Ирина Степановская
Круглые коленки

© Степановская И., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

Я поняла, что уже осень, только когда выбралась из машины, чтобы очутиться в аэропорту. Германия, Германия, Ленин-плац и Анатоль Франс, как поёт Патрисия Каас. Дэльмань, мне не удалось с тобой как следует познакомиться, а ведь я о тебе мечтала. В небольшом зале ожидания Берлин-Шёнефельд, недалеко от стойки Аэрофлота, я сижу почти рядом с другими пассажирами, но как бы отдельно от всех, и краем глаза рассматриваю парочку, расположившуюся наискосок. На меня не смотрит никто, и я к этому уже привыкла. Это даже удобно.

Молодой человек на скамье напротив занят мобильным телефоном, а девушка в коротеньких шортиках рядом с ним поглощена созерцанием чего-то на планшете. Они тоже не смотрят друг на друга, и это тоже привычно, хотя немного и разочаровывает. Теперь с высоты моих лет мне кажется, что все сидящие рядом люди должны быть влюблены друг в друга, но, конечно, я понимаю, что желаемое вовсе не всегда есть действительность.

Время от времени девушка показывает что-то на экране своему спутнику, он улыбается. Наверняка, это оцифрованные фотографии, воспоминания об их путешествии. Девушка поднимает к нему голову, откидывая волосы с лица, и тогда я вижу её профиль. Отличный профиль, впрочем, носик чуть-чуть толстоват. Зато её голые коленки выше всяких похвал. Загорелая кожа прямо-таки лоснится. А может, это и не кожа? Может, это какое-нибудь новомодное ухищрение вроде искусственного загара или колготок, которые теперь носят под шорты?

«Синичкина! Такие ноги, как у тебя, надо беречь…»

Моя память – неужели это всего лишь «цифра» в моей голове?

* * *

Исса Давыдовна, учительница домоводства, подошла к ученице 8 класса Вале Синичкиной почти вплотную. Коротенький подол Валькиного форменного платья задрался так высоко, что были видны не только её кругленька коленка, но и соблазнительное бедро, обтянутое колготами телесного цвета. Угораздило же Вальку выпятить ноги в проход и удерживать ими подшиваемые на машинке шторы, чтобы те не падали на не очень чистый пол нашего кабинета.

– Синичкина, я не верю, что классная руководительница разрешает вам носить такие короткие юбки?

Исса Давыдовна, крашеная в яркий рыжий цвет брюнетка, лет около пятидесяти, с бюстом восьмого размера и узким задом, обтянутым чёрной шерстяной юбкой, протянула костлявую руку и подробно, как врач, ощупала Валькину коленку. Валька замерла и только медленно пламенела нежным лицом.

– Да… Такие коленки, как у тебя – подарок на всю жизнь. – Исса распрямилась, чем вызвала лёгкое колыхание бюста под трикотажной кофточкой.

– Такие ноги надо беречь. За ними надо ухаживать. – И домоводша слегка причмокнула губами в жирной фиолетовой помаде, как бы сожалея о том, что у неё нет таких коленей, как у Вальки. И правда, ноги у Иссы были суховатые, жилистые, с чёткими контурами икр, а туфли на высоких, толстых каблуках делали её и так не маленькую ростом ещё значительнее.

– Ухаживать? Это же не лицо? – Валька торопливо одёрнула платье, вынула из лапок машинки прошитую ткань и стала её старательно складывать. Мне показалось, что Валькины щёки покраснели не только от похвалы, но и от любопытства.

– О-о-о! – Наша преподавательница сняла очки в роговой оправе и картинно закатила глаза к потолку.

– Ну расскажите же, Исса Давыдовна, расскажите! – донёсся из разных углов класса нестройный девчачий хор.

– Круглые коленки запросто могут сделать судьбу, и дурочки те, кто до сих пор этого не понимают. – Исса произнесла это со значением, протёрла клетчатым мужским платком очки и снова их надела. – Например, мой сын, кстати, пока ещё не женатый, всегда обращает внимание на то, как девушка одета и достаточно ли у неё ума, чтобы скрыть или, наоборот, показать свои достоинства.

Мы были тогда как-то невинно помешаны на молодых людях, и мысли наши крутились вокруг любовей, свадеб, замужеств и путешествий в нескончаемое далёко рука об руку в ореоле вечного праздника, и нам казалось, что Исса всё время высматривает среди своих учениц потенциальную невестку. Все девочки нашего класса знали, что у Иссы Давыдовны есть сынок лет около тридцати, наделённый, по мнению мамаши, фантастическими достоинствами. Исса даже показывала как-то его фотографию, и все пришли к выводу, что сынок – её копия, такой же страшенный. Однако никто, и даже я, не отваживались спросить, неужели этот великовозрастный жених обсуждает с мамочкой всех своих девушек? Я мысленно хихикала, представляя себе Иссу, расхаживающую по квартире в кружевной комбинации с поварёшкой в руках и рассуждающую вместе с сыночком о достоинствах девиц. И хоть мы все были тогда уже далеко не Дюймовочки, и особенно я со своим прочным членством в баскетбольной школьной команде, но, к счастью, и Исса находила в каждой из нас всевозможные изъяны, и дальше рассказов о её замечательном сыночке дело не заходило. Обычно Исса критиковала нас почём зря, награждала всякими уничижительными эпитетами, однако в этот день замечание о коленках обещало интересное продолжение, поэтому Синичкина, хоть и с опаской, переспросила:

– Исса Давыдовна, ну всё-таки, как коленки могут сделать судьбу?

– Хватит разговоров, продолжаем подшивать шторы! – хлопнула в ладоши Исса.

Как мне теперь вспоминается, мальчики на уроках труда ремонтировали стулья, а девочки шили шторы для всей школы. Вот и сейчас большинство из нас разочарованно склонились над шитьём, но вдруг в кабинете (десять столов вместо парт, пять швейных машинок и длинный помост поперёк комнаты для приготовления программных блюд – винегрета, печенья «копчёная колбаса» и супа «борщ») раздался спокойный и даже показавшийся властным голос.

– Исса Давыдовна, а у меня круглые колени?

– Это кто это тут разговаривает? – Исса нахмурила брови и обвела нас через очки своим бычьим взглядом.

– Это я, Исса Давыдовна.

– Ну-ка, ну-ка? Не вижу смельчаков? – Исса устрашающе вытянула голову вперёд и приподняла плечи. И вдруг неожиданная улыбка раздвинула её толстые губы. – Это ты, Оленёва?

– Ну, да. – Оля Оленёва считалась у нас признанной школьной красавицей. Она как две капли воды была похожа на героиню очень популярного тогда детского фильма и даже причёску носила специально такую же – два длинных завитых хвоста над ушами. На переменах некоторые девочки от пятого до седьмого и некоторые мальчики от восьмого до десятого специально проходили мимо нашего класса, чтобы только взглянуть на Оленёву.

– Исса Давыдовна, вы не волнуйтесь. Я только хотела попросить вас посмотреть мои колени.

Четырнадцать девчонок замерли в ожидании ужасной сцены: Исса любила метать громы и молнии. Но, к нашему удивлению, на этот раз она молча, как бы в нерешительности, подошла к Оленёвой, наклонилась и действительно ощупала подставленные под её костистую руку коленки. У Ольги форменное платье было в мелкую складку, прикрывавшую ноги веером, поэтому Иссе пришлось даже чуть приподнять ей подол. Не знаю, зачем это Ольге понадобилось звать Иссу оценивать её коленки, она и так прекрасно знала всё о своём лице, руках, ногах и всём остальном. Может, хотела лишний раз утвердиться в своём превосходстве перед нами?

– Красота – страшная сила, Олечка, – мне показалось, что Исса протянула руку, чтобы погладить Ольгу по голове, что вообще-то было совершенно не в её характере, но Ольга увернулась. И тут случилась странная вещь:

– А у меня? У меня, Исса Давыдовна? – вдруг заголосили, забыв про урок, девчонки и стали наперебой задирать юбки и выставлять ноги для осмотра. И Исса почему-то, к моему удивлению, не заорала, не стала стучать по столу длинным деревянным метром для измерения тканей, не прекратила эту вакханалию, а как заворожённая наклонялась, оглядывала, оглаживала и ощупывала коленки вспотевших от волнения учениц. Так продолжалось до самого конца урока. В окна кабинета рвалось беспокойное мартовское солнце, заканчивался восьмой класс и его самая главная третья четверть, а они – стадо обезумевших от выделяющихся гормонов девиц – метались по классу, перескакивали с места на место, шептались, хохотали, чуть не рыдали и взвизгивали. И только я, да ещё самая некрасивая девочка в классе Гузель Файзулина, по прозвищу Зу-Зу, оставались сидеть на своих местах и с удивлением и даже ужасом наблюдали за тем, как все определённо сходят с ума. И никто уже не думал ни о каких шторах.

Вдруг внезапный и показавшийся слишком пронзительным звонок отрезвил нас и Иссу. С изумлением посмотрев на часы, она быстро отошла за свой преподавательский стол и, смутившись, стала диктовать задание на следующий урок. А девчонки, наоборот, всё ещё страшно взволнованные, но уже ощущающие затухание этого неожиданного возбуждения и сожалеющие о его конце, продолжали ощупывать коленки друг у друга.

* * *

– Мадам, к сожалению, ваш вылет отложен на час. – Ядвига со спокойно-сожалеющей улыбкой возвращается ко мне от табло вылетов. Ее скромный синий костюмчик с косынкой на шее делает ее похожей на стюардессу.

– Может быть, проводить вас в кафе? Или принести кофе сюда?

– Спасибо, Ядвига. Пожалуй, в самом деле, принесите мне кофе. И попросите четыре пакетика ванильного сахара.

Ядвига полячка, она уже десять лет работает в Германии. Во время этой поездки она была для меня кем-то вроде гида, нянечки, ангела хранителя, переводчика. Когда она, не торопясь, в узкой юбке шагает ко мне через зал, мне хорошо видны её аккуратные круглые коленки.

– Ядвига, вы счастливы? – Я сыплю сахар в фирменный бумажный стаканчик с кофе. Четыре коричневых пакетика, как я просила.

– Конечно. – Ядвига улыбается, но взгляд её затуманивается и устремляется в бездну, куда мне нет хода.

А чего я ждала? Дурацкий вопрос – дурацкий ответ. Почему меня так волнует чужое счастье или несчастье?

– Ядвига, может быть, вы тоже хотите кофе? Я вполне могу побыть здесь одна, пока вы не вернётесь.

– Спасибо, мадам. Я должна всё время быть с вами.

У кофе какой-то невыраженный, скучный вкус, именно такой, какой всегда бывает у кофе в автоматах на вокзалах и в аэропортах. Это не удивительно: по-моему, вкус кофе зависит даже от чашки, из которой его пьёшь, но сейчас мне не до капризов, и я пью из бумажного стаканчика. Парочка, что сидела напротив, исчезла, на месте девушки сидит мужчина с набрякшими веками, наискосок шумит многочисленная группа китайцев. Двое детей, говорящие по-русски, вероятно с моего же рейса, в проходе запускают джойстиком игрушечную машину. Машина лавирует между сумками пассажиров, натыкается на ножки скамеек и переворачивается. В воздухе бешено крутятся её колеса. Дети смеются.

…Боже мой, сколько я выпила кофе, когда делала диссертацию! С кофе начинался день в лаборатории и им же заканчивался. Для кофе была выделена специальная колба, литровая, конусовидная, её держали, не смешивая с другой химической посудой, на специальной полке. Нас было четверо, аспирантов в этой лаборатории, но именно меня считали самой толковой. Когда на моё имя пришло приглашение поехать с докладом на международный конгресс в Берлин, мой научный руководитель мне его даже не показал.

– Зелёная ещё по заграницам разъезжать.

Он, конечно, сказал это не мне, а заместителю директора по науке, и вообще, я узнала об этом приглашении только потому, что меня вызвал к себе начальник первого отдела – лицо, отвечающее за информационную безопасность и за всякую остальную безопасность.

– Что это Захарова вы такое открыли, что вас вдруг в Германию приглашают? – Он говорил со мной с полным неудовольствием, морщась и без всякого интереса. Он выполнял свой долг, обеспечивая секретность и стоя на страже, хотя приглашали меня тогда ещё в ту Германию, которая была дружественно-восточной. Сама по себе моя персона его совершенно не интересовала и, более того, раздражала.

– Не очень сложную биохимическую реакцию, чтобы быстро отличать людей умных и порядочных от хамов и дураков, – ответила я и поплатилась за свой ответ отложенной на неопределённое время защитой, а я ведь даже никого конкретно не имела в виду. Ни моего непосредственного шефа, который сам тогда поехал в Берлин вместо меня, ни его самого. Язык мой – враг мой. Нечего и говорить, что старшего научного мне тоже не дали, и, защитившись позднее всех аспирантов в лаборатории, я ушла из академического института, о котором мечтала все университетские годы. Разве же я знала тогда, в каком качестве мне всё-таки доведётся поехать в Берлин спустя столько лет?

* * *

– Может быть, мадам ещё хочет кофе?

– Нет, Ядвига, спасибо. Через полчасика проводите меня в туалет.

– Конечно. – Она провела ладонью по сложенному пледу. – Вам не холодно?

– Нет. Очень тепло. Подайте мне ноутбук.

Ядвига вынула мой ноутбук из чехла, раскрыла, подала.

– Он у вас заряжен?

– Не помню.

– Ничего, мы можем попробовать поискать розетку.

Почему-то мамаши с маленькими детьми и патронажные сёстры часто говорят «мы» вместо «он», или «она», или «вы».

«Мы можем попробовать». Естественно, я могу попробовать. Ядвига оглядывается со шнуром в руках. Розетки устроены в специальном месте. Чтобы добраться до них, нужно пробраться через толпу пассажиров, вылетающих в Пекин. Мне не хочется никуда пробираться.

– Не важно, Ядвига. Небольшое значение для меня сейчас имеют все эти новости.

– Согласна с вами.

Как ловко она всё делает! Вот мелькнула в её руках стального оттенка тонкая плоскость с белым проблеском яблока на панели, вот вжикнула «молния» на замке чехла, вот и сам чехол исчез в моей дорожной сумке, будто его и не было.

Привет тебе, мой любимый Юм, гений субъективности. Кто теперь знает, что было, что не было? Что правда, что неправда…

Я закрываю глаза. Что это вообще на меня нахлынуло? Какого чёрта мне всё это вспоминать?

* * *

…Кроме Синичкиной и Оленёвой, красивых коленок в нашем классе ни у кого больше не оказалось.

– А у меня, Исса сказала, коленки угловатые. – Я почувствовала толчок в спину сидевшей за мной Томки Швабриной. – Что же, мне теперь из-за этого весь век куковать? Захарка, а у тебя какие коленки?

– А я не кузнечик, – ответила я и, даже не повернувшись к Швабре, собрала портфель и встала, чтобы выйти из класса.

– Захарова, ты когда, наконец, принесёшь юбку на оценку? – грозно окликнула меня со своего места Исса. – Все уже в классе юбки сдали, у тебя только одной двойка стоит. Правда, до сих пор она была поставлена карандашом, – учительница посмотрела на меня со значением, – но на следующей неделе этот карандаш превратится в ручку!

– Да у меня всё времени нет, я не нарочно.

– На следующей неделе чтобы обязательно принесла! – Исса постучала по краю стола искривлённым указательным пальцем. Пальцы у неё были желтоватые от табака. Вся школа знала, что Исса курит и делает это в своем кабинете, закрывшись на ключ.

– На следующей неделе, Исса Давыдовна, я в Москву уезжаю.

– Это с какой же стати? До начала каникул ещё десять дней?

– А я, Исса Давыдовна, на всесоюзную олимпиаду еду. По химии. – Исса с возмущением было уставилась на меня через очки, но внимательно взглянув на моё самоуверенное лицо перевела взгляд на мои модные сапоги, на костюм, купленный не в магазине, а сшитый в ателье, и решила не связываться, опустила голову к классному журналу, поджала губы.

– Что ж, удачи тебе на олимпиаде, Захарова. – Её ручка быстро заскользила вниз по списку наших фамилий, выставляя оценки.

– Самая лучшая в вашем классе юбка получилась у Оли Оленёвой. Ей пять с плюсом, остальным четвёрки. – Лёгкий вздох разочарования пронёсся по кабинету. Мне стало обидно за девчонок. Я уже продвигалась к двери, но остановилась.

– А чего это в нашем классе так мало красивых коленок-то, Исса Давыдовна? И пятёрку за юбку вы только одной Оленёвой поставили…

Не без удовольствия я заметила, как вспыхнули от возмущения Ольгины глаза, и добавила:

– Несправедливо! Вы сами на прошлом уроке хвалили юбки Синичкиной и Файзулиной.

– Так и счастье в жизни, Захарова, тоже не всегда по справедливости раздаётся. Ты это имей в виду. – Исса захлопнула журнал и сняла очки, откинулась на спинку стула. – И вообще, Майя, я смотрю ты в последнее время очень разговорчивая стала. Надо будет об этом с вашей классной руководительницей поговорить.

– Захариха вечно лезет не в свои дела! – Голос Оленёвой вдруг утратил волнующие нотки и показался визгливым. Я ухмыльнулась в её сторону и пошла из класса, но пока я не скрылась за углом коридора меня не оставляло противное ощущение, что Исса Давыдовна всё вспоминает, какие у меня коленки, и последние как-то не очень внушают ей уверенность в моём обязательном, непременном и хорошо предсказуемом счастье. «Дура!» – подумала я про неё, а Исса на самом деле и думать не думала обо мне, а обсуждала с подошедшей к ней Зу-Зу ровность и ширину строчки на боковом краю шторы.

Имеют ли значение для меня сейчас все эти воспоминания? Естественно, нет. Мне даже и видеть не хочется никого из бывших одноклассников. Испытываю ли я какой-то интерес к их жизням? Постольку-поскольку, будто когда-то в детстве прочитала интересную книжку, а теперь стало известно, что у неё есть продолжение. Но только стоит ли читать это продолжение? Может, лучше так и остаться с прежними, молодыми и красивыми героями? И ну их на фиг эти ремейки. Вот только подспудно шевелится в голове одна скудненькая мыслишка: а, собственно, за что они так со мной поступили? Сама я была в этом виновата или… Недалекие и злые, как большинство детей.

Ядвига пасла меня, как хороший пастух пасёт ценных овец с золотым руном.

– Я заметила, у вас развязался шнурок на ботинке. Позвольте я помогу.

– Конечно, Ядвига.

Всю жизнь мне было неловко, если кто-нибудь наклонялся к моим ногам, даже когда я роняла лыжную палку. Примерять за границей туфли, когда продавец помогает мне освободиться от обуви, для меня пытка. Вот и сейчас мне понадобилось усилие, чтобы не попытаться наклониться самой. Ядвига, поднявшая от моих ног лицо, кажется мне девочкой, уронившей шариковую ручку под парту.

– Я завязала очень крепко. Не развяжется до самой Москвы.

– От Москвы мне лететь ещё две тысячи километров.

– У вас огромная страна.

– Вы никогда не бывали в России?

– Моя мать из Вильнюса. Это она научила меня русскому языку.

Я редко расспрашиваю людей об обстоятельствах их жизни, хотя мне часто очень хочется эти подробности знать. Журналистки из меня точно бы не получилось.

И как понять, почему я никогда не боялась выступить против чего-то, что казалось мне глупым и несправедливым, и не понимала элементарных вещей, которые касались меня самой?

* * *

…На Всесоюзной олимпиаде того года я заняла почётное третье место и вернулась в школу с триумфом. Уже начался апрель, снег быстро стаял под напором выжигающего его солнца, и по голому асфальту я в первый день после каникул бежала в школу на каблучках новеньких, купленных в Москве шоколадно-коричневых югославских туфель.

– Эти туфли – тебе за олимпиаду или за донос? – подойдя ко мне с вызовом спросила Оленёва, когда я появилась в классе перед первым уроком. При полном всеобщем молчании она тут же отвернулась от меня и отошла. Сразу раздался звонок к уроку, я ничего не поняла и, решив, что она мне просто завидует, спокойно уселась на своё место впереди Швабры. Вовик Никитин, сидевший через проход, спросил:

– Ну что, столица загнивает?

Оленёва резко повернулась к нему, взметнув локоны, и смерила его презрительным взглядом. Вовик умолк, кое-кто из сидевших недалеко переглянулись, началась математика, и больше меня никто ни о чём не спросил. Только Швабра время от времени тыкала меня в спину и жарко шептала:

– Захарка, почём туфли покупала? Перепродай, а?

Но я от неё только отмахивалась. На перемене все о чём-то сплетничали по углам, между вторым и третьим уроками появились завуч и наша классная с поздравлениями. Меня поставили перед всем классом и вручили диплом, который я сама и привезла из Москвы, а после третьего урока пришёл парень из десятого «в» с фотоаппаратом и всю перемену меня фотографировал. «На „Молнию“. Завуч приказала», – объяснил он.

Мне показалось, что Оленёва и некоторые другие, с кем она шепталась, смотрели на нас с ненавистью.

– Давай уж тогда с ногами, – я уселась в проходе и закинула ногу на ногу. Пусть вся школа увидит мои ноги и мои туфли. Ноги у меня тогда были длинные и красивые, а лицо весьма обыкновенное. Нос курносый, волосы русые, стрижка короткая – ничего особенного. Что ж, Дейл Карнеги, которым я тогда зачитывалась, рекомендовал использовать недостатки в качестве достоинств. Правда, потом завуч приказала ноги отрезать и повесить мой портрет до пояса. Он и появился на следующий день на ватманском листе возле учительской, с полукруглой надписью «По-здрав-ля-ем» с тремя восклицательными знаками.

И как раз в этот день в расписании оказалось домоводство. Юбку за каникулы я, как могла, всё-таки дошила и теперь принесла, завёрнутую в бело-красный полиэтиленовый пакет с надписью: «Мальборо». Я купила его в Москве перед отъездом в вестибюле гостиницы у спекулянта за бешеные деньги. И этот пакет был тоже хорошим поводом для гордости. Но перед уроками к нам вдруг явилась классная и заявила:

– Девочки, домоводства не будет, идите в слесарную мастерскую и, пока мальчики будут там заняты, посидите тихонько и им не мешайте.

Конец этого объявления потонул во всеобщем гоготе и ликовании, и я тоже смеялась от души, хотя мне было немного обидно, что юбку придётся нести назад.

– Захарова, ты в нашей мастерской в стружке утонешь. Иди в валенки переоденься! – крикнул мне Никитин. Про него я до сих пор думала, что именно ему я нравлюсь больше, чем другим, но он опять сразу же посмотрел на Оленёву, как бы ища её одобрения, и я промолчала. А Оленёва выглядела победно, не скрываясь. И все остальные, и Швабра, и даже медлительная Зу-Зу, которой всегда нужно было долго раскачиваться, вдруг сразу занялись своими делами. И Валя Синичкина, которая раньше всегда списывала математику только у меня, вдруг подошла к Шурику Киселёву, которого все звали, как маленького, Кисик, и, вдруг покраснев, сказала:

– Саша, ты сегодня геометрию сделал? Покажешь мне, как надо задачу решать?

И тут до меня дошло, что всё-таки что-то происходит. И это не связано ни с олимпиадой, ни с новыми туфлями, а связано с чем-то другим, чего я не понимаю.

Вслед за другими я спустилась на первый этаж, в слесарную мастерскую. Станки там стояли посередине класса, а стулья вдоль стен. Парт не было, вместо доски были развешаны какие-то таблицы, и пахло в ней незнакомым, взрослым – металлом, мокрыми тряпками, мазутом и пылью. Невзрачный мужичок, преподаватель труда, был явно смущён присутствием такого количества девочек и, объясняя материал, не знал, к кому обращаться – только ли к мальчикам или ко всей нашей ораве.

Я выбрала место специально рядом с Зу-Зу. При других обстоятельствах она просто зажглась бы от счастья и осыпала меня конфетами, которые беспрерывно сосала не только на переменках, но и тайком на уроках, но сейчас она низко склонилась над своим портфелем и рылась в нём подозрительно долго. Это тоже показалось мне странным. Я огляделась. Оленёвой не было, Никитина тоже. Швабра забилась в угол и рассматривала там журнал мод. Валя Синичкина вдруг подошла к станку, с которого Киселёв сметал стружку, и тоже взяла щётку, чтобы ему помогать. Остальные девочки расселись по мастерской кто куда. Мальчики, сгруппировавшись возле трудовика, передавали из рук в руки и рассматривали какую-то металлическую деталь.

– А почему, собственно, у нас сегодня нет домоводства? – машинально спросила я Зу-Зу, пристраивая свой пакет с юбкой так, чтобы он не запачкался.

– Не знаю. Говорят, Исса уволилась. – Лицо Гузель лоснилось от пота, а на лбу, над почти сросшимися над переносицей бровями, не смущаясь, пламенели четыре юных прыща.

– Как это уволилась? – Я очень удивилась. Исса действительно на каждом занятии твердила, что, доработав до пенсии, ни дня не останется в школе, так ей надоело смотреть на нас, идиоток. Но уйти, не доработав учебного года…

– Ну, я не знаю, – лицо Гузель залоснилось ещё больше, она наклонилась доверительно почти вплотную ко мне, и мне стало ясно, что у неё есть во рту больной зуб. – Кажется, её уволили из-за того, что она ощупывала на уроке наши коленки.

Я отстранилась и некоторое время соображала.

– А это что, запрещено законом?

– Но это ведь неприлично – трогать коленки, разве нет? – Зу-Зу почти каждую фразу сопровождала вопросом, как в английском – don't you? Is not it? – опережая этим своё время. Это ведь теперь стало общепринятым: «Тебе хорошо? Нет?» Мне казалось, что ей когда-то за эту тему поставили пятёрку, и она, как бы в закрепление, требует подтверждения своих слов у всех и каждого. Смешно, но мне ни тогда, ни сейчас ни от кого и ни в чём никаких подтверждений не требовалось. Вот только если в чём я ещё теперь сомневаюсь, так это в своем непременном, хорошо предсказуемом когда-то счастье. И это кажется мне ещё более смешным…

– В цивилизованных странах, что не запрещено законом, то разрешено, – важно сказала я, и Зу-Зу при слове «закон» стала похожа на раненую утку.

Всем было известно, что Гузель ужасно боится заразиться гриппом, получить двойку или запись в дневнике, возвращается домой всегда засветло, во время разговоров «о мальчиках» всегда отходит в сторонку. Всё, что было связано с проявлением «неприличного», бранные слова, прилюдное справление нужды в школьном туалете, вызов родителей в школу, доводило её чуть не до состояния обморока. Однажды её даже вырвало из-за того, что какой-то первоклассник дрался с таким же шкетом в вестибюле перед школьной столовой и публично описался от напряжения.

Оглядев в очередной раз свои ноги в новых туфлях, я вытащила из портфеля журнал «Иностранная литература».

– Стивен Кинг. «Мертвая зона». Улёт.

Гузель посмотрела на мой журнал, на мои вытянутые ноги, едва прикрытые мини-юбкой, открыла по закладке учебник литературы на статье о «Герое нашего времени» и низко опустила к нему голову.

– Оленёва говорит, что это ты Иссу сдала.

– Что-о-о-о?

– Я больше ничего не знаю! – И Зу-Зу отодвинулась от меня.

Я до сих пор помню её ухо оттенка свёкольного отвара с заложенной за него тёмной маслянистой прядью. Если память – это цифра, а эмоции – это биохимические реакции, то объясняется ли моё сегодняшнее безжалостное и спокойное созерцание прошлого признаком полнейшего отупения моего мозга?

Когда после двух уроков ничегонеделания я отправилась в буфет, а после него возвращалась в кабинет физики, то сразу заметила, что возле «моей» стенгазеты наблюдается какое-то подозрительное движение пятиклашек и непонятный шум. Поперёк белого ватманского листа с моей фотографией и поздравлением красовалась яркая малиновая надпись: «Предательницам позор!» Наших возле газеты никого не было.

Я рыкнула на самого громко смеющегося мальчишку, сделала «козу» вихрастому парнишке, заоравшему: «Атас! Это она!» – отодвинула в сторону озадаченных близняшек с одинаковыми бантами и обкусанными пионерскими галстуками и сдёрнула газету со стены. Предъявив её в классе, я громко спросила:

– Кто это написал?

Динамо-машина на столе для опытов независимо молчала в косом солнечном луче. На доске белели нестёртые формулы с прошлого урока. Все подняли на меня головы, но Оленёва, как ни в чём не бывало, сидела на своем месте и доставала из портфеля тетрадки. Я подошла к ней и взяла сзади в горсть гладкую шерсть её платья вместе с красивым кружевным воротником.

– Твоя работа?

Она задохнулась от неожиданности, замахала руками, крича: «Ты что, с ума сошла?» – а все вокруг будто онемели и молча смотрели на нас.

Я выволокла Оленёву из-за стола, протащила к доске, и макнула ее головой в свернувшуюся трубкой газету на учительском столе.

– Ты написала?

Она уже дико визжала. Все повскакали с мест и окружили нас, но стояли молча, ждали, чем это закончится. Только Кисик сказал:

– Захарка, ну хватит!

Но я была вне себя от ярости. Я схватила её за волосы и намотала её надушенные «хвосты» на кулак.

– Если кто двинется, я её задушу!

Я все макала и макала ее головой об стол.

– Говори, зачем ты это сделала?

Думаю, под горячую руку я и правда могла бы её задушить.

Оленёва была красная, как набегавшийся поросёнок, но изо всех сил ещё пыталась извернуться и меня пнуть. Пухленькими ручками с розовым маникюром она вцепилась в мои руки и пыталась отодрать их. Но я тогда уже два года всерьёз занималась баскетболом и, конечно, была сильнее и выше томной невысокой Ольги. Как только она переставала визжать, я крепче сжимала её воротник, и тогда она захлёбывалась и хрипела, а я все трясла её и орала ей в ухо:

– Кого это я предала? Говори! Кого?

И тут вошел Никитин. И остолбенел.

– Во-о-о-ви-и-и-ик! – заорала Оленёва. Я обернулась и увидела его. В руке у него был надкусанный пирог из буфета, только что я сама съела такой. Я до сих пор помню, как пахли те пирожки с вытекающим сбоку яблочным повидлом – перегаром растительного масла.

– Во-о-о-ви-и-ик! – орала Оленёва.

– Захарка, ты что, рехнулась?! – Никитин, торопясь заглотил пирог, и схватил меня за руку, за ту, которой я удерживала Ольгины локоны. Его жирные от пирога пальцы оказались как раз на уровне моих глаз, и я увидела на них остатки повидла и свежую малиновую тушь.

– Ах, это ты написал, подонок!

Я выпустила Ольгу и замахнулась на него освободившимся кулаком, но он увернулся от моего удара и схватил меня за обе руки. Оленёва с воплями кинулась из класса. Никитин посмотрел ей вслед, бросил меня и побежал за Ольгой. Я отряхнула руки, как будто они были запачканы в грязи, одёрнула юбку и пошла к своему месту.

– Мразь. Говнюк.

– Ну ты, Майка, даёшь! – сказала Швабра. – Что теперь будет?!

Зу-зу смотрела на меня с ужасом, как будто я, выпустив Оленёву, могу сейчас кинуться на неё.

У меня пылало лицо, в голове звенело. Я подняла с пола свой портфель, достала учебник, ручку. Руки тряслись. В классе теперь стоял страшный шум, но у меня было чувство, что я одна. Синичкина тоже выбежала в коридор и, вскоре вернувшись, сообщила:

– Оленёва в учительской. Ей вызвали «скорую помощь»!

Кисик сделал очень серьёзное лицо и сказал:

– Сдаётся мне, придётся нам Захарку на поруки брать.

Теперь я понимаю, что он таким образом единственный из всего класса выразил мне сочувствие, но тогда я была возмущена его словами. Меня? На поруки? За что?

Прозвенел звонок, но в класс из учителей долго никто не приходил, и это было дурным знаком. Потом пришла учительница по физике, построила всех и заявила:

– Отличное знание химии не освобождает человека ни от моральной, ни от уголовной ответственности.

Потом явилась наша классная и привела заплаканную Оленёву. Красивое Ольгино лицо не могли испортить даже красные пятна.

– Захарова, твоё поведение переходит всяческие границы. С твоими родителями мы будем разговаривать у директора, но сейчас, по горячим следам, ты обязана извиниться.

Убей меня бог, но я была уверена, что Вовика подговорила Оленёва, но для меня дело было не в этом. Я себя считала чуть ли не безукоризненным человеком, лучшей ученицей класса, и обвинение в предательстве было для меня действительно позором. Ведь я ни сном, ни духом… Да и что в те времена могло считаться хуже? В те времена, когда уехать навсегда жить за границу считалось предательством Родины?

Я откинула свой портфель в сторону и встала.

– Я извинюсь, но, если кто-то правда считает, что это я сдала Иссу, скажите мне это в лицо!

Я стояла и смотрела на них. И все они молчали, и при этом как-то странно отводили глаза.

– Что-что-что? При чём здесь Исса Давыдовна? – Лицо нашей классной даже как будто вспухло от возмущения. – И кто вам дал право обсуждать поступки учителей?

Я поняла, что в принципе мне уже нечего терять.

– Мне обидно, что я зря дошивала не сданную на оценку юбку. Кто мне теперь за неё поставит пять?

– Давай дневник, Захарова. Завтра будем разговаривать у директора. Учти, твоё поведение надоело уже всем учителям.

И вот до сих пор для меня остаётся загадкой, как они все могли подумать, что мне зачем-то нужно было доносить, что Исса ощупывала наши коленки? Как они вообще могли решить, что мне всё это не безразлично? Как не понимали, что я была по всей своей сути совершенно другая, не такая, как все они? Я была тогда выше всех не только ростом, но и выше всех этих коленок, выше этих дурацких рассуждений о счастье… И в конце концов, что за криминал был в том, что учительница один раз за сколько-то лет отступила от школьной программы? Неужели действительно этот странный Иссин поступок принёс кому-то вред? И с какой же формулировкой её уволили? И, кстати, ведь Зу-Зу тоже не принимала участия в этом ощупывании?

* * *

– Объявили посадку на ваш рейс, мадам.

– Ну что же. Значит, пришла пора нам прощаться. Спасибо, Ядвига.

– И вам спасибо. Сейчас я перепоручу вас служащим авиакомпании. Ждём вас через два месяца. Я уверена, после второй операции мы приедем в аэропорт уже без коляски.

– До встречи, Ядвига.

– Счастливого полёта!

Она махала мне, пока мы с пришедшим за мной молодым человеком чернокожей наружности катили через зал. Чтобы мне было подольше видно Ядвигу, он развернул мою коляску задом наперёд и всю дорогу до самолёта напевал весёлую песенку.

– О чём вы поёте?

– О любви.

– Разве любовь – весёлая штука?

– Конечно.

А вот мне никогда не казалось, что любовь – это что-то весёлое. Может быть, дело как раз в том, как к этому относиться? Мне теперь кажется, что я слишком рано стала серьёзной.

* * *

Мои круглые пятёрки по всем предметам с первого класса служили мне своеобразной индульгенцией, иммунитетом против всего неприятного. Это было время, когда пятёрки ещё ценились. Уже потом появились работы по психологии и социологии, в которых утверждалось, что троечники лучше адаптируются к жизни, чем отличники (что чистая правда), но в моё время отличником было быть не зазорно. Хотя… Иметь кофточку «с толчка» и иметь круглые пятёрки по всем предметам было уже не равнозначно, кофточка считалась лучше. Заграницы для нашего класса как бы не существовало, а если она и была, то только где-то там, в фантастической дали, где ездил на красивых машинах Жан-Поль Бельмондо, бесновался со своей гитарой Блэкмор, пели АВВА и отправлялся назад в будущее доктор Эммет Браун. Всё это было для нашего города и нашей жизни как бы вне реальности, но не зная её, я хотела для себя какой-то другой жизни, обязательно далекой от сентенций учителей и глупых разговоров одноклассников. Постоянное «дай списать», а потом шушуканье в углах о том, кто из мальчиков как на тебя посмотрел… Мне было не интересно среди сверстников. Хотелось видеть каких-то новых, умных людей, слушать их разговоры, участвовать в них, а не учиться варить суп «борщ».

Мои пятерки по всем предметам давали мне возможность не только вести себя свободно в школе, но и спасали от скучных домашних дел. Достаточно было намекнуть, что я должна готовиться к контрольной или выполнить что-то сверх ежедневных заданий, и от меня отставали. Нельзя сказать, чтобы я пользовалась этим слишком часто, но мыть полы, стоять в очередях или сдавать назад в магазин пустые молочные бутылки – нет, уж увольте! Я лучше буду учиться.

– Почему, Захарка? – вразумляла меня иногда Швабра. – Сдавать бутылки – прибыльное занятие. Ты просто идёшь, стоишь некоторое время в очереди и сдаёшь. А если ещё ходить за продуктами, то у тебя всегда будут карманные деньги.

– У меня и так есть карманные деньги.

– Хм, счастливая! – завидовала мне Швабра. – Но всё равно, денег может быть и больше.

Я не говорила ей, что карманных денег у меня было ровно двадцать копеек в день. Такую сумму выдавали почти всем нашим девочкам «на буфет». Насколько я знала, у Оленёвой часто бывали в кармане и рубли, и трёшки. Но в принципе, мне и не нужны были в то время карманные деньги. Обворожённые моей отличной успеваемостью родители и так давали мне всё, что было нужно. К тому же из-за моего высокого роста мне уже с седьмого класса приходилось покупать одежду и обувь во «взрослых» магазинах. Финские замшевые сапоги, которые мне купили за бешеные по тем временам восемьдесят рублей, были не только данью моде, но и необходимостью.

Не знаю, как бы сложилась моя жизнь, если бы учение давалось мне хуже. Конечно, никаким вундеркиндом я не была, но учиться мне было легко. Мне нравилось решать задачки повышенной трудности и выходить к доске тогда, когда остальные смущённо молчали. И кстати, это позволяло мне высказываться на уроках в тех случаях, когда лучше было бы придержать за зубами язык. И чувствуя мою независимость большинство учителей в нашей школе меня не любили.

– Захарова, а почему ты никогда не подаёшь дневник для оценки? – как-то спросила классная, когда я, как всегда с блеском, сделала какой-то доклад.

– А потому что мои родители и так уверены, что я всегда учусь на отлично.

– Поэтому они не ходят на родительские собрания, – поджала губы классная.

– Они много работают, у них мало времени, – сообщила я.

– Майка, а где работают твои родители? – Что за манера была у Швабры всё время больно тыкать меня в спину?

– Папа – доцент в политехе, а мама – врач, – информировала я класс.

– И ты, Захарова, конечно же после школы будешь поступать в политехнический, – классная не поднимала глаз, делая вид, что записывает что-то в журнал.

– Я собираюсь поступать в МГУ.

– И на какой же факультет?

– У меня ещё есть время подумать.

– Берите пример с Захаровой, она думает, пока вы все валяете дурака, – классная делала такое движение руками, будто хотела представить мой положительный пример всему классу, но я-то отчётливо слышала в её голосе затаённое злорадство. Мол, ну-ну, дорогая, посмотрим ещё, с каким результатом ты вернёшься.

Не думаю я, что Исса Давыдовна в самом деле была скрытой, затаённой даже от себя лесбиянкой. Никогда не замечала я за ней какого-то пристального внимания к нашим телам, разве что кроме того случая с коленками. Никогда Исса не стремилась не только нас обнять, приласкать, похвалить, но часто наоборот. Постоянно мы слышали от неё обидные сравнения и прозвища. Конечно, она не говорила напрямую кому-нибудь из нас «ты, Швабрина, или ты, Захарова, дура». Но косвенные, весьма неутешительные оценки наших неокрепших душ слышали мы нередко не только от неё, но и от других учителей. «…Именно ты, Никитин, с твоим несостоявшимся умом можешь сморозить такую глупость…» или «…если у тебя, Синичкина, ничего в голове нет, то сколько бы ты ни смотрела в потолок, ничего оттуда на тебя не свалится…» К счастью, мы быстро научились совершенно не реагировать на такие слова. Разве что Зу-Зу тайком плакала после уроков у окна в коридоре, боясь идти домой из-за какой-нибудь глупой записи в дневнике. Исса Давыдовна была исключением разве что в том, что ввиду особенности её предмета давала нам оценки не относительно наших способностей к наукам, а более общего плана. Мне даже кажется, что в противовес другим учителям, она, так или иначе, хотела более приспособить нас к жизни. Я помню до сих пор, как она говорила, что каждая женщина должна уметь «из ничего» обустроить свой дом, сварить обед и сшить себе юбку. В то же время я сама слышала, как однажды «физичка» всерьёз жаловалась в школьной столовке учительнице по литературе, что какая-то девочка с третьего раза не может решить простейшую задачу на закон Ома.

– Ведь это же безобразие – не понимать закон Ома! – говорила учительница физики, прихлёбывая из стакана компот.

– Да-да, – кивала в ответ литераторша. Наверное, Исса Давыдовна разразилась бы столь характерным для нее бравурно-хлюпающим смехом, возникающим в самых глубинах её бюста, если бы услышала эти жалобы. Я думаю, что закон Ома в те времена, когда Исса ощупывала наши колени, был ей тоже абсолютно безразличен. Она всегда держалась особняком среди наших учителей, никогда не сидела в учительской; она приходила в школу и сразу шла к себе наверх, на последний этаж, закрывала за собой дверь кабинета на замок и там затягивалась сигаретой. Мы же стояли перед дверью в ожидании звонка и скрежета старого толстого ключа, с трудом проворачивающегося в ячейке, принюхивались и хихикали. Знатоки утверждали, что Исса курит весьма распространённый тогда «Ораl», и это подтверждалось смятыми коричнево- белыми упаковками, которые иногда печально поблескивали в мусорном ведре утратой девственной неприкосновенности. Исса не находила нужным заворачивать использованные упаковки в бумажки перед тем, как выбросить, она полагала, что нам и без неё прекрасно известны все марки сигарет тех лет. Перед самым звонком слышался звук открываемой оконной рамы, тянуло сквозняком, наконец распахивались двери в царство тканей, швейных машинок, кастрюль и немудреных продуктов. Мы с гоготом втягивались в кабинет и в своё будущее.

Мне кажется теперь, что, рассказывая нам, как варить борщ, шить юбку или беречь коленки, Исса неосознанно пыталась вложить в наши наивные головы её собственные представления об уравнении вида женского счастья, в котором решением должно быть наличие порядочного и обеспеченного мужчины, а функциями могли выступать и хорошенькое личико, и умелые руки, а, самое главное, внутреннее понимание устройства обычной, весьма далёкой от школьных предметов жизни. Кроме неё, с нами (во всяком случае, со мной) никто из учителей и родителей об этом не говорил. В отличие от математики, физики и химии меня это знание не коснулось, а без опытных преподавателей сама я в этом отношении была непроходимо тупа. Иначе чем можно объяснить, что через семь лет после этого происшествия с Иссой Давыдовной и Оленёвой, я вдруг, сама не зная зачем, вышла за Вовика Никитина замуж. Где были мои мозги и куда смотрели мои глаза? Не исключено, что, когда я в свои последние каникулы случайно встретила Никитина на улице, мне просто показалось лестным, что он, рассказывая о других ребятах, ни разу, ни словом не упомянул об Ольге, и я почувствовала к нему доверие.

* * *

После разговора с директором мама умоляла меня больше «не высовываться». Отец сказал, что он продолжает оставаться высокого мнения о моих умственных способностях, но я не должна их с мамой «подводить». Первый раз в жизни я сама почувствовала опасность и заткнулась. Я отвечала, как всегда, на отлично, но после уроков сразу шла домой и практически ни с кем не разговаривала. Несмотря на это, на состоявшемся через несколько дней комсомольском собрании меня с подачи нашей классной и при полном молчании почти всех присутствующих одноклассников всё-таки исключили из комсомола. Шурик Киселёв, правда, попытался что-то сказать в мою защиту, но классная его быстро осадила. Никитин, как бы забыв, что это именно он был техническим виновником случившейся драки, разряжал обстановку несмешными шуточками. Оленёва пребывала в оскорблённом состоянии. Мимо оконных штор (тех самых, которые Синичкина подшивала на домоводстве) ядерными солнечными потоками лился весенний свет и отпечатывался широкими прямоугольниками на столах, на полу. Зу-зу, сидевшая рядом с окном, вся сморщилась и закрыла лицо ладошками. Меня заставили встать и выйти к доске, я старалась ни на кого не смотреть и смотрела куда-то вбок, поэтому мне врезались в память тонкие металлические ножки наших учебных столов и стульев, которые поднимались от пола и давали чёткие косые тени. И только мой стол в этом математическом царстве непересекающихся прямых скособочился. Выходя из-за него, я задела край и сильно сдвинула его из ряда другой мебели, и он напомнил мне некстати вставший на якорь печальный корабль.

Когда классная произносила обвинительную речь, все сидели молча, делая вид, что это что-то вроде никому никогда не нужной политинформации и никого конкретно не касается. Во время голосования я всё равно видела, что Оленёва сразу подняла свою руку высоко и четко. Никитин поднял ладошку, весело улыбаясь, будто помахал. Киселёв, подняв руку, вздохнул, Синичкина стала его утешать, что-то шепча ему на ухо, а Швабра подняла руку, даже не отрываясь от тетради, в которую, как всегда, что-то списывала. Одна Зу-Зу после собрания подошла ко мне и предложила конфетку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.