо в большем, чем ты думаешь. Я сам их не видел, но много о них слышал и читал на досуге. Они, подобно гномам, небольшого роста, живут большей частью под землей и копают недра в поисках драгоценностей. Только ни один гном в самой страшной сказке не будет так жаден и безжалостен, как любой из наоргов. За мелкую монетку наорг убьет тебя, не раздумывая, хотя у него в сундуке в его подземном жилище может быть целый клад! Что за грех совершили люди, если земля под их ногами начала рождать таких злодеев и уродов! Можно подумать, она задумала изничтожить род людской и придумала для того орудие как нельзя более подходящее – это коварство наоргов и кровожадность людоеда… М-м… как же я раньше не догадался, что здесь замешаны наорги! Хватило бы и одного взгляда на эти катакомбы – только опытный копальщик смог бы прорыть такие тоннели в столь рыхлом и ненадежном грунте, если можно так сказать, и так искусно закрепить их, чтобы они не обвалились! И эти жуткие людоеды – вспомни, папаша-людоед просто гигант, а его отпрыски мелкие и отвратительные, хоть и не лишены присущего этой семейке шарма… Наорги не брезгуют вступать в брак с людоедами, вот дрянь-то!

– Может, они и человечатенкой не брезгуют? – предположил я.

– А это мы сейчас узнаем, – произнес Черный. Внезапно остановившись и даже попятившись назад. Его рука скользнула по талии и я услышал знакомое мне тихое гудение. Умно с его стороны…

Наорги в количестве пяти человек стояли в узком месте тоннеля, прорытого уже непосредственно в глинистой почве, перед нами, нацелив на Черного свои пики, и намерения их были самые серьезные.

– Трусливые твари, – прорычал их предводитель, тыча своей пикой в Черного весьма неосторожно, совсем не опасаясь, что поранит его, – зачем вы вернулись?! Вам велено было убираться прочь!

Впереди стоящий наорг, мелкий человечек, сложенный достаточно правильно, но как-то топорно, осклабился. Я бы не назвал его жутким или особо страшным – конечно, он был не красавец, но то результат подземной жизни. Светлая, бледная кожа да вытаращенные огромные глаза. Зато, не в пример людоедам, он был одет очень опрятно и чисто, словно никогда не ходил по загаженному подземелью, помимо штанов и курток у каждого из них был через плечо перекинут теплый плед, и даже малый краешек их одежд не был запятнан тем, что в изобилии украшало подвал замка.

Только вот морды у них, у этих наоргов, были на редкость ублюдочными. Как они на нас смотрели! Как ухмылялись! Думаю, их предложения палач конспектировал бы с большим интересом, чем мои. Капитан был прав – они с готовностью бы отрубили нам и ноги, и руки, но только не для того, чтобы госпоже людоедке было удобнее кушать, а для того, чтобы просто поразвлечься.

– Трусливые твари и ушли, – небрежно отталкивая пальцем пику от своей груди, ответил Черный, – остались не очень трусливые.

Наорг захохотал.

– Смельчак нашелся, – произнес он сквозь свой шипящий, каркающий хохот. – Только мне дела нет до чужой смелости и глупости! Я сказал – любому, кто спустится еще хоть раз в это подземелье, я огрызу голову, и значит, так оно и будет!

Наорг, размахнувшись, резанул по животу Черного. Раздался жуткий скрежет, посыпались искры, словно пика наорга наткнулась на металл, и нападающий от неожиданности уселся на зад.

– А теперь я скажу, плотоядная ты ящерица, – заорал Черный, без боязни ухватив его пику прямо за острие. Он немного не рассчитал усилия, и под действием защитного поля лезвие со звоном сломалось в его руке; наорги загомонили, отступая назад, а предводитель их, все так же сидя на полу, еще больше побледнел, хлопая своими злющими глазищами.

– Слушай меня, – продолжил Черный, ухватив наорга за грудки. – Думаю, у такого хитреца, как ты, достанет ума, чтобы понять, что меня не остановит горстка недоростков! Мне нужно пройти к мамаше-людоедке и вытащить её наружу – и я пройду. Так что в твоих интересах как можно скорее убраться с моей дороги. Не то тебя постигнет такая же печальная участь, как и тех, которых сегодня выносили отсюда, как падаль!

Наорг с ненавистью смотрел на Черного.

– А взамен? – прошипел он своим подлым злым голосом. – Что я получу взамен, если позволю тебе пройти?

– Ты получишь взамен свою жизнь, – елейным голосом произнес Черный. – Разве ты еще не понял? Ты не тот человек, который смог бы меня убить. И здесь командую я.

– Раз так, – сверкая своими зенками, подозрительно поинтересовался Наорг, – то почему ты сразу не убил меня?

– Это уже разговор, – одобрил Черный. – Вижу, в твоей маленькой головенке все-таки сохранилось немного мозгов! Я не убил тебя сразу лишь потому, что ты мне можешь пригодиться, а если точнее – ответить на пару интересующих меня вопросов.

– Кто сказал тебе, что я буду с тобой говорить?

– Ответ неправильный. Кто сказал тебе, что я оставлю тебе жизнь, если ты вдруг заартачишься и не будешь со мной говорить?

– Хорошо, – буркнул наорг, – я отвечу. Но ты обещай, что отпустишь нас.

– Отвечай, падаль, – резко произнес Черный. – Как получилось, что наорги заодно с людоедами?

– А отчего бы нет? – мерзко хохотнул наорг, несмотря на свое незавидное положение. – Я и с тобой был бы заодно, господин. Я таких за версту чую.

– Каких это – таких?

– Ты ведь тоже умеешь летать? – развязно произнес наорг, ошарашив меня этим замечанием. – Господин Монк – вы называете его папашей-людоедом, – прилетел с далекой звезды на неком аппарате. Странная машина… Она поломалась, и он застрял здесь.

– Хватит болтать! Я не спрашивал тебя, откуда взялся папаша-людоед, я спросил – почему ты с ним?

– Я же и говорю, – так же гнусно скалясь, продолжил наорг, – он так же силен, как и ты. Когда я первый раз его повстречал, он обещал мне защиту и плату, если я помогу ему уйти под землю. Вместе мы проделали долгий путь! Это не первый замок Дракона, который мы завоевали. И за каждый он щедро платил мне, а мы рыли им тоннели и охраняли в меру сил своих.

– Лучше бы он сожрал тебя, как и прочих! – пожелал наоргу Черный. – Почему, кстати, он этого не сделал? Ты ведь тоже человек – с той лишь разницей, что намного меньше и намного поганее прочих!

Наорг бесстрашно захихикал.

– Папаша-людоед нашел, что его потомство будет крепче и жизнеспособнее, если он породнится с нашим народом. Ему чем-то не нравился наш воздух, оттого он и жил под землей! Он пробовал нашу кровь; на вкус мы оказались отвратительны, но зато куда прочнее, чем вы все наверху вместе взятые. За отдельную плату он покупал наших женщин. И их потомки уже могли свободно дышать на поверхности.

– Какая мерзость! – прошипел Черный. – Но как ваши женщины соглашались жить с этим мерзким монстром?!

– Наверное, в нем было что-то, что их привлекало, – заметил наорг и гнусно расхохотался. – Тебе в этом смысле до него далеко! Папаше-людоеду и жеребец в этом смысле позавидовал бы!

– Как интересно! – произнес Черный, игнорируя последнее отвратительное замечание наорга. – Как, оказывается, ты хорошо осведомлен! Если ты знаешь обо всех достоинствах папаши-людоеда, значит, знаешь и о том, как он заставлял простых людей – вот как мы с Торном, – становиться людоедами? Расскажи-ка мне об этом. А то меня все время мучает вопрос: как это человек, рожденный под вольным небом, сам соглашается на это вонючее логово и сырое мясо?

– А никто и не соглашается, – все так же развязно ответил наорг, бесстыдно ухмыляясь. – Поначалу старина Монк просто крал всех без разбору людей, чтобы оставить свое потомство, но дети от других людей редко приживались. Зато были приятны на вкус, – заметив мое негодование, наорг развеселился. – А родители этих ублюдков поневоле привыкали к той пище, которой их потчевал старина Монк, ну, и оставались с ним. Кроме того, – наорг хитро прищурился, – он умел весьма заманчиво врать. Он всем им обещал взять их с собой на небо и показать богов.

– И они верили?

– А что им оставалось делать? Старина Монк всегда готов был показать им свой аппарат; он, конечно, сломан, но не до конца. Пару раз он поднимался в небо. Этого было достаточно, чтобы ему поверили.

– А ты так недоверчив?

– Конечно! Старине Монку было здесь худо; отчего же он не улетал к своим богам? Оттого, что не мог! Поэтому и сидел здесь, и выводил людоедиков!

– А ты смотрел, как плодятся эти твари, и рыл им тоннели?!

– Говорю же – мне платили, – наорг хитро блеснул глазами. – Может, и ты, господин, заплатишь?

– За что это?

– За молчание. Ты же, как я посмотрю, Драконий приемыш? Я слышал, какой триумф произвел господин Зед, бывший господин Тристан. Может, из-за своей силы ты и принцем станешь. Но только как будет глядеть на тебя Дракон, если узнает вдруг, что ты тоже умеешь летать, как и папаша-людоед? Я уверен, что умеешь. А вдруг ты, не дай того бог, тоже людоед? Вдруг вы оба явились из одной страны? Вот незадача!

– И не мечтай, – отрезал Черный.

– Тогда, может, ты отсыплешь мне монет за небольшую тайну?

– Что за тайна?

– Небольшая такая тайна… я сам лично прорыл её. Рыл так долго и тщательно, чтобы старина Монк побольше заплатил мне за неё. Я с удовольствием рассказал бы тебе о том, кто должен воспользоваться этой маленькой тайной и когда…

– Кто ты таков, интересно, если так много всего знаешь, да еще и имеешь право продавать тайны, принадлежащие не тебе одному?

– Разве это так важно? У наоргов нет таких глупых титулов, как у вас, у людей. Мы все равны, кроме Короля, ведь Король должен быть у любого из живущих на этом свете народа; но если кто-то из нас обладает достаточной храбростью и смекалкой, тот может стать немного выше соплеменников. Ты, я знаю, уже немного выше своих. У тебя есть полномочия договариваться и решать за прочих – посмотрим, сможешь ли ты ими воспользоваться?

– Ты о чем? – насторожился Черный. Наорг осклабился:

– Все просто. Я прошу тебя нас отпустить – я знаю таких, как ты! Нам не совладать с тобой, даже если мы накинемся на тебя все. За свою свободу мы укажем тебе этот тайный ход. А ты пообещаешь нам, что просто нас отпустишь. Своему господину скажешь, что мы сбежали, напуганные вашей стражей. Или просто скажешь, что отпустил нас, заключив некий договор – ты же имеешь на это право, как я мог забыть! Ну? Достанет у тебя смелости, чтобы решиться на отчаянный шаг – отпустить меня, того, кто рыл подкопы для людоедов в дома людишек, в обмен на мое молчание? Согласись, тебе выгодно, чтобы никто не узнал о том, что уже знаю о тебе я, и, наверное, подозревает Дракон. Он не может не видеть, что ты не такой, как прочие его поданные, и мои слова лишь укрепят его в его догадках. А, убив меня, ты не узнаешь, где логово людоедов. И выпытать – у тебя времени просто нет. Ну, так ты согласен?

– Что ж, я действительно имею полномочия принимать решения, – резко ответил Черный. – Ты сможешь забрать часть сокровищ, если укажешь мне твой ход, и я пальцем тебя не трону.

У наорга разгорелись глаза.

– А может, господин еще и поможет нам? – вкрадчиво продолжил наорг. – Вот если бы ты увел отсюда войска, а мы бы тем временем обрушили замок… Пока люди соберутся, мы успели бы унести из подвала все.

– Не слишком ли много ты просишь?

– За мою – точнее, твою тайну? Хм… не думаю. Да и моя тайна дорогого стоит. Ты просто не все знаешь, и не ведаешь, сколько маленьких голодных людоедиков может повылезти наружу в один прекрасный момент.

– Об этом поговорим позже, – хладнокровно пообещал Черный, не поддаваясь на шантаж. – Теперь разъясни, почему это наши солдаты так напугались людоедку? Что она, о двух головах?

Наорг пожал плечами.

– Да вроде нет, – заметил он задумчиво. – Но, может, их смутило то, что она в положении и ждет потомства?

Я содрогнулся; почему-то мне представилась жирная свиноматка, толстыми руками пихающая в маленький рот меж жирных щек еду, и мне стало дурно.

– Веди-ка меня к ней, – распорядился Черный, вытащив из-за пояса кошель и кидая его под ноги наоргу. – Там разберемся.

Наорг ловко деньги подобрал и поднял свою бесполезную сломанную пику. Остальные наорги молча расступились перед нами – впрочем, я знал, что они не будут на нас нападать. Они действительно были хитры, и не могли не понимать, что нападение их ни к чему хорошему не приведет – Черный просто переломает их оружие и поубивает их в тот же час.

Нора к логову мамаши-людоедки сужалась от погребенных тут останков людей и прочих существ. Они были небрежно втоптаны в глинистую почву, и то там, то тут под моей ногой с хрустом ломались тонкие косточки. Видно, тут копались наши солдаты и своей возней потревожили сон мамаши-людоедки. Наорги молча бежали позади нас.

Чем ближе мы подходили тем дальше от нас отдалялись наорги. Мне даже показалось, что они опасаются своей госпожи. Плата платой, но голодная мамаша-людоед способна проглотить и ежа!

Ход оканчивался круглой маленькой дверкой, на удивление чистенькой и приятной. Как из сказки о каком-нибудь мышонке с уютной спаленкой и большой кладовочкой…

Черный наподдал пинка по оструганным доскам, и дверь распахнулась. В лицо нам пахнуло теплом и влагой – видно, на стенах этой комнатки влага оседала и стекала на пол, – и мы вошли внутрь.

Людоедка возлежала на ложе – странно, но этой действительно была кровать, порядком замызганная, грязная, накрытая серыми мятыми простынями, свешивающимися до самого пола, но зато под пологом из тусклого старого бархата уже непонятно какого цвета, с оборванными и выцветшими кистями.

Это и в самом деле была громадная женщина, мое сравнение со свиноматкой было как нельзя кстати. Одного взгляда на неё хватило, чтобы понять, что она никогда не покидала эту комнату, потому что просто не могла ходить.

Её жирное тело было громадно, на его фоне крохотные ручки и ножки казались ненастоящими. Она что-то визжала сорванным простуженным голосом, размахивая зажатой в жирном кулаке костью, и её блинообразное лицо (оно, кстати, было таким толстым, что всякие там подробности типа носа, рта, глаз, были как-то незаметны на нем, мелкими, утонувшими в пухлых щеках) тряслось.

Людоедка была одета. Не в пример остальным её соплеменникам, она была разодета, как королева. На её жирные необъемные окорока были натянуты шикарные блестящие чулки с подвязками, на её огромное пузо был натянут корсаж из черного шелка и китового уса, украшенный кружевами и перьями, щедро пришитыми по низу её одеяния и образующими подобие кокетливой короткой юбочки. На её голове была возведена целая пирамида из волос, тщательно отмытых, напомаженных и уложенных, завитые кольцами пряди спускались на белые жирные плечи и огромную грудь, выпирающую из корсажа как тесто из бадьи, и все это жуткое великолепие венчало огромное белое перо.

А в её животе под черным шелком что-то беспрестанно шевелилось и толкалось, словно огромный змей шевелился в теле этой страшной толстухи.

– Чудовищно, – протянул Черный, ступая вглубь комнаты. Людоедка, глядя на предавших её стражей, что-то с ненавистью мычала, вытаращив мутные маленькие глазки. Наорги, ничуть не смущаясь своего отвратительного поступка, выстроились вдоль сырой стены и сложили ручки на животиках, рассматривая с интересом монстра.

– Ну? – нетерпеливо произнес наорг, тот, что торговался с нами. – Что будете с ней делать? Вряд ли вы сможете её отсюда вытащить. Сколь бы ты ни был силен, господин, ты не сможешь даже сдвинуть её с места. Никто не может. Она всегда сидела тут, и только тем и занималась, что жрала да плодилась.

Людоедка продолжала верещать, все больше походя на помешанную, отвратительно пуская слюни.

– Нам и не нужна её туша целиком, – хладнокровно ответил Черный. – Достаточно будет её головы. Выйдите все!

Наорг хохотнул.

– Зачем? Ты, никак, разобрал, о чем бормочет мамаша-людоедка? Понял, чего она обещает тебе? Они обычно щедры на обещания, эти людоеды! Или смелый принц стесняется при свидетелях пачкать свой меч, тем более что это не слишком уж благородно – отсечь голову полоумной толстухе?

Черный с разворота влепил наоргу пощечину.

– Ты хочешь поприсутствовать? – процедил он. – Как это – очень благородно смотреть, как отсекают голову толстухе? И тебе ли рассказывать мне о благородстве после того, как ты прорывал подкопы в чужие дома и пускал туда кровожадных убийц? Впрочем, я могу удовлетворить твое любопытство.

Я не успел и слова сказать, как Черный пинками выпроводил остальных наоргов прочь из комнаты и с треском захлопнул за ними дверь. Его словно бы обуяла ярость, и наорг, моментально растерявший всю свою смешливость, испуганно умолк.

– Все еще интересно, как принц размахивает своим мечом? – крикнул Черный в бешенстве. – Смотри же, наорг! Смотри хорошенько!

Мамаша-людоедка все еще мычала что-то, когда Айяса со свистом рассекла воздух и толстая голова скатилась вниз по жирной груди, а из рассеченной шеи забили черные фонтаны крови.

– Может, тебе еще не достаточно зрелища, наорг? – продолжил Черный, пинком откинув все еще шевелящую губами голову прочь. – Хочешь посмотреть, что у неё внутри?

– Господин, не надо! – заголосил наорг, испугавшись.

– Отчего же? Чего ты боишься, смелый копальщик? Тех, кто не родился и уже никогда не родится, или тех, кто родился, но кого ты отдал ей в качестве обеда?!

Наорг забился в угол и смотрел оттуда зло и испуганно. Черный, все больше разъяряясь, вцепился ему в загривок и как следует тряхнул его:

– А теперь ты расскажешь мне о своем подземном ходе, не так ли?

– Нет! – взвизгнул наорг, извиваясь. – Ты не убьешь меня! Иначе ничего не узнаешь, и они придут в твой мир! Подумай о людях, которых они сожрут – а они будут пожирать вас целыми городами!

– А мне что за дело?! – зло шипел Черный, трепля наорга. – Что мне за дело до того? Забыл разве, кто я? Я принц, и мне полагается свершать подвиги! Сам подумай, что мне выгоднее: каждую неделю отлавливать по одному людоеду, чтобы все людишки каждый раз славили меня, или одним разом прикончить весь выводок, так, чтобы никто их не увидел, а значит, и не оценил всей благодати, которую я могу дать им? Ну, что я теряю? Зачем мне пытать тебя, пачкать свои руки о твою нечистую кровь? Я лучше прибью тебя, и завтра твою протухшую голову выставят на колу на всеобщее обозрение!

– Ты обещал сохранить мне жизнь!

– Я обманул тебя, наорг! На самом деле, я редкостный мерзавец. Ты привык иметь дело с честными людьми, которые так туго шевелят мозгами, что и представить себе не могут, что такого как ты, можно бы и надуть. А я не таков – ты же с самого начала это увидел? Вот и будет тебе урок на всю оставшуюся, очень короткую жизнь!

Наорг позорно и отвратительно заверещал, и Черный выкинул его прочь из комнаты.

– Как бы не убежал, – осторожно заметил я. Черный, оправляя на себе одежду и отходя от злости, покачал головой:

– Некуда им бежать. Они бы и удрали, еще когда наши солдаты вспугнули их, да все их ходы перекрыты. Солдаты разрушили подпорки, разбирая могилы, и этот тоннель не обрушился лишь чудом. Если бы не любопытный нос одного из них, они бы и мамашу погребли здесь заживо.

– А тот ход, о котором говорил наорг? Или ты правда… жаждешь каждодневной славы?

– С ума сошел?! Я блефовал – это первый урок, который мне тут преподали, и который я усвоил очень хорошо. Наорг покажет нам его, этот таинственный лаз, и мы уничтожим все гнездо целиком.

– Интересно, что там может быть?

– А ты не понял? Там целый выводок людоедиков, наорг же сказал тебе. Сам посуди – наорг говорил, что людоед покупал их женщин, чтобы плодиться, а я убил всего около десятка людоедов, остальные – адепты, которых людоед, я так думаю, крал уже в мужья и жены для своих чад. Где же сами чада? Вот их-то людоед и прячет там, где наш болтливый друг рыл свой тайный ход.

Черный подобрал голову людоедки и прицепил её за волосы к своему поясу. Я поморщился, глядя в мертвые остекленевшие глаза.

– Послушай, – сказал я, – все-таки это тоже люди. Какие бы ни были – но люди. А ты отрубаешь им головы, не поморщившись.

Черный насмешливо посмотрел на меня.

– Наверное, я чудовище, – сказал он. – Наверное, мне следовало родиться тут, где мне в кровь плеснули бы побольше злости и поменьше совести и милосердия. Только знаешь, я понял этот мир. И он мне близок. Я принял эту сторону, рядом с этими людьми, и я поклялся их защищать. И я буду делать это без зазрения совести. А те, кому я отрубил голову, вовсе не люди. Я не знаю, кто это, только это не люди. Возможно – подумай сам! – этот мутант Монк сбежал откуда-то, где так же лопал людей и где за ним охотились. Так какого черта ему это можно позволить здесь? Нет; может, эти варвары, которых он завораживал своими жадными речами, и будут его бояться, возможно, для них он и останется чем-то непостижимым, а оттого и непобедимым, но не для меня.

Тем временем на постели, где лежало тело мертвой людоедки, послышалось шевеление, и мы, потрясенные, обернулись к ней.

Нечто, похожее на большого буро-зеленого слизня, ползло по грязным простыням, пропитывающимся бурой жидкостью. Тело толстухи подрагивало, ворочалось. С плеском откуда-то сзади из него выкатился еще один слизень и отчаянно замотал шишковатой головой, разрывая тонкую прозрачную оболочку.

– Твою мать! – произнес Черный. Зрелище это было настолько отвратительно, что он отвернулся, превознемогая порывы к рвоте. – Мы вовремя, кажется, навестили этот замок.

Я же смотрел во все глаза.

Извивающийся слизняк при ближайшем рассмотрении оказался удивительно похож на старину Монка.

Та же шишковатая голова, те же лупоглазые глаза и широкий рот – слава богу, пока без зубов. Руки и ноги у него тоже были, но тонкие, плоские, похожие больше на плавники рыбы. Прижатые к телу, они почти были незаметны, а ноги так и вовсе походили на рыбий хвост.

Слизняк, извиваясь, шлепнулся с чавканьем на пол, и мы невольно отпрыгнули. Жуткий детеныш, извиваясь, барахтался на полу некоторое время, стараясь перевернуться на живот. Это ему удалось; перевернувшись, он ловко выпустил руки, до того прилепленные к телу, и, толкаясь ими, быстро пополз под кровать.

– Ты куда это намылился? – Черный шагнул за ним, но не успел его ухватить – послышался плеск, и слизень исчез в воде.

В воде?! Только сейчас я сообразил, что под кроватью была не темнота, не тень, а вода! Когда Черный приподнял Айясой край простыни, я увидел блики на её поверхности. Вот отчего тут так влажно и сыро!

– Ты понимаешь, что это? – произнес Черный, отступив на шаг. – Это и есть тот ход, о котором говорил наш копальлшик. Этот пруд он копал действительно долго! А ну-ка…

Он попытался сдвинуть кровать, но та не подалась ни на йоту. Тем временем с простыней на пол сползли еще пара слизняков.

– Да руби же их, чего смотришь! – рявкнул Черный, багровый от усилий. – А то придется всех вылавливать из пруда!

Кровать немного подалась ему, и он отпустил её спинку, сипя от напряжения. У него был такой вид, словно он попытался сдвинуть с места лежащего слона.

– Давай вместе, – я уперся в спинку кровати и толкнул. Черный, набрав в грудь побольше воздуху, навалился плечом, и кровать, жалобно скрипя, медленно начала отъезжать прочь, все больше открывая ход в пруд под ней.

– Навались! – Черный еще поднажал плечом, и наверху затрещал полог. Мы немного не рассчитали, не учли последствий, и одна ножка кровати провалилась в темную воду, кровать накренилась, а тяжкая туша людоедки скатилась на наклонившуюся сторону. Мы едва успели отпустить спинку кровати, как она, затрещав, пошла ко дну – вторая ножка кровати, уцепившаяся за пол, сломалась, треснула рассохшаяся спинка, и людоедка с плеском обрушилась в воду. Следом за ней, подобно носу тонущего корабля, торжественно погрузилась в воду её перина.

– Ну вот, – Черный зло плюнул. – Весь выводок упустили!

Я осторожно подошел к волнующейся воде и нагнулся. Внизу все еще просматривался неясный силуэт людоедки, медленно погружающейся на дно. Она так и продолжала дергаться и содрогаться, словно была наживкой на крючке, и её белые толстые руки мотались из стороны в сторону… все сильнее и сильнее… словно кто-то дергал за них, трепал, грыз!!!

– Твою мать! – заорал теперь я, отпрыгивая от ямы с водой таким прыжком, что обзавидовалась бы любая балерина. Черная вода, где исчезло тело людоедки, вскипала ключом, словно там, в глубине, началась страшная возня, и пара юрких скользких тел промелькнула прямо под поверхностью воды, да так быстро, что я бы не успел отпрыгнуть, если бы они захотели напрыгнуть прямо на меня.

Но они подняли эту возню не ради моей сухопутной персоны. Подавив первый страх и осторожно приблизившись к краю пруда, я заглянул в воду и увидел, как множество слизняков, и только что народившихся, и покрупнее, словно пираньи терзают и дерут остервенело тело своей мамаши, а где-то совсем глубоко кружат тени побольше, уже похожие на людей…

– А ну-ка, – Черный с треском распахнул дверь и вволок перепуганного насмерть наорга. Тот и вправду никуда не убежал, Черный как в воду глядел. – Это, что ли , твой тайный лаз?

Он подтащил упирающегося наорга к бурлящей воде и чуть не ткнул его туда носом.

– Хочешь поплавать? – предложил он. – Нет? Тогда тебе лучше всего рассказать мне, как выудить их оттуда! Если будешь молчать, я насажу тебя на крючок, и буду развлекаться рыбной ловлей!

– А-а! – завизжал наорг, вырываясь из рук Черного.

– Что такое? Не нравятся рыбки? Но ты же сам их разводил! Они даже в какой-то степени тебе родственники. Не хочешь познакомиться? Думаю, пока они поймут, что на вкус ты не очень, каждый из них по кусочку-то отгрызет!

– Я скажу, скажу! – завыл наорг.– Есть заглушка в стене замка! Мы должны были открыть её после следующего полнолуния! Детеныши к тому времени подросли бы и стали походить на людей, и, может, кое-кого даже бы взяли к себе сердобольные люди…

– Чтобы потом монстр сожрал приемных родителей? Какая благодарность за добродетель! А новорожденные?

– Какие новорожденные?

– Из мамаши только что вывалилось целое скопище слизняков.

– О, боги! Не знаю. Ей еще рано было родить. К её родам нам и было велено спустить пруд. А сейчас новорожденных сожрут старшие.

– Милое семейство! Ладно; спустим пруд сейчас, – Черный тряхнул наорга и сделал страшные глаза. – Идем. И попробуй только сбежать – я скормлю тебя им без всяких угрызений совести.

Выгнанные нами наорги на свету щурились и плотнее закутывались в свои пледы, защищаясь от ветра.

Наши храбрые солдаты, притаившись около платформы Дракона, боязливо выглядывали на нас. Наверное, подозревали, что за такой долгий срок, проведенный в подземелье, мы сами вполне могли перекинуться на сторону людоедов. Но, увидев Черного, невозмутимо вышагивающего с головой людоедки на поясе, они разразились такими радостными криками, словно настал великий праздник.

– Только и дела было, – пробормотал Дракон, когда Черный отцепил от себя свой жуткий трофей и кинул к подножию его трона. Столько голов за столь короткий срок, наверное, ни одному Дракону не посвящали.

– Государь, – Черный поклонился, – это еще не все. Внизу эти мерзавцы, – он ткнул пальцем в съежившихся наоргов, – прорыли целое подземное озеро, и теперь оно прямо-таки кишит потомками людоеда. Они там плавают подобно карасям в садке, и если ничего не сделать, скоро они достигнут такого возраста, когда ничем не будут уступать своему папаше. И тогда…

– А что – тогда?! – визгливо закричал наорг. – Что – тогда?! Позволь сказать мне, господин Дракон! Я много чего знаю!

Черный изменился в лице, но смолчал. И даже не шелохнулся, хотя ему страсть как хотелось оторвать голову болтуну.

– Говори, – велел Дракон.

Наорг, довольный, вывалился из строя своих соплеменников вперед. На его толстых губах играла омерзительная усмешка, он с видом победителя поглядывал на Черного.

– Господин Монк – так называл себя сам людоед, – явился к нам с неба, господин Дракон. Это не пустой звук, и не сплетни. Я видел его машину, которая умеет летать.

– Это я уже слышал, – ответил Дракон. – И не понимаю, куда ты клонишь.

– А туда, – едва не кудахча от радости, продолжал наорг. – Он был силен, очень силен и умен, несмотря на все его деяния и, несмотря на его странный вид… силен и умен, как твой новый принц, господин Зед.

Дракон и усом не повел.

– И что же?

– А не кажется ли тебе, господин Дракон, – вкрадчиво продолжил наорг, весь согнувшись от подобострастия, – что это странно? Прости мне мою вольность, но мне кажется, что это две стороны одной медали. Господин Монк не был красавцем, это правда, а господин Зед хорош собой, но что-то мне подсказывает, что они одинаковы. И если господин Зед, такой большой и сильный, разгуливает по твоему кненту, то чего тебе бояться маленьких выродков людоеда?

Дракон стрельнул глазом в сторону Черного. Тот стоял, не шевелясь ни единым мускулом.

– Как это – одинаковы? – терпеливо спросил Дракон.

– А так! Спроси у своего приемыша, откуда он явился? Он похож на человека, но я руку даю на отсечение, что он явился, как и господин Монк, с неба. Они явились из одной страны, Государь! Ты скажешь, что я не прав, что они не похожи внешне, что господин Монк – чистое чудовище, мерзкий монстр, а господин Зед – красивый молодой человек. Но только не спеши делать выводы, мой повелитель! Я видел выводок людоедов, рожденный здесь, в этой пещере. Они, может, и не красавцы, но их не отличишь от людей. Что ты скажешь на это?

– Зед? – Дракон обернулся к Черному. Тот стоял, багровый, и сверлил взглядом торжествующего наорга.

– Если ты не веришь мне и велишь уйти, – произнес он, наконец, – я уйду. И обо мне больше никто ничего никогда не услышит.

– Вот! – воскликнул наорг, тыча в Черного пальцем. – Он не может и слова сказать в свое оправдание! Не отпускай его, господин! Его следует пытать и вызнать, где находится их поганое логово! Может, он и не с неба, может, их страна находится поблизости, за горами, да только они оба оттуда! Не верь благопристойному виду, не верь чистому лицу! Из поганого гнезда не может выйти ничего путного! И коль они родственники, они одинаковы! Они полны коварства и злобы, они лелеют мысль лишь о том, как бы напиться невинной крови! На дыбу его!

Наорги оживились, залопотали что-то злыми голосами.

Черный молчал.

– А теперь послушай меня, наорг, – произнес Дракон. – Я послушал тебя, и услышал лишь злой оговор.

– Государь!!!

– Не перебивай меня, наорг. Принц Зед действительно не помнит, кто его родители, и он действительно странник, и явился издалека. Это известно любому в кненте. Только любой в моем кненте тебе подтвердит, что принц Зед – чистокровный регеец, да и не только в моем кненте знают это. Быть регейцем невозможно научиться. А ты, – Дракон недобро усмехнулся, – просто выгораживаешь свою дешевую шкуру. Хочешь, чтобы я забыл о твоих злодеяниях, переключил свою ярость на Зеда? Только ты зря стараешься, наорг. Никогда еще ни один благородный Дракон не щадил разбойников, которые, к тому же, пытались оболгать благородного человека, сделавшего так много для кнента… Эй, стража! Вырежьте-ка ему язык, чтобы я больше не слышал этих гнусных врак. И еще, маленький умник: запомни, хорошенько запомни, что и в поганом гнезде может родиться кое-что доброе.

Мгновенно торжество на злом личике наорга сменилось ужасом, он заверещал, как заяц, когда солдаты выкрутили ем у руки за спину.

– Я не лгу, господин! – верещал наорг. – Я клянусь своей лопатой-кормилицей, что Зед… а-а-а!

Дракон отвернулся от наорга. Черный сердито сопел, порываясь тотчас же уйти. Что ему Дракон? Даже он не смог бы сейчас удержать его, держи он хоть зубами.

– Ну, ну, – Дракон усмехнулся, глядя на злую физиономию Черного, – стоит ли обращать внимание на пустую болтовню этого червяка? Привыкай, Зед. Думаю, ты еще не раз услышишь нечто подобное, как о себе, так и о других. Это называется – донос. Никогда не слышал о таком? Еще услышишь. Кстати, что там такое с этим прудом? Идем, посмотрим. Эй, кто-нибудь, поддайте хорошенько этому болтуну, чтобы он быстрее шевелился и показал нам свое последнее творение.

Заглушка подземного пруда оказалась на другой стороны замка. Там стена плавно переходила в отвесную скалу, под которой протекала прозрачная речка. Заглушка, большой плотно пригнанный камень, располагалась достаточно высоко над водой, и, рассматривая её. Дракон расхохотался:

– Видно, и в самом деле отпрыски людоеда умеют летать!

Солдаты поддержали его разнокалиберным хохотом, и даже дующийся до сих пор Черный позволил себе хихикнуть, представляя, как канибаловы чада с высоты этой заглушки рушатся вниз, прямо на гладенькие, обточенные водой, нагретые горячим солнцем камешки. Впрочем, через месяц водичка была бы уже не так тепла, а, скорее, весьма холодна. Я поделился этим соображением с Драконом, и один из мрачных наоргов кивнул головой:

– Людоед о том и говорил, что его дети не выносят теплой воды. Они должны были выйти, когда на реку лег бы первый тоненький ледок.

– И убились бы об него?

– Вовсе нет, – нехотя процедил наорг. Видно, он убедился, что болтунов тут не жалуют, и уже пожалел о том, что раскрыл свой рот. – Вон там, посередине реки, есть омут. Там со дна бьют теплые ключи, и не дают льду настыть. Прямо в него-то и должны были нырять людоедовы отпрыски.

– А потом?

– Не знаю. Людоед меня не посвящал в свои планы.

– И как же нам выловить их? – задумался Дракон. – Насколько я понял, как только вы откроете заглушку, все эти твари выплеснутся в реку? Может, им и не по вкусу теплая вода, но это вовсе не означает, что они передохнут. А даже если и сдохнут, то может остаться один, и этого предостаточно.

– Из заглушки выйдет желоб, – недовольно ответил наорг, немного гордясь своими инженерными способностями. – По нему-то отпрыски и должны будут выкатиться в воду. Можно направить его куда пожелаете.

– Так и быть, – распорядился Дракон. – Зед! Ты много сделал, и я просто обязан наградить тебя по заслугам. Это замок теперь твой; завтра направим в него людей, чтобы они привели его в порядок, и все его богатства теперь твои.

Черный почтительно поклонился, хотя на лице его был написан совершенно щенячий восторг. Шутка ли – замок Дракона (пусть и засраный), набитый золотом! О таком не мог мечтать ни один человек; вообще-то, говоря по чести, замок этот должен был забрать себе сам Дракон. Но, видимо, воспоминания об утерянной любви были слишком горьки и невыносимы, и он просто избавился от того, что могло бы напомнить о ней.

Так Зед стал самым богатым человеком в кненте Алкиноста Натх.

3. КАЖДОМУ – ПО ДЕЛАМ ЕГО…

… Наутро в городе был не то праздник, не то похороны. Я бы сказал, что это очень походило на некий религиозный зловещий ритуал – да, это нужное и весьма подходящее слово для того, что происходило.

Во-первых, все головы чудовищ, добытые Черным, нацепили на колья и выставили на площади, приставив к ним охрану, чтобы никто не смел поснимать их. Выглядело это очень зловеще и устрашающе, не хватало только ворон, с карканьем летающих над разлагающимися трупами. Впрочем, зрелище и без ворон было еще то, людоеды-то и при жизни не были красавцами, а после смерти и вообще смотреть на них было жутко.

Во-вторых, установили помост – при ближайшем рассмотрении я убедился, что это эшафот, только плахи на нем не было. Вместо него посередине торчал железный столб.

На сем эшафоте, прикрыв лица, пара палачей, облаченных в торжественно-жуткие длиннополые одеяния, начиная с самого утра, неторопливо читали приговор каждые полтора часа, и всякий, опоздавший к началу, мог подробно узнать, кого и за что будут казнить.

Правда, это читали уже ближе к полудню – а с утра был суд, результаты которого потом и выкрикивали на площади, и о суде-то я и расскажу подробнее.

Кроме того, местные священники (с удивлением я узнал, что здесь люди и богам поклоняются) с пышными почестями похоронили останки тех, кого мы принесли из замка, и платья из Драконьей кожи. Сидя в своей комнате, я из окна видел, как вдалеке над зданием храма взметнулись в небо белые голуби, и густой звук гонга, оповещающего о том, что несколько душ было направлено к чертогам Бога, разнесся по городу.

Черный торопливо завершал свой утренний туалет. Он, однако, имел редкий дар – обрастать тряпками как дерево лишайниками! Мало того, что нам снова пошили новую одежду, так ему Дракон еще подарил и шикарный багровый плащ, почти точную копию того, что когда-то украшал плечи прежнего Зеда.

А почему ты так скромно промолчал, что одному такому смелому Торну Дракон подарил обруч на голову?! Ты не молчи!

Ладно, ладно, подарил. Вместе с твоим плащом. Наверное, это что-то значило, но сейчас разбираться не было ни времени, ни желания. Церемониймейстер, принесший эти вещи, поклонился и сказал, что нас ожидают на суде внизу, и я, торопясь закончить свои записи, ляпнул на страницу две кляксы.

– Пояс надень, – неназойливо попросил Черный, одергивая на себе подаренный плащ. С удивлением я увидел, что он активизировал защиту.

– Ты что?!

– А что? Знаешь, куда нас зовут? В пыточный зал. И я не хочу, чтобы внезапно кто-нибудь задал нам какой-нибудь вопрос, ответ на который принудил бы его подвесить нас обоих на дыбу. Надевай, не ерепенься!

Такое трезвомыслие показалось мне разумным и логичным, и я тоже нацепил поясок.

Впрочем, вопреки обострившемуся звериному чутью Черного, внезапно в нем проснувшемуся, никто не собирался вешать нас на дыбу. Там, в светлом белом зале с высокими сводчатыми потолками, и дыбы-то никакой не было. Только скамьи для судей – то есть для нас, его изловивших, для служителей закона и для Дракона. Причем Дракон тоже сидел на простой скамье. Чуть дальше толклись многочисленные зрители, родственники тех, я полагаю, кого сожрал людоед.

Под стрельчатым огромным окном стоял невысокий скромный помост, и яркое солнышко весело освещало гладко оструганную, выскобленную добела лавку. На ней-то и притулились подсудимые.

Они были, как один, отмыты до блеска и наряжены в чистые, белоснежные новые рубахи. Ни один из них не поднял головы при нашем появлении, хотя остальные поприветствовали нас как того велел этикет – Дракон наклонил голову, а судьи встали и поклонились, путаясь в своих широких мантиях из толстой шерстяной синей ткани.

Вчера наоргов было пятеро, могу в том поклясться, а сегодня на лавке сидело всего трое, и то еле-еле. Судья, видя мое недоумение, объяснил, что двоих просто засекли до смерти. Нечаянно – ибо доза, отпущенная каждому поровну, кому-то показалась слишком щедрой.

– Сегодня мы собрались здесь, – торжественно начал председатель суда, – чтобы решить, какую кару нам применить к этим чудовищам, потому что преступления их так ужасны, что в своде законов нет и тени похожего.

– Расскажи нам о том, кто эти люди и в чем их обвиняют, – спокойно произнес Дракон. Судья торжественно развернул свиток (дело на каждого сшили!) и, прочистив горло, начал:

– Нечто или некто господин Монк, именуемый в народе папашей-людоедом, обвиняется в похищении людей и убийстве, заведомой лжи и подстрекательстве к тому, что сам делал и без помошников! Кроме того, особо хочу обратить ваше внимание, что сей монстр напал на замок благородных Драконов и убил их, а из их кожи пошил для своих грязных отпрысков платье, оскверняя саму память об усопших. Что ты можешь сказать в свое оправдание, чудовище?

Людоед поднял голову и уставился на судью. Видно было, что ему худо – как говорил наорг, он не мог жить на поверхности земли, он задыхался. Из широко разинутой пасти, откуда Палач предусмотрительно удалил все зубы, текли на грудь слюни, огромные руки его были скованы.

– Я, – прошепелявил людоед, – я вас всех…

Дальше последовало такое длинное и такое непристойное ругательство, что Черный восхищенно зацокал языком, а дамы в зале поспешили попадать в обморок.

– Вы всего лишь ничтожные, низкие существа, – продолжал людоед. Видно было, что он очень старается, чтобы его поняли, и тщательно выговаривал слова. – Для меня вы хуже животных.

Всю свою речь людоед говорил еле-еле, слова его были едва понятны, и нередко из уст его вырывались такие словечки, что уши вяли. Так что я привожу здесь свою версию сказанного им, достаточно сильно подвергнутую цензуре и отредактированную мной до вразумительной речи.

Но, несмотря на все изъяны его дикции (а говорил он очень медленно, непонятно, и судьи то и дело переспрашивали друг у друга – «простите, что он сказал?»), мы всегда терпеливо выслушивали его до конца.

– Твоя позиция понятна,– невозмутимо ответил судья, несмотря на поднявшийся в зале переполох, перерастающий в крики ненависти и злобы. – Далее! Эвелина, урожденная дочь лесника, ныне людоедка, жена одного из людоедов. Обвиняется в том же, а точнее – в похищении и убийстве людей. Что ты можешь сказать в свое оправдание, чудовище?

Эвелина, выпялив свой толстый язык, осклабилась.

– А что я сказу? – прошепелявила она. – Мне сказать нечего, как нечего было сказать, когда вы пересчитывали мне ребрышки, – она прытко подскочила и задрала рубаху, не стесняясь своей наготы. Вся её спина была разрисована кровавыми полосами от ударов плетьми. – Я же сказала, что не ведаю боли. Зря только палача беспокоили. Гы-ы…

– Ничего, – смиренно ответил Дракон, – он честно отработал свой хлеб. Дальше!

– А так же, – продолжил судья, – обвиняются Екро, Имп и Пална, наорги. Их вина в том, что они пособничали людоедам, помогая им проникать в чужие жилища, в частности – в замок благородных Драконов, остерегали людоедов и помогали им продолжить их нечистый, противный людям род. Что скажете в свое оправдание?

Наорги были далеко не так самоуверенны, как людоеды. Они отлично знали, что такое боль, тем более, что местный палач, как сказал Дракон, честно отработал вчера свой хлеб, почесав их спины плетью. Наш болтун, сверкая злобными глазами, замычал что-то своим безъязыким ртом, и судья оживился:

– Ах, да! Екро наорг обвиняется сверх того еще и в том, что пытался оболгать господина приемыша Зеда, но за то он уже понес наказание, назначенное ему Драконом лично.

Наорги молчали. Можно было б снова затянуть свою песенку о том, что людоед – это такое же сильное чудовище, как и Черный, и он своей силой сильной (между прочим, такой же ужасной, как и сила Черного!) заставил их сделать то, что они сделали, но, видимо, Дракон об этом и слышать не желал (судя по виду Екро), и они лишь смолчали. В конце концов, на то у них был адвокат – а в его наличие я тут же с удивлением убедился.

– Что ж, господа, – заявил сей ловкий господинчик, подскакивая с лавки и потирая ручки. – Давайте разберем каждый случай злодеяния отдельно! Вот он, папаша-людоед. Чудовище? Безусловно! Людоед? Конечно! Но, к сожалению, я вынужден напомнить вам, господа, что сей образ жизни для него единственно приемлемый, для него это – естество. Вы же не судите, господа, волка за то, что он хватает овец? Он просто не в силах отказаться от плоти и начать кушать травку. А эта женщина – вы были свидетелями того, как мы пытались накормить её своей пищей! Она тоже отвыкла от неё, и уже не могла есть ничего иного.

Наорги… что ж, их вина очевидна, и никто не отрицает её. Вот они, повинные, и уже наказанные. Но не будем забывать о том, что они кое в чем помогли имперским войскам…

– Что ты знаешь о естестве, человек? – произнес Алкиност. Роль прокурора на этом процессе играл сам Дракон. – Я могу лишь подивиться твоей кротости и твоему милосердию, но не могу согласиться с тобою. В мое естество входит поедание людей – отчего же я не делаю того? Я даже не всякий раз ем мяса, чтобы не так сильно утруждать моих подданных выращиванием скота – так отчего же этому господину нельзя было привыкнуть к чему-то не столь вкусному и манящему, как человек?

И женщина – у неё был выбор меж жизнью, в которой она ела себе подобных, и смертью, если б она отказалась есть людей. Она выбрала жизнь.

А наорги… едва ли их преступление не такое же омерзительное, как и то, чем занимались людоеды. Они кормили этих тварей. Они помогали им проникать в ваши же дома, люди! Они готовы были продать им всех за кучку золота, и скоро весь ваш мир заполнили бы эти кровожадные чудовища, а наорги смотрели бы на это и смеялись! Кстати, – Дракон усмехнулся, – господин Монк! Узнаешь ли ты среди судей хоть одного человека? Может, среди них есть твой родственник? Предатель?

Монк смачно сплюнул на пол. Отвечать он не хотел, но солдат наградил его крепким тумаком, и он нехотя поднялся.

– Я вижу среди них лишь того, – прошепелявил он, – кто разорил моё гнездо, того, кто убил моих детей, мою семью. Ты зовешь его сыном. У меня нет родни, которая бы могла предать меня. Уверяю тебя, летающая ящерица, что если бы тут был хоть один, родной мне по крови, он не сидел бы так спокойно. Он перегрыз бы вас всех в единую минуту. Ты знаешь, отчего палач вырвал мне зубы? Вовсе не для того, чтобы помучить меня. Я не чувствую боли. Просто я не могу спокойно смотреть на вас. Я всегда хочу жрать. И если бы у меня были зубы, я перекусал бы всех, кто сидит со мной рядом, пусть даже вы и судите их со мной вместе за одно злодеяние.

– Это для тебя, наорг Екро, – Дракон повернул голову к негодующему наоргу. – Кажется, ты говорил, что Зед – такой же, как и людоед?

Услыхав это, людоед расхохотался. Разинув свой страшный беззубый рот с кровоточащими деснами, он гоготал так, что его подельники на лавке подскакивали.

– Кто? – прошептал он, заходясь от своего безобразного, страшного смеха. – Этот мальчишка? Только такое тупое существо, как человек в этой земле, мог предположить, что есть кто-то, равный мне! Чем он поразил твое скупое воображение, наорг? Отчего ты молчишь? А-а, тебе отрезали язык! Это верно. Потому что иначе я вырвал бы его из твоей болтливой пасти, если б услышал, как ты меня сравниваешь с этим сопляком!

– Однако этот сопляк, – взвился Черный, багровея до корней волос, – загнал тебя вчера как дичь, и ты отступал в боязни! Что скажешь?

Людоед спесиво смотрел на Черного, скрестив руки на груди.

– Ты думаешь, я напугался? – произнес он. – Нет. Я не боюсь за себя. И ты не смог бы причинить мне боли, если б даже догнал. Просто я, как любое существо, стремился к жизни. А ты собирался – и мог бы, – убить меня.

– Все-таки, думаю, мы сможем тебе причинить боль, – заметил Дракон. – Я в этом уверен.

По его знаку в зал ввезли огромный куб, накрытый тканью.

– Как ты думаешь, что это такое? – спросил Дракон. Людоед усмехнулся:

– Какое бы это приспособление палача ни было, оно не поможет вам.

Дракон сделал знак, и слуги стащили ткань.

Это был громадный аквариум из толстого прочного стекла. И в нем плавали невиданные рыбы. Дамы снова поспешили упасть в обморок, а людоед, перестав скалить десны, страшно заголосил, терзая свои волосы.

Дети людоеда были до сих пор живы – точнее, те из них, кого уже нельзя было назвать детьми, это были почти взрослые особи, поразительно похожие на людей. Их было много; в большом стеклянном кубе им было настолько мало места, что они сталкивались, им негде было развернуться, и они терлись своими длинными телами друг о друга. Они метались в своей клетке, прижимали плоские, как у лягуш, лапы к стеклу, разевали жуткие зубастые рты. Кое-кто затевал драки из-за останков, плавающих тут же. Обладая большим воображением, в них можно было узнать мамашу-людоедку. Вчерашних новорожденных не было – старшенькие быстро с ними управились.

– Еще немного, – продолжил Дракон, – и они стали бы настолько похожи на людей, что даже я не смог бы отличить их. Только теперь их место до самой их смерти в этой клетке. И кушать они будут все, что угодно, только не людей.

– Они погибнут! – завыл людоед. Дракон пожал плечами:

– Значит, они погибнут. Я очень надеялся причинить тебе боль, чтобы отплатить тебе за тех, кого ты отнял у нас – посмотри, сколько людей сегодня скорбит. Ты отнял и у меня… кое-кого. Пожалуй, я не стану щадить твоих детей. Слишком много возни с этими злобными тварями. Не дай бог, сбежит еще кто… я отниму у тебя дорогих тебе детей. И мы будем в расчете.

– Нет!

– Я не стану ждать, пока твои выродки издохнут от голода, – продолжил Дракон. – Я сварю их сегодня на площади живьем. А потом я сожгу тебя. И тебя, – он глянул на людоедку, – и обещаю тебе, ты почувствуешь боль. Что касается наоргов, – он перевел взгляд на эту несчастную троицу, – то тут решите вы, люди. Они не ели людей, и все их преступления можно отыскать в своде законов. Что касается тебя, Зед, – голос Дракона окреп, – то сегодня я дарую тебе каплю своей крови. Сегодня каждый из вас получит то, что заслужил, и к чему стремился, к чему толкал свою жизнь своими поступками!

Судьи встали и торжественно поклонились.

– Приготовьте все для церемонии! – велел Дракон, так же поднимаясь. – И объявите о казни!

На том суд окончился.

– Ну! – только и смог произнести я. – Уже сегодня!

– Да, – заметил Черный. – И мне придется снять защиту.

Мы неслись почти бегом по переходу меж внутренними залами и двором, к королевской ложе. Оттуда как нельзя лучше было видно, что происходит на площади, и после казни при всем честном народе Дракон дарил кровь именно там.

– Если Дракон все еще подозревает меня… то он мог нарочно сказать так, чтобы потом меня, беззащитного, возвести на костер вместе с людоедом, – продолжил Черный. – Видишь, он до сих пор помнит о словах наорга, и я часто ловлю на себе его пристальные взгляды.

– И… и что же ты предпримешь? – пробормотал я. Черный пожал плечами:

– Странно бы было отказываться от той чести, которой так долго жаждал. Я пойду на это посвящение.

– И снимешь защиту?!

– Иначе ничего не получится.

– Но ты рискуешь!

– Скажем так – я доверяю Дракону. Все-таки, как бы я не опасался, в глубине души я уверен, что Дракон не пустится на такую подлую хитрость, чтобы вызнать что-то. Зачем ему такие ухищрения? Чтобы убить одного человека? Он мог бы просто спросить напрямую.

– Это ты сейчас меня или себя убеждаешь? – спросил я. Черный остановился; дальше было две лестницы – одна вниз, к площади с эшафотом, другая наверх, в ложу Дракона.

– Как бы то ни было, – сказал он, – ты защиту не снимай. Ты сможешь уйти, если что.

Тем временем неутомимый церемониймейстер колобком скатился сверху и весь рассыпался в поклонах:

– Господин Торн, прошу! Ваше место в ложе! А вы, господин Зед, пройдите на площадь. Прежде, чем состоится казнь, господин Алкиност Натх Ченский дарует вам каплю своей крови.

Черный кивнул и, не мешкая, шагнул на ступени вниз. Я на миг закрыл глаза. Когда открыл – его яркий плащ был уже далеко.

Заняв свое место в королевской ложе – надо сказать, что отсюда было видно все до малейших мелочей, – я с сильно бьющимся сердцем начал выискивать глазами Черного. И нашел – он стоял прямо посередине эшафота, скрестив руки на груди. Пояса на нем не было.

Я не видел, как он поднимался туда, не видел, какими взглядами провожала его публика, но точно знал, зачем он туда идет – чтобы доказать, что он не такой, как людоед. Знаю, зерно сомнения, посеянное чертовым наоргом, проросло в сердцах многих людей, и теперь вся та таинственность, что Черный напускал на себя, его непобедимость и ловкость (да еще и слухи о неуязвимости, откуда-то просочившиеся в народ) не играли ему на руку. Знал это и Дракон; не мог он не слышать того, что говорят в народе! Даже прежнего Зеда он оттолкнул от себя, хотя ни один жалобщик так и не достиг покоев Государя. Вот и сейчас Дракон хотел расставить все точки над I; и дело было не в том, кто таков этот новоявленный Зед. Дело было в том, каков он, и еще – в доверии.

Да и вообще, это было простое испытание. Все ведь знали, что людоед не ведает боли. Вот сейчас и посмотрим, какого цвета у тебя потроха…

Рядом с эшафотом сидел Дракон, и некие люди – я бы сказал, что это либо знахари, либо колдуны, потому что каждый из них был щедро увешан какими-то скляночками с таинственными зернами и пучками трав, – натачивали ему коготь. Делалось это особым образом – на остром, как бритва, ногте пилкой делались насечки, чтобы ноготь походил на пилу. Потом один из этих лешиев каждый зубчик посыпал какой-то травкой, и аккуратно разметал её метелочкой.

Продолжалось это довольно долго, травники делали свое дело тщательно и кропотливо. За все это время толпа, собравшаяся на площади, не проронила ни звука, казалось, люди даже дыхание затаили. Когда травники сделали свое дело и отступили, на эшафот взбежал церемониймейстер. Раскланявшись во все стороны, он поднял тяжеленный молоток с обмотанной мягкой тканью головкой и ударил в гонг. Звук получился глухой и смазанный.

– Сегодня, – звонко прокричал он, – перед казнью людоеда Господин Дракон дарует каплю своей крови господину Зеду! Да снизойдут на его голову все блага земные…

Палачи ловко выкатили на помост чурбачок – опять эти палачи! Я даже поморщился, но смолчал. Травники накрыли его белоснежной тканью и положили на него руку Черного, вниз ладонью.

Все это время он смотрел в глаза Дракону, и Дракон смотрел в глаза ему. Может, у меня как обычно разыгралось воображение, но мне казалось, что меж ними идет какая-то дуэль, спор, поединок.

«Я тебе верю. А ты мне?» И каждый молча задавал этот вопрос. И ответ на него был уже близок.

Дракон поднес коготь к запястью Черного и очень легко коснулся его. Этого легкого прикосновения было достаточно, чтобы кожа лопнула, и на белоснежную салфетку стекла струйкой яркая кровь. Представляю, что было бы, нажми Дракон сильнее.

Он бы просто отпилил руку Черному.

А рука, между прочим, правая.

«Я тебе верю. А ты мне?»

Черный отвел лицо и скроил недовольную физиономию, но руку не убрал. Видно было, что ему больно.

Дракон усмехнулся в усы – и одним росчерком закончил начатое. Я невольно выдохнул громкое «ах!» и шлепнулся без сил на сидение. Травники поспешно накрыли свежую рану чистыми бинтами, и вздернули вверх испачканную салфетку. Народ радостно взвыл, разразившись рукоплесканиями. Обстановка была разряжена как нельзя более лучше.

Думаю, он так медленно начал, потому что не ожидал, что плоть Черного вообще поддастся ему. Или – что Черный, устрашившись, что Дракон сейчас лишит его руки, все-таки воспользуется своей защитой.

Но церемония была еще не закончена.

Острым ножом травник (все честно!) аккуратно срезал с запястья Алкиноста чешуйку и щипчиками выдернул её из кожи. Показалась капелька крови. Эту самую кровь маленькой лопаточкой травник аккуратно подцепил и глянул в глаза Черному.

– Ты готов? – спросил он.

– К чему? – насторожился Черный. Травник усмехнулся, убрал бинт и провел своей лопаткой по руке Черного.

Ему словно скипидара в рану плеснули. Миг – и он побагровел, как его роскошный плащ, и даже зарычал, вцепившись себе зубами в плечо. Из глаз его брызнули слезы.

Зато с раной происходили чудеса. Её словно прижгли, и по бороздкам, прочерченным Драконом, растеклись краски – алая, синяя, зеленая, черная. Получилась красивая татуировка, изображающая первую букву в имени Алкиноста.

Люди хлопали в ладони, а Черный, утирая мокрую физиономию, поднялся с колен. Ему страшно было смотреть на руку, которая, видно, горела, как в огне. Дракон улыбался.

«И я тебе верю».

Потом меня колотило как в ознобе, и не помню совершенно, как оба они оказались рядом со мной. Народ на площади славил всех, подкидывались вверх шляпы, и Черный, благосклонно улыбаясь, кивал всем головой. На скорую руку Алкиносту приводили в порядок ноготь.

– Принесите-ка нам вина перед казнью, – распорядился Алкиност. – Все мы немного устали, а сладкое вино как раз поможет нам немного поднять настроение.

Мы и подняли настроение, пока шли последние приготовления. Я расслабился после первого же глотка, в голове зашумело.

Тем временем привели приговоренных. Людоед все так же ухмылялся, людоедка пугливо озиралась, но все же огрызалась на публику, плевалась и шипела, словно дикая кошка. Обоих их цепями прикрутили к столбу, и Палачи ловко обложили их хворостом.

– Эй, господин Монк! – весело крикнул Алкиност. В отличие от меня он не ограничился одним глотком и сейчас пребывал в веселом расположении духа. – Помнишь, я обещал тебе, что ты сполна почувствуешь весь ужас казни? Я сдержу свое слово!

Один из травников поклонился и прыснул на помост. В его руках ничего не было – по меньшей мере, я так думал. Однако, что-то он положил в сухой хворост прямо под ноги людоеда.

Людоед расхохотался. Он выкрикнул своим неловким ртом какую-то очередную похабщину, но мы не поняли её смысла. Тень сожаления мелькнула на его страшном лице, когда над его столбом подвесили аквариум с его чудовищами, но он гордо отвернулся от них, стараясь не выказывать своего разочарования и боли. Зато потом..!

Мне пришлось хлебнуть как следует из своей кружки, когда палач поднес пылающий факел к хворосту, и веселое пламя облизнуло ноги казнимых.

Людоед веселился. Может, ему и в самом деле не было больно? Он хохотал и плевался, целясь в палачей шевелящих хворост кочергами, в недовольную публику.

– Что, взяли? – рычал он, дергаясь в своих цепях как безумный. – Взяли?

Внезапно под его ногами что-то ярко вспыхнуло, словно зажженная спичка. Но эта яркая вспышка не угасла, как обычно это происходит со спичками. Она перекинулась на хворост, окрашивая все пламя в этот нестерпимо-яркий цвет, и людоед осекся. Почему-то ему больше не было смешно, он закрутился, задергался, как угорь на сковороде – сравнение как нельзя кстати, – и завопил так, что, казалось, небеса вздрогнули. Я отвернулся, чтобы хотя бы не видеть его перекошенного лица за дрожащим струящимся воздухом, сплетающимся с языками необычного пламени. Визг людоедки потонул в этом могучем рыке.

– Уйдем отсюда, – предложил Дракон. – Это развлечение для черни. Я достаточно удовлетворен местью.

– Что это было? – спросил я. – Что так ярко горит?

– Моя чешуя.

Потом мы снова напились в покоях государя.

Все произошедшее сегодня не очень благотворно сказывалось на моих нервах, зато Черный быстро отошел и перестал походить на натянутую струну. Небрежно развалившись на диванчике, он рассматривал одним глазом красное темное вино сквозь стекло бокала, и мотал ногой.

– Скажи мне честно, – произнес вдруг Дракон, – ты мог применить свою таинственную защиту, когда я царапал тебе руку?

Черного этот вопрос не смутил. Он все так же беззаботно рассматривал вино, и на лице его не было и тени напряжения.

– Нет, – ответил он. – Я вовсе убрал её.

– Как же ты так уверенно положил свою руку под мой коготь? – в глазах Дракона прыгали смешливые искры. Глядя на него, я понял, что его с самого начала все это просто забавляло – и то, что Черный подумал, будто его примут за людоеда, и то, как он пытался, изо всех сил пытался доказать Алкиносту Натх, что он полностью в его власти… Дракону этого было не нужно. Глядя, как смеются его глаза, я понял, что Дракон с самого начала верил ему. А все эти испытания – так они происходили исключительно в голове Черного. Может, он сам проверял себя на прочность, хотел лишний раз убедиться, не свернет ли он с выбранного пути?

– Я доверяю тебе, государь, – важно ответил Черный. Дракон расхохотался:

– Да уж! Ну, не обижайся, Зед. Я ценю твое доверие, и рад, что ты не сомневаешься во мне. На самом деле, я так же доверяю тебе, может, даже больше. Я хочу рассказать тебе одну вещь… не хочу сказать, что ты человек невежественный, но ты не знаешь этого. Кстати, скажи мне честно – ты действительно явился оттуда же, откуда прибыл и господин ныне покойный Монк?

– Откуда бы не пришел этот красавец, – развязно ответил Черный, – мы с ним не земляки. По меньшей мере, у меня на родине о таких, как он, я даже и не слышал. Я и в самом деле пришел издалека, но, думаю, мы с ним шли разными путями.

– Тем лучше, – утвердительно кивнул головой Алкиност. – Значит, мой рассказ и в самом деле будет для тебя нов. Я хочу рассказать тебе то, из чего ты поймешь, что мое доверие к тебе куда больше, чем ты думаешь. Я подарил тебе сегодня свою кровь – не думаю, что для тебя это до сих пор просто красивый ритуал, не так ли? Кровь Дракона меняет человека; это происходит не сразу, и со всяким по-своему, но одно качество становится присуще любому из тех, кого Драконы назвали своими детьми: человек этот становится сильнее любого смертного, и иногда настолько, что его невозможно победить. Со временем он может стать Драконом.

– Что?! – Воскликнул Черный, подскакивая. – Вот спасибо! Значит, через пару лет у меня отрастет хвост, порежутся крылышки… Почему ты не предупредил меня?! А вдруг я не захочу быть Драконом?

Алкиност смотрел на него, хитро прищурившись.

– Не захочешь жить долго, дольше, чем обычные люди? Не захочешь научиться летать? Ты уже не будешь человеком, ты станешь Драконом полностью, ты будешь думать, как Дракон.

– Сомнительное удовольствие!

– Я так и думал, – протянул Алкиност, слегка разочаровавшись, по-моему. – Значит, тебе суждено стать просто великим воином. Драконами люди становятся редко. Пожалуй, в этой эпохе им станет Яцео Ван Суу, принц Хегунаты Лекх. Двое – это слишком много для одной тысячи лет… Но не важно! Суть в том, что я не имею права давать свою кровь кому попало. Если я дам её убийце, в его крови разгорится такой кровожадный пламень, что удержать его не будет никакой возможности. Если её возьмет человек нечестный, то он сможет натворить неописуемых бед при помощи жуткого ума, проснувшегося в нем. Кровь обостряет в человеке главное, его сущность. Если б ты был людоед, ты бы тут же, после церемонии кинулся в толпу и, будь на тебе твоя неведомая защита, ты бы убил всех. Так что я доверял тебе больше, чем ты мне.

– Ты так рисковал! – поразился Черный. – Соглашусь, что рука – не такая уж большая цена за площадь, полную народа.

Дракон снова усмехнулся.

– Ты ошибаешься, – произнес он. – Я не рисковал ничем. Почему люди так рассеянны? Вы всегда забываете, что я – не человек, и что я все-таки немного зверь. А значит, у меня кое-что могло остаться от животного… Например, чутье. Те запахи, которые кажутся тебе едва уловимыми, для меня смердят почти невыносимо. Думаешь, я бы не учуял, если б ты ел людей? И эти маленькие людоедики – я не вижу в них никакого отличия от людей, уж извини. Для меня люди все на одно лицо, как для тебя, скажем, кролики или кошки. Я различаю их лишь по запаху.

– А как же ты узнаешь меня из толпы? – удивился Черный.

– По запаху твоей одежды, которая всегда благоухает цветами так сильно, как не пахнут и сами цветы. Кроме того, ты же смог бы отличить меня среди других Драконов? Даже одного со мной цвета?

Но это не главное. Главный мой рассказ будет о том, что так наивно опровергал наорг, лишившийся языка.

Многие века назад, когда о Драконах никто даже не слышал, далеко на юге, куда теперь никто и дороги-то не помнит, некий могущественный колдун решил сотворить таких невиданных тварей, что могли бы летать по воздуху, были бы неуязвимы и сильны. Кто знает, какие страшные силы вызвал он в своем замке, чтобы получить первое яйцо, точнее, несколько яиц, и какие птицы его высиживали – тоже никто уже не помнит. Только он получил желаемое. Он произвел на свет первых Драконов, и звались они тогда Аронкен. Это были тупые, очень тупые и злобные твари, могучие, с сильными крыльями. Испуганные люди, видевшие их перовые полёты, клялись, что Аронкен походили на адских псов, изрыгающих ядовитое пламя зубастыми пастями. Кажется, колдун хотел завоевать все земли на свете и стать полноправным королем… Только его Аронкен не очень ему понравились. Его амбициозный разум подсказывал ему, что чудовища должны бы быть куда страшнее и больше. Главное – больше. И он, вместо того, чтобы уже идти воевать, решил выпарить больших Драконов. Эта идея захлестнула его, завладела им целиком. Наверное, он был просто безумен…

Словом, он долго не выходил из своего замка. На смену Аронкен пришли Алреп, немного побольше и поумнее – они уже не кидались без разбору на всех и слушались приказов своего творца. Потом были Неплпэ – больше, чем Алреп, и они умели худо-бедно изъясняться по-человечески. Но всех этих Драконов объединяло одно – они были свирепы. О, как они были свирепы!

И все бы шло по намеченному плану неугомонного творца – последние Драконы, что умели говорить, ему даже понравились, – но однажды что-то произошло.

Самка Дракона снесла невиданное яйцо. Она сидела на нем, прикрывая его крыльями, и оно было огромно, так огромно, что просто неясно было, как оно помещалось раньше в её теле.

Появился Дракон – его появления сумасшедший колдун ждал с нетерпением. Наконец-то осуществились все его мечты! С таким гигантами он станет просто непобедим!

Но и тут его ждало разочарование: Дракон, несомненно, самый смышленый из всех, ранее выведенных, чересчур долго взрослел. Колдун старел, ожидая, когда чешуя Дракона окрепнет и пока тот научится летать, ушли, умерли его свирепые Аронкен – век их оказался недолог, – и Алреп, а Неплпэ несли уже только громадные яйца, из которых рождались только большие, медленно растущие Драконы… «Но ничего, – утешал себя седой колдун, – ничего! Еще десяток лет, и я осуществлю то, к чему так стремился!»

Но и через десяток лет его честолюбивым мечтам не суждено было сбыться – Дракон, пусть и смышленый, не дал надеть на себя ошейник, и, более того, такой громадный и сильный, чья мощь превосходила все самые смелые мечты колдуна, отказался воевать и жечь людей. Он был мудр, мудр настолько, что даже своего творца не стал убивать, хоть тот и пылал жаждой убийств и войны. Дракон просто улетел от него.

Так что не прав наорг. Даже в самом поганом гнезде может вывестись что-то доброе.

– Отчего же Дракон не убил колдуна? – спросил Черный. Алкиност пожал плечами:

– К чему? Колдун, хоть и был наимерзейшим созданием на земле, был уже глубоким стариком. Что он мог сделать? Начать новые опыты? Создать новых Аронкен? Нет; время его ушло, и дни его были сочтены. Он умер сам, в одиночестве и безвестности, так и не успев никому причинить вреда. Забавно, правда?

Так вот я думаю – а не с юга ли явился этот господин Монк? Видишь ли, дорогу на юг потому и позабыли, что некогда тамошнее государство населяли такие странные люди и твари, что лучше бы с ними было и не знаться. Кроме того, может, этот Монк тоже дитя какого-нибудь безумца, который задумал сотворить, подобно колдуну из легенд, некое страшное существо? Как все это странно и загадочно… м-м… и никто не знает ответа на эту загадку, и, надеюсь, никогда и не узнает, потому что ответ может стоить очень дорого…

4.КЛЮЧ, ВЕНЕЦ И ЛЕСНАЯ ДЕВА

… С утречка мы объезжали площадь, мрачную, насквозь пропахшую невыносимым запахом горелого мяса. Даже дома, окружающие её, словно бы закоптели и стояли теперь серые и какие-то неопрятные, а головы людоедов, торчащие на колах, покрылись тонким слоем копоти. Жуть, да и только.

Несмотря на мрачное утро, на площади уже копошились люди. Подъехав поближе к эшафоту, я с удивлением увидел, что вчерашние палачи что-то с остервенением скребут и полощут в мыльной воде в большом деревянном, порядком обгрызанном корыте. Пару раз загадочная постирушка прекращалась – нечто вываливалось на эшафот, мыльная грязная вода водопадом низвергалась по прожженным доскам, и в корыто заливалась новая чистая вода.

– Что это вы делаете? – подозрительно поинтересовался Черный, внимательно рассматривая постирушку. Один из Палачей, оторвавшись от своего занятия, почтительно поклонился и ответил, слегка смущаясь:

– Стираем старину Монка, сударь.

– ???!

– Дело в том, господин Зед, что старина Монк ну никак не желал гореть, и шкура его, правда, осталась невредима.

– А как же тогда…

– Чешуйка господина Дракона, сударь! Она прилипла к ноге Старины Монка и прожгла в его прочной шкуре маленькое отверстие. И ему, бедолаге, пришлось-таки сгореть, но изнутри. Вот, полюбуйтесь! Какова шкура, а? Что сталь!

– Так на кой же ляд вы его стираете? – поразился Черный, содрогаясь.

– Господин Дракон велел, раз такое дело, сделать из него барабан. Вот!

Все-таки, Дракон сдержал свое слово…

Мысленно поражаясь такому невероятному существу, мы продолжили свой путь.

Неподалеку маленькая группа айков суетилась вокруг опрокинувшейся тележки с навозом. Как будто без них тут мало грязи! Они торопливо сгребали вилами свое добро с мозаичной серой мостовой, подчищая деревянной лопатой то, что вилами подцепить невозможно.

Один из работников, самый огромный, стоял, небрежно опершись о свой нехитрый инструмент. Он показался мне странно знакомым… то ли его манера держаться, то ли очертания его фигуры, то ли его платье – из серой, изодранной, некогда роскошной золотой парчи!!!

– Да это же Зед! – воскликнул я. Черный холодно посмотрел на меня:

– Не Зед, – с нажимом произнес он, – а Чи. Не забывай, Зед теперь я. И незачем так орать, я и сам его заметил.

Это и в самом деле был прежний принц, мой страшный Чингисхан. Он похудел и заметно осунулся, спал с лица, его некогда роскошные ухоженные усы были обкусаны и торчали как у злого кота, его одежда – та самая, в которой он некогда покинул замок, – была грязна и оборвана, в ней с трудом угадывалась парча и шелк. Он был небрит, грубая щетина какими-то неряшливыми пятнами украшала его щеки, а глаза его под полями соломенной драной шляпы были мутны и тупы. Он был просто пьян.

– Та-ак, – с ухмылкой произнес он, когда Черный поравнялся с ним. – Неужели это смелый принц Зед?

Черный, смерив его с головы до ног, презрительно задрал нос. Было видно, что, хоть Чи и улыбался, ему стоило невероятных усилий смотреть вверх – его крепко штормило и голова, верно, раскалывалась с похмелья.

– Да, ты смело начал, – продолжал Чи, и непонятно было, что сквозило в его голосе – странная издевка или простая зависть, – эта победа над людоедами, такой смелый поступок!

– И что же тогда тебя смешит, Чи? – гордо спросил Черный, игнорируя странную веселость бывшего принца. Тот мгновенно озлился, его усы встопорщились, а нездоровые желтоватые глаза разгорелись злобным огнем.

– Что смешит меня, спрашиваешь ты? – произнес он. – Что смешит? Твое раболепие, щенок! Твоя скотская преданность! И твоя непомерная глупость! На что ты готов, чтобы выслужиться, а? Куда ты готов сунуть свою тупую голову, чтобы доказать свою преданность Дракону? Ты везучий, щенок… Только так я могу объяснить то, что ты сейчас жив. Потому что невозможно одной только силой победить людоеда! Ты думаешь, я не хотел..? Ты думаешь, я не пытался!? Я сторожил этих тварей, я их выслеживал, но они не желали появляться из своего логова! Кто же знал, что им наорги помогали…

Черный молча выслушал эту странную, полную горечи и зависти исповедь человека, пытающегося и унизить его, и жалко доказать свое превосходство над соперником.

– Я ничего не думаю о тебе, – так же холодно произнес Черный. – Успокойся, человек! Я вижу, ты болен, у тебя жар. Тебе вредны волнения. Возьми, – он кинул монету, и Чи, к моему удивлению, ловко её поймал. Не погнушался… – Сходи к лекарю.

Чи ловко упрятал монету в карман и осклабился.

– Я схожу, – напыщенно произнес он. – Да, ты прав. Я болен. И только поэтому я не стану сейчас и теперь бить тебя. Но когда здоровье и силы вернутся ко мне..!

Черный не стал дослушивать угроз, что изрыгал этот странный человек, и двинул дальше.

Не о чем было говорить с этой развалиной.

Далее наш путь полегал к городской тюрьме. Черный хотел найти наших наоргов – и он найдет их. Мы с утра разузнали об их судьбе у распорядителя дворца, который всегда все знал (это было частью его обязанностей), и он сказал, что их примерно посекли и выпустили прочь, отказав, правда, в ночлеге.

– Так что, – беспечно размышлял Зед, – они, скорее всего, ночуют в пристанище для нищих. После хорошей порки не думаю, что они скоро смогут отправиться в путь. Значит, и убраться прочь они не успели.

Домики для нищих, смастеренные на скорую руку из озерного тростника и кое-как сколоченные из досок, окружали тюрьму своеобразным забором, отдаленно напоминая мальчишечью крепость. Конечно, жилье это было никчемное, но для тех, кто выходил из тюрьмы, и кому податься было некуда, на первое время годилось и это. Дощатые стены защищали от ветра, тростниковые крыши – от дождя, а во дворе тюрьмы, еще больше довершая сходство с игрушечной крепостью, постоянно горели костры, где можно было сварить себе какую-нибудь еду.

Наорги занимали крайний угловой домик. Он был прочнее прочих, и в нем имелась недурная кровать, где несчастные, охая и стеная, лежали на животах.

Пригнувшись, чтобы не стукнуться головой о притолоку, Черный вошел в их жилище. Надо сказать, что наорги вызвали сочувствие у меня одного – Черный едва не рассмеялся, и благоразумно отвернулся от поверженных наоргов, пряча улыбку и делая вид, что зачем-то рассматривает потолок хижины. Не знаю, что его так насмешило. Возможно, голые волосатые задницы страдальцев, лежащих с задранными до подмышек белыми тюремными рубахами.

– Что тебе нужно?! – зло прошипел наорг. С удивлением я узнал в нем безъязыкого. Видно, этот плут исхитрился вывернуть язык так, что ему отхватили самый его кончик. Неприятно, но зато речи он не лишился. Говорил он, конечно, плоховато, с трудом ворочая своим обрубком, но при известном усилии его можно было понять.

Черный, изящно откинув плащ, уселся на грубый табурет.

– Ну, ну, не сердись так, Безъязыкий, – ответил он, уже не скрывая свою веселость. Наорг даже побагровел от злости. – Отчего ты такой злопамятный?

– Злопамятный?! – прошипел наорг. – Я – злопамятный?! Ты, верно, очень глуп, господин, или очень жесток, а может, и то и другое вместе, если после всего, что я пережил, приходишь посмотреть на мои мучения, да еще и называешь меня безъязыким, и при том ожидаешь, что я не буду злиться!

Черный и бровью не повел.

– Как забавно ты говоришь, – произнес он, издеваясь. – Тебя людоед этому научил?

Наорг зарычал от злобы, комкая простыню.

– Впрочем, ладно, – согласился Черный. – Не будем прошлое поминать, Безъязыкий!

– Тебе доставляет удовольствие издеваться надо мной?!

– А чем ты недоволен, наорг?! Кем ты был? Никем; просто наоргом Екро; теперь же у тебя есть имя, какое-никакое, но твое. Подумай только, если б кто начал вспоминать: вот был такой наорг Имп, или Екро… Кто такие эти Екро и Имп?! Что они сделали? И совсем другое, когда будут говорить: вот был такой наорг Екро Безъязыкий. Имя! Оно уже что-то значит, в нем есть смысл и своя история, оно не потеряется в веках, его будут помнить, и история еще много раз со вкусом повторит его,– Черный развел руками, и наорг примолк. – Ты заплатил дорого за него, но таков твой выбор.

– И что же? – буркнул наорг.– Ты пришел затем, чтобы рассказать мне об этом?

– Конечно, нет, – покладисто продолжил Черный. – У меня есть к тебе предложение. Видишь ли, пока что в истории будет повторяться только то, что Безъязыкий рыл тоннели для старика Монка. Конечно, какая-никакая, но слава. Дурная, если быть точнее. Я же предлагаю тебе добавить немного золотых букв на страницу истории о тебе. Я вот подумал – ты же рыл Монку путь из его таинственной родины? Ну, или оттуда, где он очутился, по его словам покинув родину? Так вот если бы ты показал мне это место…

Наорг оскалился.

– Юный господин забыл, что я – не хороший герой, а некий злобный наорг, которого за его злодеяния секли вчера, как собаку!

– И что же? – спросил Черный. – Я говорю об истории, о далеких временах, когда нас с тобой уже не будет, а останутся только имена принца Зеда и наорга Екро Безъязыкого. А историю, друг мой, творят не только хорошие парни. К тому же, – Черный многообещающе позвенел серебром в кармане, – история может умолчать о такой немаловажной детали, что помощь наорга Екро Безъязыкого хорошо оплачивалась. И Екро Безъязыкий в веках приобретет некий ореол самоотверженности и романтизма. Ну, так что скажешь?

Наорг, сверкая выпученными злыми глазами, молчал. Видимо, в его хитрой маленькой головешке мысли бегали, просчитывая каждый вариант, и не могли решить, что же было ему наиболее выгодно.

– Ну, хорошо, светлый принц, – произнес, наконец, наорг тоном коварным и злорадным. – Положим, я соглашусь. Положим! Только не думаю, что ты сам согласишься идти туда, куда я поведу тебя, – наорг совершенно безобразно захихикал, выпялив порезанный язык. – Одно дело, светлый принц, прогуляться по брошенному замку, пусть и порядком загаженному, но все же неподалеку от отчего дома, откуда всегда можно сбежать к папочке под крылышко. И совсем другое – идти в чужой край, далеко, в неведомые земли, где все пусто, мертво и голо. Ты себе не представляешь, насколько там голо! Как там жутко! Твой Дракон рыдал бы в голос, увидев, сколько там валяется обглоданных костей с остатками Драконовых шкур… И это сделал даже не Монк.

Черный придвинулся ближе, весь обратившись в слух, а наорг, никем не останавливаемый, продолжал все больше вдохновляясь:

– Там вся земля голая, будто отравленная. Мертвые сухие деревья, растрескавшиеся русла пересохших ручьев… Маленькая долина, зажатая меж скал, людоед оттого и не мог оттуда выбраться, что выхода из нее просто не было.

– А что вы там делали? – поинтересовался Черный. – Не могли же вы предполагать, что там сидит некто Монк, и что он предложит вам работу за хорошую плату?

Наорг снова мерзко захихикал.

– Конечно, нет! Мы и не надеялись там никого встретить.

– Однако, что-то вас туда привело? Что?

– Какой умный принц! Он сразу ухватился за главное – что нас туда привело. А ты как думаешь, юный Зед? Что подсказывает тебе твое чистое сердце? Что могло соблазнить наорга?

– Значит, золото, – ответил Черный. – И много его там?

Глаза наорга заблестели:

– О, юный принц! Ты, видно, плохо слушал меня. Я же сказал, что долина пуста, мертва. А погубило её дыхание Драконов. Их когда-то там было превеликое множество, осколки скорлупы их яиц валяются там в песке подобно простым камням. Знаешь, в том суровом крае даже есть своеобразная красота – скрюченные жаром почерневшие деревья украшены листьями из золота, ярко блестящего на солнце!

Но прекраснее всего там пещера – она так удивительна, что я легко могу позабыть сокровищницу погубленных Монком юных Драконих. Необработанное золото! Золотые коконы, пустые внутри, с чуть треснувшей верхушкой! Мы долгие годы строили там свою тайную подземную кузню, мы научились обрабатывать Драконье золото, хоть секрет выплавки и хранится в строжайшей тайне! Для своего короля мы выплавили такую корону, о какой и свет не слыхивал! Тайно у бандитов и бродяг-сонков мы покупали драгоценные камни, и делали такие вещи, о которых вы, люди, даже и мечтать не могли. Наорги тоньше чувствуют красоту. Для нас она не в массивности металла и не в обилии блеска. Ты видел когда-нибудь морозные узоры на стекле? Однажды я повидал такое чудо, когда бывал на севере. И помня о них, я сам сделал корону для невесты из Драконьего металла. Она зеленоватая, это правда, но подобна изморози на зеленом стекле…

– Значит, там у вас была тайная сокровищница? – пропуская мимо ушей все лирические отступления наорга, произнес Черный. – И что же стало с нею? Где все те вещи, что ты сейчас мне описываешь?

Наорг поморщился.

– Конечно, большинство мы успели перенести в свои города. Но осталось еще много необработанного золота, когда туда явился Монк, демоны его раздери, да чтоб Тавината был зол на него на том свете! Этот вонючий мешок помоев свалился с неба, подобно горящей звезде. По меньшей мере, так говорят те, кто видело его падение. Я в ту пору был в нашем городе, а когда вернулся, чтобы продолжить работу в подземной кузне, там уже был этот Монк. Он уже пробовал наших мастеров, пробовал достаточно, чтобы охладеть к нашему вкусу окончательно, и потому нас встретил достаточно любезно. Он не переломал нам кости и не зажарил живьем, как он любил это делать. Он просто попросил, чтобы мы вывели его из этой долины туда, где побольше народу, желательно пригодного в пищу. А в награду он обещал нам вернуть золото, наше золото! Он издевался, показывая нам Ключ от тайной двери, который мы сами же и отлили, и мы знали, что на изготовление Ключа у нас уйдет больше времени, чем на рытье тоннеля, потому что Ключ был не простой, а с секретом, а мастера, что его изготовил, и установил замок, Монк сожрал. И мы согласились.

– А Монк обманул вас, – подытожил Черный.

– Так и было, – подтвердил наорг. – Мы вывели его из долины, но он не отдал нам Ключа. Он сказал, что надежно его спрятал и отдаст только в том случае, если мы поможем ему расплодить его семя. Он сказал, что хочет жить, очень хочет жить, и не пожалеет ничего..! Он платил нам золотом из пещеры под замком, но это было не то.

– Отчего же?

– Разве не видел юный принц сам? Это золото мертво! Оно погребено под нечистотами, оно не блестит и не радует глаз, а чтобы оно заиграло, засверкало и ожило, нужно вновь разогреть его в горниле и как следует отполировать. А там, в нашей пещере, оно чисто и нетронуто! С тех пор, как мать-Дракон исторгла из себя эти яйца, никто их не касался. Ни одна грязь не мутила их искристой поверхности. И когда плавишь такое чистое золото, сердце радуется, глядя, как вскипают и разрастаются в нем звезды!

– И вы не искали Ключ?

– Как ты мог так подумать?! А почему, как ты думаешь, мы до сих пор оставались с Монком?! Неужели ты мог предположить, что мы настолько отвратительны, что нам доставляет удовольствие смотреть на грязь и гниль, что он оставляет после себя? И дня не прошло, чтобы мы не искали Ключ. Мы делали вид, что укрепляем тоннели, а сами обследовали замок, шаг за шагом, уголок за уголком. Ключа не было. Когда ты, сиятельный, убил людоедов, мы обрадовались, думали – теперь-то замок в наших руках, и мы найдем Ключ! Но мы ошиблись; его не было и в покоях людоедов. Не было Ключа и у матушки-людоедки. Не было в пруду с молодью. Он надежно спрятал его..!

– Тем больше у тебя резона вести меня туда, в твою загадочную долину, – сказал Черный. – Возможно, я придумаю, как открыть твою пещеру без Ключа.

Наорг прищурился.

– Только очень самоуверенный человек может предположить, что так просто сможет придумать, как открыть замок с секретом, сделанный наоргом. И только очень глупый наорг поверит человеку, который уже однажды обманул меня. Помнишь, как ты обещал отдать мне подвал с золотом и отпустить, а? Или ты думал, что мне плетьми все мозги выколотили и я позабыл уж, как ты меня надул? Как я могу взять тебя в нашу долину, когда ты обманул меня с золотом в замке, а его там было не в пример меньше, чем там, да еще и засранное? Нет уж, больше я на эту уду не попадусь. Да и незачем тебе идти туда, юный принц. Говорю тебе по чести: людоед родился не в той долине. Там вообще никто не мог родиться. Там нет его сородичей, там нет его логова, там нет никого, кто мог хотя бы быть похожим на него. Жизнь оставила эту долину надолго, может, даже на века. Кого ты хочешь там найти?

– Не кого, Безъязыкий, а что! Хорошо, ты успокоил меня, сказал, что нет больше людей, подобных Монку. Но есть его машина. Вот я и хочу посмотреть на неё и оценить, далеко ли на ней можно улететь? Вы же не трогали её? Если она в сохранности, это может мне пригодиться. А насчет обмана… Мы заключим с тобой контракт, подписанный при свидетелях, и на том порешим. Ну, как тебе эта мысль?

– Контракт? Значит, ты потребуешь какую-то долю от наших сокровищ, не так ли? Именно это подразумевает контракт – долю.

– Я же сказал, что мне нужно от тебя – машина Монка. И больше ничего. Что бы ты обо мне ни думал, я явился не оттуда же, откуда этот Монк, а, осмотрев его машину, я могу прикинуть, как далеко она может отлететь. Так трогали вы её? Может, пытались починить?

– Нет, – наорг безразлично пожал плечами. – Она сломалась окончательно, когда Монк хотел починить её сам. Он был хитер, как демон, когда дело касалось охоты на людишек, это правда, но в своей машине он не понимал ровным счетом ничего. Я сам видел, как он бесился, рвал и метал, когда у него что-то не ладилось, а не ладилось у него практически всегда. Иногда меня посещала мысль, – интимно понизив голос, продолжил вкрадчиво наорг, – что старина Монк просто украл у кого-то эту машину, и сам виновен в том, что она сломалась, потому что не обращался с ней надлежащим образом… Или часто дергал за те ручки, за которые дергать не нужно было, или еще что.

– А что говорил он сам?

– Сам он уверял, что смастерил эту машину далеко отсюда, и что починить её не может потому, что нет у него ни инструментов, ни деталей механизма.

– Хм. Это тоже походит на правду, – Черный поднялся. – Ну чтож, это нам и предстоит выяснить.

– А ты разбираешься в машинах? – хитро прищурился наорг. Черный ехидно улыбнулся:

– Еще как, наорг, еще как. Я же умею летать. Ну так что, когда ты сможешь начать ворочаться быстрее, чем сегодня?

– Если нанять мне хорошего лекаря…

– Я найму тебе лекаря, мелкий прохвост! Так когда?

– Через неделю, юный принц.

– И что мне следует взять с собой в дорогу? Полагаю, путь не близкий?

– О, да. И даже опасный, потому что мы пойдем такими дорогами, где публика далеко не так благородна, как ты, и которую возможно, будет слегка раздражать твоя чистая физиономия и целая одежда, – наорг снова гнусно хихикнул – Я даже не могу гарантировать тебе, что ты останешься цел и невредим, принц. Возьми денег побольше и мула покрепче, потому что конь слишком высок и слишком изнежен для той дороги, которой мы поедем. Если не передумаешь, жду завтра твоего лекаря.

**********************************

…На сей раз Черный не стал таить от государя своих намерений, но и разрешения спрашивать не стал. Он просто сказал, что поедет, и тон его не терпел возражений.

– Государь, – сказал он. – Наорги только просят помочь им отворить их пещеру.

– Что за пещера?

– Какая-то древняя пещера, наполненная осколками Драконьих яиц. Они нашли её и плавили там золото, пока Монк не завладел их тайным Ключом и не запер её. Ключ с секретом, и отпереть дверь просто так не получится. Наорг сказал, что если б пришел грабитель, то ему понадобилось бы целых четыре разных Ключа, чтобы отпереть её. Там четыре двери. Первым поворотом Ключа отпирается первая, но запирается вторая, на тот случай, если у грабителя нечаянно подойдет его отмычка. Вторым поворотом отпирается вторая дверь, но закрывается третья, третьим поворотом отпирается третья дверь, и можно проникнуть в сокровищницу. Четвертый же поворот останавливает четвертую дверь, которая запрет в пещере грабителя, у которого подойдут всего три ключа.

– Какая хитрость! И он обо всем этом рассказал тебе?

– О, да. Главным образом оттого, что такого ключа, по его словам, не изготовить ни единому мастеру в твоем кненте.

– И ты отдашь им их золото? Даже не попытаешься оспорить хотя бы часть? Подумай, Зед – эта тайна по праву принадлежит тебе, и даже я не в праве требовать у тебя части сокровищ, о которых рассказал тебе болтливый наорг. Ты мог бы требовать у них половину, и, заняв их пещеру, сам уподобиться Императору. Наорги согласятся; им нечего будет делать!

– Нет, государь, – поклонился Черный. – Это честный договор, и мой друг Торн даже составил контракт, который я уже подписал. Согласно ему, наорги помогают мне попасть в долину, где нашли господина Монка и показывают его машину. Потом выводят меня оттуда, а я содействую им в том, чтобы открыть их пещеру. Теперь дело за тобой – подпиши его и ты, государь.

– Я? Отчего же я?

– Оттого, что наорги сказали – только пламя Дракона способно прожечь насквозь все четыре двери. Я должен уговорить тебя сделать это. В обмен на то, чтобы увидеть машину Монка и узнать, далеко ли на ней можно улететь.

Дракон задумчиво смотрел на Черного.

– Воистину говорят – деньги в этом мире приходят лишь к тем, кто к ним равнодушен. Прежний Зед голову бы отдал за одну только тайну.

– Моя голова мне еще пригодится, – весело ответил Черный. – Так что же?

– Я благословлю тебя на это путешествие, – ответил Дракон. – И поставлю свою подпись. Только прошу тебя немного изменить твой контракт.

– В каком месте? – удивился Черный. Дракон покачал головой:

– Наоргу доверять нельзя. Он, конечно, зависит от твоей честности, но он рискует лишь призрачной надеждой и собственной жадностью. Ты же в этом альянсе рискуешь жизнью. Ты поедешь на коне – не бойся, этот конь выдержит дорогу! Зато, как только наорг попытается скрыться (а я не исключаю и такой возможности), этот конь без труда догонит любого мула. И, в то же время, любой, даже самый выносливый мул, несущий тебя, проиграет гонку мулу, несущему легкого наорга. Это первое.

Второе – наорг должен обязаться защищать тебя от всякого посягательства кого бы то ни было, от простого разбойника до короля наоргов. Другими словами, он должен будет наняться к тебе в охранники, а не только быть проводником. За то вознаграждение, что его ждет, ему придется немного поработать!

И третье – с вами поедет свидетель этого контракта. Это простой человек, писец – должен же кто-то увековечить твой подвиг?! Наоргу скажешь – это мастер, который осмотрит замок и сделает заключение, стоит ли вмешиваться Дракону, или он сам сможет его открыть. Только в этом случае я подпишу твой контракт.

– Зачем эта ложь? – удивился Черный. Дракон кивнул своему слуге, и тот прыснул вон, как курица от сердитого хозяина.

– Видишь ли, Зед, – промолвил Дракон, глядя вслед слуге, – у меня есть веская причина желать, чтобы ты съездил в эту долину и разузнал там все как следует. Дело в том, что мы нашли у людоеда Ключ, который отчаялись отыскать наорги, – поспешный слуга вернулся, часто кланяясь, протягивая блестящий подносик Черному, на котором лежал невиданный Ключ, – и у меня сложилось впечатление, что он не желал его наоргам возвращать.

Ключ, натертый до блеска, выточенный из Драконьего золота, сам мог назваться сокровищем. Он был массивен и громаден, но, несмотря на свой вес, он был неимоверно изящен и красив. Казалось, весь он состоит из лозы вьюна, изящно и замысловато переплетенной, и листья, прижавшиеся к ней, цветы и бутоны были словно живые, даже немного повядшие, словно букет задохнулся в жаркий полдень, не дождавшись живящей воды. Вместо привычной глазу лопасти, коей Ключ и отпирает замок, лоза оканчивалась словно бы корешком. Я с восхищением рассматривал точно и четко выточенные штыри, которым надлежало войти каждому в свой паз и отомкнуть тайник; а, кроме того, на корешке, подобные прилипшим комочкам земли, поблескивали четыре черных драгоценных камешка, и что-то говорило мне, что они не просто украшение.

– Где ты нашел его?! – поразился Черный, осторожно взяв Ключ. Раздался звук – такой хрупкий и звонкий, словно в руках Черного был хрустальный бокал. – Я видел людоеда – у него ничего при себе не было, а такую большую вещь я просто не мог не заметить.

– В теле людоеда, – ответил Дракон. – Его нашли палачи, промывающие нынче кожу Монка. Они разрезали её и вытрясли из неё все кости, что не сгорели в огне. Убирая их, они нашли Ключ. Он был накрепко прикручен стальной проволокой к одной из бедренных костей. Согласись, что проделать такую операцию стоило большого труда – если шкура людоеда и была нечувствительна к боли, то плоть его была нежна, как и у любого живого существа! Разрезать плоть, продеть проволоку сквозь мясо, притянуть к кости Ключ… не думаю, что когда-либо еще при жизни он согласился бы еще раз потревожить эту рану.

– Значит..?

– Это могло означать лишь одно – Ключ надлежало вынуть лишь после смерти Монка. Я очень пожалел о поспешности, с какой мы разделались с Монком и людоедкой – сдается мне, что она-то знала, что он прячет в своем теле! Ведь Ключ этот значил очень многое. Но сделанного не воротишь; мы же не знали об этом Ключе и пещере наоргов? Но теперь для меня кое-что становится ясным.

– Что же?

– Людоед не зря спрятал Ключ так надежно. Он не собирался возвращать его наоргам никогда! Он был не просто гарантом для него… он был Ключом в новую жизнь! Думаю, людоед мечтал об империи, о королевстве людоедов, и та долина, куда ты собрался, была бы колыбелью для этого жуткого государства.

– Наорги сказали, что там все мертво и жить там невозможно.

– Да? А как же тогда он там жил, поджидая тех, кто ушел в родной город? Не думаю, что наорг был до конца честен с тобой. Он лукавил. Так что прошу тебя – как следует осмотри то место… Но и это еще не все. Это не простая вещь. Может, даже больше, чем просто Ключ. Во всяком случае, наорги могли лукавить. Не может быть, чтобы в их крысиной норе не нашлось больше ни единого мастера, который смог бы открыть их пещеру… Можешь назвать это звериным чутьем, но мне кажется, он нарочно рассказал тебе о пещере, чтобы блеск золота застил тебе разум, и чтобы ты все-таки не заметил самого главного. Хорошенько подумай! Вдруг и в самом деле Ключ этот – и есть сокровище? Тогда эта пещера, которую тебе так безрассудно выдал болтун, существует просто для отвода глаз.

Я подпишу ваш контракт. Моя подпись будет гарантом твоей честности, и наорги будут тебе верить, и, может быть, не станут строить никаких козней против тебя. Эта подпись заставит наорга подумать, будто я и в самом деле согласен прожечь их двери, и так он не заподозрит, что у тебя есть Ключ.

– Когда же мне надлежит отдать его наоргам?

– Когда пожелаешь сам. Но поверь мне – этого наорг желал бы больше всего! И это неспроста. Неспроста…

– У меня идея, – внезапно даже для самого себя подал голос я. Дракон, привыкший к моему бессловесному присутствию, с удивлением посмотрел на меня. – Да, идея. Только, если возможно, наедине…

Дракон лишь голову повернул – и все слуги кинулись врассыпную, и двери за собой закрыли.

– Ну? – с нетерпением спросил Дракон. – Что за мысль у тебя, Торн?

– Я вдруг подумал – а ведь ты прав, великий Дракон! Несомненно, наорг, жаднейшее из всех созданий на этой земле, не зря рассказал Зеду о пещере. Не мог он так просто проболтаться! Тем более – что разговор начался с того, что Зед собирается посетить то место. И о Ключе наорг не зря рассказал. Ключ ему нужен. И наорг – жаднейшее в этом мире существо! – рискнет отдать за него часть сокровищ из пещеры, а то и всю пещеру целиком. Значит…

– Значит, все дело в Ключе! – продолжил Черный, и глаза его заблестели. – И еще одно: наорг полагает, что все-таки этого Ключа у нас нет. И согласен, чтобы Дракон просто открыл ему эту пещеру. Значит, есть еще что-то, что наоргу необходимо, и более ценно, чем сам Ключ.

Дракон помолчал.

– И эта же вещь наверное, была нужна и Монку, – сказал он наконец. – Или Монк по какой-то причине не мог её взять. Не имел права. Боялся. Но желал её, страстно желал, если это желание помогло ему располосовать собственную ногу до костей и спрятать этот Ключ! Думаю, для него это было все равно, что обладать ею. Знать, что никто до неё не доберется, знать, что для любого смертного путь до неё закрыт, и взять её теперь никто, кроме него, не может.

– Что это может быть? – поразился Черный. – Из-за чего разгораются такие страсти?

– Не знаю, сын мой, – Дракон покачал головой. – Право, не знаю. Но, думаю, ты поймешь это, если увидишь. Наорг наверняка попытается ослепить тебя, расстроить твое внимание, показав тебе сокровищницу, и поэтому ты должен будешь быть очень внимательным. Торн, – Дракон посмотрел на меня, – ты должен будешь ему помочь. Я верю в твою проницательность.

– Тогда сделаем хитрее, – снова оживился я. – Давайте составим контракт так…

******************************

– «…положено будет исполнять роль охранника, проводника, и честно исполнять свой долг перед принцем. В противном случае, если принц погибнет в дороге, Дракон не будет помогать наоргу добывать его сокровища и настоящий контракт будет расторгнут…» Да это же скотство какое-то!

Маленький наорг, мелькая своими полосатыми чулками и красочным пледом через плечо, забегал по комнате. Черный неторопливо полировал ногти.

– Как я могу поручиться за твою жизнь, – брюзжал наорг, багровея всем своим желчным лицом, – если ты пренебрег всеми моими наставлениями?! Я сказал – никаких лошадей! Только мул способен выдержать такую дорогу – а ты как нарочно являешься верхом на лошади! Когда она падет, ты пешком пойдешь, да?! Я велел всячески прятать свою принадлежность к дому Дракона – а ты нацепляешь свой обруч на голову, да еще и отполировав его настолько, что его блеск видят, наверное, даже забытые всеми боги в своих далеких чертогах! И, кроме того, как это я должен выполнять для тебя работу охранника?! Об этом уговора не было!

– Ты получишь целую пещеру золота, – парировал Черный, – а за такое вознаграждение можно бы и поработать, не находишь? Но если ты находишь, что эта работа для тебя непосильна, я смею тебе указать на небольшой пунктик там, в самом низу, где указано, что ты можешь выбирать: или ты мой охранник, или я могу претендовать на какую-то часть сокровищ. Скажем, на одну безделушку. Корону какую-то или еще что.

– Какую еще корону?! – взвился наорг. Черный пожал плечами:

– Например, королевскую. Ты же говорил, что есть такая корона, в локоть высотой, что-то там шириной…

Наорг смотрел на меня ненавидящим взглядом, будто это я надоумил Черного начать торговаться.

– Хорошо, – тяжко произнес он. – Хорошо. Ты получишь часть… Очень маленькую часть.

– Но это не отменяет главного, – напомнил Черный. – Ты не будешь меня охранять, но если ты как бы нечаянно заведешь меня в разбойничье гнездо, Дракон не только не откроет твою пещеру, но еще и поджарит тебя, если найдет.

Наорг чуть не засвистел, как закипающий чайник. Я с надеждой смотрел на него – откажется? Не поведет нас?

– Хорошо, – прорычал наорг, – согласен!

Мы с Черным многозначительно переглянулись.

«Значит, эта вещь существует», – сказали глаза Черного.

«Интересно, что это за вещь?» – так же безмолвно вопрошали мои глаза. Все сомнения отпали – наорг, хоть и умирал от жадности, хоть и получил сокрушительный удар в самое больное место его алчного сердца, отпускать свою вожделенную цель не собирался.

– Так каким путем мы поедем? – непринужденно спросил Черный, не прерывая своего занятия, будто сидел он не в маленькой комнатке тюремного дома милости, а в великосветском салоне. Наорг, все еще злясь, промчался к столу, выдернул ящик – так, что все его содержимое вылетело и шлепнулось на пол, – и торопливо извлеку карту. То была красочная картинка, нарисованная искусным рисовальщиком, и на ней не особенно точно были указаны масштабы, но все же это была довольно достоверная карта.

– Смотри, – сухо произнес он, тыча толстым пальцем. – Вот он, замок госпожи невесты Алкиноста Натх Ченского. От него идет дорога до другого замка, тоже… э-э… разоренного людоедом. От него через Светлый Лес мы проделали путь через Скалы Разделения прямо в эту мертвую долину.

– А это что такое? – Черный ткнул пальцем в место на карте, где был нарисован замысловатый городок.

– Это наш город, – ответил наорг. – Неподалеку от него располагается угольная шахта и тайная кузня.

– Тайная? – переспросил Черный. – И ты так легко мне о ней рассказываешь?

– Это уже не для кого не тайна, – ворчливо ответил наорг. – Раньше там наши мастера тайно ковали там золото, то немногое, что удавалось раздобыть. Потом, когда мы нашли эту пещеру, золота стало очень много, так много, что негде было его обрабатывать. Караваны шли и шли из мертвой долины, все кузни были завалены тем, что предстояло переплавить и превратить в кубки и короны, и тогда не стало смысла скрывать эту кузню, где выделывались какие-то жалкие крохи, – наорг мечтательно растянул рот до ушей, важно одернул свой пояс. – Да-а, это были времена! Мы так усердно работали, что от жара наших плавильных печей озеро нагрелось, и даже ручьи, что впадают в него, потеплели. Мы почти выработали угольную шахту, и пришлось рубить лес. Лес, когда-то такой густой, стал светлым, почти прозрачным – наши дровосеки тоже поработали на славу!

– А это тоже ваш город? – спросил Черный, ткнув пальцем в другой значок на карте. Наорг скосил глаз:

– Да, да, – небрежно ответил он.

– И что же он, брошенный?

Наорг насмешливо хымкнул.

– Никогда наорги не бросали своих городов! – ответил он. – Тем более, таких, рядом с которыми закопаны неисчислимые сокровища! Вот эта гряда Скал Разделения просто нашпигована ими. Каждая скала – это маленький рудник, там есть и железо, и серебро, и даже драгоценные камни!

– Ага, – произнес Черный, внимательно разглядывая карту. Мне показалось, что он что-то видит, о чем –то догадался, глядя на эту карту, но я , как ни старался, никакого подвоха не замечал. – А что это за значок такой? Очень красиво…

Черный указывал на изображение ящерицы, синей маленькой гибкой твари, настолько реалистичное, что я машинально попытался смахнуть её с листа. Наорг небрежно глянул и пожал плечами безразлично:

– Право, не знаю. Эта карта досталась мне случайно, уж и не помню, от кого и когда. Верно, это особый знак, коими рисовальщик помечает свои работы – а работа слишком хороша, не находишь? Не многие смогут нарисовать такое!

Пока мы разговаривали, доктор, которого нанял Черный наоргам – кстати, а где остальные?! – торопливо собирал свои склянки. Он потрудился на славу – мало того, что наорг почти не кривился и ходил ровно, так он и разговаривал более внятно. Язык он,что ли, пришило этому наоргу?

– Кстати, наш малорослый друг, – оживился Черный, – а где остальные твои соплеменники? Помнится мне, вас было больше. Или они не вынесли побоев и умерли?

– Да что вы такое говорите?! – в ужасе воскликнул доктор, и даже уронил от негодования какую-то свою склянку. – Не далее, чем вчера вечером, я навещал их, и они были живы и здоровы!

– Так почему же я не вижу их здесь сегодня?

– Они отказались ехать с нами, – буркнул наорг. – Мы даже рассорились с ними. Они посчитали, что я зря рассказал тебе о пещере, и сказали, что ты непременно меня по дороге убьешь, чтобы завладеть сокровищами. А раз так, то они не желают подвергать свою жизнь опасности. Они еще задержатся в городе, может, найдут себе какую работу…

Черный безразлично пожал плечами, но по лицу его я понял, что он ни на грош не верит хитрому наоргу. Не поверил и я – где это видано, чтобы наорг, знающий, что затевается некая кампания, от которой зависит, откроется ли их драгоценная пещера или нет, просто остался бы в городе и никуда не поехал?! Это значит… это значит, что скорее всего они-то как раз и поехали. Вперед нас. Только вот куда? В свой город, к королю, предупредить его, что мы идем похищать их золото, или..?

Какие сложности! И отгадки нет…

– Тем лучше, – покладисто согласился Черный. – Тем меньше я выслушаю упреков и жадных замечаний от вашего племени. Так мы едем?

– Когда пожелаешь, – сухо ответил наорг, слегка поклонившись.

Лекарь, прижав свой мешочек с лекарствами с груди, стоял навытяжку у двери.

– Надо рассчитаться с этим человеком, – бросил Черный. – Помоги господину Екро Безъязыкому собрать вещи, которые он пожелает взять с собой в дорогу, Торн, а я вознагражу этого умелого человека.

Они вышли. Наорг, довольно про себя усмехаясь, набивал свой походный мешок какими-то ненужными мелочами – мне даже показалось, что он нарочно тянет время, и даже доволен, что принц не торопит его отправиться путь. Значит, двое остальных наоргов, Имп и Пална, во весь дух несутся на своих мулах впереди нас… ага.

Вернулся довольный Черный.

– Что это вы тут возитесь?! – воскликнул он, радостно потирая руки. – А ну-ка, живее! Я хотел бы выехать из города раньше, чем наступит ночь!

Но, несмотря на его настойчивые просьбы, наорг копался со своими вещами еще очень долго. Черный шумно негодовал и вообще пребывал в весьма возбужденном состоянии. Он вообще казался мне авантюристом, затеявшим какое-то приключение, но совершенно при том не представляющим, чем это может обернуться на самом деле. У меня ныло сердце; воображение мое ярко рисовало мне несущихся впереди нас наоргов, которые были дальше и дальше от нас с каждой секундой, и я очень хотел сказать о том Черному, который, на мой взгляд, торопил наорга не так, как следовало бы. Зная Черного, я думал, что он просто даст маленькому мерзавцу пинка, и тот покатится впереди нас безо всяких своих чулок, но Черный упрямо этого не делал.

Покуда наорг складывал свои теплые вещи, Черный внимательно рассматривал карту.

– Добрых четыре дня пути до этой вашей долины? – спросил он. Наорг утвердительно кивнул:

– Да, это так. И еще день до самой пещеры.

– И нет другого пути, покороче?

– Может, и есть, – ответил наорг. – Только мне он не известен.

На том их разговор окончился.

Выехали мы, как я и предполагал, поздно вечером. Было очень тепло для поздней осени в этой части материка, небо было серо-розового цвета и воздух был пропитан влагой. Кажется, даже дождик моросил, или это просто капельки тумана оседали на моем лице – точнее сказать невозможно. Мул наорга бодро семенил впереди нас – конечно, что теперь волноваться этому мошеннику, зачем тормозить нас, если мы дали его сообщникам форы в целый день! Целый день! Интересно, далеко ли сможет уехать наорг на муле? Наверное, да… Я очень хотел сказать об этом Черному, но он, кажется, и слышать не желал ни о каких подводных камнях. Он по-прежнему был возбужден и болтал без умолку. Даже наш несловоохотливый проводник расслабился и начал улыбаться, слушая те глупости, которые нес Черный.

– А вот еще одна легенда, – нес неутомимый Черный, вылавливая откуда-то из кармана фляжку и пригубляя её. – Наверное, ты слышал её? Но я все равно расскажу. Мне интересно твое мнение, может ли быть это правдой, или же это просто красивая древняя сказка. Так вот, дело в том, что некогда жила женщина, простая, и, кажется, даже бедная. Говорят, она была красива, но не то, чтобы очень, но что-то в ней было, особенное; говорят, иногда она была счастлива просто так, оттого, что сочиняла сказки, и они оживали в её голове и веселили её, – Черный наклонился и дал фляжку наоргу, минуя меня. Так… А он, оказывается, не так уж беспечен, как мне казалось в самом начале! – Говорят, она была угнетена своей несчастной долей настолько, что даже не знала, что попросить у Слепого Пророка – а он бы непременно выполнил её просьбу, если бы она попросила того, чего бы ей искренне хотелось.

Наорг, хлебнув, закачал головой и вернул фляжку Черному.

– Я слышал эту легенду, – ответил он. – И даже могу сказать тебе больше – это не просто красивая сказка, это быль. Ты ведь о госпоже Суккуб?

– О ней, – подтвердил Черный. – Но… то есть , ты утверждаешь, что эта женщина существовала?!

– Существует, мой господин! Кто сказал тебе, что она умерла? Да, прошло много времени, но она жива до сих пор. Простая женщина, которая долгое время не могла договориться с богом… Её беда была в том, что она была слишком умна, и слишком многое замечала. Замечала, что муж относится к ней как к прислуге – а как иначе мог относиться мужчина к жене, если оба они были бедны, и она вела его хозяйство? Замечала, что сын её вырастет и тоже станет таким же, как и её муж – хозяином своей жены. Замечала то, что люди вокруг неё в большинстве своем нечестны, тупы и жадны – а она не желала становиться такой же, и оттого была бедна! Она знала, как нужно поступать, чтобы добиваться своего, но не могла заставить себя опуститься до такой жестокости подлости, каковых от неё требовали эти знания. Долгое время она просила бога дать ей денег – она думала, что разбогатев и поднявшись над теми людьми, что окружают её, которые вынуждены лгать, изворачиваться, обманывать, чтобы выжить, она сможет тем оградиться от грязного мира, чтобы он не ранил её и не марал своей скверной. Но бог был глух к её просьбе. Это было не то, что могло бы помочь ей… И вот однажды, в такую же призрачную прекрасную осеннюю ночь она вдруг почувствовала в себе силу. Странное её счастье наполнило её, и она, подчинившись ему, вдруг поняла, что ей нужно, – наорг вдруг мучительно зевнул, раззявив свою безъязыкую пасть. Значит, вот зачем Черный вышел с лекарем! – Она поверила, что счастье ждет её впереди. Просто поверила. Она не могла объяснить, как она это узнала, но оно уже было рядом.

– И что же с ней случилось? – встрял я, заинтересовавшись. Наорг, чьи глаза внезапно помутнели, пожал плечами.

– Она поняла, что делает её несчастной. Видишь ли, у неё было на самом деле все – любящий её муж, сын, дом, где жить, и скот, чтобы прокормить её семью… все. Но не было самого главного – отваги и смелости что-то делать по-своему. Она жила так, как того требовали обычаи и чья-то воля, устои и правила, порядок и традиции. В устоявшейся её жизни не было места тому, что наполняло её душу. Это очень тонкая материя, смею тебя заверить, это трудно понять! У неё был дом – но то был дом родителей её мужа, где свои порядки и устои. У неё был огород – а ей хотелось иметь лужайку с солнечными цветами, у неё был хлев, а ей хотелось забыть о скотине и просто наслаждаться жизнью!

И тогда она твердо попросила одного – дать ей шанс попробовать начать все с начала! Всю жизнь с самого начала! Свою жизнь – ибо она твердо уверовала в то, что если у неё будет свой дом, она сможет наполнить его солнцем, и тогда ей не нужны будут деньги, и не нужно будет прятаться от злых людей, и мир станет чуточку лучше – хотя бы в её глазах… Возможно, думала она, я не права, считая, что есть счастье иное, и желаю не того, отчего люди становятся счастливы. Высший свет, не знающий нужды? Но смогу ли я там быть счастлива? Уже теперь мне непереносимы шумные застолья и вечеринки, а ведь высший свет только и живет ими! Возможно, права не я, такая умная, так тонко чувствующая, а они, так нудно и скучно копающиеся на грядках и пасущие овец. К этой мысли ты вел меня, о мой небесный отец? Так я пришла к ней. Наверное, я стану одной из них и потом не погибну, но я хочу попробовать начать эту свою жизнь. Хочу свить свое гнездо вместе с тем человеком, которого называю мужем – можно бесконечно искать другого человека, который не ранил бы мое сердце, но я хочу остаться с ним, и сделать нечто общее, что бы нас объединяло. Может, все наши беды оттого, что вместе мы ничего не сделали? А будь у нас свое гнездо, выстроенное, выстраданное, то и мы были бы ближе друг другу? Я хочу с этим человеком построить это гнездо и наполнить его своими традициями и правилами, подчиняться которым я была бы рада. Хочу сотворить пространство, которое было бы мне родным и уютным. Если же нет – что ж, наказанием мне тогда стал бы такой же мрачный пустой темный дом, в каком до тех пор протекала моя жизнь, и вечная мука.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.