Рагим Джафаров
Его последние дни

Редактор Татьяна Королёва

Издатель П. Подкосов

Продюсер Т. Соловьёва

Руководитель проекта М. Ведюшкина

Ассистент редакции М. Короченская

Арт-директор Ю. Буга

Дизайн обложки Д. Изотов

Корректоры Е. Аксёнова, З. Скобелкина

Компьютерная верстка А. Фоминов

Иллюстрация на обложке Мария Ветрова

© Р. Джафаров, 2023

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Глава 1

– И как вы планировали это сделать? – спросил психиатр.

– Азот.

– А можете подробнее рассказать?

Не могу понять, как именно он реагирует на мои слова. С одной стороны, задает уточняющие вопросы, интересуется, наблюдает за реакцией, с другой – кажется, будто он заранее знает все мои ответы и поэтому скучает. Даже его усы выглядят сонными и поникшими. И в целом – совершенно не ясно, верит он мне или нет.

Я почему-то представил, что за левым плечом психиатра стоит Станиславский. Наблюдает за моим спектаклем, скрестив руки на груди, и морщится. Не верит.

– Баллон очищенного азота и противогаз. Азот, как понимаете, инертный газ и не имеет специфического запаха, а главное – вызывает азотный наркоз. – Я сделал небольшую паузу, как бы задумавшись, но тут же собрался и продолжил: – Если им дышать, он быстро выместит кислород, человек потеряет сознание и через какое-то время умрет от асфиксии.

– Вы это где-то прочитали или… – Заинтересованность доктора все еще не превышала пределы профессионального приличия.

– И да и нет. Я довольно долго все это обдумывал. Прикидывал разные варианты, но регулярно возвращался к этой схеме. Несложно и гарантированно, не останешься калекой… – Я умолк и уставился в стол – думаю, еще одна пауза вполне уместна. – Ну и вот. Тринадцать двести.

– Тринадцать двести? – не понял психиатр.

Заинтересовался наконец-то? Может, надо чаще прыгать с темы на тему? Без логичных переходов. Я посмотрел на Станиславского. Он все еще выражал недовольство моей игрой, но все-таки вынужден был признать, что прогресс есть. Он покачал ладонью правой руки, как бы говоря: «Более-менее».

– Можно и дешевле, конечно, но я брал с запасом. Не смог рассчитать соотношение объема легких и объема баллона с азотом, поэтому брал побольше. И покачественнее.

– Качество тут имеет значение? – уточнил доктор с очень хорошо скрываемой усмешкой.

– Не знаю, а вдруг да?

– Тринадцать тысяч двести рублей – это стоимость баллона с азотом, верно?

Я медленно помотал головой из стороны в сторону и снова посмотрел на Станиславского. Тот кивнул. Доктор чуть сменил позу, собираясь оглянуться, и я быстро отвел глаза, чтобы не выдать моего помощника.

– Баллон, переходник, два метра шланга и противогаз ГП-4. – Я медленно сунул руку во внутренний карман пиджака.

Психиатр так и не оглянулся, напротив – внимательно наблюдал за мной. Я старался не встречаться с ним взглядом, мне все время казалось, что он вот-вот меня раскусит. И, наверное, станет ругаться, кричать.

Наконец моя рука нащупала искомое. В другом кармане. Конечно, это спектакль. Я знал, где лежит чек, и специально устроил эти судорожные поиски. Во время многочисленных репетиций выглядело это достаточно натурально. Растерянные, резкие похлопывания по карманам, торопливый поиск.

– Вот. – Я протянул бумажку и глянул на Станиславского, но его так огорчила моя паршивая игра, что он прикрыл глаза рукой.

Психиатр взял бумажку, положил перед собой на стол и пробежал взглядом по строкам.

– То есть вы даже купили все необходимое?

– Да. Все в свободной продаже. С противогазом, правда, пришлось помучиться. Это меня и спасло.

– Что вы имеете в виду?

– Противогаз с… – Я нахмурился, слово действительно вылетело из головы. – Как это называется?..

– С «хоботом»? – попытался подсказать психиатр.

Нас со Станиславским передернуло. Сами вы, доктор, с хоботом.

– С гофрой. С гофротрубкой, – уточнил я. – В общем, такие противогазы очень давно не выпускают, и их нужно поискать. В итоге пришлось покупать с рук. Пока все объявления отсмотрел, пока договорились, пока мне привезли. В общем – время. Стало легче.

Станиславский медленно беззвучно стал хлопать в ладоши, очевидно, получилось у меня хорошо. Воодушевленный таким успехом, я смело посмотрел в глаза психиатру. Он сидел, упершись локтями в стол, и большими пальцами сцепленных рук поглаживал усы. Лысина и усы придавали ему сходство с Розенбаумом; казалось, он вот-вот достанет гитару и запоет про Колчака.

– Должен заметить, что вы не учли пару важных моментов, – как будто немного разочарованно протянул доктор. – Технический азот отличается от медицинского. Велика вероятность, что передозировка азота привела бы к отключению функции ядер мозга, которые отвечают за двигательную, сердечную деятельность.

– И что это значит? – не понял я.

– Умирали бы в корчах, муках, судорогах и истерике. Долго и больно. Если говорить просто. Но это ладно, давайте к насущным вопросам. Раньше такие приступы случались?

– Да, регулярно, но не так… сильно. – Станиславский разочарованно махнул рукой в мою сторону, как будто бы сдаваясь; я опустил глаза.

– Как регулярно? – Психиатр снова стал что-то записывать.

– Два раза в год.

– Хм… Расскажите, пожалуйста, детально и с датами о последнем приступе.

– Я же рассказывал.

– Я понимаю, но это необходимо для диагностики. – Тон психиатра сменился, теперь он объяснял все неторопливо и с теплотой, то ли как с перепуганной лошадью, то ли как с ребенком. – Значительная часть моей работы – задавать одни и те же глупые вопросы. Но я понимаю – если вам неприятно это описывать или просто не хочется повторять, расскажите в обратном порядке.

Доктор тепло и даже как-то по-домашнему улыбнулся, воскресив в памяти размытый образ доброго родственника из далекого детства.

Но улыбки улыбками, а в ход пошел старый как мир прием. Послушайте детализированную историю человека и, если сомневаетесь в ее правдивости, попросите рассказать ее в обратном порядке. Желательно сохранив все детали и быстро. Если история выдумана – рассказать ее в обратном порядке очень трудно. Без предварительной тренировки уж точно.

И как мне поступить? Сделать вид, что я не уловил хитрости, и спокойно рассказать историю в обратном порядке? Или лучше обидеться? Не решит ли он, что я параноик? Но врать, вероятно, бессмысленно. Я посмотрел на Станиславского в поисках подсказки. Тот отрицательно мотнул головой. Понятно, не врать.

– Не верите мне? – прямо спросил я.

– Почему вы так решили? – кажется, впервые за весь разговор удивился психиатр.

– А зачем тогда вам история в обратном порядке? Это же проверка на вранье.

– Да, – не стал лгать доктор. – Но я не пытаюсь вас обвинить. У меня нет никаких сомнений в том, что вы говорите мне правду, но такова специфика моей работы: мне нужно понять, говорите ли вы правду самому себе.

– Ам-м… – Я растерялся, не зная, как именно на это реагировать.

Психиатр вызвал у меня что-то вроде восхищения. Как хороший соперник в шахматной партии. Вроде и признался, что намерен проверить мои слова, а вроде и не вступил в прямую конфронтацию. Кажется, даже Станиславский проникся к нему уважением и повнимательнее на него взглянул.

– Это обязательно?

– Нет, но помогло бы. Хотя, если честно, у меня уже достаточно данных для этого этапа. На первый взгляд у вас серьезное нервное расстройство. – Слово «психическое» он решил не произносить, судя по всему. – С мучающими вас перепадами настроения. Но есть масса нюансов. Учитывая остроту приступа, я бы рекомендовал госпитализацию. Думаю, что буквально за две недели мы сможем со всем разобраться и снять симптомы, а потом уже в амбулаторном режиме…

– Таблетки? – Я не смог убрать из голоса брезгливость, получилось слишком выразительно, но зато это очень обрадовало Станиславского, он даже поднял вверх большие пальцы.

– Скорее всего, да. – Психиатр, кажется, не заметил моих интонаций либо специально не стал заострять на них внимание. – Нужно облегчить приступ как минимум.

– Ясно.

– Но тут все зависит от вас. Если хотите лечиться, то я расскажу о дальнейших действиях, если нет – то нет смысла продолжать разговор.

Тут он несколько слукавил. Он не может меня отпустить, я ему конкретный план самоубийства рассказал и довольно четко дал понять, что все время об этом думаю. С другой стороны, он и не сказал, что отпустит меня домой. Сказал, нет смысла продолжать разговор. Если я соберусь уйти – позовет санитаров. Вынужден.

Я посмотрел на Станиславского. Тот показал мне жест «ОК». Я победил.

– Ну, я же за этим и пришел. Лечиться.

– Хорошо. Сейчас распечатаю пару бумажек, почитайте внимательно. – Он взялся за мышку и стал неторопливо клацать, глядя в монитор.

Его лицо сделалось сосредоточенным. Прищурился, лоб наморщил. Я подумал, что доктор явно не привык работать за компьютером. Вероятно, выписывать направления должен кто-то другой, но что-то пошло не так.

– Что за бумажки?

– Согласие на лечение и вся сопутствующая информация.

Какое-то время он клацал, потом зажужжал принтер. Психиатр вынул еще теплый лист бумаги и протянул мне. Я стал читать, делая вид, что не знаком с текстом. Стандартный бланк. Информированное добровольное согласие… и все такое. Я, конечно, нашел его в интернете и изучил заранее.

– А чем вы занимаетесь? – вдруг поинтересовался врач, пристально глядя в монитор.

«Анкету, наверное, какую-то заполняет», – подумал я.

– Писатель.

– Интересно. – Он отвлекся от компьютера и посмотрел на меня. – И как сейчас обстоят дела в русской литературе?

Я широко развел руками и окинул себя взглядом:

– Это вы мне скажите. Литература у вас на приеме.

Доктор сдержанно усмехнулся.

– Литература в надежных руках, – заверил он меня, все еще улыбаясь.

– Психиатра, – добавил я одно важное слово к его реплике.

– Это лучше, чем гробовщика, например. – Тут он вроде бы пошутил, но я заметил, как его взгляд внимательно скользнул по мне.

Я успел немножко скривить уголки губ, будто эта черная шутка меня как-то задела. Страшные люди эти психиатры. Нельзя расслабляться ни на секунду.

– Вам нужно предупредить кого-нибудь? В отделении мобильный телефон придется сдать.

– Нет, я уже предупредил всех, – возвращая бумагу с подписью, ответил я.

Теперь уже нет смысла что-то изображать, своего я добился.

– Хм… Похвальная какая… – Он задумался.

– Предусмотрительность, – подсказал я.

– Да. Хорошее слово, предусмотрительность. Давайте я вас провожу в отделение.

Он встал из-за стола и указал рукой на дверь. Почему-то получилось очень по-доброму, если не сказать по-родному, – наверное, репетировал это движение. Я тоже встал, взял свою сумку, кивнул Станиславскому в знак благодарности и вышел из кабинета. Психиатр с картонной папкой под мышкой вышел за мной и снова указал направление.

– Сейчас мы оформим вас в боксированное отделение, это что-то вроде…

– Карантина. – Не то чтобы он нуждался в подсказке, скорее я просто перебил его.

– Что-то общее есть, да. Сначала вы сдадите общие анализы, плюс вас периодически будет опрашивать доктор. Назначит лечение. Потом уже переведем в общую палату, а там – в зависимости от динамики.

– Ясно.

Мы шли по длинному коридору с бежевыми стенами. Я внимательно смотрел по сторонам, стараясь не упустить ни одной детали. Я здесь именно для этого. Цвета, звуки, запахи – важно все. Лампы дневного света, двери без ручек, линолеум, шестьдесят шагов от кабинета, что еще можно ухватить?

Мы уперлись в закрытую дверь. Я замер в предвкушении. Сейчас он достанет из кармана халата железку, похожую на торцевой гаечный ключ. Это так называемая гранка, исполняющая роль ручки для всех дверей в больнице.

Но, увы, доктор достал из кармана халата банальную пластиковую карточку, которые каждый человек хоть раз наблюдал в офисе, и приложил ее к считывателю. Загорелась зеленая лампочка. Вот тебе и гранка.

Мы вошли в примерно такой же коридор, как тот, по которому шли сюда. Единственное отличие – сестринский пост по левую руку. Эдакая регистратура.

– Ольга, добрый день. – Психиатр улыбнулся серьезной женщине на посту. – Принимайте новенького.

Женщина что-то спросила, но я не расслышал.

– Да, вот. – Психиатр сунул бумаги в окошко. – Самоход.

– А что случилось? – Кажется, этот вопрос она задала мне, но ответил доктор:

– Тяжело человеку. Жить не хочется.

Сестра покачала головой, но никак вслух не прокомментировала. Хотя бегущая строка на ее лбу гласила: «А ведь такой молодой, красивый, что ж делается-то?» Но скорее для проформы. Чтобы я понял, что мне сочувствуют. Вряд ли ее можно чем-то подобным удивить.

– Всего доброго, – попрощался психиатр.

– Удачи. – Я улыбнулся в ответ.

Он вышел из отделения и закрыл за собой дверь.

– Давайте вашу сумку посмотрим. – Сестра взяла мой багаж и приступила к досмотру.

Я уловил запах больничной еды – пюре и рыбные котлеты – и вдруг осознал, что морщусь. Да и в целом почему-то все лицо напряжено.

Сестра тем временем раскрыла сумку и стала доставать содержимое. Первое, что ей попалось, – упаковка туалетной бумаги.

– Предусмотрительно, но у нас сейчас с этим нет проблем, слава богу, – сказала она и отложила бумагу в сторону, собираясь продолжить досмотр.

– Нельзя оставить? – уточнил я.

– Можно, но… Можно, конечно. – Она придвинула упаковку ближе ко мне. Не распечатывая.

– Четырехслойная, – поиграв бровями, сказал я. – С запахом лаванды.

Сестра сдержанно улыбнулась и вернулась к досмотру.

– Лаванда, горная лаванда… – пропел я себе под нос.

Сестра усмехнулась и покачала головой. Достала из сумки флакон духов.

– К сожалению, нельзя, – покачала она головой.

– Почему? – удивился я.

– Потенциально опасно. – Ей удивительным образом удалось совместить абсолютно протокольную фразу с личным отношением, что вообще-то невозможно.

Я сделал вид, что очень огорчился, что совсем не подумал о том, что раз я заехал по суицидальной статье, то у меня заберут все хоть сколько-нибудь, по их мнению, опасное. Даже то, что нормальным психам вполне бы разрешили. На самом деле, конечно, я был готов к такому повороту. Даже рассчитывал на него. Это отвлекающий маневр. Я с трудом сдержал улыбку. Как я хорош, как мощны мои лапищи!

– Что это? – Сестра вертела в руках красную пластиковую баночку.

– Мастика для волос.

Она странно посмотрела на меня, задержала взгляд на моей прическе, потом открыла банку и заглянула внутрь.

– Нельзя.

Интересно, а зачем вообще было спрашивать, что это такое, если ничего нельзя? Сестра достала второй флакон и с удивлением взглянула на меня.

– Духи, – подтвердил я.

– Еще одни?

– Ну, тот аромат вечерний, а это так… Повседневный, домашний.

Она улыбнулась, покачала головой и отложила флакон влево. К другим духам и мастике. Туда же без вопросов отправилась расческа.

– Ну хотя бы расческу… – взмолился я.

– Нельзя, – решительно отрезала сестра, снова оценив взглядом мою прическу.

– Ну тогда хоть щетку для волос! Она мягкая, почти резиновая.

Сестра как раз достала ее из сумки. Недоверчиво покрутила в руках. Помяла. Нашла ее небезопасной и положила к прочей запрещенке.

– Вам тут не перед кем красоваться, не переживайте.

– Ну, перед собой же…

Бритва, конечно, фейсконтроль не прошла, а за ее отсутствием мне и гель не понадобился.

– Бриться можете под присмотром санитара. Попросите сестру – все организуют. Станок будет тут, на посту.

Она проверила карманы обоих спортивных костюмов, заглянула в тапочки и даже распечатала картонные упаковки носков и трусов. Последнее, что она извлекла из сумки, – книги.

Она поочередно раскрыла их, видимо, проверяя на наличие тайников, после чего отложила. Книги – можно. Потом все-таки обратила внимание на обложку одной из них и задумалась. Оливия Лэнг «Почему писатели пьют».

Сестра размышляла, я не мешал. В конечном счете победило разумное, доброе и вечное. Книги сестра мне оставила.

– Телефон, документы, украшения? – поинтересовалась она тоном таможенника.

– Оружие и запрещенные препараты, – кивнул я.

– Что? – не поняла сестра.

– Вот, говорю, держите.

Я послушно сдал все. Замер на секунду, глядя на пачку сигарет. С одной стороны, мысли о предстоящей ломке нагоняли тоску, с другой стороны – я был даже рад. Когда нет соблазна, то и бросать легче. Нет сигарет и нет.

– Переодевайтесь, – приказала сестра.

– Прямо тут? – растерялся я.

– Ну… можете в палате, но ремень сдайте сразу. И обувь, если со шнурками.

– Хорошо…

Сестра принялась описывать вещи, я переобулся и снова осмотрелся, но ничего нового не заметил. Пока довольно скудно в плане материала, но очевидно, что это только начало.

Через минуту сестра положила передо мной бланк с описью и ручку.

– Все ценные вещи и документы я положу в сейф на посту, все остальное сестра-хозяйка отнесет в кладовку.

Сестра-хозяйка – звучит волнующе, если не сказать больше. Я наклонился, чтобы расписаться, и почему-то сразу заметил, что в списке только один флакон духов.

Интересно, какой именно аромат ей приглянулся? «Живанши» или «Каролина Эрера»? И что она будет с ним делать? Душиться мужским ароматом? Или подарит какому-нибудь мужчине открытый флакон?

Я понял, что пауза затягивается, и быстро расписался.

– Берите вещи, пойдемте, – сказала сестра, передавая мне сумку.

Мне показалось или в ее голосе проскочило некоторое облегчение?

Меня все же занимал один вопрос: духи для нее или для мужчины? Каким должен быть мужчина, которому можно подарить открытый флакон? Я внимательно рассматривал сестру, пытаясь по ее внешнему виду составить некое представление о ее любовнике или муже. Но кольца на пальце я не заметил. Не замужем.

Наверное, ее любовник – работяга. Допустим, водитель скорой помощи. Или санитар. Почему-то мне кажется, что это мощный мужчина. С пузиком и алиментами. Они с Ольгой друг друга любят, наверное, хотя сами себе боятся в этом признаться.

Я поймал эту мысль, она показалась мне интересной. Вот, допустим, я сам был бы влюблен в эту женщину. Она не очень похожа на мой идеал, даже несмотря на то что у меня нет четкого понимания, как выглядит мой идеал. Чего бы мне стоило признаться, что я влюблен в некрасивую, немолодую женщину? Наверное, проще было бы делать вид, что никакой любви нет. Просто так получилось: общие интересы, секс, понимаем друг друга с полуслова и все такое. Надо запомнить эту мысль, поразвивать и вывести в какой-нибудь книге таких героев.

А потом я перевернул все с ног на голову, допустив, что она, например, лесбиянка. А потом еще раз – предположив, что она светская алкогольвица и просто выпьет духи.

Сестра остановилась у очередной двери и достала из кармана халата гранку! Я успел заметить, что рукоять ее обмотана изолентой. Надо будет порасспрашивать местных. Кажется, эти гранки в некотором роде артефакты, и наверняка есть интересные персонализированные экземпляры.

За дверью оказалась не палата, а ординаторская. Две женщины, сидевшие за столом, уставились на меня. Их лица не выражали никаких эмоций. Будто они смотрели сквозь меня, на стену за моей спиной. Я почувствовал себя неловко. Почему-то стало стыдно.

Я отошел в сторону, покинув их поле зрения. Покрутил головой. Видимо, психи уже спят – никого в коридоре не видно. Дверь с табличкой «Палата 1» открыта. Еще здесь есть столовая, судя по табличке, а рядом с ней незапертая дверь туалета. Чего я не ожидал увидеть, так это кулер. С одной стороны, ничего странного, а с другой – а если псих обварится кипятком?

Сестра вышла буквально через несколько секунд и наконец повела меня в палату. В изолятор, если опять-таки верить надписям. Расположился он по соседству с ординаторской и прямо напротив второй палаты.

– Переодевайтесь, я зайду через какое-то время и заберу сумку.

– Сумку-то за что? – удивился я

Она молча ушла. Я осмотрел палату. В обстановке опять-таки не было ничего примечательного. Кровать, тумбочка, стул и зарешеченное окно, дверь, видимо, ведущая в туалет. Нейтральные тона, легкий запах хлорки, линолеум. Должно же быть в этой, психиатрической, палате что-то, что отличает ее от обычной, больничной. В поиске таких особенностей я и организовал всю эту авантюру. Но пока – ничего.

Я зашел в туалет. Вот, уже интереснее. Нету зеркала. Кажется, Хичкок говорил, что нас пугают вещи, находящиеся не на своем месте. Как, допустим, клоун в лесу. Надо сказать, что отсутствие вещей на привычных местах тоже вызывает неприятные ощущения.

Я смотрел на кафель в том месте, где должно было быть зеркало и прислушивался к своим ощущениям. Тоска? Тревога? Выключил свет. Теперь я оказался в полутьме, и тревога усилилась. Как и тоска. Мне предстоит провести тут как минимум несколько дней. Стоило ли это того?

Я вышел из туалета и сел на кровать. Нельзя сейчас задавать себе такие вопросы. Стоило, конечно. Чтобы чем-то себя занять, я переоделся и медленно сложил разрешенное барахло в тумбочку. Потом выглянул в коридор. Вроде никого. Только вдалеке на своем месте сидит сестра.

Двери, что понятно, не запираются, поэтому придется полагаться на слух. Сестра может появиться в любой момент. Я взял упаковку туалетной бумаги и пошел в туалет. Неторопливо разорвал полиэтилен, достал все четыре рулона. Поставил их на бачок унитаза. Взял один в руку и внимательно осмотрел. Нет, не тот. Взял второй – на этот раз угадал.

Пришлось немного повозиться, но через какое-то время я таки извлек небольшую, с палец длинной ручку, даже не порвав рулон. Спрятал ее в рукав и, пританцовывая, вышел из туалета. Пока все идет по плану.

Я не успел как следует порадоваться – в коридоре послышались шаги.

– Да мне все равно, – сказал кто-то, открывая дверь палаты. – Но, как всегда, через жопу!

– Ну а я-то что могу? – жалобно оправдывалась сестра.

В палату вошел доктор. Темноволосый полноватый мужчина лет сорока с феноменально выразительными мешками под глазами. Следом за ним в дверном проеме показалась Ольга, но дальше не пошла, просто привалилась к косяку.

Я присмотрелся к бейджику. Если верить указанной информации, то передо мной доктор Эмиль Гусейнов.

– Добрый вечер, я дежурный врач, как самочувствие? – На меня даже не посмотрел, все его внимание занимали какие-то бумаги, которые он неторопливо пролистывал.

– Терпимо.

– И что конкретно терпите? – Он отвлекся-таки от бумажек и посмотрел на меня. – Вы же по суицидальной теме заехали?

– Да.

– И как сейчас? Кроет?

Я несколько растерялся от его тона. Почему-то почувствовал себя мешком с картошкой. Но это ощущение осталось на фоне, сейчас я быстро соображал, как себя вести. В психушку-то я попал, но теперь нужно не переигрывать, а то реально лекарствами напичкают.

– Да вроде нормально.

Врач сделал пометку в бумагах, потом осмотрелся.

– Состояние как, подавленное? Тревожное?

– Вот прямо сейчас тревожное.

– Что тревожит?

– Вы в основном.

Доктор снова посмотрел на меня и неопределенно хмыкнул.

– Померьте его, будьте добры, – обратился он к сестре.

Сестра померила. Ничего особого, давление (тут мне повезло, что ручка была в другом рукаве, но мысленное замечание я себе сделал), сатурация и прочее. Мене, мене, текел, упарсин.

– Хорошо, будем наблюдать. Сейчас вас пока в изолятор поместили, утром сдадите анализы, обследуетесь, и через какое-то время переведем в общую палату. Пока по лечению ничего сказать не могу. Завтра лечащего врача назначат, он уже будет разбираться. Утром не завтракаете, сразу на анализы.

– А…

– Санитар вас отведет.

– Ясно.

Он повернулся, чтобы уйти, но наткнулся взглядом на тумбочку, на которой лежали книги. Доктор снова заглянул в бумаги, потом повернулся ко мне.

– Ваша книга? – Он пальцем указал на тумбочку.

– Как видите.

Гусейнов взял ее в руки, покрутил, рассмотрел обложку. Кажется, переглянулся с сестрой, та пожала плечами. Он какое-то время рассматривал лицевую сторону, потом раскрыл книгу, чтобы видеть обе части обложки: переднюю и заднюю.

– Это тест Роршаха, что ли? – усмехнулся доктор.

– Да, стилизация под него.

Я никак не мог понять, какие чувства вызывает у меня этот человек. Скорее неприятные, но вот что именно меня в нем раздражает?

– А что такое Сато?

– Имя главного героя.

Гусейнов перевернул книгу и вчитался, потом будто бы опомнился и спросил, сделав жест рукой:

– Не возражаете?

– Нет.

Он полистал книгу, остановился на каком-то месте, прочел несколько строк, потом закрыл ее и снова повернулся ко мне.

– А зачем вы взяли с собой вашу книгу?

– Вы бы взяли чужую?

– Я имею в виду, зачем вы взяли книгу, которую сами написали? – усмехнулся Гусейнов.

– Это подарок.

– В каком смысле? – не понял он.

– Конкретно этот экземпляр мне подписали и подарили.

Доктор снова полистал книгу и посмотрел на первую страницу. Покачал головой каким-то своим мыслям, видимо, вызванным дарственной надписью. Я смотрел на него и чувствовал, что буквально закипаю. Что именно вызывает во мне злость?

Гусейнов повернулся ко мне, неторопливо закрыл книгу и положил на тумбочку.

– На ужин вы не успели, но если проголодались – скажите сестре. Принесут вам что-нибудь.

Не дожидаясь ответа, он вышел, каким-то чудом проскочив мимо занимавшей большую часть дверного проема сестры. Феноменальная способность втягивать живот. Ольга вопросительно взглянула на меня.

– Спасибо, не надо. – Я помотал головой.

– Спокойной ночи.

Сестра забрала мою одежду, разорвав последнюю связь с волей, вышла и закрыла дверь. Я лег на кровать. Подушка пахла чем-то химическим и почему-то сыростью. Мне стало неуютно, и я наконец-то осознал реальность. Я в изоляции, в непривычной, неуютной обстановке, без связи, без музыки.

А когда буду писать книгу, подумал я, Гусейнова выпишу злобным говнюком. Только фамилию ему поменяю.

Глава 2

– Просыпаемся, просыпаемся!

Я не сразу понял, что происходит, стал шарить рукой по кровати, чтобы сгрести Соню в охапку и утихомирить. Это всегда работает, даже когда я сам прошу ее меня разбудить. В конечном счете она засыпает вместе со мной.

– Просыпаемся!

И тут назойливый голос, чужие запахи и сырость сложились в неприятную, но четкую картинку. Сони нет, я не дома, я в психушке. Мое возмущение проснулось раньше меня. Ну чего ради будить людей, которым уже некуда торопиться? Мы уже все успели! Почему нельзя дать поспать-то?

– Да не сплю я!

– Меряем температуру!

– Не возражаю!

– Держите! – Ольга запихала градусник мне под мышку. – Пока спите, ближе к восьми на осмотр идем. Если быстро все, то, может, еще на завтрак успеете.

И чего они тут все так акцентируют внимание на еде? С другой стороны – может, это единственное развлечение в этом заведении?

Через какое-то время сестра вернулась и забрала градусник. Я попытался уснуть, но не получилось. Так и застрял между сном и явью.

Матрас, на котором я лежал, судя по ощущениям, был застелен клеенкой. Видимо, чтобы не промокал, если какой-нибудь псих обмочится. И это почему-то очень огорчало.

Воображение зацепилось за проклятый матрас и создало жуткую картину. Будто я лежу на этом самом месте, но я – это не совсем я, а натуральный псих. Почему-то раза в три старше, чем на самом деле. Я привязан к кровати и не могу пошевелиться. Я хочу в туалет. Пытаюсь позвать сестру – но голоса нет. Я стараюсь изо всех сил, но все, чего удается добиться, – это жалкий мышиный писк. Дело движется к закономерному позорному финалу.

– Подъем, больной!!

Низкий, прокуренный мужской голос. Если бы не второе слово, то я бы подумал, что это по-прежнему сон, в котором как-то оказался мичман.

У кровати стоял невысокий, но очень уж широкоплечий санитар с кривым носом, намекающим либо на спортивное прошлое, либо на сложный характер.

– Давай собирайся, дурак. Через пять минут жду снаружи.

Я удивленно посмотрел на санитара. Он смотрел на меня спокойно и немножко устало. Судя по интонации, «дурак» – это не попытка оскорбить меня, а его обычное обращение к больным. А скорее всего, не только его, но и всех санитаров.

Я намеренно неторопливо, но в разумных пределах умылся. Вышел из палаты и отправился за санитаром по бесконечным коридорам. В голове возник сюжет, как псих бежит из дурки. Добывает карточку, гранку, все тщательно планирует, но увы – бедолаге не удается без карты выбраться из клиники. Он навсегда остается в психушке. Скрывается в самых отдаленных ее частях, куда не заходят даже санитары, и иногда устраивает ночные набеги на кухню.

Мои мысли прервал санитар. Он остановился у какой-то двери и постучал в нее. Безрезультатно.

– Ждем, – велел он и привалился к стене.

Санитар меня одновременно раздражал и веселил своим отношением. Он вел себя так, будто я то ли овощ, то ли малолетний уголовник. Если бы я действительно был пациентом этого чудовищного учреждения, меня бы буквально разорвало от гнева. Но, так как я здесь всего лишь наблюдатель, исследователь, могу позволить себе не реагировать на такое отношение.

Почему-то только сейчас мне на глаза попался его бейджик с именем – Денис Иванов.

– А вашего отца, случайно, не Иван зовут? – не сдержался я.

– Откуда знаешь? – нахмурился санитар.

– Угадал. – Я еле сдержался от смеха, Денис Иванович, надо же.

Он хотел что-то сказать и даже открыл рот, но вдруг достал телефон из кармана и приложил к уху.

– Алло! А, ну да. И че?

Он почему-то обхватывал трубку всей ладонью и плотно прижимал ее к уху.

– Да блин, ща!

Денис убрал телефон и посмотрел на меня с сомнением. Судя по всему, пытался принять какое-то решение. Мне даже стало интересно.

– Ты как, соображаешь?

– Преимущественно образно, – усмехнулся я.

Санитар хмурился. Видимо, пытался понять, можно ли мне доверять.

– Куришь?

– Курю.

– Значит, так, если будешь сидеть тихо и ждать, потом отведу покурить, по рукам?

– Хорошо.

Он еще раз с сомнением посмотрел на меня, но все-таки решился. Быстро пошагал куда-то по коридору. Наверняка он нарушил какие-то правила. Не думаю, что психов можно вот так бросать посреди больницы без присмотра.

Я осмотрелся. Возле кабинетов не было очередей. Ни одного человека во всем коридоре. Мне даже показалось, что во всей больнице нет ни одной живой души. А я, как неупокоенный дух, буду вечно сидеть у этой двери.

Ситуация усугублялась тем, что у меня не было телефона или книги. Делать совсем нечего. Даже часов нет, чтобы прикинуть, сколько я тут уже кукую.

Чтобы чем-то занять свой ум, я принялся размышлять о будущей книге. Главный герой, пусть пока его зовут Андрей, потом что-нибудь более интересное, говорящее и символичное придумаю, – писатель. Плохо, конечно, писать книги про писателей… Но в целом-то – хочу и пишу!

Итак, Андрей. Жена настояла, чтобы он сходил на обследование к психиатру, а там он попал под недобровольную госпитализацию. Маниакально-депрессивное расстройство со всякими там суицидальными отягощениями. Тут еще надо проконсультироваться, как это все работает. Иногда полезно дружить с психиатрами.

Итак, в психушке Андрея хотят лечить, а он лечиться не хочет. Он убежден, что его болезнь напрямую связана с талантом. Нельзя ему укольчики и колеса, нельзя.

А антагонистом будет врач, который пытается Андрея вылечить. И вот посмотрим, кто кого. Андрей врача убедит, что суицидальные мысли и нестабильное состояние – это часть таланта и, может, даже его основа, или, наоборот, врач вылечит талант писателя.

Я представил, что рядом со мной на лавочке сидит Андрей. Мается от безделья. Изучил все вокруг, посидел в разных позах, полежал даже, а потом вдруг достал из кармана мобильный телефон! Однако… Андрей-то посмышленее меня или коммуникабельнее. Как-то договорился, чтобы ему телефон оставили.

Андрей лениво водил пальцем по экрану, наверное, скроллил ленту. Я вдруг осознал, что в этой сцене сталкиваются два разных мира. Там, в телефоне, – соцсети, коронавирус, фоточки красивые, успешный успех, а тут – бежевые стены, пюре и рыбные котлеты. И самое странное – я не понимаю, какой из этих миров нормальнее.

Дверь, кабинета открылась, и выглянул доктор. Андрей едва успел спрятать телефон.

– А где санитар? – сразу спросил суровый пожилой врач.

– Да тут. – Я махнул в сторону ближайшего угла, не совсем понимая, зачем вру.

– Где тут?

Ничего убедительного в голову не приходило, и поэтому я просто повторил:

– Ну… Тут…

Получилось что-то среднее между звуком замедленно проигрываемой пластинки и блеянием. Да и сама фраза… Как идиот, ей-богу. Хотя это как раз логично, я идиот в психушке, что подозрительного? Может, слюну пустить? Я усмехнулся собственной мысли, отчего, вероятно, стал похож на психа еще больше.

– Я тут! – Санитар появился из-за того самого угла, на который я указал. – В туалет отскочил на секунду.

– Заходите! – велел мне врач, а потом обратился к санитару: – А ты иди-ка сюда.

Я вошел в кабинет, старательно прислушиваясь к происходящему снаружи. Доктор вставлял пистоны Денису. Но не слишком усердно.

Внутри кабинета были две двери, слева и справа, ведущие в соседние кабинеты, обе были открыты. Очевидно, через них доктор и вернулся к себе в кабинет, поэтому в коридоре я его не увидел. Вероятно, так можно пройти весь корпус. Я представил, как врачи перемещаются по больнице между кабинетами, чтобы не выходить в коридор и не попадаться на глаза психам.

– Жалобы есть? – Доктор вернулся внутрь, закончив воспитательную беседу с санитаром.

– На нарушение конституции считается?

– Это к другому доктору.

Других жалоб у меня не было. Поэтому осмотр не затянулся. По сигналу терапевта в кабинет вошел Денис и повел меня обратно по одинаковым коридорам.

Как только мы вошли в наше отделение, я увидел настоящих психов. В коридоре трое мужчин мыли пол двумя швабрами. Двое феноменально медленно возюкали мокрыми тряпками по полу, а третий, судя по всему, нужен был исключительно для того, чтобы менять воду. Он задумчиво стоял у ведра и ждал своего часа.

– Заходи давай! – скомандовал Денис, указывая на дверь процедурного кабинета. – Чего встал?!

Понаблюдать за работой психов не удалось. Вместо этого пришлось сдавать кровь, измерять давление и проходить прочие неприятные процедуры. По окончании Денис отвел меня в изолятор и обронил что-то про обед, но я не разобрал толком, а переспрашивать не хотелось.

Я улегся на кровать поверх одеяла и попытался уснуть, хотя хорошо понимал, что не получится. Я попробовал прикинуть дальнейший план действий. По идее, больше никаких медицинских процедур не будет. Что не может не радовать. Следующее испытание – лечащий врач. Вот здесь нужно все сделать правильно. С одной стороны, мне нужно сохранить легенду суицидального психа, с другой – не перегнуть палку. Иначе действительно обколют какими-нибудь препаратами. Дверь палаты открылась.

– Обед!

Я сел на кровати и посмотрел на вошедшего человека: санитар, но другой. Ну, по крайней мере выглядит как санитар, а в остальном неизвестно. Он поставил на тумбочку поднос и вышел.

Как ни странно, но вовсе не пюре с рыбными котлетами. Гороховый суп, гречка и что-то вроде тефтелей. А еще хлеб и чай. Все в алюминиевой посуде. Чтобы не разбил и не порезался осколками?

Чай, конечно, даже на запах отвратный, на вкус и пробовать не стал. Все остальное – вполне съедобное. Не хуже, чем в армии. Я съел несколько ложек супа, немножко поковырял гречку и понял, что не хочу есть.

Оставив поднос в покое, я улегся на кровать и вдруг понял, что снова чувствую себя неуютно. И даже понял почему. Заведение режимное, скажем так, а единственное режимное заведение, в котором мне до этого приходилось бывать, – армия. А там лежать на кровати – нельзя. Кроме, конечно, специально отведенного для этого мероприятия времени.

Вообще, есть ощущение, что у армии и психушки много общего. И не в контексте идиотизма, а в смысле организации. Сестра на посту у входа – это дневальный; старшая сестра – дежурный по роте. Я стал мысленно переводить армейскую систему в больничную. Получалось, что это примерно одно и то же. Это даже как-то успокоило меня. Сделало местный уклад более понятным и привычным. Мне захотелось проверить свою теорию на практике. Если в армии есть каптерщик, то и здесь должен быть человек, отвечающий за барахло. Наверняка упомянутая ранее сестра-хозяйка. Вот с ней-то и нужно договариваться о разнообразной запрещенке вроде мобильного телефона. А еще санитары, как выясняется, могут отвести покурить. Но сильно сомневаюсь, что эта услуга доступна в изоляторе. Не олл инклюзив в этом отеле, к сожалению.

Снова открылась дверь палаты. Но, вопреки моим ожиданиям, вошел не санитар, а доктор. Тот самый, похожий на Розенбаума, который вчера выписал мне путевку в это прекрасное место. Я даже обрадовался, как будто встретил старого знакомого. Он, кажется, улыбнулся. Одними усами.

Следом вошел еще один доктор. Седой, со странной прической. Он как будто специально начесывал свои жиденькие волосья таким образом, чтобы они торчали во все стороны и создавали ощущение объема. Что-то среднее между одуванчиком и Эйнштейном получалось. В сочетании с халатом – просто бомба.

Но вообще-то я подумал: не слишком ли много докторов на одного больного? А говорят, оптимизация в медицине…

– Ну как ваши дела?

– Терпимо.

– Я заведующий отделением, – прояснил ситуацию Эйнштейн. – Не обижают вас? Есть какие-то жалобы?

У меня, конечно, сразу перед глазами возник терапевт, санитар и вся эта история, но было бы как-то очень уж мелочно жаловаться на такое. Да и не хочется ссориться с санитаром, который может если не усложнить мою жизнь, то уж точно сделать ее неприятнее.

– Вроде нет, все в порядке. Насколько в порядке может быть пациент психиатрии.

– Юмор – это хорошо. Познакомьтесь, ваш лечащий врач. – Заведующий указал на Розенбаума и кивнул ему, мол, всё, ухожу, дальше клиент твой. – Если что – обращайтесь.

Последнюю фразу, явно затертую и протокольную, он сказал уже выходя из палаты. Розенбаум, кажется, чуть изменил выражение лица, после того как заведующий вышел. Может, эти двое в контрах?

– Я ваш лечащий врач – Даниил. В приемной дежурю на полставки, – зачем-то пояснил он.

В его голосе сквозила знакомая интонация. Такую слышишь у таксистов, когда они объясняют, что у них свой бизнес, а таксуют они для души. Интересно, дежурить в приемном отделении – это как бы стыдно? Или в чем-то другом дело?

– Ясно, – сказал я.

– Пока вы находитесь в изоляторе, через какое-то время вас переведут в общую палату.

– Да, это мне уже говорили. Другой врач. У вас тут очень много врачей.

– Это дежурный доктор, – пояснил Розенбаум. – Хорошо, раз вам объяснили, что будет дальше, – перейдем к лечению?

– Давайте.

– На что жалуетесь?

Я нахмурился. Это он, интересно, пошутил так или у него есть четкое разделение ролей лечащего врача и врача, который дежурит в приемном отделении? Эдакая диссоциация в психушке. Звучит, кстати, как название книги. Возникло ощущение, что со мной разговаривают как с ребенком. Но, наверное, это вообще характерно для врачей, не только для психиатров.

– Ну, суицидальные мысли. Навязчивые.

– Как часто? Как регулярно? Как интенсивно?

– Примерно пару раз в год. Весной и осенью. Довольно интенсивно. Практически любые мысли в такие периоды приводят к одному. О чем бы я ни начинал думать – на другом конце суицид. При этом нет какой-то объективной причины, чтобы не хотеть жить. То есть я бы понял, если бы у меня какие-то проблемы были, умер кто-то, с работы бы уволили, в общем, повод какой-то.

Розенбаум кивнул и дважды провел большим пальцем по усам, пригладив левую и правую половины.

– А сейчас как состояние?

– Сейчас вроде более-менее.

– Ну и хорошо. Подождем результатов анализов, дальше будем смотреть по ситуации.

И он вышел из палаты. Я еще какое-то время смотрел на дверь, ожидая, что он вернется. И это все? Я рассчитывал, что он задаст мне кучу вопросов, попытается понять, что со мной. Да и вообще, скорее готовился к тому, что меня уличат в симуляции, чем вот так… Это даже обидно. Да и опять-таки, я ведь планировал собрать материал для книги.

Это, конечно, тоже материал, но хотелось бы другого. По замыслу психиатр ведет долгие разговоры с моим героем, убеждает его лечиться, выслушивает рассуждения Андрея. Через эти диалоги планировалось раскрыть читателю внутренний мир писателя, страхи и сомнения. А пока выходит, что никому не интересна позиция главного героя. Жив? В петлю не лезешь? Хорошо. Для остальных случаев у нас есть санитары и уколы, разговаривать тут не о чем. Суицидальные мысли? Ну да, бывает, вот как убьетесь – тогда и обращайтесь. Тогда уж надо писать книгу про психиатра, которому не до пациентов. Ну, мол, работы куча, бумажки надо заполнять, а если время останется, можно и полечить кого-нибудь.

Мне стало отвратительно тоскливо. Я один. В психушке. И всем тут, в общем-то, насрать на то, что происходит со мной. Даже если бы я был реальным психом, то вряд ли бы отношение было другим. Это даже страшно. Как так вышло?

Дверь палаты снова открылась. Я не стал смотреть, кто пришел, судя по звукам – санитар за посудой. Меня больше занимал вопрос, что делать дальше. Рано или поздно меня переведут в общую палату, там хоть на психов посмотрю. Это тоже материал. Хотя я предвижу определенные сложности.

Находиться в группе психов будет сложно. Так или иначе, придется быть в постоянной внутренней конфронтации с ними, а это тяжело. В противном случае я сам потихоньку рехнусь, механизмы индуцирования бреда вовсе не загадка и достаточно хорошо изучены. Один псих может втянуть в свой бред всех окружающих, а если психи все вокруг, то нормальный человек свихнется гарантированно, вопрос времени.

Но посмотреть на них надо, прочувствовать атмосферу психушки. Нельзя писать книгу про такое заведение, не побывав в нем лично. Да, задуманное явно не работает: никто не будет вести задушевных бесед с главным героем. Да, все устроено не так, как я себе представлял, но это и можно использовать. Буду брать то, что есть.

Герой все так же не хочет пить таблетки, в этом смысле ничего не поменялось. Но лечиться придется, иначе его просто не выпустят из психушки, а при явном сопротивлении будут обкалывать насильно. Неплохой конфликт. И как поступит мой герой?

Я удостоверился, что в палате никого нет, дотянулся до тумбочки, взял книгу Оливии Лэнг и достал из рукава ручку. Прости, Оливия, но это все ради искусства, придется делать записи прямо поверх твоих строк. Нужно зафиксировать все, что удалось тут увидеть, и накидать общие черты героя.

Я прикинул прошлое Андрея. В целом нет смысла делать его сильно отличным от моего собственного, кроме нескольких деталей. А что по характеру?

Я вспомнил мобильный телефон в его руках, ну да, явно более хитрый, чем я. И, думаю, куда более стойкий. Он явно не смирится с необходимостью принимать лекарства, он останется самим собой. Но что он может сделать? Сбежать из психушки? Украсть у старшей сестры карточку, выйти из отделения – и потом что? В сейфе на посту хранится его паспорт. Наверняка Андрея будут разыскивать. Какой-то боевик получается. Причем откровенно странный. Писатель сбежал из психушки, скрывается от властей и пишет книги? Я чуть в голос не засмеялся. Прекрасный абсурд. Надо будет юмористический рассказ на эту тему написать.

Не выходит каменный цветок. Либо нужно просто сделать большие художественные допущения. Пусть все в психушке будет реальным, кроме психиатра. Он будет вести с главным героем долгие беседы и все такое. Я вернулся на одну мысль назад и улыбнулся. Записал: «Все в психушке реально, кроме психиатра».

Глава 3

Всю ночь я не мог уснуть. Поэтому от безделья рисовал. Художник из меня так себе, ни разу не Врубель, но с портретом доктора Розенбаума я справился. Попытки с двадцатой, но тем не менее. В полутьме (единственный источник света – окно) карандашный набросок на страницах книги становился объемнее, а буквы в строках будто начинали шевелиться. Рисунок выглядел настолько зловещим, что я бросил эту затею и, опять-таки от безделья, стал работать над книгой.

Вообразил, что в изоляторе не только я, но и Андрей. Действительно, интересно, чем он себя займет в четырех стенах. Мой герой, как и я, недавно тщательно обследовал все помещение, потом долго смотрел в окно на серую облезлую стену и наконец сдался. Сел рисовать. Портрет доктора. Но ручкой, а не карандашом, как я. А потом вдруг взялся писать собственную книгу. Я удивленно моргнул.

Рекурсия? Зачем? Показать что-то через разницу между Андреем и его героем? А что, это имеет смысл. Андрей в психушке, выйти из нее он не может, принимать таблетки не хочет. Через героя, которого он придумает, можно показать конфликт автора с реальностью или даже с самим собой.

Пока получалось вполне логично. Психушка, а в частности изолятор психушки, – прекрасное место для того, чтобы переосмыслить свою жизнь. Но здесь есть одна сложность: своя жизнь слишком своя. Нет дистанции, необходимой для того, чтобы рассматривать весь процесс, а не отдельные эмоционально заряженные эпизоды. Вот для этого-то Андрею и понадобится лирический герой, как бы его назвать? И снова раздражает, что нет интернета. Сейчас бы найти какое-нибудь говорящее имя. Пришлось взять первое, что пришло в голову. Кажется, сказалось отсутствие музыки. Вспомнился музыкант Махмут Орхан.

Махмут, конечно, не то, а вот Орхан… Или даже на казахский манер Архан. Или даже Сархан? Я решил, что пока пусть будет так, Орхан. Потом разберусь. Но тут сразу же возник вопрос – почему Андрей называет своего героя, по сути себя, совсем не русским именем? И тут же этот вопрос перешел на уровень выше: почему я сам называю своего героя русским именем? Особенно учитывая, что я дал ему свою биографию.

Ладно, имя все-таки не окончательное, потом другое придумаю. А пока это будет нерусский мужчина с русским именем. Ничего страшного. Итак, Андрей, сидя в изоляторе, пишет автобиографичную книгу, но не от первого лица. Главным героем становится почему-то Орхан. С чего бы ему начать? С общих данных? С первого воспоминания? Ох, не превратилось бы все это в модный нынче автофикшен. Почему-то в голове заиграл трек «Кровостока» «Биография». Я действительно его услышал.

Видимо, мне настолько не хватает музыки, что мозг воспроизводит ее без внешних средств. Записал: «Если отрезать меломану наушники, то еще несколько дней он сможет слушать музыку по памяти». Откровенно слабоватая получилась острота, надо докрутить.

Но дальше дело не пошло. Я и так и эдак пытался сложить все в рабочую схему, но не было искры. Не было момента, когда все становится ясно.

Меня выдернуло в реальность, я снова вернулся к рисованию. Удивительно, ведь последний раз я рисовал в детстве, никогда не испытывал тяги к этому виду творчества. Интересно, смогу ли нарисовать Дениса?

Я едва не прошляпил шаги за дверью и убрал ручку в рукав в последний момент.

– Просыпаемся, просыпаемся!

В изолятор вошла сестра с градусником. Я послушно сунул его под мышку и сел на кровати.

Я подумал о всевозможных творческих курсах и литературных мастерских. Создатели обещают разогнать вашу креативность на все сто. Но все намного проще. Запритесь в комнате без интернета и развлечений, и буквально через несколько часов вы не будете знать, как заткнуть этот фонтан творчества.

– Не спится? – спросила вдруг сестра.

– Ага, – ответил я и тут же понял, что допустил ошибку.

Она ведь наверняка где-нибудь пометку поставит, мол, нарушения сна или что-то такое.

– Вчера почти весь день спал, вот и выдрыхся.

– Бывает.

Она это нормальным тоном сказала или успокаивающим? Мне кажется, что любое мое действие работает на образ психа. Сестра ушла, а мы с градусником стали прикидывать, удалось ли мне убедить сестру, что со сном у меня все в порядке. И если нет, стоит ли усердствовать. Наверное, я придаю этой истории слишком большое значение. В итоге мы с моим ртутным товарищем решили придерживаться стратегии спокойствия и невозмутимости.

Сестра вернулась за градусником. Я неторопливо извлек его из-под мышки и на автомате взглянул на ртутный столбик. И в следующий миг буквально похолодел от ужаса. Градусник показал 37,2, а это значит, что меня не переведут из изолятора. Я останусь тут еще на какое-то время. А вдруг лечащий врач поймет, что я симулянт, еще до того, как меня пустят к психам.

– Давайте! – сестра стояла с протянутой рукой.

Я попытался что-то придумать на ходу. Уронить и разбить градусник? Тут линолеум. Все остальные варианты были настолько идиотскими, что меня записали бы в психи мгновенно. Пришлось отдать сестре градусник. Она бросила на него взгляд и вышла.

Хорошо, что дальше? Дождутся результатов общего анализа крови, чтобы проверить лейкоциты. По идее, я здоров, но что тогда? Спишут на адаптацию? А что, если не здоров? Вдруг какой-нибудь новомодный штамм ковида? И тогда что? Меня увозят в инфекционку?

Я встал с кровати и пошел в туалет. Умылся и по привычке посмотрел туда, где должно было быть зеркало. Уткнулся взглядом в кафель. Растерянно потер лицо, отросшая щетина неожиданно кольнула ладонь. Ощущение было настолько резким, что я отдернул руку как от кактуса.

Холодная вода несколько взбодрила меня. Но все равно я понимал, что не могу сделать ничего со своей температурой. Стало ясно, что нужно добыть свой телефон. Я не предусмотрел возможный отъезд в инфекционку, но план эвакуации есть. Все в порядке.

Я услышал, как к двери палаты подходит сестра. Кажется, необходимые рефлексы начали-таки работать.

– Встаем, принимаем препараты.

Я удивленно уставился на сестру, раскладывающую на тумбочке какие-то контейнеры с таблетками. По позвоночнику пробежал холодок, появилась очень неприятная слабость в коленях. В груди возникло смутное ощущение, схожее с тем, которое испытываешь во время свободного падения.

– Доктор ничего про это не говорил. – Я услышал свой голос и ужаснулся. Дрожащий, слабый, откровенно испуганный.

– Он выписал назначение, держите.

Сестра протянула мне алюминиевую чашку с водой. Я чуть не уронил ее. Рука так тряслась, что пришлось прижать ее к груди. Сестра смотрела на эту сцену скорее с интересом, чем с подозрением.

– Кладем в рот, запиваем водой, глотаем.

На мою ладонь легла красная таблетка, казавшаяся ужасно большой. Я уставился на нее.

– А синяя где? – спросил раньше, чем подумал.

– Что? – не поняла сестра.

– Нет, ничего.

– Кладем в рот!

Я медленно поднес ладонь ко рту, а потом закинул таблетку в рот, одновременно запрокидывая голову.

– Запиваем, – продолжала терпеливо координировать мои действия сестра.

Я трясущейся рукой поднес к губам чашку, больно стукнул краем по зубам, набрал полный рот воды.

– Глотаем!

Оказалось, что проглотить такое количество воды почти невозможно. Часть буквально выдавилась через губы. Сцена получилась исключительно идиотская и соответствующая окружению. Наконец я справился.

Сестра посмотрела на пол, оценивая масштаб бедствия, но, видимо, решила, что потоп нам не грозит.

– Открываем рот.

Я снова похолодел и медленно, будто бы наблюдая за собой со стороны, открыл рот. Сестра заглянула туда.

– Поднимаем язык. Выше, выше.

Сестра сделала шаг назад и внимательно посмотрела на меня.

– В чем дело?

Я хотел вынуть изо рта таблетку, но что-то пошло не так. Она выскользнула из пальцев, упала и покатилось по полу. Ко мне неожиданно вернулось самообладание.

– Я не больной, я симулянт.

– Понимаю, – тоном абсолютно игнорирующим смысл моей фразы заверила меня сестра. – Таблетки принимать будем?

– Нет, я не больной!

– Понимаю.

Сестра задумчиво смотрела на меня, видимо, решая, что делать дальше.

– Крутить? – послышался низкий мужской голос.

Я вздрогнул и чуть не уронил чашку. Оказывается, в дверях стоял санитар. То ли он подошел только что, то ли я его не заметил. Нога сама сделала шаг назад, потом еще. Я поднял руки, отступая назад.

– Я не псих, послушайте, я симулянт, я симулировал, чтобы написать книгу! Понимаете?

– Успокойтесь, все нормально, – еще более нежным тоном протянула сестра. – Все будет хорошо, ничего вам не угрожает.

Я уперся в подоконник – если бы окно было не зарешечено, то, наверное, не раздумывая выпрыгнул бы.

– Сейчас я позову доктора, он с вами поговорит, хорошо?

– Да.

Я встретился взглядом с санитаром. Он явно считал, что поступать со мной надо иначе.

– Вышел отсюда, быстро! – зло приказала ему сестра.

Санитар беспрекословно повиновался.

– Я сюда сам пришел, я просто хотел посмотреть, как тут все… устроено… – Мне самому очень не нравился мой сбивчивый тон и дрожащий голос.

– Все нормально, отдайте мне чашку, вот так, хорошо. Успокойтесь, сядьте, сейчас я позову доктора.

Сестра усадила меня на кровать, подобрала таблетку, забрала контейнеры с препаратами и вышла. Я взялся за голову. Меня все еще потряхивало, в ушах эхом отдавалась реплика санитара. «Крутить?» Все, на этом шутки кончились, я вдруг отчетливо понял, что был в шаге от непоправимого. Если бы попалась менее понимающая сестра, то меня бы накормили таблетками. Или обкололи, что более вероятно.

Меня охватывало парализующее ощущение бессилия. В голове как будто бы крутили кино про то, как меня скручивают люди в белых халатах, не дают двигаться, прижимают к столу, колют укол и начинают резать.

Из кошмарного видения меня выдернула открывшаяся дверь. В изолятор вошел Розенбаум, на ходу застегивая халат. Видимо, только что пришел на работу.

– А что у нас случилось? – протяжно поинтересовался он, усаживаясь на стул.

В дверях появилась сестра, а где-то за ней мелькнул санитар. Розенбаум сделал им знак рукой. Дверь закрылась.

– Я не больной, – сказал я, хотя собирался сказать что-то более осмысленное.

– Хорошо, не спорю, – кивнул он, внимательно глядя на меня.

Я почувствовал себя лошадью, которую хотят успокоить: смысла слов она все равно не поймет, а вот тон – да.

– Не надо говорить со мной как с ребенком, я нормально соображаю! Вы же видите.

– Вижу, конечно, а в чем тогда проблема?

Мне действительно становилось лучше, в его присутствии ко мне возвращалось спокойствие.

– На самом деле я симулировал. На приеме выдал вам заранее заготовленный спектакль, просто чтобы попасть сюда. Посмотреть, как работает психушка, как тут все устроено, написать про это книжку. – Я дотянулся до тумбочки, взял книгу и то ли протянул ему, то ли показал, а то и вообще поднял ее как крест, желая защититься от демона какого-то. – Я писатель.

Он кивнул, протянул руку:

– Можно?

– Да.

Розенбаум спокойно взял книгу в руки, рассмотрел обложку, потом перевел взгляд на меня.

– Итак, вы симулировали психическое расстройство, чтобы попасть в психиатрическую больницу и написать про это книгу, верно?

– Да, я просто симулянт. Когда сестра принесла таблетки, я понял, что это зашло слишком далеко и…

Почему-то сейчас мне стало стыдно.

– А зачем вы стали симулировать именно суицидальные наклонности?

– Ну, я решил, что это гарантирует мне попадание в психушку, насколько я понял, проигнорировать такие жалобы вы бы не смогли.

– В общем-то, вы верно поняли. А почему вы решили поступить именно так? Почему вы не пришли на прием и не сказали, что хотите написать книгу про психушку? Я бы вам тут все показал.

– Да бросьте, никто бы меня и слушать не стал.

– Может, и так, но попытаться стоило. – Он беззаботно пожал плечами. – Я понял вас. Как сейчас себя чувствуете?

– Ну… Трясет немножко, но вроде бы нормально.

– От чего трясет?

– Да вы санитара своего видели? Я думал, он меня сейчас скрутит, меня обколют и все…

– Нет, так это не работает. Вы добровольно сюда пришли, нельзя вас просто так препаратами пичкать. Вы же, я так думаю, подготовились? Почитали о правах пациента? Изучили все нормативные документы?

– Да, но…

– Ужасная лечебница, смирительные рубашки и все такое? – усмехнулся он.

– У таких учреждений вполне определенная репутация.

– И как, оправданно?

– Вроде не совсем, – признался я.

Розенбаум поправил халат, отложил книгу, чуть сменил позу и, судя по выражению лица, собирался перейти к важной части разговора.

– Говорим начистоту, по-взрослому?

– Да.

– Хорошо. Вы не симулянт. На приеме я хорошо понял, что вы симулируете, но это вовсе не значит, что психического расстройства нет.

Я несколько раз моргнул, пытаясь уложить это в голове.

– То есть я симулировал то, что реально?

– Да, это достаточно распространенное явление. В этом смысле вы скорее аггравант, чем симулянт. Аггравант – это человек, который преувеличивает свои симптомы.

– То есть, по-вашему, меня действительно… – Я подбирал слово, а он не спешил подсказать. – Одолевают суицидальные мысли?

– Ну вы же почему-то решили симулировать именно их? Как-то вообще эта идея вам в голову пришла?

– Но это же просто очевидный и самый простой вариант! – Меня начинала раздражать эта ситуация.

– Ладно, давайте так. – Он примирительно поднял руки. – Стали ли вы чаще думать о суициде в последнее время?

– Конечно, мне же надо было вас обмануть!

– Ну вот. – Он победно улыбнулся. – Вы сами сказали, что стали думать о суициде.

Несмотря на то что я ужасно злился, мне вдруг стало жутко. Я даже замолчал, пару секунд разглядывая лицо доктора. Он из меня психа лепить собрался?

– Да вы просто передергиваете! Я же говорю, я думал только в определенном контексте! Мне же надо было вас обмануть! Естественно, я стал обдумывать это!

– Ну вы же не сказали, что думали о том, как меня обмануть, вы сказали, что думали о суициде. – Он снова мерзко улыбнулся.

– Да вы просто до слов докопались!

– Не кричите, – попросил он. – Наверное, не мне говорить писателю о важности слов и связи речи с психическим состоянием. Но тут есть еще один важный момент. Человек, действительно не думавший о суициде, возмутился бы: мол, не думал я вовсе. Это автоматическая и нормальная реакция.

Я помотал головой и тяжело вздохнул:

– Да вы просто подловить меня пытаетесь, а не услышать. Ну, может, я и думал, но это нормально, все иногда об этом думают. Было бы глупо маниакально утверждать обратное.

– То есть все-таки думали? Минуту назад вы это отрицали.

Мне захотелось его ударить. Я медленно провел языком по зубам и поиграл желваками, чтобы немножко успокоиться.

– Послушайте, Даниил как-вас-тамович, не надо делать из меня психа. Я нормальный человек, я нормально соображаю, у меня не нарушено критическое мышление, мне нечего тут делать.

– По большей части да. Скорее всего, переведем вас на амбулаторное лечение. Подождите. – Он жестом остановил меня, собирающегося возмутиться. – Вы правда думаете, что у меня есть хоть какой-то интерес в том, чтобы лечить здорового человека?

– Ну… – Я попытался сообразить, в чем может быть выгода, с ходу не нашел. – Может, у вас профдеформация. Вы во всех видите психов. Нет здоровых, есть недообследованные.

– Вы когда-нибудь видели, как выглядит история болезни?

– Нет, а при чем тут это?

Розенбаум усмехнулся, закинул ногу на ногу и посмотрел в сторону двери, будто бы принимая какое-то решение.

– Ладно. – Он махнул рукой. – Как-нибудь потом покажу. Пока просто поверьте на слово. У меня там лежит история болезни реанимационного больного. Он ничего не делает, просто лежит. Даже не моргает. Так вот там текста больше, чем в «Войне и мире». Вы правда думаете, что мне охота писать еще пару сотен страниц заключений?

– Допустим, нет, – нехотя согласился я.

– Если бы мне платили проценты за каждого вылеченного больного, я бы еще понял, но у меня зарплата. Так какой мне смысл тратить на вас силы и время, если вы не больной?

– Мне вот тоже интересно, – буркнул я скорее просто из желания немного уколоть.

– Я не враг себе или вам. Допустим, я ошибаюсь, вы абсолютно здоровы, просто по глупости совершили довольно странный поступок. Допустим, все так и есть. Ну так, раз уж вы тут, полежите, попейте антидепрессанты, поправьте психическое здоровье. Выйдете от нас огурцом, напишете книгу про ужасы психиатрии. В чем проблема?

Я вдруг понял, что сижу с открытым ртом. И слишком поспешно, с громким звуком его закрыл.

– Зачем пичкать таблетками здорового человека?!

– А что не так с таблетками? – Он снова стал очень внимательным.

У меня возникло ощущение, что его взгляд проходит сквозь мой череп и сканирует мозг, чтобы расшифровать пробегающие по нейронам сигналы.

– Скажете, побочки у них нет и на когнитивные способности они не влияют?

– Смотря какие препараты. Некоторые их даже усиливают. По побочкам опять-таки надо понимать, о чем конкретно речь. Вам я выписал «Тералиджен» – рассказать?

– Расскажите.

– Это атипичный нейролептик, он не влияет на психику и не затрагивает экстрапирамидную систему. Просто купирует симптомы возбуждения и ажитации, хорошо помогает от навязчивых мыслей. Ничего страшного, как видите. Главный побочный эффект – сонливость.

Ну прям-таки замечательная штука, если его послушать. Странно, что всех без исключения им не кормят.

– И вы понимаете, как они влияют на творчество? Есть какие-то исследования, может быть?

Розенбаум задумался, погладил усы, потом медленно поводил головой из стороны в сторону.

– Прямых исследований в этой области нет, но я полагаю, что в конечном счете положительно. Да, вполне вероятно, что некоторую остроту восприятия они, конечно, снимут, отчего и творчество может стать менее актуальным, бьющим в нерв, что ли. Но кто, собственно, напишет книгу, если вы выйдете в окно? Так что я склонен считать, что положительно.

– Не думаю.

– То есть таблетки вы принимать не хотите? – уточнил он.

– И не буду, – кивнул я.

– Потому что считаете, что из-за них вы станете хуже писать?

– Грубо говоря, да.

– Но ведь приступы реальны. – Что это, вопрос или утверждение?

А что в голосе – сочувствие, жалость? Что вообще происходит? Что-то личное? Что ответить?

– Нет, конечно. – Я улыбнулся, но сразу же понял – зря. Получилось как-то тяжело, будто на уголках губ повисли гири, а я их тащу вверх.

– Понятно. – Хотя тон его скорее подразумевал недоверие. – Значит, это вы тоже выдумали и нет у вас периодов, когда вам плохо?

– Всем иногда плохо, вы вообще в окно смотрели?

Он автоматически посмотрел в окно и спросил:

– А что там?

– Пятьдесят оттенков серого! Это же Питер!

– А, в этом смысле, – понял Розенбаум. – Ну вот, вы тяжело переносите осень и весну, и вас можно понять. Все хмурое, серое, солнца мало. Угнетает все это, нездоровая, скажем так, атмосфера. Так почему бы не снять все эти симптомы?

– Спасибо, не надо, я и так неплохо справляюсь.

– Ладно. – Он посмотрел на часы и что-то прикинул в уме. – Я вам верю, вы абсолютно здоровы, вам не требуется помощь. Но есть нюанс – я не смогу выписать вас прямо сейчас. Для этого мне понадобится собрать клинико-экспертную комиссию. Что не только не сэкономит время, но и грозит некоторыми последствиями. Хотя если вы настаиваете…

Он посмотрел на меня, как бы ожидая моего решения. Я прикинул перспективы. Даже одного психиатра я с трудом в чем-то убедил, если вообще убедил, а уж целую свору…

– Какая альтернатива?

– Мы понаблюдаем за вами пару-тройку дней…

– Я не буду пить таблетки!

– И не надо, – легко согласился Розенбаум. – Для чистоты эксперимента поступим так, как вы просите. Никаких медицинских процедур. Только периодически будем мерить температуру, давление, ну и тому подобное. Без этого никак, бумажки надо заполнять. И если за время наблюдения я не увижу отрицательной динамики – выпишу вас.

– Я в психушке, тут не может не быть отрицательной динамики! Я в четырех стенах, мне тут не нравится!

– Это я хорошо понимаю и учитываю. Адаптация. Кстати, сестра сказала, что у вас температура поднялась, поэтому из изолятора вас пока не переведут. Такие уж правила, но, вероятно, так даже лучше. Ну как, по рукам?

– Хорошо.

Мы пожали руки, он встал, вернул мне книгу и тут же спросил, будто о чем-то вспомнив:

– А вы про что пишете?

– Про писателя в психушке.

– Писатель в психушке пишет про писателя в психушке, – задумчиво глядя в потолок, пробубнил он. – Занимательная рекурсия. И что там с писателем?

– В каком смысле?

– Ну, что с ним случилось? Почему он попал в психушку, что сейчас происходит?

– Попал под недобровольную госпитализацию, – буркнул я. – Сейчас в изоляторе сидит, хочет написать автобиографию.

– А это он, кстати, хорошо придумал. Это может положительно сказаться при навязчивых суицидальных мыслях.

– Почему? – заинтересовался я.

Розенбаум опять посмотрел на часы, снова сел на стул.

– К сожалению, у меня нет времени на лекцию по суицидологии, донесу главную мысль. Парадокс навязчивых суицидальных мыслей в том, что они рано или поздно вытесняют саму проблему. То есть в какой-то момент человек перестает понимать, что именно его не устраивает и когда это началось. Просто все плохо, а суицид видится выходом. Причем «все плохо» иногда довольно субъективное понятие. У человека хорошая работа, семья, дети, а он несчастлив. И не понимает почему. Может, это всё не его ценности, или жену он не любит на самом деле, или детей не хотел, работа ему не по душе. Не важно. Миллион причин, миллион мест, где он свернул не туда или вообще не сворачивал. Он себя убеждает: мол, у меня же все нормально, нет вроде причин для страданий – а все равно хреново человеку. Ну и вот, со временем все вытесняется, остается только навязчивая мысль о самоубийстве.

– И как долго это может продолжаться?

– Зависит от личности. Если способности к адаптации хорошие, то находиться под давлением собственной психики он может десятилетиями, если нет – может, и за год… В какой-то из дней потеряет контроль и совершит самоубийство. И это, скорее всего, будет незапланированный акт. В большинстве случаев нет момента принятия решения, просто что-то щелкает и человек предпринимает попытку.

– То есть у него, например, могло что-то в детстве произойти и до сих пор тянется?

– Вполне. Опять-таки обычно есть генетическая предрасположенность, а потом человек попадает в определенную среду, которая провоцирует развитие депрессии. В общем, мне пора идти, будет время, может, еще расскажу об этом. Но я что хотел сказать – пусть ваш герой пишет автобиографию. Теоретически это может иметь терапевтический эффект. Если бы он ко мне пришел за помощью, я бы так его и лечил. Купировал бы приступ таблетками, а потом – терапевт и литература.

Розенбаум встал, кивнул мне на прощание и вышел. Я какое-то время сидел погруженный в мысли, а потом лег спать.

Глава 4

Проснулся я, кажется, довольно скоро, и меня сразу же смутили две мысли. Первая – почему я так неожиданно заснул, вторая – меня развели. Хитрый Розенбаум немножко пополоскал мне мозги, а в итоге я остался в психушке, несмотря на то что вообще-то здоров.

Но, с другой стороны, я сам согласился остаться тут. Так или иначе, нужно отвечать за свои слова, независимо от того, почему они были произнесены. Куда ценнее будет сейчас понять, что именно заставило меня согласиться на его условия.

Я мысленно прокрутил разговор с доктором. Конечно, первое, что пришло в голову, – это упоминание клинико-экспертной комиссии. Доказывать то, что я здоров, толпе психиатров не хотелось сразу по нескольким причинам. Помимо того что их можно и не переспорить, так еще и стыдно все-таки. Собрал тут людей, у которых есть куча реально важных дел.

Я достал ручку, взял книгу и в общих чертах восстановил разговор с доктором. Понадобится для романа, который, очевидно, стал обретать более определенные черты. Наконец-то все стало складываться. Андрей, как и я, симулирует психическое расстройство, чтобы попасть в психушку. Как и в моем случае, он раскрывается на третий день, разговаривает с врачом и остается в психушке еще на какой-то срок.

Тут, правда, нужно что-то более драматичное. Нужно действительно придать ему признаки психического расстройства. То он шутник и балагур, все у него хорошо и море по колено, то, напротив, – все грустно, плохо и болезненно. Пусть и сам сомневается в своем здоровье. Я расписал схему диалога с доктором и с некоторым удовольствием обнаружил забавную вещь. Если для меня самым эмоционально заряженным моментом разговора была клинико-экспертная комиссия, то есть врач, по сути, просто припугнул меня и продавил свою позицию, то в случае с Андреем акценты несколько смещаются.

Андрея смущает финал разговора, конкретно фраза о том, что со временем навязчивые суицидальные мысли вытесняют саму проблему. Он обнаруживает у себя именно такие симптомы. Пару раз в году на протяжении месяца окружающая действительность становится серой, бессмысленной, все теряет значение и превращается в душный, давящий ад. При этом как писатель, то есть человек довольно внимательно отслеживающий все, что с ним происходит, он не мог не заметить, что эти проблемы не имеют логического обоснования. Он занят любимым делом, у него все хорошо в личной жизни, есть деньги и здоровье. И тем не менее – что-то не так.

Я покрутил в руках ручку и записал: «Я просто хочу, чтобы все это закончилось». Это должно стать лейтмотивом размышлений Андрея. Он не знает, что именно должно закончиться, не может вычленить, что конкретно причиняет ему страдания.

Ну а в дурке, после разговора с доктором, Андрей решает пересмотреть всю свою жизнь и понять, в какой момент он свернул не туда.

Я прикинул биографию Андрея и покачал головой. Простая и логичная проблема – это просто скучный текст. Кто будет читать про очередное тяжелое детство? Зачем? В чем идея поплакать на тему «мама в детстве недолюбила»? И без меня толпы психоаналитиков заняты рассказами о том, как важно пообижаться на родителей.

Я вдруг с удивлением обнаружил странный факт: восемьдесят процентов моих знакомых девушек – психологини. Конечно, это навскидку, но тем не менее. И значительная часть мужчин – тоже. Я бы даже сказал, тоже психологини. Как скоро, интересно, весь мир заполонят психологи? Это прямо-таки новая религия, что характерно, выросшая на осколках старой.

Психологи находят в каком-нибудь суфизме практику, чуть ее переделывают, и понеслась. Новое направление, уникальный инструмент и вообще чудо! Лечит от неврозов, алкоголизма, ожирения и критического мышления. Записываемся на развивашки, срочно. А потом, что самое удивительное, психологи и сами забывают, откуда они это взяли. Ощущение собственной значимости и светоносности замещает первоисточник. Все как с суицидальными мыслями?

Мне стало тяжело и скучно. Чтобы как-то себя развлечь, я представил, что рядом с моей кроватью стоит кресло. А в кресле сидит Фрейд.

– Добрый день, – поздоровался я.

Фрейд ничуть не удивился такому повороту событий и только устало вздохнул. С силой потер лицо руками.

– Ну что опять?

– Опять? – не понял я.

– В каждой критической ситуации взывают ко мне! – возмутился доктор.

– Скорее уж к богу, – возразил я.

Фрейд посмотрел на меня с некоторым недоверием, медленно сунул руку во внутренний карман пиджака и достал оттуда зеркальце, почему-то припорошенное чем-то белым, и посмотрел в него.

– Неожиданно, – наконец заключил он. – Но, в сущности, это ничего не меняет.

– Нет бога, кроме психоанализа? – предположил я.

– И Фрейд – пророк его! – закончил доктор. – Еще чем-то могу помочь?

– Нет, пожалуй.

– Прекрасно, с вас пятьсот долларов, передайте моей помощнице.

Он исчез, кажется, даже самостоятельно, а не по моей воле.

Я покачал головой. Нет, очевидно, не должно быть никакой психологии. Это должна быть литература, а не публичный психоанализ. Надо взять жизнь Андрея, то есть мою, и рассмотреть ее с точки зрения драматургии. Мотивы персонажей, принятые решения, последствия, чередование зарядов, минимально затратное положительное действие, неадекватная реакция мира – вот все прямо по науке.

Тогда вся его биография превращается в некое цельное произведение, а не просто концептуальное нытье без начала и конца. В этом есть смысл. Надо попробовать. Хотя сразу же возникает два вопроса – а кто антагонист в такой книге? И какой у нее финал, если жизнь еще не закончена?

Ладно, нужно попробовать мою идею на практике. Я возьму одну сцену из биографии и дам ее Андрею. Он ее рассмотрит с точки зрения литературы, при необходимости подкорректирует. А чтобы создать дистанцию, опять-таки, он будет писать не о себе, а о третьем лице – об Архане.

Итак, я в психушке пишу книгу об Андрее, который в психушке пишет книгу об Архане. У Андрея есть уровень реального мира, где он борется со своим расстройством, а вот Архан просто герой, живущий жизнь. Он существует исключительно внутри произведения и представляет собой просто героя биографии.

Я вдруг понял, что почему-то оттягиваю начало работы. Наверное, потому что уже знаю, какая сцена должна стать первой. Она сразу приходит на ум, а точнее – не выходит из головы после сегодняшнего бурного утра, как бы старательно я ее ни игнорировал.

– Ну что, кто смелый, кто будет первым? – спрашивает бабà[1].

– Я!

Либо брат не успел выкрикнуть то же самое, что и я, либо его что-то смутило. Но я успел первым. Смело сделал шаг вперед. Все взрослые заулыбались. Доктор, кажется, даже сказал что-то одобрительное по-азербайджански.

Я смело снял штаны, залез на застеленный белой простыней обеденный стол и лег на спину. Кто-то, кажется тетя Таня, взял меня за запястья и аккуратно, но крепко зафиксировал их. Я оказался распластан на столе буквой Х.

Меня тут же выдернуло из воспоминаний. Я вспомнил Андреевский крест и с удивлением подумал об имени для моего героя. Я даже вскочил с кровати, сделал несколько шагов. Хотелось с кем-то поделиться этим ужасным совпадением. Но никого, конечно, не было, пришлось ограничиться заметкой. Я вернулся к воспоминанию.

Я, распластанный на столе, пытаюсь посмотреть вниз, в сторону ног, чтобы понять, что делает доктор, но кто-то говорит не смотреть и прижимает мою голову к столу. Тонкая и острая боль простреливает пенис. Я рефлекторно дергаюсь, хочу закрыться руками, но их держат.

– Доктор делает укол, совсем не больно, как комарик укусил, – зачем-то успокаивают меня.

Но больно же. Совсем не как комарик. Я вдруг понял, что меня обманули. Все время рассказывая об обрезании, бабà говорил, что это не больно, буквально как комарик укусит, все займет несколько секунд. Но это неправда. И от ощущения обиды становится только больнее.

– Сейчас подействует укол, ты ничего не почувствуешь.

А потом я помню только боль. Я закричал так, что все вздрогнули. На меня почти не подействовал местный наркоз. Я хотел им сказать, что вышла ошибка, нужен еще укол, что я все чувствую и это очень больно, но не получалось ничего, кроме крика.

Я пытался вырваться, закрыть промежность руками, но меня крепко держали. Я не мог видеть, что именно происходит, но очень хорошо запомнил ощущение прикосновения холодного медицинского инструмента к крайней плоти.

Боль простреливает меня целиком, а не локализуется в каком-то конкретном месте, в глазах искры, изо рта летят слюни, я кричу как будто всем собой, истерично, кажется, я плачу, скорее всего, плачу. Потом я потерял сознание на какое-то время.

Когда я пришел в себя, меня не держали за руки. Я сразу же потянулся к паху, но кто-то помешал. Меня снова растянули на столе, и снова стало больно. Кричать уже не получалось. Наверное, я потерял голос. Чего я не могу вспомнить, так это того, как все закончилось. Когда прекратилась боль? Что было потом? Куда меня отнесли?

Я вынырнул из воспоминаний. С сомнением покачал головой. Какую литературную ценность должна нести эта сцена? Но попробовать надо. Я взял ручку и стал писать.

Андрей, описывая эту сцену, должен создать какую-то экспозицию. Должен как-то ввести героев, обозначить проблемы и конфликт. Фактически точка повествования должна быть перенесена из ребенка наружу. Нужен условный сторонний наблюдатель, и, что немаловажно, нужен кто-то, кому эту историю рассказывают. Я какое-то время прикидывал, потом стал писать то, что должно получиться у Андрея. Хотя бы в черновом варианте.

Мне тогда было, кажется, шесть лет. Нас с братом на лето отправили к бабушке с дедушкой в деревню. В небольшое село, расположенное километрах в ста пятидесяти от Баку.

Сложно вспомнить, в какой именно момент дедушка стал аккуратно рекламировать нам обрезание. Сложно даже вспомнить, в каком именно контексте, но ощущение того, что обрезание – это хорошо, правильно и вообще его делают все настоящие мужчины, укоренилось довольно быстро.

Обычно дедушка говорил, что это совсем не больно.

– Вжик – и все, как комарик укусит, – усмехался он. – Ну как, будем делать?

– Будем! – в один голос отвечали мы с братом.

Как я потом узнал, дед не согласовал это с моими родителями, что стало темой скандала. Мама сказала, что больше никогда не отправит меня в Чухур-юрт. Но это все будет когда-то потом.

Однажды прямо к нам домой приехал доктор, не говоривший по-русски, и медсестра. Я не могу понять, почему эта деталь кажется мне важной. Почему память сохранила тот факт, что доктор не говорил по-русски?

Прямо у нас дома, на столе, под которым брат буквально пару недель назад пришпандорил наклейку с Верой Брежневой, в которую был почему-то влюблен, сестра расстелила белую скатерть. Комната превратилась в операционную.

Если рассуждать логически, то мне очень повезло, что я был первым. Брат, услышав, как я кричу, убежал. Его еще долго ловили по огородам, а потом, видимо, силой тащили на операцию. Я хотя бы не знал, что меня ждет.

Вообще, сейчас, без интернета, мне сложно понять, как правильно проводить обрезание. Наверняка есть какой-то регламент. Это ведь ритуальное действо.

В моей памяти зафиксировалось, что мои руки держала тетя Таня – друг семьи. Но так ли это на самом деле? Доверил ли бы дед эту роль кому-то? Особенно женщине.

Впервые в жизни мне пришла в голову странная мысль. А что, если это был не религиозный ритуал? Что если он был продиктован исключительно физиологической необходимостью?

Допустим, у брата, у себя я ничего подобного не помню, был фимоз. И дед решил, что с проблемой надо разбираться радикально? А раз уж все равно доктор приедет, то почему бы и меня не обрезать?

Не уверен, но после обрезания нам подарили золотые цепочки, кулоны в виде полумесяцев со звездами, то есть религиозный контекст все-таки был.

С другой стороны – не уверен, что это важно. Независимо от контекста дед принял решение сделать обрезание своим внукам. Можно по-разному оценивать этот поступок, но факт остается неизменным.

Я мысленно перенес точку повествования. Прикинул себя на месте героя-деда. Как бы я объяснил детям свое решение? Как бы я вообще себя чувствовал, обрекая их на довольно болезненную процедуру, смысл которой они вряд ли поймут? Ну да, постарался бы получить хотя бы формальное согласие. В этом смысле все достаточно логично.

Но возникает другой вопрос – почему герой согласился? Довольно дурацкий вопрос. Миллион причин. Потому что дед сказал, что это круто. Что обрезание делают все мужчины, а герой хочет быть настоящим мужчиной. Ну а кто бы не хотел в свои шесть лет? Опять-таки, можно долго рассуждать о манипуляции и тому подобном, самое страшное тут другое. Наступает момент, когда герой соглашается. Пусть и из-за обмана, пусть и не понимает, что его ждет на самом деле. Но соглашается.

И тут я пускаюсь в размышления на уровень глубже, от меня к Андрею. Он идет на некоторую воображаемую сделку – сделаешь обрезание, будешь настоящим мужчиной. Сделка, конечно, существует только в голове Андрея. На самом деле все не так, но тем не менее. Даже его брат, поняв, что реально происходит, убегает. Пытается сопротивляться и бороться, а герой – нет.

В этом смысле есть еще один парадокс. Герой соглашается на сделку и выполняет ее условия. А если бы он оказался вторым? Андрей отказался бы от сделки и попытался убежать? Конечно, его бы поймали и сделали обрезание, но что тогда? Тогда это было бы не его решение. Не было бы спасительной веревочки, тянущейся к личной ответственности. Да, винить теперь некого, но только это и освобождает.

Я снова сел на кровать и вернулся к записям. С точки зрения литературы это работает. У нас есть главный герой – мальчик. Дед рассказывает ему о способе стать мужчиной (да, способ сомнительный, но для взрослого, а для ребенка он звучит вполне разумно). И герой соглашается.

Когда приходит час, он выполняет то самое минимальное положительное действие, говорит, что будет первым, и лезет на стол. Сталкивается с неожиданными последствиями своего решения. Тоже абсолютно канонично.

Так или иначе, он переживает последствия своего решения. Сомнения, обида, страх, масса всего, но в итоге проходит своеобразный обряд инициации. Становится мужчиной или как минимум становится взрослее, хотя бы благодаря осознанию случившегося.

Он узнаёт, что дед может обманывать, пусть и из хороших побуждений, и узнает цену этого обмана. Тогда герой решает, что сам не будет обманывать никогда. Так он понимает, чего стоит правда. Иными словами – он повзрослел. В этом смысле сделка состоялась, хоть и не так, как он это представлял.

Я прикинул, что за текст получается. Психологичное нытье? Не совсем, хотя пока еще многовато нытья. Слезливая история про мальчика, который хотел стать мужчиной. Нужно сделать ее грубее и бескомпромисснее. Если уж говорить об ответственности, то углы срезать нельзя.

А еще теперь понятно, почему Андрей не доверяет врачам. Я вспомнил сегодняшний эпизод с таблеткой. Вполне логично, что герой регрессирует до уровня шестилетнего ребенка от одного только вида докторов.

Ладно, с литературной основой происходящего с Андреем в этой сцене мы разобрались. Более-менее работает. Теперь нужно сделать из этого историю Архана.

Вот Андрей переосмысливает свою жизнь и помещает в нее своего героя. Но по-прежнему непонятно, к чему все это должно прийти. Кто антагонист в истории про жизнь? Каким должен быть финал и что получится на выходе?

Почему-то первое, что приходит в голову, – это сказка. Хотя почему я выбрал этот жанр, сказать сложно. Но допустим. В таком случае получается, что Андрей сидит в психушке, пишет сказки про Архана и так пытается справиться с маниакально-депрессивным расстройством?

Ну, может, ему тогда и стоит посидеть в психушке-то? Звучит все это достаточно безумно. Ладно, будем считать, что это эксперимент по превращению жизни в текст. И пока он не совсем складывается в логичную схему, хотя и есть несколько удачных идей.

Итак, Андрей пишет про Архана, чтобы дистанцироваться от собственных переживаний. Как бы не о себе пишет, а о том парне. Вся жизнь Архана полностью совпадает с жизнью Андрея, но есть важное отличие. Ответственность. События те же, а вот связь с результатом абсолютная. Андрей через своего героя как бы пытается вернуть контроль над собственной жизнью.

А что пошло не так в жизни Андрея? Ну, например, он попал в психушку. Тогда имеет смысл сделать разницу в биографии Андрея и Архана. Второй не попадал в дурку, например.

Итак, если Архан – это воплощение ответственности, то все в его жизни мотивированно, логично и происходит на основе принятых решений, как и должно быть в литературе, значит, он уверен, что все что с ним происходит, – его рук дело.

Например, он, будучи мальчиком, принял решение заключить ту самую сделку с дедом, чтобы стать мужчиной. Тут я хмыкнул: а с дедом ли заключена сделка? Почему я старательно обхожу стороной религиозную часть обрезания? Что, если Архан заключил сделку не с дедом, а с богом? Опять-таки восточный колорит тут вполне уместен. Мальчик говорит с богом через своего деда. Дед в этом случае вообще имеет довольно опосредованное значение.

И вот по этому принципу выстраивается полусказочная, пропитанная шепотом Востока история Архана. Живущего на севере, но все еще слышащего голос ветра в пустыне и треск костров в лагерях кочевников. Вся его жизнь подчинена задаче видеть и записывать истории. Даже если их никто не прочтет. Даже если не останется никого, кто бы мог читать.

Я задремал, а когда проснулся, не сразу смог сообразить, где заканчивался сюжет будущей книги, а где начинался сон. Кажется, впервые в жизни я всерьез задумался, не сошел ли я с ума. Хуже того, мне виделся некий визуальный образ моих размышлений. Потоки мыслей, больше всего похожие на косяки рыб, плывущих по кругу, образовывали несколько независимых фигур, пересекавшихся в нескольких точках. Сюжетная линия, которую я протянул от точки А к точке Б, на деле оказалась сложной четырехмерной фигурой, чем-то напоминавшей бутылку Клейна.

Медленно, со скрипом открывшаяся дверь изолятора выдернула меня из красивых видений. Я судорожно захлопнул книгу, в которой делал пометки, зажав ручку между страницами.

– Обед! – В палату вошел санитар с подносом; он, кажется, ничего не заметил.

– Что там? – спросил я.

– Суп, – буркнул он, потом сменил тон и почти любовно добавил: – И плов.

Глава 5

Я не заметил, как заснул. Нельзя даже назвать это сном в полной мере. Я хорошо понимал, где нахожусь, в какой позе лежу и что происходит. Это своего рода пограничное состояние между сном и бодрствованием. Такое часто случается, когда много пишешь. В этом даже есть своя прелесть, можно силой воли управлять происходящим во сне.

Можно на ходу придумывать сюжет, можно привести сюда доктора, например с головой слона. Или даже поговорить с ним. Можно попугать себя всякими чудовищами, лезущими из окна. Это тоже приятно на самом деле. Не сам страх, а взаимодействие с ним. Ты как бы чувствуешь, что страх проходит сквозь тебя, не задерживаясь в теле. Наверное, это уникальное ощущение, доступное только во сне.

То есть в жизни, испугавшись, ты можешь локализовать место, где находится страх. Как правило, это солнечное сплетение, живот или колени, а во сне можно пропустить его сквозь себя. И тогда получается, что ты боишься, но это не влияет на тебя.

Говорят, что подобное специально практиковали некоторые ученые, изобретатели и прочие. Для того, чтобы не провалиться в глубокий сон, они зажимали в руке железный шар. Как только они засыпали – железяка выпадала из руки и ее шум будил хозяина. Опять-таки говорят, некоторые гениальные решения приходили людям именно в такие моменты сна наяву. Мне вот не приходили.

Но это состояние само по себе приятное. Эдакая временная безграничность фантазии. Единственное, чего нельзя делать во сне, – это читать. Вам может сниться, что вы прочли какую-нибудь записку или вывеску и знаете ее смысл, но если вы в этот момент попробуете реально понять, что там написано, какие использованы слова и символы, – то не сможете. Я где-то читал статью про этот феномен: ученые предполагают, что во сне отключается участок мозга, отвечающий за распознавание текста. Поэтому читать во сне не получается. Но я всегда пытаюсь зачем-то.

Но в этот раз я решил не проводить очередной эксперимент с текстом, а использовать сон на благо книги. Представил, как в мою палату входят Андрей и Архан. В тот момент, как открылась дверь, я подумал, что обстановка не очень-то подходящая, поэтому мысленно перекрасил стены, сменил больничную койку на диван, на котором я возлежал с ленивым достоинством то ли патриция, то ли султана, а напротив поместил два больших глубоких кресла. Приглушил свет, а потом и вовсе развесил по стенам блики огня, хотя самого огня в палате не было.

Андрей вошел первым. Среднего роста, худощавый, с впалыми щеками и серыми глазами, он напоминал меня самого времен службы в армии. Короткая, щетинистая стрижка, цепкий взгляд. Андрей сел в кресло, но не откинулся на спинку, а уперся локтями в подлокотники, чуть наклонившись вперед. Казалось, он готов сорваться с места в любую секунду. В правой руке Андрей крутил зажигалку, периодически постукивая ею по костяшкам левой руки. Андрей злой, не прямо сейчас, а вообще. Хотя и это не совсем то определение, в нем есть какая-то сухая холодная ясность, а не злоба. Я вовсе не так его представлял.

Вошедший следом Архан, с одной стороны, походил на Андрея, а с другой – имел с ним мало общего. Они напоминали братьев с очень разными судьбами. Тоже худощавый, тоже короткостриженый, он двигался плавно, спокойно. Складывалось ощущение, что, делая шаг, он ставит ногу именно на то место, куда она должна опуститься. Он каждым шагом как бы исполнял предначертанное. И, в отличие от Андрея, он не обладал ни жесткостью, ни холодной отстраненностью, скорее напротив. Архан казался максимально присутствующим и вовлеченным во все происходящее. Он становился частью всего, что его окружает. Архан позволял окружению проникать в себя и сам проникал в него.

– Нужно начать с начала, а не с конца! – сказал вдруг Андрей.

И я тут же проснулся. Из-за того, что обстановка вокруг резко сменилась, у меня закружилась голова. Наверное, вестибулярный аппарат протестовал против таких резких перемен.

Очень захотелось сладкого и курить. А еще спросонья бежевая стена казалась ярко-желтой. Я поднял руку и посмотрел на нее. На фоне той же стены рука выглядела фиолетовой. Бывает.

Открылась дверь палаты, и в дверной проем просунулась голова Дениса.

– Эй, дурак, не спишь? – спросил он громким, сиплым шепотом.

– Сам дурак.

– Не без того! – Он вдруг растянул лицо в довольной улыбке. – Чай будешь? С печеньем.

– С чего такие слабости? – Почему у меня вырвалось именно это слово?

Денис посмотрел на меня с интересом. Он вошел в палату и привалился к косяку.

– Дивизия Дзержинского? – спросил наконец санитар.

– Нет, но у нас тоже так говорили.

– Ясно. – Он, кажется, потерял ко мне интерес. – Ну че, чай будешь с ништяками? Волонтеры притаранили.

– Давай.

Он ушел. Я встал с кровати, осмотрел ее критически. Почему-то меня стал раздражать беспорядок, и я аккуратно заправил одеяло. Отжался несколько раз, чтобы чуть-чуть взбодриться. Умылся холодной водой.

К этому моменту как раз вернулся санитар. Он завис около тумбочки с подносом и кивком головы указал на книги, занимающие все место. Я подчеркнуто неторопливо, по одному экземпляру переложил их на кровать. Денис поставил поднос с алюминиевой чашкой чая и тарелкой печенек. Собрался уходить.

– Погоди. – Я остановил его. – Есть пять минут?

– А чего надо?

– Ну расскажи, как тут все устроено, как мутить всякое, с кем договариваться?

Он с сомнением посмотрел на меня, как бы решая, стоит ли мне доверять. Даже затылок почесал от перенапряжения.

– Угощайся. – Я указал ему на печенье.

– Да я уже все самое вкусное сточил, тут шляпа осталась, – без зазрения совести отмахнулся он.

– Ты мне торчишь так-то. Не забыл?

Денис посмотрел на меня немного обиженно:

– Ну и че тебе надо намутить?

– Телефон.

– Ну ты и дурак. – Он усмехнулся, в этот раз слово «дурак» прозвучало в прямом смысле. – Попроси доктора, он тебе даст.

– Эм-м… – Я растерялся. – То есть можно?

– А че, так можно было? – спародировал героя знаменитого анекдота Денис. – Можно, если доктор разрешит. А он разрешит, если ты не совсем дурак.

– А ручку и бумагу?

– А ручку нельзя.

– Почему?!

– Потому что ручку можно засунуть в очко, а телефон нет. Были бы ручки такого размера, как телефоны, проблем не было бы.

– Ясно…

Денис оглянулся на дверь, потом сел на стул и спросил.

– Еще какие вопросы?

– Ну как тут все устроено? Меня из изолятора скоро в общую палату переведут. Что там надо знать? Какие особенности, традиции, правила? Ну, типа, как в хату входить?

– Да ничего особого, там всем пофиг на тебя. Есть сейчас один нестабильный, но так, относительно. Там, кстати, твоих несколько.

– Моих? – не понял я.

– Ну, пограничники с попыткой суицида.

– Я симулянт, я заехал, чтобы книжку написать, – возразил я.

Забавно, но с каждым разом эта фраза давалась все легче и уже не вызывала никакого стыда. Я даже успел поставить мысленную пометку – подумать об этой новой идентичности «Симулянт».

– Ага, писатель там тоже есть, – усмехнулся Денис.

– Кто? – заинтересовался я.

– Рулев.

– Не знаю такого, – как-то даже расстроился я.

– И никто не знает. Это он думает, что он писатель. Шизик. Он непризнанный гений, а все его идеи воруют. Ты ему книжки не давай, а то он расстраивается, что очередную идею украли.

– Ясно, а что по поводу покурить?

– Выйдешь из изолятора, можно будет что-нибудь придумать, а пока – не вариант.

– У вас тут санаторий какой-то, а не дурка, – заметил я.

– А ты что ждал? Смирительные рубашки и галоперидол? Ужасы карательной психиатрии? Ну, мож, буйных и органиков обкалывают, но вот в таких отделениях – себе дороже. Засудят на раз-два. Так что тут реально санаторий. Даже занятия интересные.

– Какие занятия?

– Ну, там, арт-терапия, трудотерапия, физо-шизо.

– Серьезно?

– Угу, тут движухи знаешь сколько? Волонтеры постоянно приходят, настольные игры, лекции, мастер-классы, хошь – развивайся, хошь – нет.

Я медленно взял кружку и отхлебнул невкусный чай. Я почувствовал, что меня обманули. Хотя очевидно, что обманул я себя сам.

– Весело.

– Все, вопросов больше нет?

– Нет, спасибо.

– Ну удачи!

Денис вышел из палаты. Я попробовал печенье. Вкусное. Кажется, домашнее. И почему-то от этого стало удивительно паршиво. Как так вышло, что из всех возможных вариантов изучения психушки я выбрал самый безумный? С одной стороны – это, конечно, опыт намного более обширный, чем просто прийти на экскурсию, с другой стороны… Я так и не смог сформулировать, в чем именно моя претензия.

Вместо этого решил взять за основу само чувство обиды и писать из него. В конце концов, во время работы над книгой часто бывает так, что я не успеваю разделить переживания героя и свои собственные. Может, это и не я обижен вовсе.

Итак, с базовой концепцией книги я вроде определился, хотя, конечно, не могу сказать, что понимаю, зачем делаю ее такой сложной. Для чего вся эта рекурсия, почему у меня возник герой в герое? Тот случай, когда могу легко это объяснить кому угодно, но сам не понимаю. И это скорее хорошо, чем плохо.

Я вернулся к недавнему сну. Нужно начинать с начала, а не с конца. Все, что происходит во сне, так или иначе продукт моего сознания, значит, где-то внутри меня есть такая позиция. Другой вопрос – что она значит? Нужно писать биографию героя линейно? От рождения и до психушки? Но тогда первая половина книги не будет работать. Учитывая, что все должно писаться по канонам, то заряды сцен должны чередоваться. Положительная сцена, отрицательная сцена. Никто не будет сопереживать сотне страниц чужого нытья и страданий. Это просто психически тяжело. И скучно.

Пойти в обратную сторону? От психушки? Если подумать, рассматривать историю человека не как условную линию от рождения до смерти, а как сумму восприятия даже логичнее. Допустим, прямо сейчас я в плохом настроении и все свое прошлое вижу в негативном свете. Это нормально. В каждый момент времени я фактически переписываю свою историю, в зависимости от состояния. Поэтому началом биографии стоит настоящий момент, а не день рождения.

Итак, значит, это будет биография задом наперед? Андрей сидит в психушке, понимает, что выбраться сможет только по решению клинико-экспертной комиссии. Доктор рассказал ему, что в какой-то момент навязчивые суицидальные мысли вытесняют все остальное. И тогда Андрей решает выяснить, когда в его собственной жизни реальные проблемы отошли на задний план? Хочет успеть до того, как его начнут кормить таблетками? В целом неплохо. В этой точке должно возникнуть какое-то расхождение между историей Архана и Андрея. По идее, в этом моменте станет понятно, почему Андрей оказался в психушке с маниакально-депрессивным расстройством, а Архан – нет.

Итак, биография задом наперед. С чего бы начать, если точка отсчета – это психушка? Что привело сюда Андрея? Как он тут оказался?

Меня вдруг передернуло. Почему-то запахло чем-то химическим. В глазах потемнело, мне показалось, что я слышу звук шагов. Кто-то медленно шел ко мне по осколкам стекла.

Открылась дверь, и наваждение рассеялось, в палату вошел Розенбаум. Следом за ним еще какой-то доктор, если верить халату.

Я тут же ухватился за эту мысль. Ни для кого не секрет, что кто в психушке первым надел халат, тот и доктор, но когда вдруг понимаешь, насколько срастается в голове кусок белой ткани и человек, которому можно принимать решения, связанные с твоей жизнью, – становится страшно.

Я присмотрелся к новенькому внимательнее. Интересно, конечно, почему я назвал его новеньким. Молодой, худой, с каким-то не очень здоровым, желтоватым цветом лица. Студент? Он с похмелья, что ли?

– Привели человека на дурака посмотреть? – поинтересовался я.

Розенбаум не смутился, а вот студент покосился на доктора смущенно.

– Это не человек, это ординатор. А вы уже с санитарами подружиться успели, я правильно понимаю? – Он подвинул стул и сел напротив моей кровати.

Студенту сесть не предложил. Тот привалился к стенке, и мне показалось, что он и не человек вовсе, а какой-то мутант, обладающий способностью к мимикрии. Если бы он был без халата, то я бы его и не заметил.

– Налаживаю контакты с местным населением. – Я сел поудобнее и закинул ногу на ногу. – Чем могу помочь, коллега?

– Считаете, мне нужна помощь? – поинтересовался Розенбаум.

– Всем нужна. – Я картинно развел руками.

– Значит, и вам?

Он снова меня подловил. Вообще, я повел себя странно, как будто присутствие студента вывело меня из равновесия.

– Да, думаю, да.

Я смотрел чуть в сторону, но все равно скользнул взглядом по его лицу. Заинтересовался?

– Телефон? – спокойно уточнил Розенбаум.

Я едва не хлопнул себя ладонью по ноге. Какой он все-таки… хитрый?

– Да, а еще было бы здорово, если бы вы меня выписали.

– Мы договорились, что посмотрим на ваше состояние. Что до телефона – не сегодня.

– Почему?

– Помешает наблюдению за вашим состоянием, – пояснил Розенбаум.

– Вы меня где-то обманываете, но я не совсем понимаю где, – признался я.

– Зачем мне это делать?

– Не знаю.

Какое-то время мы оба молчали. Я почему-то старался не встречаться взглядом с доктором, он же смотрел прямо на меня.

– Зачем вам телефон? Кому вы хотите позвонить?

– Адвокату. – Я посмотрел на Розенбаума, но он совсем не смутился.

– Зачем?

– Меня заперли в дурке и собираются залечить до… – Я попытался подобрать слово, но не получилось.

– Вас никто не держит, мы с вами договорились.

– Ну так дайте мне телефон, я же нормальный человек. Что со мной будет?

– Ладно, – вдруг согласился он и повернулся к ординатору. – Коллега, принесите, пожалуйста, телефон.

Тот молча, никак не дав понять, что услышал или правильно понял задание, вышел. Нет, все-таки не мутант, а зомби.

– На зарядку будете ставить на посту. Шнур я вам не могу дать. На ночь сдавайте телефон сестре.

– Почему? Ночью он мне нужнее всего!

– Зачем вам ночью телефон?

– Писать книгу. Я же писатель.

Розенбаум задумался.

– Вас скоро переведут в общую палату. Вы будете мешать пациентам, для которых важен режим сна. Но пока вы в изоляторе, можете оставить телефон на ночь, если это имеет значение.

– А наушники?! – Я почувствовал себя наркоманом.

– Увы, нет.

– Почему вы так на меня смотрите? – вдруг не выдержал я. – Чего вы от меня хотите?

– А как я на вас смотрю? – слегка удивился Розенбаум.

– Как будто знаете обо мне все.

Он улыбнулся и указал большим пальцем себе за спину, в сторону ординаторской:

– Так я действительно все про вас знаю, у меня же ваша история болезни есть.

– В истории болезни не все. Странно судить обо мне по нескольким бумажкам.

– Ну, медицина так не работает. Если чего-то нет в истории болезни, значит, этого не существует.

– Это многое объясняет.

– А вот как прикажете мне судить о пациентах?

– Ну, поговорить с ними, например!

– Вот я и пришел поговорить. И что нового я могу узнать?

Я потер лицо рукой, выигрывая время.

– Я все понимаю, но я не дурак. У вас тут как в американском суде – каждое слово будет использовано против меня. Поэтому выписывайте меня, доктор, а потом будем разговаривать.

– У нас же с вами уговор: если ваше состояние не изменится, я выпишу вас без вопросов. Так почему бы нам просто не побеседовать? Давайте так: я не буду делать записей и все сказанное останется только между нами. Идет?

В палату вернулся ординатор с моим телефоном. Розенбаум, не поворачивая головы, протянул руку, студент послушно вложил в нее смартфон.

– Сходите заполните истории, коллега. – Таким же тоном, наверное, барин приказывал конюху отвести в стойло коня, когда возвращался с гулянки в хорошем настроении.

Студент повиновался.

– Это вы мне так демонстрируете, что никто, кроме нас двоих, об этом не узнает? – хмыкнул я.

– Как минимум, – кивнул он. – Нужно что-то более масштабное?

– Да, выпишите меня.

Он развел руками и встал.

– Ладно, не хотите разговаривать, не буду настаивать. У меня и так дел по горло.

Я вдруг подумал, что веду себя невежливо. Да и в целом заняться тут особо нечем.

– А о чем вы хотели спросить?

Он уже стоял у двери, но не стал делать вид, что не хочет говорить или что-то в этом роде. Спокойно развернулся и сел обратно.

– Почему вы не хотите пить таблетки?

– А кто-то хочет?

– Много кто не хочет, но меня интересует конкретно ваш случай.

– Зачем здоровому человеку пить таблетки? – удивился я.

– Допустим. – Он сделал жест рукой, как бы призывая меня дослушать. – Просто допустим, что вы не здоровы. В этом случае вы бы стали принимать препараты?

Я задумался. Ответ очевиден, но все-таки с психиатром стоит разговаривать внимательно.

– Зависит от заболевания и того, как остро оно протекает. По возможности нет.

– Почему? Если что-то причиняет вам страдания, почему бы не выпить таблетку? Не станете же вы спорить, что любой психический дисбаланс вызывает страдания.

Он говорил медленно и чуть понизил тон, как будто пытался с помощью голоса прокрасться в мою душу и посмотреть, как там все устроено.

– Побочные эффекты, – просто ответил я. – К тому же зачастую психиатрия работает в несуществующей области. Вы можете привести массу контраргументов, но, если мы не об органических поражениях говорим, вы не знаете, где болезнь находится, что ее вызывает и что именно ее лечит. Похоже на правду?

– Да, бывает и такое, – почему-то не стал спорить он. – Но давайте не будем об общем, вернемся к частному. Допустим, у вас маниакально-депрессивное расстройство или даже просто депрессивное. Лечится психотерапией, таблетками корректируется. Почему бы не попить таблетки?

– Говорю же, побочные эффекты. – Я задумался на секунду. – Но если уж вы хотите говорить о частном, то давайте так. Представим, что у меня депрессия. Что само по себе забавно…

Он приподнял брови и только этим одним умудрился меня перебить.

– Вы находите это забавным?

– Я имею в виду, что не может же у меня быть депрессия лет десять?

– Может. – Он пожал плечами. – Но вернемся к теме. Предположим, у вас депрессия, вам плохо. В таком случае вы выпьете таблетку?

– А как писать?

– Да так же.

– Вы не понимаете…

– Это другое, – продолжил он за меня с усмешкой.

Я хохотнул. Почему-то мне казалось, что он не может быть в курсе мемов.

– Примерно. Ладно, ну вот смотрите. Если у меня депрессия, то все лучшее, что я написал, – я написал в депрессии.

– Но это же не значит, что есть прямая связь между депрессией и творчеством.

– Обратное вы тоже не можете утверждать, – возразил я.

– То есть вы считаете, что ваш талант – это всего лишь последствие болезни?

Меня покоробила такая формулировка, я поморщился.

– У вас все просто, я смотрю. Болит – жри таблетку, все можно вылечить, и все понятно. А талант – это болезнь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Бабà (азерб. baba) – дедушка.

Вернуться