Литературно-художественный журнал
«Юность» № 10/2022

© С. Красаускас. 1962 г.

На 1-й странице обложки рисунок Настасьи Поповой «В полёте»

Тема номера: сказки

Надя Алексеева

Родилась в 1988 году в Подмосковье, живет в Москве. Прозаик, драматург, редактор. Выпускница литературной школы CWS, мастерских Даниэля Орлова, Елены Холмогоровой и Николая Коляды. Публиковалась в сборниках малой прозы «Вечеринка с карликами», «Пашня», сборнике пьес «Близкие люди» и других. Лауреат международной премии для драматургов «Евразия-2021».

Жухлый человек
Карельская сказка

Человек он был жухлый, порезанный морщинами там и сям и до того спокойный, что юный инок однажды видел синицу, выстроившую гнездо на его голове, пока тот кемарил на припеке. Он прошел и забыл войну. Он смотрел на настоятеля и не мог понять, когда тот заплешивел и сгорбился. Молчал, провожал и встречал глазами любое шевеление. Глазами здоровался с миром, глазами мог в нем участвовать. Инок уводил его на ночь в келью, а днем высаживал проветриться, как тюфяк. Старик все держал в руке глиняный горшок, а в нем гремели белые клыки. Похоронить его станет кому-то работой (сколотить гроб, выкопать могилу, отслужить чин, крест воткнуть, поминки собрать). А он жил, и в голове его жила история. Страшная, неслыханная.

Ламба в их деревне была неглубокая, до большой Ладоги идти надо было от зари до тех пор, пока солнце прямо не станет. Это если пешком, ногой Суло, а если оленей запрячь, то мигом будешь на месте. Хильма, мать Суло, его не пускала на Ладогу: «В своем краю и вода слаще, нечего там тебе делать!» Отец с недавних пор все ходил к шаману, просил того три раза бить в бубен, отогнать западных духов. Да видно, шаман потерял свой колдовской зуб и теперь, бей в бубен или не бей, придется деревне западного бога почитать.

Западные люди пришли в железе, с копьями. Копали, копали яму, рубили лес, строили дом для своего бога. На крыше бревнышки подогнали крест-накрест, так, как Суло сгибал пальцы, пока клялся матери, что рыбу сам съел, а не коту скормил. Отец с другими мужчинами пас оленей на дальнем пастбище, когда в окно постучался лысый Пастор. Так он себя назвал – Пастор, а с ним еще двое с копьями. Подняла Хильма Суло с постели, натянула на него портки и рубаху, повязала себе шитый красным передник от сглаза. Вышли. У дома с крестом вся деревня собралась: дед Сохрой, соседи, красавица Окку, зареванная и без передника, ее утешала тетя Сиркка. Дядька Ийбу прямо с недоструганной лодкой-куйти пришел в обнимку. Суло так и вцепился в нее глазами – маленькая, точь-в-точь под него. Дощанку для большой воды отец обещал, когда Суло сам достанет горшок с верхней полки. Засыпая, Суло просил Туони дать ему этот проклятый горшок в руки.

Тыкнув и махнув мечом, железный человек загнал всех в дом бога. Там лысый Пастор брызгал всех водой, показывал на рисунок на доске: красивый большеглазый парень, едва живой, болтался на скрещенных бревнах. Суло кинулся было освободить парня или хоть рубахой укрыть – майские дни самые коварные, только снимешь оленью шапку, как снег пойдет. Хильма удержала его за ворот рубашки и все приговаривала: «Мокрый сырости не боится, мокрый сырости не боится», а Окку шепнула: «Видать, это их бог и есть. На рыбу похож, да?» Пастор велел всем стоять на коленях, пока ленивый луч не протянулся от двери до раздетого бога. Пастор все читал и читал из свитка.

Ну а дальше разошлись по домам, правда, хлеб пришлось отдать железным людям, а шаман всю ночь бил в бубен и отправил кукушку в соседнюю деревню. Кукушка вернулась, сказала: «Там все давно крещеные». Улетела прочь. Шаман все выл, и клочьями летели седые шаманские волосы над кривыми карельскими березами – Суло подумал даже, что он хочет стать как Пастор. Но тот упал с пеной изо рта и еще затемно ушел к духам.

Рассвета еще не было, синица не пискнула, как вернулся отец: взять хлеба пастухам, повидать свою Хильму и Суло, и – не узнал деревню. Хильма рассказала, как к духам вместе с шаманом ушел этой ночью и дядька Ийбу, а один из западных людей поселился в доме Окко, будто муж. К другой хозяйке заходил на рыбный пирог сам Пастор, деда Сохроя не побоялся.

Через задний двор пришлось бежать отцу назад пустым – собирать пастухов да рыбаков, держать совет про западного бога и про железных людей. Их отряд остался охранять деревню – большие шатры поставили, вырубили осинник, хорошо хоть, куйти дядька успел выстругать для Суло, прежде чем увидел предков. Суло хотел грести по большой воде за отцом вслед, да мать опять не пустила: «Мал еще! Вон горшок как высоко! Поди-ка достань» – и отправилась доить их олениху, Уму. Надоив, ранила бок Уме: «Прости, я возьму больше, чем вчера, нам нужны силы», – напоила молоком с кровью Суло, сама допила, что осталось. Суло видел, как равные слезы вытекли, ушли в землю: со смуглой щеки Хильмы и с мохнатой, рыжей – Умы.

Отец и рыбаки все не возвращались. Суло чуть с дерева не упал, вытягивая шею, глядя за ламбы на большую землю и в другой край – на большую воду. И разглядел. По большой воде, серой, вроде как пыльной от тумана, плыли лодки, до того могучие – хоть оленье стадо на них вези. Потом чуть затряслась земля, они, видать, шли в ногу. Потом и сухое дерево загорелось – это войско несло огонь. Они били железных, на высоких их палках колыхалась нарисованная голова того же бога. Суло вспомнил, как говорил шаман: «Как сцепятся шаманы – добра не жди. Бегите к Туони. Меня не будет. Бегите без меня!»

– Суло! Суло! Слезай!

– А отец? Пастухи вернутся, как нас найдут?

– Бежим! Не то выпорю оленьей вожжой!

Хильма стояла под деревом, и другие женщины возле нее. На них не было передников – непорядок. Их дети, даже те, что достают до горшков на полках, ревели. И Микко, лучший рыбак в округе, утирал нос. От них пахло кисло – страхом.

Когда Суло бежал с остальными к большой Ладоге, Микко крикнул ему: «Окку ушла к предкам! Не знаю, к своим или к западным! – Не договорив, он получил затрещину от Сиркки, плюнул на землю, указал пальцем на Суло. – А тебя! Тебя съест Туони». «Хильма», – тихо сказала обычно визгливая Сиркки. Хильма схватила Суло на руки, и захрустел под ее пексами хворост, ветер сдул челку с горячего лба Суло.

Под луной вышли к воде. Она лизала черные гладкие камни. «Эх, – подумал Суло. – Надо бы куйти свою прихватить и поплыть. Пожалуй, и Хильму выдержит, мы мало ели в последние месяцы». Но тут Хильма, отдышавшись, снова взяла на руки Суло, вошла в воду. Остальные взяли своих детей на руки, погрузились по грудь. Кому кукушка не накуковала детей – взяли чужих. Запахло тиной и рыбой, вокруг них закрутилась робкая волна. И вдруг всё, что над водой, обернулось туманом: ни рубашек, ни шапок, ни носов, ни ушей. Суло протянул руку – Сиркки взвизгнула! «Тихо сиди», – сказала Хильма. Суло почувствовал, как ниже пояса одновременно и стыло, и грело, вскинул ногу – взлетел рыбий хвост из воды. «Суло, сиди ты смирно!» Тут Суло не выдержал – зажмурился, нырнул. От ледяной воды загорелась голова, но под водой он увидел одни рыбьи хвосты, толстые, как у русалок-никси. Черная тень металась между хвостами. Она принюхивалась, как волк, выла колыбельную Хильмы. Суло поплыл было на знакомую песню – хоть он и мечтал о горшке на полке, давно сон его не был сладким, как две весны назад, когда Хильма раскачивала во сне его люльку. Вот уже почти схватил Суло тень за волчий хвост. Плеск! Хильма выдернула его наружу, зажала рот рукой.

На берегу толпились огни. Под ними головы: шлемы и гривы коней. Луна изо всех сил серебрила туман, и сколько люди с берега ни глядели в воду, ничего не увидели. Сиркки подплыла к Хильме, шепнула: «Туони нас спас, ты же видишь». Хильма молчала, Суло вдруг очень захотелось увидеть лицо матери. «Его дочери добрые, ты же знаешь». Суло почувствовал, как Сиркки, сказав это, быстро отплыла. Потом стало тихо, будто они все вмерзли в эту воду до весны, как жабы. Огни уже мелькали вверх по склону, но часть еще была на берегу: их кони фыркали и пили воду. Руки Хильмы больно давили на ребра, она прижимала Суло к себе лицом, и туман в том месте становился твердым и горячим. Сквозь него на миг стали видны лица всей деревни – обычно широкие, скуластые, они теперь стекали в воду.

«Бам-бам-бам», – простучало внутри Хильмы, а потом забарабанило зайцем. Она выхватила Суло из воды, подняла его высоко, хвост расщепился надвое, Суло увидел свои ноги в пек-сах. Хильма посадила его себе на шею. Побежала к берегу, дышала, хрипела. Волосы Хильмы под его пальцами становились короче и гуще, тело раздувалось, превращаясь в покрытую шкурой лежанку. Пахло горьким жиром, на котором они зимой пекли хлеб.

Луна снова вышла из-за набежавшей тучи – князь, стоявший на берегу, начал пятиться к своему коню. На него, скаля зубы, шел медведь с мальчишкой на спине. Стрелы их не брали, огонь шипел, не задевая шкуры, и угасал. Медведь, рыча, подошел вплотную, князь, город которого промышлял торговлей, никогда не ходил на охоту. Колени его подкосились, он упал на камни лбом и причитал: «Спаси и помилуй, спаси и помилуй». Его войско, стоявшее поодаль, без приказа не знало, что и делать. Опасались волков, которые учуют мертвечину в деревне, а тут из воды медведи выходят, да и князь помешался, видать.

Медведь обнюхал князя, лапой поднял ему голову, смотрел в лицо. Долго. Потом спихнул мальчишку с загривка прямо князю в руки. Тяжело ступая, ушел медведь в лес. Пришлось князю брать мальчишку с собой в поход на шведов и дальше назад везти в торговый город и там под большим колоколом объявить его сыном своим, Александром. На местном языке это значило «защитник». Князь позволил мальчику взять с собой куйти и достал ему горшок с верхней полки, а медведя искать побоялся. Объяснил мальчишке на пальцах.

Суло сам видел, что деревню его оставили в покое. Вбили крест каменный, не без этого. Но разрешили и шамана нового позвать, и почитать молодого бога вместе с Туони. Отца, почерневшего от горя, князь не тронул, но и Суло к нему не пустил. А когда отец ушел к предкам, гроб отдали Туони. Не то что с новым богом, даже с огнем не стали делиться. Непорядок. За что и убило громом Микко. Суло было жалко его лодку.

В палатах горшок стоял на верхней полке. Когда Суло наконец вытянулся, ему достался целый флот. Когда оброс густой светлой бородой и князь, названный его отец, ушел к предкам, западные люди пришли снова. Добрались едва ли не до колокола. Но зимняя твердая вода треснула под их войском – Туони прибрал всех вместе с железом. Суло было жалко коней. Не олени, но славные звери. Вскоре Суло увидел свое лицо рядом с молодым богом. Оно вытянулось, глаза будто утекали в воду.

Медведя он давно убил на охоте. Тот или нет – Суло не знал. Окажись он рядом с тем молодым богом взаправду, просил бы его, чтобы не мучилась Хильма. Одним ударом надо, наповал. Чтобы кукушка не успела крикнуть. Тушу, не сдирая шкуры, сжечь. Не по обычаю, но рука не поднялась. А белые клыки, которые не сгорели, Суло отыскал с рассветом на пепелище, отер, положил в горшок.

Старик подобрал слюну, вытекшую в дреме, встал с лавки, затрусил к воде. «Куда собрался?» – визгнул инок, точь-в-точь Сиркки. Он не оглядывался, топал колченогим маршем, су-ло, су-ло – стучали о дно горшка клыки. Поля тут травами затягивает уже в мае, не пролезть: не ромашка – сплошная паутина. Старик перешагнул, споткнулся, скатился к воде, стукнувшись лбом о камни. Горшок разбился, клыки и набившийся за годы мусор поплыли по воде. Старик подтянулся на руках, хлебнул воды, закрыл глаза. Ждал, когда приберет его Туони. Хильма всегда говорила: «Чем с краю в раю, лучше в аду посередке».

Анна Бабина

Родилась в 1990 году в Ленинграде. Прозаик. Окончила юридический факультет Санкт-Петербургского государственного университета. Лауреат литературных конкурсов. Финалист премии «Лицей» (2022), победитель издательской программы арт-кластера «Таврида» (2021).

Печаталась в журналах «Нева», «Нижний Новгород», «Север». Живет в Санкт-Петербурге.

Ангелочки на камине
Блокадная сказка

В этом доме вечно что-нибудь пропадает. То плюшевая кошка, то Котькина свистулька, то конфеты «Старт» из хрустальной вазочки на буфете, то хлеб со стола перед самым обедом. Иногда, разумеется, бываем виноваты мы с Котькой. Любимая чашка бабушки Зои, например, пропала не бесследно – ее голубоватые осколки покоятся под тополем у трансформаторной будки. Но некоторые пропажи не может объяснить никто. Почти.

У меня страшно болело горло. И ухо. И в голову тоже отдавало. Не знаешь, как лечь поудобнее: только устроишься, как что-нибудь еще заболит. И это еще полбеды. Вместе с полугодовой контрольной по математике я пропустила обе «елки»: муниципальную в Доме творчества и – о ужас! – вожделенную в цирке. Я давно клянчила, кажется, еще с прошлого Нового года; мама откладывала деньги и взяла нам с братом билеты месяца за два. Картонную коробку с конфетами в виде сказочного замка Котька мне, конечно, притащил, даже не съел ничего, но настроение это мне не прибавило. Я ревела от обиды и злости, уткнувшись в подушку, пахнущую лекарствами и скукой.

А еще на меня пялились ангелочки.

Этих глазурованных безобразников на камине четверо. Вернее, когда-то их было больше, но пятый упал и разбился вдрызг еще до моего рождения. Бабушка Зоя говорила, что Котька тогда едва ходил. Она как раз задремала под вечный дождь и телевизор, а мой брат, скиталец и исследователь, стащил у нее с трюмо шпильку и вознамерился сунуть в розетку. Не успел – ангелочек ни с того ни с сего сиганул с полки и, пожертвовав собой, спас моего брата. Мама тогда собиралась убрать от греха всех оставшихся ангелочков, но, во-первых, оказалось, что наш камин охраняют где-то в Смольном и «самовольно демонтировать» (выучила!) с него ничего нельзя, а во-вторых, за ангелочков вступилась бабушка. Нельзя, говорит, их трогать. Они нас охраняют.

И ангелочки остались.

На самом деле никакие это не ангелочки. Это амурчики, или путти, объяснила нам бабушка Зоя-экскурсовод, обтирая глянцевые личики куском мягкой фланели. Как их ни называй, но мне они не нравились. В их пустых глазах без зрачков жило что-то пугающее. А еще ангелочки были, по выражению мамы, паршивыми: пухлые тельца в рытвинах и царапинах. Бабушка говорила, что давным-давно, лет сто назад, пьяный комиссар ради развлечения палил по камину из нагана. Изуродовал ангелочков, но сбить не смог. Они вообще были на редкость крепкими…

– Ухо болит?

Сначала я подумала, что со мной заговорил ангелочек, – кроме них и меня, в комнате никого не было: Котька с бабушкой ушли в магазин, мама варила суп на коммунальной кухне. Я со своим несчастным ухом, в котором словно пушка палила, страдала в одиночестве.

Вздрогнув от неожиданности, я приподняла голову – в ухе стрельнуло так, что слезы на глаза навернулись, – и увидела девчонку. Она сидела в бабушкином кресле и смотрела прямо на меня. Видимо, только вошла: на ней пальто, валенки, лицо наполовину прикрыто платком.

– Тебе не жарко? – выпалила я вместо того, чтобы поинтересоваться, кто она, собственно, такая.

– Нет.

Она поднесла ладони ко рту и подышала на них, словно и впрямь мерзла.

– Ты кто? – В ухе опять ударил болезненный колокол, и я напрочь забыла о вежливости.

– Лида.

– А ты зачем пришла?

– У нас скучно.

О, эта история мне знакома! Лидины родители, наверное, пришли к кому-то из соседей. Уселись за стол, разлили чай или вино и погрузились в разговоры. Скучные, взрослые. В перерывах жуют или выбегают покурить на лестницу. До нас, детей, им никакого дела.

– Хочешь, там конфеты есть. – Я указала на подоконник, где в развалинах картонного замка лежали мои сокровища.

– Спасибо.

Она взяла первую попавшуюся конфету и сунула за пазуху. Черное пальто и платок придавали ей усталый старушечий вид.

– Видела наших ангелов? – спросила я, чтобы как-то поддержать разговор.

– Видела. – Она равнодушно поглядела на камин. – Я здесь когда-то жила.

– Где же? Вместо тети Майи?

– Нет, в этой комнате.

«Во заливает, – подумала я. – Тут моя мама живет с самого детства. И никто, кроме нас, тут никогда не жил. Ладно, знаю таких врунишек. Ксюша Заслонова говорит, что ее папа – президент Германии, а у нее и папы-то никакого нет».

– Сильно ухо болит? – спросила Лида.

– Стреляет.

Странная гостья сняла платок и протянула мне:

– Повяжи, легче будет.

Я наконец-то разглядела ее как следует. Волосы у нее были рыжие, заплетенные в две тонкие косички, а глаза очень серьезные, как у нашей отличницы Маши. Только лицо у Маши круглое и румяное, а Лида худенькая и бледная, как после болезни.

Платок пах дачным чердаком, но я все равно обмотала им голову – вдруг поможет?

– Хочешь, поиграем?

Я достала из-под кровати коробку с кукольным домиком.

– Ой, какая прелесть! – Лида всплеснула руками, и вся серьезность с нее вмиг слетела. Даже щеки чуть порозовели. – Я такого не видела никогда. Мне мама сделала домик для куклы из обувной коробки и спичечных коробков. Я его сама бумажкой обклеивала… И даже отрывной календарик маленький сделала. И радио из бутылочной пробки…

«Наверное, они просто бедные», – подумала я и подвинула к Лиде кукольный домик.

Через час она с сожалением отложила кукольные одежки: «Мне пора. Мама волнуется».

Я размотала платок и поняла, что ухо больше не болит.

– Возьми еще конфет, – предложила. – «Мишка на севере» самые вкусные!

– Нет, спасибо. А можно, я хлеба возьму? Я немного. Видела там, в буфете…

– Конечно!

«Они и правда очень бедные».

Лида спрятала концы платка под воротник и погладила одного из ангелочков по голове.

– Они говорили нам с мамой: «Не спите, нельзя…» Но мы все равно уснули.

Запись в Блокадной книге памяти:

«Пономарева Лидия Николаевна, 1935 г. р. Место проживания: Скороходова ул., дом 20, кв. 15. Дата смерти: март 1942. Место захоронения: неизвестно».

Яна Яжмина

Родилась в 1995 году.

По образованию менеджер социально-культурной деятельности. По образу жизни – вожатый, репетитор, экс-учитель в школе, экс-воспитатель в детском саду, 52 смены в детском лагере. Полгода сотрудник строительного магазина, консультант в отделе сантехники. Стипендиат Министерства культуры, победитель премии молодых деятелей современного искусства «Таврида» (2020), эксперт фестиваля «Таврида-Арт» (2021), резидент арт-кластера «Таврида».

Ваара́ лаапсу́т

На границе с Финляндией жили-были карелы. Поля вспахивали, скот разводили, ремеслом промышляли. Во всей округе знали: нет народа более трудолюбивого. Но семь веков назад карельские земли шведам отдали. И пришлось целыми хуторами покидать насиженные места, новый дом себе искать. Тогда русские цари пригласили их занять опустевшие земли брошенных и вымерших деревень. Так и основались карелы на берегу Волги. Рассыпались по ней, словно горох. Да проросли.

На краю деревни Ши́лково стоял старенький дом в два этажа. Наличники узорные, животинка во дворе, кофтей на веревке сушатся… Добрый дом. Жила там бабушка одна. Как-то летом приехали к ней из города дочка ее и внучка Маня. По этому поводу собралась бабушка сульчины печь, как в детстве учили. Сани накрыли, стол такой березовый на полозьях, чтобы по дому возить можно было. Маня уплетает, а бабушка наглядеться не может. Все повторяет «ваара́ лаапсу́т». Приятного аппетита, наверное.

Солнце уже закатилось, а они наговориться не могли. Дочка с внучкой о своей жизни рассказывали, на экранах картинки включали, а бабушка кивала да улыбалась. Интересно, но ничего не понятно ей. Тут Маня и говорит:

– Бабушка, а я старую песню знаю, про вишню. Хочешь, спою тебе?

Запела Маня, а мама с бабушкой подхватили.

Расцвела под окошком белоснежная вишня.
Из-за тучки далекой показалась луна.
Все подружки по парам в тишине разбрелися.
Только я в этот вечер засиделась одна.
Все подружки по парам в тишине разбрелися.
Только я в этот вечер засиделась одна.

– Ах, как поете, дети, чисто, складно, душевно. Песня, кстати, на Волге написана. Жаль, мои родные, так спеть не выйдет, – вздохнула бабушка.

– Не выйдет, правильно говоришь, – согласилась Маня. – Не знаем мы твой язык, и никто уже, кроме тебя, не знает, наверное.

– А у меня наоборот было, только в первом классе нас стали русскому обучать. А дома все равно по-карельски все говорили. А теперь умирает язык. Столько историй добрых канут в Лету без перевода…

– Ладно, мам, засиделись мы. Пора Маню спать укладывать.

– И то верно. Сладких снов, ваара лаапсут, – снова зачем-то пожелала приятного аппетита бабушка.

Послушала Маня сказку да уснула крепкокрепко. Сладко-сладко. И снилась ей деревня с новехонькими домами, непокосившимися заборами. И люди ей снились, спокойные, полные достоинства, не дерущие носа. Были они доброжелательными и пели ей песни да сказки рассказывали. Такие интересные, что заслушаешься.

Стала Маня ко сну готовиться, да никак бабушкины слова из головы не выходят. Заметила это мама и спрашивает:

– Что ты грустная совсем, Маня?

– Так язык же умирает. Как тут веселиться!

Растрогалась мама и предложила:

– Давай я тебе сказку расскажу, которую бабушка в детстве мне читала. Там и на карельском песенка есть.

И стала она рассказывать.

Ukko da akka («Мужик да баба»)

Жил мужик в глухом селе
Где-то на Тверской земле.
Жил, тужил. Да все не впрок.
Был он очень одинок.

Мчали в небе облака,
Осенило мужика:
«Надо душу отвести,
Кур в хозяйстве завести!»

Снарядил телегу в путь
И поехал как-нибудь.
Игры, пляски, торгаши,
Развлекайся от души.

Гóра зéлла лóга зéлла
Кáкши бóку бя'листии
Шилковáшша кáкши бри'хуу
Тюттязéлли шáристи.

– Мам, ни слова не понятно.

– Ну, давай по-другому эту частушку споем.

На горушке, на пригорке
Два барашка бякались,
Это к шилковской девчонке
Два парнишки сватались.

Под частушки тут и там
Расходились по рукам
Обувь, мебель, платьица…
Забирай, что нравится!

На базаре там да тут
Куриц – куры не клюют!
Выбрал, взял, глядит на них:
«Как же курицы одни?»

Чтобы скрасить их досуг,
Взял им рыжую лису.
Всех в курятник на засов.
Утром был исход таков:

Кур не сыщешь! Вот беда!
Не осталось и следа.
«Что тут делать? Я лису
От тоски по ним спасу».

Чуть от поиска не сник —
Волка выловил мужик.
«Ай да радость! Ай да я!
Будет ладная семья!»

Ожиданья не сбылись —
Волк к утру лису загрыз.
«Что тут делать? Взять бы в толк!
Сгинет одинокий волк!»

Обошел с десяток сел,
Вдруг на бурого набрел.
«То, что надо!» И медведь
Был отправлен к волку в клеть.

Днем глядит – а волка нет.
Плотен мишки был обед.
«Что тут делать? Не пойму!
Как медведю одному?»

Не случилось чтоб беды,
Бабу он привел туды.
Только баба, вскрикнув «Ой!»,
Хвать медведя кочергой!

Сразу насмерть. И мужик
Окончательно поник.
«Что тут делать! Боже мой!
Худо бабе быть одной!»

Долго пару ей искал,
Много туфель истоптал.
Никого. Пришлось ему
С ней остаться самому.

Так и зажили вдвоем
Вместе баба с мужиком.

Послушала Маня сказку да уснула крепко-крепко. Сладко-сладко. И снилась ей деревня с новехонькими домами, непокосившимися заборами. И люди ей снились, спокойные, полные достоинства, не дерущие носа. Были они доброжелательными и пели ей песни да сказки рассказывали. Такие интересные, что заслушаешься.

Проснулась Маня с утра, подошла к бабушке и попросила:

– А научи меня языку, бабушка, я понимать хочу.

И стала Маня по-карельски учиться говорить. И узнала, что «ваара лаапсут» – это «милое дитятко», а пироги не с яблоком, а с картошкой были. А бабушка стала чаще улыбаться, когда дома родной язык зазвучал.

Иногда для хорошего дела достаточно одной коротенькой сказки.

Вот как бывает.

Песню «Белоснежная вишня» написали Михаил Чумаков – композитор, хормейстер, баянист, худрук Волжского народного хора, заслуженный артист РСФСР, и Вениамин Бурыгин – поэт-песенник, певец, артист Государственного Волжского народного хора.

Мария Вишина

Родилась в 1996 году в Туле. В 2018 году окончила факультет русской филологии и документоведения Тульского государственного педагогического университета имени Л. Н. Толстого, в 2020 году защитила магистерскую диссертацию. Работает в Тульской областной детской библиотеке. Участница литературных смен форума «Таврида» (2019, 2020), а также семинара для молодых прозаиков «Отцы и дети» (2021), по результатам которого рассказы опубликованы в коллективном сборнике «Свой голос». Победитель конкурса рассказов «Письмо писателю», организованного журналом «Юность» и порталом «Хороший текст». Один из авторов и редактор библиотечного проекта «Аристарх и Мардарий», который включает альманах молодых тульских поэтов и прозаиков и канал подкастов.

Новое время

В канун смены лет небо на востоке закрывала Великая гора, и солнце вставало над деревней после полудня. В первый день года одна из душ отправлялась на Великую гору, и до шестого заката тело помнило о ней и ждало. Его кормили, обмывали и обтирали, как младенца, а на седьмое утро опускали голубые веки, пеленали в саван и, единственное из всех, предавали не земле, но воде. И вода реки принимала его, и, когда по ней расходились круги, Великая гора исчезала.

Даже старики, чьи мысли пятятся сквозь время, точно раки, не знали, когда и почему это началось.

Однажды в дом, откуда ушла душа, явился нездешний человек. Лицо у него было белое, без следа работы под солнцем; одежда простая, не тронутая дорожной пылью. Хлеба с сыром гость не ел, вина не пил, голоса рядом с горем не понижал. А говорил он о том, что Великая гора стоит в центре мира, что он сумел подняться на нее и вернуться и что путь туда истрепал его платье и сжег его кожу, но там дали ему новое платье и новую кожу, лучше прежних.

Он говорил:

– Я видел, как встречают новый век, родившийся прежде старого, и пил сок плодов, только зреющих на склонах.

На это хозяин дома ответил:

– И мы видели, как за новым временем приходит старое и его называют новым. А труд выпивает нашу молодость до того, как она успеет расцвести, но мы гордимся плодами, которые выращиваем.

Тогда гость сказал:

– Я видел, как во тьме загорается свет, и вода расходится с небесами, и земля поднимается из воды, словно огромная рыба, и опять скрывается в волнах.

И тот, кого в деревне почитали мудрецом, ответил в свой черед:

– Мы знаем, как день сменяет ночь и почему весной идут дожди или бывает паводок. И мы гордимся тем, что можем предсказать его и отвести от нашего порога.

Гость замолчал, и скоро покинул дом, и пошел на берег реки. Там сидела женщина с белыми волосами и спекшимися черными губами. И он прошептал ей:

– Я видел, как души поднимаются на гору шесть дней и шесть ночей, а на седьмое утро танцуют в свете нового солнца и зовут радоваться с ними.

Женщина, глядя на свои узловатые руки, ответила:

– Я вижу, как гора закрывает мое старое солнце и как мой сын умирает в начале жизни. Мне больше нечем гордиться, но печаль моя сильна, как смерть.

На следующий год в канун смены лет небо на востоке закрыла Великая гора, и солнце встало над деревней после полудня. По воде шли круги.

И она взяла камень, похожий на сердце, и, размахнувшись, бросила его в реку.

На следующий год в канун смены лет небо на востоке закрыла Великая гора, и солнце встало над деревней после полудня.

По воде шли круги.

* * *

Когда женщина поднимает голову, то видит, как гость протягивает ей на ладони каменное сердце. Оно бьется.

Рома Декáбрев

Родился в 1992 году в Твери. Окончил МИЭТ, МФТИ, живет в г. Зеленограде. Участник мастерских прозы в рамках образовательного форума «Таврида», а также Международного форума молодых писателей России, стран СНГ и зарубежья «Липки». Автор прозаических и драматургических произведений.

Сказка о царевне луж

Эту историю знают не так много людей, и уж тем более еще меньше верят в нее. Ведь для того, чтобы поверить, нужно увидеть собственными глазами.

Порой по вечерам, то тут, то там, стоит только дождику уняться, а фонарному свету осесть на мокром асфальте, можно услышать, как где-то далеко-далеко, словно прячась за разноцветными витражами церквей, среди листвы и тесных каменных улочек раздаются волшебные звуки флейты. Сразу скажу, что бессмысленно искать эту мелодию, ведь услышать способны не всякие уши. Просто, быть может, однажды эта едва уловимая песня сама найдет вас, следуя по пятам тоскливого настроения. И если это случится, возвращаясь в одиночестве домой после бессмысленной вечерней прогулки, совсем измокшими, но не чувствующими ни холода, ни голода, вы вдруг остановитесь, окинув взглядом пустынный двор, затаите дыхание и среди взволнованных ударов сердца различите тихий печальный напев, и слезы сами выступят на глаза, – тогда можете быть уверенными, что где-то неподалеку безмятежно скачет от одной лужи к другой та, кому посвящена эта печальная песня.

Сегодня среди гула машин точно так же, как и сотни лет назад, как только вечер склоняется к сырой земле, на улицах появляется она – дивная царевна, царевна Луж. Своими невесомыми жемчужными ножками, к которым никакая грязь не посмеет пристать, она перескакивает от лужи к луже, и ее белоснежное сияющее платье, словно крылья мотылька, прибившись к огоньку, порхает вслед за ней, обтекая ее стройный девичий стан. Загляни в ближайший закоулок, и кто знает, вдруг она именно там, среди драных кошек, что-то разглядывает в мутном отражении.

В нашем городе дождь – явление нередкое и хмурые облака частенько застилают небо, порой даже задевая крыши колоколен. Оттого, наверное, томимые неясным свинцовым чувством горожане замечают царевну Луж чаще всего. Говорят, для того, чтобы ее увидеть, непременно нужно отдать то, что любишь по-настоящему.

Давным-давно в одном маленьком и небогатом царстве жила маленькая царевна. Она улыбалась без разбора каждому встречному, будь то торговец пряниками или безродный пес, и все любили ее за доброе отзывчивое сердце. Крестьянские детишки любили, потому что она всегда играла с ними и угощала их сладостями, а старики – за то, что она была к ним внимательна, и если они в чем-то нуждались, царевна никогда им не отказывала. Каждый раз, когда она весело выбегала из замка на прогулку, все жители, мимо которых она проносилась, едва успевали кланяться ей и только усмехались, какая у них юркая царевна. Время беззаботно летело, а в маленьком королевстве ничего не менялось, день сменялся ночью, зима летом, а жители продолжали любить свою царевну.

Однажды весной, когда снег уже сошел, а на деревьях стали проклевываться почки, в царстве стали исчезать дети. Недолго думая, царь созвал со всей округи смельчаков, чтобы выведать, что за чудище такое повадилось детей отнимать у родителей и как его одолеть. Выбрал царь по научению мудрых предков трех, чтобы дураками были, каких свет не видывал, один дурнее второго. Каждого из них приказано было снарядить, как положено, в богатырские доспехи и на лучших коней усадить. Да вот беда, не прошло и полдня, как весть до царя дошла, что все дураки его задание провалили. Первый, по слухам, проигрался с потрохами в тот же вечер и без коня и штанов деру дал в соседнее царство. Второй поехал прямиком в деревню и успел даже посвататься к какой-то видной девице, закутил, а наутро также без коня и штанов рванул куда глаза глядят. Третий ну прям совсем дурак был: стоило только за ворота выехать, как повалился он с коня на ровном месте, да так и остался лежать, в небо плевать. Загрустил царь: как же быть, что с лихом лесным поделать, раз уж даже дураки не помогли?

Вызвался тогда маленький пастушок помочь, да над ним только и посмеялись.

– Куда тебе, ты за своим стадом усмотреть не можешь, – сказали ему бояре.

– Гляди, уж как половины овец не видать!

– Да что половины! Последняя овца осталась!

Приуныл мальчишка, а на следующее утро отправился он со своей последней овечкой в лес да по привычке задремал, рисуя себя во сне спасителем, героем. Когда же проснулся он, полный сил, само собой, никакой овечки рядом не оказалось, и сколько бы он ее ни окликал, толку в этом было не больше, чем в его грезах. Пуще еще приуныл непутевый пастушок, да делать нечего, отправился на поиски, плутал-плутал он меж вековых сосен и елей, скакал через ручейки с кочки на кочку, пока не набрел на Серого Волка.

– И отчего мне тебя не съесть вслед за твоими овечками? – спросил Волк.

– Да уж лучше съешь меня! Как же быть теперь без последней овечки, как людям в глаза смотреть? – залился горькими слезами мальчишка.

– Ладно, пастушок, жаль мне тебя, кормил ты меня целый год, – сжалился тогда Волк. – Не стану тебя есть, а чтобы не так обидно было, сослужу я тебе верную службу.

Вспомнил тогда пастушок про детей пропавших и говорит:

– Серый Волк, помоги вернуть пропавших детей!

– Не в моих это силах, добрый пастушок, дорога мне моя шкура, придется тебе другое желание загадать.

– Носишься ты круглый год по лесу и каждый куст тебе знаком, наверняка известно тебе, кто их забирает?

– Верно судишь, съела их сама Тьма лесная.

– Тогда отведи меня к этой Тьме.

– Я могу, но знай, добром это не кончится. Но коли уж обещал, садись на меня верхом, смелый пастушок.

Взобрался тогда мальчик на колючую спину волчью, и поскакал Серый Волк вглубь леса. Долго ли, коротко ли скакал он средь непроходимой чащи и болот, все лапы ободрал в кровь, пока наконец не прискакал к тому месту, где меж поваленных лишаистых дерев подрагивала затаившаяся Тьма.

– Тьма лесная, покажись, ты ли детей похищаешь?

И ответила тогда Тьма:

– Нет, пастух, как же могу я кого-то похитить, если нету у меня ни рук, ни ног?

– Я знаю, что ты это! Верни их!

– Я бы и не прочь отпустить их, да только сами они не желают того. Вот если бы царевна позвала, может, они и решись бы вернуться. Твоего же голоса они не услышат, сколько бы ты ни кричал.

Вернулся пастушок в царство и доложил царю о том, что приключилась с ним в лесу. Пригорюнился царь и стал думы думать. Добрая же царевна, на свою беду, подслушала доклад и ночью, чтобы никто не смог ей помешать, одна, не простившись с царем и верными придворными, отправилась в лес. Тут же у тропинки поджидал ее Серый Волк.

– Отчего мне не съесть тебя, царевна?

– Вижу, Серый Волк, раны на твоих лапах, я помогу тебе. А за это ты пожалеешь меня.

Порвала тогда она подол своего платья на мелкие кусочки и обмотала ими волчьи лапы.

– Спасибо тебе, царевна. Взбирайся на мою спину, знаю я, зачем ты в лес явилась, отвезу тебя куда нужно.

– Расскажи, Серый Волк, что за напасть ждет меня впереди?

– Вам, людям, она куда ближе, и пусть водится Тьма в самой чаще, далеко от глаз чужих, да говорит она только про вас – людей.

Долго ли, коротко ли скакал Волк вглубь непроходимого леса, над болотами проносясь и ручьями, пока не прискакал в то страшное место, где принялась царевна окрикивать по имени пропавших детей.

– Не кричи, царевна, я тебя прекрасно слышу.

Взгляни-ка лучше в лужу, посмотри, как весело пляшут вдали от своих домов дети царства твоего. Скажи, зачем возвращаться туда, где им придется вечно блекнуть в свете своей прекрасной царевны?

– А как же матери их и отцы?

– А что они? Руки их целее останутся, некого им будет одаривать подзатыльниками и шлепками, ибо некого им будет сравнивать с самой красивой, самой доброй, самой смышленой царевной. Да и мне с детьми не так тоскливо в чаще лесной. Вот если бы ты со мной осталась…

– Я останусь с тобой, Тьма, отпусти детей. Да только жаль мне моего батюшку, и по людям буду я скучать бесконечно, позволь мне хоть раз в месяц выходить к ним.

– Идет, царевна, отпущу я детей крестьянских.

Обратилась тогда она к Волку, поджавшему хвост за ближайшей сосной:

– Беги, Серый, к батюшке моему, передай, что люблю я его и чтобы не беспокоился он и ждал. А как проснулись придворные девицы поутру и не нашли царевну в своих покоях, такой вой поднялся во всей округе, что окна затрещали. Тогда же явился на порог царских покоев, проскользнув незаметно мимо стражи и лакеев, Серый Волк:

– Жди, царь, вернется к тебе твоя дочка, месяц жди и не ищи почем зря.

Залился царь горькими слезами, как же быть ему теперь без своей любимой царевны? Неужели и впрямь не искать? Бояре же, как услыхали, замахали рукавами, закричали, мол, где это видано, чтобы царь зверя дикого слушался, застыдили старого. Царь и сам думать перестать не может, верно ли это, ночь глаз не сомкнул. Неделю ждет – нет царевны, и сна нет. Вторую ждет – нет царевны; исхудал он – к еде не притрагивается, осунулся, а бояре все никак не угомонятся – убеждают над ухом вырубить лес подчистую. Третью ждет – нет царевны, так и помер от горя, не дождавшись своей любимой дочери.

За неделю вырезали мужики сосны и ели, пни все повыкорчевывали, Волка Серого на шкуру пустили, и не стало больше леса, и не пропадали больше дети, а Тьмы так никакой и не нашлось. Когда же пришел час царевне вернуться, как и было обещано, спустя месяц, взошла она на небосвод полною Луною и увидела, что сотворили люди, что нет больше в живых батюшки ее, – покатились по щекам ее слезы. А спустя сотни лет вырос на этих болотистых землях печальный город, в котором часто идет дождь, и в лужах можно угадать очертания прекрасной царевны, царевны Луж.

Полина Жандармова

Родилась в 1990 году. Окончила Белгородский государственный национальный исследовательский университет, биолого-химический факультет, живет в Белгороде. Участник мастерской прозы в рамках образовательного форума «Таврида». Автор поэтических и прозаических сюжетов в жанре городского фэнтези.

Сказки целого леса

История первая

У меня было два пера с разных крыльев от разных птиц, да в грудине одна дыра и десяток угрюмых лиц. Коршун первое мне отдал да проклятием одарил, чтоб отныне я не летал, чтоб отныне я не творил. У него не перо, а тьма, черный морок да лютый сглаз. От него я схожу с ума и не вижу ничьих я глаз, кроме этих угрюмых лиц.

А проклятье как мир старо – чернодушие и тоска. То, что пишет мое перо, – не рубить, а сжигать. И сказ обрывать на начале букв, не давая рождать слова. В них не слышится сердца стук и душа в них давно мертва.

Только тени угрюмых лиц.

А второе – лебяжий пух, невесомость и простота. В нем хранится всевышний дух и бескрайняя красота. Малословие. Глубина. Бесконечность седых вершин. Невесомость и тишина. Мудрость тысячи сот морщин.

Одного. Одного лица.

Я б второе перо да взял, я б одним только им писал. Только я не дорос. И мал.

И лицо то давно продал. Предал я тот лебяжий пух. Огрубела моя рука. И отныне и слеп, и глух, и со мною одна тоска.

По тому, одному лицу.

Мне назад обратить бы круг, повернуть вены-реки вспять, чтобы срезать ивовый лук, чтобы в руки его мне взять, чтобы коршуна погубить да десяток угрюмых лиц.

Только ива уж не растет, черен дух, коршун в грудь клюет.

И зияет дыра-кольцо. И глядит в не мое лицо.

История вторая

У меня было братьев пятеро и один. Говорил – не разлучить нас и до седин – самый старший. И твердили ему в ответ остальные – никого нас сильнее нет.

Младший умер – мне не стукнуло и пяти. В лес ушел – не воротился. И не найти до сих пор ему покоя. Из ночи в ночь он стоит у изголовья, молит помочь. Я в ответ молчу. Он – скалится и сипит. А под утро в свете солнца огнем горит. А в ночи все повторится из раза в раз. Я его жалею холодом темных глаз.

Предпоследний сгинул – стало едва мне шесть. Напоролся ночью темной на ржавый шест, что торчал в овраге диком, среди лесов. Стал он самым ненавистным из темных снов.

Как коснется леса сумрачная пора – он приходит и глядит. А в груди – дыра. Тянет руки, ждет полуночную зарю. Я в ответ ему молчанье одно дарю.

Третий брат ушел, когда мне минуло семь. Он успел явиться миру во всей красе – много девок разнесчастных ушло за ним в поле снежном средь одной из суровых зим.

Он остался камнем черным лежать на дне. Я молчу и слышу – тянется все ко мне. Головой качаю, взглядом пустым корю и в ответ ему ни слова не говорю.

Брат второй со мной прожил весь девятый год. Все надеялся – его-то не заберет, стороной пройдет, не сыщет среди полей. На крыльце упал в полуночный мрак сеней. И не встал он больше – треснула голова. Так из братьев старших ныне осталось два.

А ведь было, было – пятеро и один. У старшого голова – пелена седин. Он сидит под вечер у моего окна. Говорит – жива? Я только молчу – жива. Он считает дни, когда же его черед за собой утащит, выволочет, найдет. Я его жалею – мало осталось ждать. Он не знает, что не первому умирать.

Первый в этот час – бледнеющее лицо, у него черед ступает уж на крыльцо, отворяет тихо старую нашу дверь. Чтоб закончить вереницу навек потерь.

Я сижу и слышу – хриплый да сиплый смех. Было братьев пятеро – ныне забрали всех. Прямо за чертой холодные все стоят и за старшим сквозь безлунную ночь глядят.

Но его никто, никто уж не заберет – пятерым при жизни он уступил черед – уберег себя, нашедшего поутру, средь коряг-болот неназванную сестру.

Брат последний мне – и дух, и отец, и сын. Нас не разлучить до самых моих седин.

До скончанья дней в глаза будет мне смотреть.

Раз ему досталась в сестры немая смерть.

История третья

Говорили тебе, красавица, – не ходи, не ходи на улицу, пусть другие идут, купаются, воду в проруби мутят в Турицы. А тебя же давно пророчили водяному в невесты красные. Чтоб его водяные дочери, что зовутся у вас лобастами, утащили тебя во темные воды тихого Черноозера. Твои очи печально-томные им по нраву пришлись. Но бросила твоя мать Одолень и Уточку, в прорубь темную, в час полуночный. Побежали часы-минуточки – водяной в своем царстве сумрачном ожидал тебя. Шел неделями счет бескрайнего ожидания.

Замело все вокруг метелями, наступила пора гадания и пошли разны-красны девицы хороводом гулять сплетенные. И тебя все зовут – не верится, что поблизости силы темные за тобою идут, охотятся. Ты во двор, да в светлицу стылую – кто же суженый, ведать хочется, вдруг увидишь ты сердцу милого…

Завихрится суровой вьюгою Хладовей. Домовой расплачется:

– Зря ты, девка, ушла с подругами, от судьбины теперь не спрячешься!

Хоть сковала Марена Снежная все ручьи да озера темные – смотрит, видит все Навь кромешная, вьется вьюгами, неуемная. Хоть задобрили обещаньями водяного – не дремлют дочери.

Наступает пора прощальная, для судьбы наступает очередь. И не смогут сберечь хранители – веретенце играет, пляшется. Черной Нави немые жители от тебя уже не откажутся.

И затихнут на время вьюжные все ветра да ветрища малые. И появится милый суженый – брови черные, губы алые… Лишь на миг ты увидишь в зеркальце, а потом все исчезнет дымкою. Заскрипит что есть силы мельница да мороз тронет прорубь льдинками…

А когда запоет Метелица – разлетятся те льдины в крошево. Ты не жди, моя красна девица, нет, не жди ничего хорошего. Не наступит венчанье тайное – уведут да утянут бедную в прорубь черную, в даль хрустальную, чтоб исполнить мечту заветную Водяного, что ждет-играется, воду мутит, щекочет избранных. Ведь не зря просто так купаются! Водяной-то проказник признанный. Чтобы впредь не тянул на озеро, поиграться с простыми смертными, – твои деды все жребий бросили и тебя предложили жертвою.

Воет, воет, гудит Метелица. Что ж, прощай, наша красна девица…

Примечания.

По поверью славян услышать плач домового – к большой беде.

Одолень и Уточка – защитные славянские обереги.

Турицы – современные святки с 1 по 6 января. Раньше славяне купались в проруби именно в этот день, как и гадали.

Хладовей – зимний северный ветер.

Веретено – символ пряхи Судьбы. Именно оно плетет жизненный путь каждого человека.

Лобасты – нечисть, подобная русалкам.

Круглое здание

– Баб, а баб, а расскажи сказку, а?

– Ишь ты, сказку, спи давай! Ночь на дворе!

– Ну Ду-у-уся-бабу-уся… ну пожа-алуйста-а-а-а, – привычно затянул детский голосок.

И баба Дуся, поворчав скорее по привычке, чем по недовольству, все же сдалась.

– Ну и какую тебе сказку рассказать-то, а?

Мальчонка-пятилетка задумался, припоминая все сказочные истории, что рассказывала баба Дуся перед сном. Про неведомые дали и высокие горы, про бескрайние поля и темные леса. Про диковинных зверей и несметные богатства, что хранились в темных пещерах.

– Ну? Иль передумал? – строго спросила баба Дуся.

И внук тут же затараторил.

– Новую расскажи! Про то, что я еще не слышал!

И такую, ну знаешь, чтоб ее проверить можно было!

– Что проверить? Сказку? Ишь ты чего удумал! Сказки для того и есть, что они не проверяются!

– Ну баба Ду-уся-я, – снова заканючил малец.

И баба Дуся, усмехнувшись, поправила одеяльце, надвинула его по самую шею внука и, прокашлявшись, заговорила тихо и размеренно.

– В таком-то царстве, в растаком государстве…

– В нашем? – тут же перебил внук.

– В нашем, в нашем! А если ты, Филипка, перебивать будешь, пойду коту рассказывать! – пригрозила баба Дуся, и Филипка тут же замолчал.

– В царстве-государстве, что на меловых горах росло да реками прозрачными омывалось, поселился темный колдун Грай.

– Злой? – Из-под одеяла заблестели глазенки-бусинки.

– Могущественный! Очень могущественный! – тут же подхватила баба Дуся.

– И злой! – не сдавался Филипка.

– Да что ты заладил, злой да злой? Слушать будешь? А?

– Молчу! – Филипка тут же юркнул под одеяло и затаился, вслушиваясь в тихий голос бабки.

– Стал Грай волшбу творить, леса да болота сонные подчинять, народ угнетать. Тьму на земли меловые впустил, и потянулась она вглубь да вширь, черными реками отравляя хрустальные воды. И не было от него спасенья – сколько воеводы ни собирали дружины, чтобы на битву великую вызывать Грая, сколько ни уходили в походы – все одно, поражения терпели. Потому что имел Грай силу великую вороном черным оборачиваться да слухи собирать, что ветер на облаках крутых носил. Да зрелища видеть, что глаза лесных зверей видывали. И не было от него спасенья ни на земле, ни на воде, ни в воздухе.

Филипка вздрогнул, представляя себе черного колдуна. Ему виделся высокий силуэт, окутанный тьмой. А еще он чувствовал неотрывный взгляд, проникающий сквозь стены и одеяло, цепкий, холодный. И Филипка сильнее кутался в одеяло, продолжая внимательно вслушиваться в голос бабы Дуси.

– Долго Грай держал в страхе округу. Пока не прошел слух, что в соседней деревне красавица есть…

– Что не можно глаз отвесть? – тут же оживился Филипка, сменяя в воображении образ темного злого колдуна на прекрасную девушку.

– Ага, именно так. Авдотья-краса, русая коса.

– И что же, чародей влюбился в нее? И стал добрым? – нетерпеливо заерзал Филипка.

– Нет! Она хитрая оказалась. В клетку каменную его заманила, заточила и народ спасла от темных делишек его! А теперь быстро спи! Иначе бабаю отдам!

Филипка запищал и юркнул под одеяло. Затаился, а через несколько мгновений размеренно засопел – сон одолел мальца. Баба Дуся медленно поднялась с кровати, подоткнула одеяльце и вышла из спальни. Встала у окна, внимательно вглядываясь в безлунную ночь. А мысли ее унеслись далеко-далеко, сквозь времена и пространства. В тот день, когда явился к ней, молодой да веселой дочери мельника, Солнца луч. Было лето, и жар стоял над селением. Лишь в глубине, в пыльном мраке мельницы, таилась прохлада. Туда-то Авдотья и сбежала от подружек, укрываясь от летнего солнцепека. Подол сарафана взметнул мучную пыль, и сквозь пробивающийся в щели луч пылинки танцевали, кружась и вихрясь. Авдотья засмотрелась и испуганно вскрикнула, когда за спиной раздался тихий голос:

– Ну, здравствуй, краса! Веселишься да резвишься, пока над землей родной туча черная раскинулась, тьма затаилась?

Авдотья обернулась, но никого не увидела – лишь пылинки в солнечном свете кружились быстрее и резче.

– Черный колдун зло творит, земля стонет! Никто одолеть его не может! Лишь тебе скажу да расскажу, а ты – отцу своему. Вместе сотворите клетку каменную, чтобы колдуна-ворона поймать, в недрах земли-матушки заточить. Да стеречь потом годы и годы, лета и лета. Слышишь меня, дочь мельника?

Авдотья от страха речь человечью забыла. Тряслась, руками влажными сарафан весь измяла. И лишь кивнуть в ответ смогла.

И в тот же миг взметнулись вихрями золотистыми пылинки. И зазвучало Слово – как клетку каменную сложить да колдуна-ворона туда заманить, путы светлые накинуть да заклятьями сильными заточить.

Баба Дуся все стояла у окна, вспоминая и вспоминая, пока черный кот не запрыгнул на подоконник.

– Что, Авдотья, все тревожишься? – человеческим голосом заговорил кот.

Баба Дуся лишь тяжело вздохнула и отвернулась, задернув плотные шторы.

– Неспокойно мне что-то, друг. Волнуется тьма в ночи, колышется. Будто хочет Грай-Ворон пробудиться да вырваться наружу.

– Клетка каменная прочна, а Слово крепко! Не тревожься понапрасну! Князь Хорват тебе в помощь вон какие надежные стены воздвиг, столько лет стоят, не колышутся. Все хорошо будет, вот увидишь! – зевнул кот.

Баба Дуся лишь еще раз вздохнула и отправилась спать к внуку.

Тот заворочался и в полусне прошептал:

– Баб Дусь, а наше Круглое здание и есть клетка для Грай-Ворона, да?

– Спи! Ночь на дворе! – тут же зашипела та, вновь поправляя одеяло.

Филипка еще покрутился немного с боку на бок и затих.

Ночь подмигнула темным глазом мальцу и вновь обернулась взором к Круглому зданию, что таило в себе древнюю силу.

Историческая справка.

Круглое здание – таинственное сооружение в Грайворонском районе Белгородской области. Ученые до сих пор не сходятся в едином мнении, для чего оно было выстроенное и какую функцию выполняло в средние века.

Александра Завалина

Родилась в Удмуртии в 1996 году, живет в Ижевске. По образованию журналист, по профессии копирайтер. С детства пишет в жанрах фэнтези, мистики и волшебной сказки.

«Я стремлюсь создавать миры, в которые хочется нырять с головой и в которых хочется проживать иную реальность, – говорит Александра. – И я счастлива, когда мне это удается».

Богатство родникового края
Сказка об Удмуртии

Эта история произошла очень давно. Так давно, что почти никто и не помнит, как было на самом деле…

Много земель подчинил себе злой Колдун, жадный до власти и богатства. Все эти земли превратились в мрачные пустыни, потому как осушал он их досуха…

А наш Родниковый Край жил себе да процветал. Зимой он был красив серебристым снегом и звездной ночью, весной – первыми цветами и пением птиц, летом – изумрудом зелени и теплом солнышка, осенью – золотистой листвой и жемчужным туманом. В те давние времена земли Края населяли три древних народа: нюлэсмурты (духи лесов), лудмурты (духи полей) и юсьмурты (духи неба и солнца).

Прознал Колдун об этом чудесном рае, подумал, что Родниковый Край так и ломится от золота, серебра да самоцветов дорогих. И захватил наш Край, превратив древние народы в слуг своих и рабов.

Целый год Колдун правил в том Краю, но так и не увидел богатства, ибо не умел по-настоящему видеть он.

Решил он спросить своих рабов. Позвал Колдун нюлэсмуртов и приказал:

– Через год я хочу видеть кучу золота перед собой!

Поклонились нюлэсмурты и ушли.

И вот, ровно через год, принесли они мешки большие. Удивился Колдун богатству Родникового Края, сунул крючковатый нос в ближайший мешок, да так и отпрянул. Вместо золота получил он желтые листья осени.

– Что это? – рассердился Колдун.

– Золото, господин, – ответили нюлэсмурты.

Осерчал Колдун, обрушился на нюлэсмуртов грозной яростью, и после того стали нюлэсмурты молчаливыми и спрятались в лесах, не желая никому показываться.

Тогда Колдун позвал лудмуртов, надеясь, что они будут потолковее. И приказал им:

– Хочу видеть перед собой кучу серебра да самоцветов!

Лудмурты поклонились и ушли.

Ровно через год принесли они сундуки дубовые – один с серебром, другой – с самоцветами. Да только опять остался недоволен Колдун: принесли ему лудмурты снег зимний да цветы летние.

– Что это? – яростно набросился на них Колдун.

– Серебро да самоцветы, господин, – пробормотали лудмурты.

Стукнул по ним Колдун яростью, и после того случая да по сей день живут лудмурты на лугах, ревностно оберегая свои тайны и не показываясь людям.

Осерчал Колдун, обрушился на нюлэсмуртов грозной яростью, и после того стали нюлэсмурты молчаливыми и спрятались в лесах, не желая никому показываться.

Следующими прилетели к нему на поклон юсь-мурты – люди-лебеди, сотворенные из воздуха и света.

– Я понял! – сказал им Колдун. – Только на солнце есть золото… Принесите мне солнце.

– Это невозможно, – заявили юсьмурты. – Только если долетишь до солнца, достанутся тебе богатства… Полетели!

Колдун превратился в ворона черного и вознесся в небеса. Долго летели они до солнца весеннего – ворону становилось жарче, а юсьмурты и не думали останавливаться.

И тогда сгорел злой и жадный Колдун…

А юсьмурты радостно носились в небесах и торжествовали:

– Не понял ты, Колдун, богатства Родникового Края!

Потому-то весна считается пробуждением жизни – только она избавила Родниковый Край от жадного Колдуна.

Юлия Иванова

Сценарист и писатель из Нижнего Новгорода. Окончила факультет журналистики и сценарную мастерскую Высшей школы режиссеров и сценаристов в Санкт-Петербурге. В 2016 году дипломный сценарий «Этой ночью» выиграл конкурс форума «Таврида» и холдинга ВГТРН. В 2022 году сценарий «Рачок» вошел в шорт-лист конкурса, организованного фондом Александра Сокурова «Пример интонации». Нак писатель публиковалась в «Литературной газете».

Дятловы горы

В те времена, когда ветра строили козни и шептались с могучими исполинами-тополями, а капризные реки задирали волны, поворачиваясь вспять, мордвин по прозвищу Скворец облюбовал одно волшебное место. Семь долговязых холмов сговорились, зажали в глиняных берегах сапфировую чаровницу Волгу и янтарную скромницу Оку, которые встретились у их подножья. Холмы извивались, лоснились, изумрудились, когда соседние земли сохли и морщились. Какая-то невидимая сила оберегала этот край от обнищания. «Гоже здесь жить!» – смекнул хитрый Скворец и остался.

Скворец был мужчиной видным. Когда-то он водил дружбу с могущественным Соловьем-Разбойником: колобродил вместе с ним по русским землям, грабил, хулиганничал, набивался в женихи первым красавицам. Одни девицы слушали его пышные речи и сами сбегали из отцовских объятий. Другие сторонились иноземца, отбивались, мучились. Но наступала ночь, и Скворец с товарищами, которые и жили, и умирали без царя в голове, врывался в дома и похищал невинных прелестниц. Они кричали-кричали да смирялись со своей участью. Так Скворец нажил большую семью: восемнадцать жен и семьдесят сыновей. А когда Илья Муромец прищучил его покровителя, Соловья-Разбойника, Скворец надумал бежать и поселиться на стороне тихой, неприметной, где он мог бы затаиться и преспокойно доживать отведенный срок.

Песчинки прятались в глубоких кожаных складках, царапали подошву, хороводили на мыске, то взмывая в воздух, то срываясь вниз. Скворец, его восемнадцать жен и семьдесят детей много месяцев шли в поисках благодатной для жизни земли, но лишь резали ноги о высокий терновник, вязли в мясистой грязи или, как сейчас, закапывались в дюны. Жара нагорала на лбах. Самые маленькие мальчики висли на материнских руках, как худые тряпочные куколки. Ребята чуть взрослее бежали впереди, вытянувшись в длинную струну, и, когда ландшафт менялся, струна натягивалась и звенела, передавая послание медлительному отцу, замыкающему строй.

– Смотри, холмы!

– Холмы, смотри!

– Смотри, смотри!

– Холмы, холмы!

Семью богатырями склоны возвышались над тихими речками. Они верховодили местными птицами, приказывали лесам, помыкали дикой живностью и, кажется, дышали каждой пористой клеточкой. Скворец втянул в каплевидные ноздри местную влажность, и в пазухи залился приятный сладковатый привкус, который напомнил о детских беспризорных годах, а еще – о подрагивающей дымке на закате и ягодных тропках. Он дома. Скворчихи с придыханием смотрели на своего повелителя, ожидая его справедливого суда. На горбатом лице показался бравый прищур, который был знаком многим из них по прежним лихим временам. Чуб закачался, а из-под него прокатились долгожданные слова: «Гоже здесь жить!»

Вдруг земля вздрогнула и приподнялась. Под морщинистым слоем пробежали жаркие искорки. Они утоляли солнечный голод поникшей травы, насыщая жизненной магией. Вскоре Любимый Скворчонок заприметил, что под ним уже не примятая жухлая травка, а ароматная и пушистая, словно зеленое облачко с желтыми прожилками из горицвета. Ветерок больше не тревожил. Мальчик скинул дырявую обувку, чтобы белесая кожа прижалась к весенней свежести и вспомнила, как по телу разливается благодать.

И не было здесь никого. Только кукушки отливали округлые звуки, выбирая для песен самые укромные уголки леса. Только под низкой травой вертелись пучеглазые ящерицы, пугая впечатлительных юных жен, которые в чем мать родила скакали вниз к прохладным водам, взбивая грубыми ступнями голубизну Волги и желтизну Оки. Только детский хохот вился, кудрявился, то иссякая, то вновь возрождаясь. Первые месяцы скворчата то и делали, что носились по вершинам, притворяясь сильными жеребцами, но не теми, что они видели на городских базарах оседланными и подкованными, а дикими, свободными, резвыми.

Любимый Скворчонок истоптал последнюю пару дубленой обувки, которая досталась ему от старшего брата, а тому – от его старшего брата. Когда он резвился на дальнем, седьмом холме, перепрыгивая с камня на камень, острый краешек минеральной породы чиркнул по измученной свиной коже и продрал пятку. Любимый Скворчонок по-отцовски пожал плечами и поплелся к хижине своей матери, которая умела приводить в порядок самые никчемные и потерянные вещи. Другие жены пользовались ее способностями и заваливали работой от заката до рассвета. Близилась зима, и трудиться приходилось все больше и больше, а новой одежды для суровой вьюги и снежных песен скворчихи до сих пор не приготовили. На многие километры они не увидели ни зайцев, ни лосей – меха не сыскать.

А холмы были лучшими охотниками. В осень они поймали прохладный ветерок и заключили в свои объятия. Ветерок хмурился, раздувался, как упрямый осел, но притерпелось ему, прижилось. Он бегал наперегонки с Любимым Скворчонком, раздувал волосинки на его затылке, поднимал пушок на шее, щекотал мелкие мурашки. Изо дня в день дуновения крепчали и кололи все больнее. Мальчик, чувствуя, что мощь ветерка усиливается, теперь старался быстрее спрятаться в лесочке, который грозил ветерку длинными ветками и не пускал в свои владения. И вихри крутились в одиночку, остужая землю и разгоняя по водной глади частую рябь.

Но сегодня Любимый Скворчонок бежал очень медленно. Его пяточка чмокала сырую побуревшую траву, леденея с каждым поцелуем. Вскоре мальчик так околел, что почти врос в поверхность, не смея больше передвигать руками и ногами. Ветерок узнал старого друга, накинулся на него, заобнимал, завертел, и Любимый Скворчонок свалился на колени, умоляя острые порывы сжалиться над ним. Ветерок так раскричался, что слышал лишь собственный голос, а тоненькие возгласы мальчика уносились на север, как только срывались с губ. Мальчик согнулся, припал щекой к сырости умирающей зелени и приготовился ждать своего конца.

Скворчихи закудахтали, засобирались, стали волочить тощие пожитки и штопать вещи с невиданным усердием. Не хотели они делить холмы со злым магом. Не нужно им купаться в предрассветных грезах, чтобы видеть будущее, – умрут здесь скворчата от холода и голода, когда ягоды скиснут, а рыба уйдет под лед. Скворец поддался уговорам и принялся вместе с самыми крепкими сыновьями готовить провизию в долгий-предолгий путь. Ходили они по холмам, словно прощаясь с местами, которые не бросили, приютили, прокормили.

Вдруг земля вздрогнула и приподнялась. Под морщинистым слоем пробежали жаркие искорки. Они утоляли солнечный голод поникшей травы, насыщая жизненной магией. Вскоре Любимый Скворчонок заприметил, что под ним уже не примятая жухлая травка, а ароматная и пушистая, словно зеленое облачко с желтыми прожилками из горицвета. Ветерок больше не тревожил. Мальчик скинул дырявую обувку, чтобы белесая кожа прижалась к весенней свежести и вспомнила, как по телу разливается благодать.

– Вот так волшебные холмы! – кричал его тоненький голосочек.

– Ишь, разорался! Ступай к матери, она с ног сбилась, тебя искамши…

В отдалении стоял старец в длинных одеждах. Он держался за тяжелый сук, который уходил корнями глубоко-глубоко в толщу склона и поддерживал сухонькое тело незнакомца. Любимому Скворчонку показалось, что он горбат, а лик его был расколот на две половины – темную и светлую. Но под прытким взглядом мальчика фигура стала меняться, вытягиваясь и хорошея. И вот перед ним оказался не старец, а крепкий мужчина со шрамом, проходившим по лбу, носу и рту: слева он улыбался, а справа – хмурился.

– Кыш! Иди! Прочь! Чего надобно? – запротестовал незнакомец.

– Надобно холмов, как прежде. Холодно, мерзнем. – Любимый Скворчонок протянул бывшему старцу свою истлевшую пару, доказывая, что он нисколечко не привирает.

– Иди! Кыш! Прочь!

Незнакомец в балахоне сгрудил брови и зарычал диким зверем, перебросив сук из одной руки в другую. Мальчик попятился-попятился, а когда закончился зеленый покров под ним, вскочил, встрепенулся и бросился наутек, оставляя за собой тропку из пробивающихся соцветий. Дома он поведал отцу о встрече со старцем в балахоне. Рассказ заставил Скворца пригорюниться, уткнуть обветренное на реках лицо в горстку из пальцев и закачать чубом, приговаривая: «Горе нам, горе». Встревоженные жены обступили мужа, вонзаясь в него испуганными глазищами, – никто не хотел срываться с насиженного места и вновь уходить в долгое странствие.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.